Пока нас не видят

Глава 1. Астрид. Дом на тихой улице

Эдинбург не был особенно солнечным городом.

По крайней мере, так считала Астрид, которой недавно исполнилось семь лет. Из окна гостиной она чаще видела мокрые каменные ступени, тёмные крыши и облака, зацепившиеся за верхушки домов. Иногда облака расходились и на противоположной стене появлялось светлое пятно, но обычно ненадолго.

Астрид это устраивало. В дождливые дни можно было залезть на широкий подоконник, завернуться в клетчатый плед и наблюдать, как люди проходят по улице. Некоторые держали зонты так низко, что из-под них были видны одни ботинки. Другие бежали через лужи, прижимая сумки к груди. Время от времени появлялся человек, который шёл совершенно спокойно, позволяя воде стекать с волос на воротник.

Один такой человек попался ей на глаза в субботу утром.

— Пап, — сказала Астрид, не оборачиваясь. — А почему он без зонта?

Отец сидел в кресле у окна с газетой. Ему удалось устроиться так, чтобы не задевать ногами город из кубиков, оставленный на ковре со вчерашнего вечера.

— Может быть, забыл.

— Но у него в руке зонт. Сложенный.

Отец заглянул поверх газеты. Прохожий уже удалялся к перекрёстку.

— Тогда, наверное, не хочет раскрывать.

— А почему?

— Люди разные, Астрид.

— Я знаю, что разные. Но дождь-то один и тот же.

Отец сложил газету пополам и посмотрел на дочь внимательнее.

— А ты бы раскрыла зонт?

— Если бы мне нужно было остаться сухой.

— Вот видишь. Может, ему не нужно.

— Но он потом придёт домой мокрый.

— Возможно, ему просто нравится дождь.

Астрид подумала об этом. Она любила дождь из окна, но ещё не решила, понравилось бы ей идти под ним без зонта.

Из кухни донёсся голос мамы:

— Ты обещал помочь мне достать противень!

— Иду! — отозвался отец. Он аккуратно переступил через деревянный мост на ковре и направился в кухню.

Астрид осталась у окна. Через несколько минут тот прохожий исчез, а вместо него появилась женщина, прижимавшая зонт к самому лицу, хотя дождь уже почти перестал.

* * *

Они жили на третьем этаже старого каменного дома недалеко от Лейт-Уок. В узком коридоре после прогулок теснились мокрые пальто и обувь.

В доме существовали вещи, которые Астрид знала лучше собственных пальцев: третья ступенька на лестнице скрипела; дверца кухонного шкафа чуть задевала соседнюю; отец неизменно оставлял карандаш возле чашки, хотя потом искал его среди книг. На средней полке стояла чашка Астрид с нарисованной лисой. Однажды Мэй уронила её в раковину, и у лисы откололся самый кончик хвоста. Мама хотела купить новую чашку, но Астрид отказалась: других лис с таким хвостом всё равно не существовало.

У Астрид была своя кровать возле окна, несколько любимых книг и коробка с деревянными кубиками. В одном из построенных ею городов деревянный заяц служил начальником железной дороги, хотя самой дороги пока не было. Астрид собиралась построить её, когда найдёт достаточно длинных брусков.

В семье было ещё двое детей. Томасу недавно исполнилось десять. Он собирал футбольные карточки, разбирал всё, что поддавалось отвёртке, и иногда так увлекался починкой велосипеда, что забывал пообедать. Младшей, пятилетней Мэй, нравилось рисовать животных. Узнать их обычно могла только сама художница.

Томас и Мэй были родными детьми мамы и папы. Астрид появилась в семье позже.

Она знала, что её удочерили. Родители не скрывали этого и иногда рассказывали, как ездили знакомиться с девочкой, которая почти ничего не говорила, зато подолгу рассматривала всё вокруг. Сама Астрид прежнее время помнила плохо: светлую комнату с высоким потолком, чей-то голос за дверью, длинный коридор, по которому, кажется, однажды шла, держась за чужую руку. Она никак не могла вспомнить, чью именно.

Зато в нынешнем доме Астрид почти никогда не терялась. Даже ночью она могла пройти на кухню за водой, не задевая мебели. Только если Томас оставлял посреди коридора свои ботинки, приходилось включать свет.

По субботам мама объявляла большую уборку.

Отец считал, что суббота предназначена для отдыха. Мама с ним не спорила, но просила хотя бы убрать вещи с пола. Томас обычно вспоминал про велосипед, а Мэй соглашалась собрать карандаши и увлекалась новым рисунком.

Астрид тоже оставляла игрушки на полу: её деревянные города иногда занимали половину гостиной. Но после игры ей нравилось складывать бруски так, чтобы крышка коробки закрывалась без щели. Один особенно длинный брусок помещался только у стенки.

Однажды мама увидела, что дочь всё-таки сумела уложить туда целый город, и улыбнулась:

— Ну надо же. Какая ты у меня молодец.

Астрид запомнила и улыбку, и то, как приятно было прижимать ладонью ровную крышку. С тех пор она особенно старалась по субботам.

* * *

К полудню дождь усилился. Отец, помогавший маме с противнем, ушёл работать в маленький кабинет. Томас разложил карточки на ковре, а Мэй заняла кухонный стол и объявила, что заканчивает новую картину.

На листе был зелёный заяц с хвостом длиннее туловища.

— У зайцев не бывает таких хвостов, — сказала Астрид.

— У этого бывает. Он волшебный.

— Тогда почему у него нет крыльев?

— Потому что он летает без крыльев.

Мэй нарисовала возле зверя три синих облака, одно из которых больше походило на перевёрнутую морковку.

— А это что? — спросила Астрид.

— Облако.

— Похоже на морковку.

— Тогда пусть будет морковное облако.

Астрид хотела возразить, что морковки обычно не плавают в небе, но тут на кухню вошёл Томас. Он держал в руке карточку с фотографией футболиста.

— Кто взял мою синюю ручку?

— Я, — сказала Мэй. — Но я её верну.

— Когда?

— Когда дорисую.

— Ты рисуешь зелёным.

— Для облаков нужна синяя.

Томас посмотрел на картину, потом на сестру.

— Только к моим карточкам не подходи.

— Я к ним не подхожу. Я тут сижу.

Мама попросила Томаса достать форму для пирога. Он покопался в нижнем ящике, с грохотом передвинул кастрюли и наконец поставил форму на стол.

— Вот эту? Можно мне теперь уйти?

— Спасибо. Можешь.

Томас убежал обратно к карточкам.

Мама достала муку, сахар и корицу. Баночка с корицей стояла за жестяной коробкой с чаем; сначала пришлось передвинуть коробку. Астрид уже открыла рот, собираясь предложить поставить корицу ближе, но вспомнила об отцовских карандашах, которые, по его словам, всегда лежали именно там, где надо. Она ничего не сказала.

— А чем можно помочь?

— Пока ничем, солнышко. Хотя нет, принеси, пожалуйста, небольшой блокнот из папиного кабинета. Мне нужно записать номер тёти Анны. Он вчера лежал у него на столе.

— Хорошо.

Астрид спрыгнула со стула и пошла по коридору.

* * *

Дверь кабинета была приоткрыта. В комнате пахло старой бумагой, деревом и немного отцовским одеколоном. На письменном столе горела зелёная лампа, хотя за окном ещё был день.

Отец сидел в кожаном кресле с книгой на коленях. Рядом лежал раскрытый блокнот с какими-то заметками, а сам стол был покрыт небольшими листками бумаги.

— Пап, мама попросила твой маленький блокнот.

— Спроси, не подойдёт ли ей большой. Маленький мне самому нужен, — сказал отец, не поднимая глаз.

— Для телефона тёти Анны.

— Тогда, наверное, маленький. Посмотри у лампы.

Астрид сразу нашла блокнот. Он лежал между чашкой, на дне которой засох чай, и стопкой газет. Можно было взять его и уйти.

Но рядом оказались листки, которые явно требовали внимания.

На одном тянулась длинная последовательность цифр. На другом стояло имя и несколько цифр покороче. На третьем было написано «четверг» и рядом какое-то время.

Недавно мама научила Астрид звонить бабушке. Если переставить всего одну цифру в телефонном номере, можно попасть к совершенно другому человеку. Поэтому листки с цифрами хотелось сначала отделить от тех, на которых были слова.

Астрид освободила небольшой угол стола и положила туда две похожие записки. Потом взяла третью. На ней стояли имя мистера Брауна, телефон и дата. Она подержала бумажку в руке.

Куда же её положить?

— Ты что там делаешь? — спросил отец.

Астрид вздрогнула.

— Хочу разобрать записки. У тебя телефоны вместе с датами.

Отец поставил книгу на колени корешком вверх.

— Не трогай, пожалуйста, остальные.

— Я ничего не выбрасываю.

— Знаю. Но мне нужно потом всё это найти.

Он наклонился к столу и протянул руку к чашке. Пальцы наткнулись на пустое место.

— А где Браун?

— Вот, — сказала Астрид и протянула записку. — Я только не знаю, куда её положить. На ней сразу три вещи.

Отец взял листок, прочитал и устало потёр переносицу.

— Мне сегодня нужно подготовить для него ответ, а позвонить в четверг.

— Но про сегодня тут не написано.

— Верно. Я и не написал. Я просто оставил записку возле чашки, чтобы утром увидеть.

Астрид посмотрела на круглое пятно, которое чай оставил на столе.

— Значит, у тебя есть ещё одна записка, только в голове?

Отец засмеялся.

— Что-то вроде этого.

— Тогда её нельзя потерять?

— Ещё как можно. Поэтому я и кладу листки там, где наткнусь на них утром.

— А почему бы не дописать всё на бумажке?

— Надо бы, — признал отец. — Но сейчас я, кажется, потерял уже и страницу, на которой остановился.

Он раскрыл книгу, полистал её назад, потом вперёд.

Астрид стояла возле стола с маминым блокнотом и чувствовала, что разговор получается не таким, как она надеялась. Она хотела сделать отцу удобнее. Он почему-то теперь был менее доволен, чем до её прихода.

— Я не специально тебе помешала.

Отец поднял глаза.

— Я понимаю. Просто сначала спроси меня в следующий раз, хорошо?

Астрид кивнула. Потом всё же не удержалась:

— А если тебе нужна помощь, но ты об этом ещё не знаешь?

Отец не ответил сразу. Из кухни донёсся стук ложки о миску; Мэй что-то пропела, не попадая ни в одну знакомую мелодию.

— Тогда предложи мне её, — сказал наконец отец. — Бывает, я не догадываюсь, что мне можно помочь. Но если ты сначала всё переложишь, мне придётся разбираться ещё и с этим.

— А если я придумаю такой порядок, который тебе понравится?

— Я с удовольствием посмотрю. Только после того, как отвечу Брауну.

Астрид вернула листок к чашке. Он лёг немного наискось; девочка осторожно пригладила загнувшийся уголок.

Отец заметил, но ничего не сказал.

— И захвати, пожалуйста, чашку, — попросил отец. — Я опять забуду её вымыть.

Астрид осторожно взяла чашку, придерживая блокнот другой рукой. Отец снова открыл книгу, но вдруг поднял голову.

— И, Астрид… спасибо, что хотела помочь. Я сначала немного рассердился.

— Я заметила.

Отец посмотрел на неё, потом кивнул. — Прости. Не стоило на тебя сердиться.

Астрид не нашла, что ответить. Она кивнула и пошла на кухню.

* * *

Когда Астрид вернулась на кухню, мама нарезала яблоки. Астрид поставила пустую чашку в раковину и положила блокнот на стол.

— Папа попросил вымыть чашку. А записки он хочет оставить как были.

— Это его записки, — согласилась мама. — Ты нашла нужный блокнот?

— Да, вот.

Мама записала номер тёти Анны, затем оставила карандаш рядом с блокнотом, чтобы не потерять. Астрид присела на стул напротив.

— Он немного рассердился, — сказала она.

— Папа?

— Я только хотела помочь ему найти телефоны. А он сказал, что я всё перепутала.

— Ты перепутала?

— Нет. Только положила в другое место.

Мама вырезала из яблока сердцевину. Несколько секунд она была занята ножом.

— Наверное, ему было трудно найти нужную записку. Но он ведь потом с тобой поговорил?

— И извинился.

— Значит, разобрались.

Астрид кивнула. Из гостиной донёсся шум: Томас, кажется, искал ещё одну карточку.

— А почему он сегодня почти не убирается? — спросила она.

— Он достал форму. И вчера помог папе с велосипедом.

— Ему и так нравилось чинить велосипед.

— Тебе ведь тоже нравится складывать кубики.

— Но я их потом убираю.

— Не всегда. На прошлой неделе папа задел твой мост ногой.

Астрид помнила этот случай. Мост пришлось строить заново, а отец потом долго извинялся, хотя сама она оставила дорогу к окну загороженной.

— А если я сегодня не захочу убирать?

— Тогда скажи. Мы что-нибудь придумаем. Не надо делать всё самой.

Астрид посмотрела на мамины руки, испачканные мукой. Мама с самого утра возилась на кухне.

— Но ты устаёшь.

— Очень, — согласилась мама. — Подай мне, пожалуйста, полотенце.

Астрид подала. Мама вытерла руки и улыбнулась дочери — так же, как тогда, когда у той получилось закрыть коробку с кубиками.

Астрид тоже улыбнулась. В этот момент в дверях появился Томас.

* * *

Он держал редкую футбольную карточку за самый краешек. Над головой игрока тянулась тонкая синяя дуга.

— Мам, Мэй нарисовала на ней облако. Я же просил её не трогать мои карточки!

Мэй выглянула из-за спины брата.

— Я только попробовала. Тут было пустое место.

— Это моя карточка, — сказал Томас. Голос у него дрогнул от обиды. — Я её долго искал.

Мэй молча сжала синюю ручку.

— Пап! — позвал Томас. — Иди сюда, пожалуйста.

Отец появился в дверях кабинета с карандашом в руке. Томас протянул карточку; отец наклонился, чтобы рассмотреть след чернил. Оба прищурились почти одинаково, и у обоих между бровями появилась складка.

— Можно стереть? — спросил отец.

— Лучше не надо. Я пробовал стереть чернила с другой карточки — картон облез.

Отец поднял глаза на Мэй.

— Ты слышала, что Томас просил не брать его карточки?

— Слышала.

— Тогда отдай ручку и извинись. Он не хотел, чтобы ты на ней рисовала.

Мэй протянула ручку брату. Её лицо сморщилось.

— Извини, — сказала она едва слышно.

Томас забрал ручку, но карточку продолжал держать за края. Извинение не сделало синюю линию невидимой.

Отец присел возле сына и предложил положить карточку между двумя чистыми листами, пока чернила сохнут. Томас кивнул.

Астрид наблюдала за ними. Когда отец слушал объяснения Томаса, они даже склоняли головы в одну сторону.

Потом она посмотрела на Мэй. Светлые пряди выбивались у девочки из-за ушей совсем как у мамы после долгого дня на кухне.

Когда все разошлись по своим делам, Астрид ещё некоторое время смотрела в дверной проём. Мама заметила её взгляд.

— О чём думаешь?

— У Томаса и папы одинаковые глаза.

— Пожалуй, — согласилась мама.

— И они одинаково хмурятся.

Мама чуть улыбнулась.

— В этом ты права.

— Мэй похожа на тебя, — сказала Астрид.

— Немного, — ответила мама, поправляя волосы. — Особенно после того, как обе взъерошимся.

— А я ни на кого из вас не похожа.

Мама замедлила движение руки.

— У тебя свои черты, солнышко.

— Но откуда они у меня?

На кухне стало тихо. Из гостиной доносился только шорох бумаги: Томас убирал карточки в альбом.

Мама вытерла пальцы и села напротив Астрид.

— Ты же помнишь, мы говорили, что ты родилась у других родителей?

— Помню. Значит, я, наверное, похожа на них?

— Может быть.

— А ты их видела?

— Нет, милая.

— И папа?

— И папа не видел.

Астрид провела пальцем по краю скатерти. В нескольких местах ткань была чуть грубее: мама недавно зашила там маленькие дырочки.

— Тогда как вы узнали, что я есть?

Мама положила нож на доску и на мгновение задумалась.

— Нам рассказали люди, которые заботились о тебе раньше.

— Какие люди?

— Из того места, где ты жила до нас.

— А они меня знали?

— Думаю, да.

— А где они сейчас?

Мама немного помолчала.

— Я не знаю, Астрид.

Обычно, когда мама чего-то не знала, она предлагала посмотреть в книге или спросить папу. Сейчас она ничего не предложила.

— Я помню коридор, — сказала Астрид. — Длинный. Там было много дверей. Может быть, они жили за этими дверями?

— Может быть, — ответила мама. — Ты иногда вспоминаешь то место?

— Не очень. Если стараюсь, то ничего не получается. Только потолок и коридор. И кто-то говорит за дверью.

Мама протянула руку и поправила выбившуюся у дочери прядь. Астрид не стала уклоняться, хотя волосы сразу полезли обратно на лоб.

— А почему я жила не с теми мамой и папой, от которых родилась?

— По-разному бывает, — сказала мама и осеклась. — Прости, это плохой ответ. Я просто не могу тебе точно рассказать, почему так получилось.

— Потому что не знаешь?

— Не всё знаю.

Астрид подождала. Мама больше ничего не добавила.

— Значит, вы приехали, потому что вам рассказали обо мне?

— Да. Мы очень хотели познакомиться.

— А почему именно со мной?

Мама придвинула к себе забытый блокнот, но сразу отодвинула. Сейчас ей было не до телефонных номеров.

— Нам сказали, что есть девочка, которой нужен дом. Мы с папой тогда долго об этом говорили. А потом поехали её увидеть.

— И вам понравилось?

— Мы очень волновались, — сказала мама. — Папа всё время спрашивал меня, не забыла ли я дорогу. Хотя дорогу он сам запомнил лучше всех.

Астрид немного улыбнулась. Она легко могла представить отца, который помнил дорогу и одновременно боялся её забыть.

— А я что делала?

— Сидела возле окна и смотрела на нас. Ты почти ничего не говорила. Помню, я спросила, нравятся ли тебе книжки, а ты сначала посмотрела на мою мокрую сумку. Наверное, думала, почему я не поставлю её на пол.

— Она была грязная?

— Немного. Шёл дождь.

— А потом?

— Потом мы ещё встречались. И разговаривали. Поначалу ты всё больше слушала. А однажды сама попросила меня прочитать тебе историю.

— Какую?

— Про лису. Кажется, про лису. Честно говоря, я уже не помню название.

Астрид посмотрела на свою чашку, стоявшую в шкафу над маминым плечом.

— А я хорошо себя вела?

Мама улыбнулась, но ненадолго.

— Ты вела себя по-разному. Иногда сидела тихо, иногда сердилась, если мы не понимали, чего ты хочешь.

— А что я сделала хорошего, чтобы вы захотели меня взять?

— Астрид… — Мама снова замолчала. — Погоди. Я, кажется, не так рассказываю.

Мама посмотрела на ломтики яблок перед собой и машинально придвинула один к остальным.

— Мы не выбирали тебя за хорошие поступки. Мы знакомились с тобой. И всё больше хотели, чтобы ты жила с нами.

Астрид вспомнила мамину улыбку над коробкой с кубиками. Тогда было понятно, за что её похвалили. Здесь же она не могла найти ни одного такого поступка.

— А если бы я не умела убираться, вы бы меня взяли?

— Конечно.

— А если бы я всё разбрасывала?

— Мы бы учили тебя собирать. И, наверное, часто бы из-за этого спорили.

— А если бы я так и не научилась?

Мама вздохнула и коротко рассмеялась:

— Тогда у нас дома было бы ещё больше беспорядка. Поверь, с Томасом и Мэй нам его и так хватает.

— Но вы бы не передумали?

— Нет, милая. Мы бы не передумали.

— А если я вообще перестану помогать?

— Сердиться за это я, может быть, буду. И просить помогать тоже. Но любить тебя не перестану.

— Даже когда сердишься?

— Даже тогда.

Астрид положила руки на колени. Ей хотелось ещё что-то выяснить, но подходящего вопроса пока не находилось.

Мама заметила это. Она не стала снова объяснять, а просто придвинула стул и обняла дочь одной рукой. От её фартука пахло яблоками и тестом.

Астрид уткнулась носом ей в плечо, чувствуя, как колется грубая ткань.

— Ты сейчас тоже на меня сердишься? — спросила она совсем тихо.

— Нет, солнышко, — ответила мама и прижала её к себе чуть крепче. — На тебя — нет.

Они ещё немного посидели так. Потом мама осторожно отпустила дочь и посмотрела на тесто, оставленное в форме.

— Надо закончить пирог.

— Я помогу, — сказала Астрид.

Вдвоём они разложили яблоки по тесту. Один ломтик постоянно соскальзывал с края, и мама придержала его пальцем, пока Астрид придвинула соседний.

— Всё? — спросила Астрид.

— Кажется, да. Поищи, пожалуйста, прихватку.

Астрид нашла её возле плиты.

Мама поставила форму в духовку и закрыла дверцу.

* * *

Пирог пёкся долго. Они успели убрать муку со стола, вымыть посуду и несколько раз выглянуть в окно, где дождь то стихал, то снова принимался стучать по стеклу. Томас сложил карточки в альбом и унёс его в комнату. Мэй теперь рисовала на отдельном листе.

Когда до обеда оставалось совсем немного, мама вышла позвать детей к столу. Астрид осталась на кухне одна.

Из духовки пахло яблоками и корицей. На стекле окна две капли догнали друг друга и покатились вниз одной широкой полоской.

На столе по-прежнему лежал отцовский блокнот.

Астрид раскрыла его на чистой странице, взяла карандаш и некоторое время смотрела на пустую строку.

Написала медленно, стараясь, чтобы буквы не сбивались друг на друга:

«Мама будет любить меня, даже если я не помогаю».

Потом поставила рядом маленький вопросительный знак.

Когда мама вернулась, блокнот уже был закрыт.

— Что ты там записывала, солнышко?

— То, что сегодня узнала.

— Спасибо, что помогла. Достань, пожалуйста, тарелки: скоро будем есть.

Астрид достала пять тарелок и поставила их стопкой на стол. Потом начала раскладывать по местам.

— А завтра я могу ничего не убирать? — спросила она.

Мама поставила возле тарелок блюдце для пирога.

— Попробуй. Только игрушки с прохода всё-таки придётся убрать.

— Но тогда это не совсем ничего.

— Пожалуй, — согласилась мама.

Астрид расставила последние две тарелки и отошла посмотреть, всем ли хватило места.

— А теперь позови папу, пожалуйста. Я достану пирог.

Астрид кивнула и побежала по коридору.

У двери кабинета она остановилась. Отец сидел в старом кресле и что-то писал. Там, где утром стояла чашка, лежала записка мистера Брауна, чуть наискось. Один её уголок снова загнулся.

Астрид посмотрела на него, но на этот раз ничего не поправила.

— Пап, мама зовёт к столу. Пирог испёкся.

Отец отложил карандаш и встал из кресла.

— Иду, — сказал он. — Как раз закончил.

Он взял дочь за руку, и они пошли на кухню. Мэй уже разглядывала пирог, выбирая себе кусок с самым большим количеством яблок, а Томас просил её не трогать его руками.

Глава 2. Эйра. Девочка и окно

Утром слуги приносили ей чистую воду, свежий хлеб и краски.

Всё остальное уже было на месте.

В комнатах всегда горел огонь, но девочка ни разу не видела, чтобы кто-нибудь растапливал камин. Утром она могла усесться на ковёр перед очагом и греть босые пятки, пока служанка меняла воду в кувшине. Дрова чуть потрескивали, пахло нагретым деревом, а зола никогда не высыпалась за край решётки. Подоконники оставались сухими даже после ночного дождя. На длинных полках мастерской лежали листы плотной бумаги, свитки, коробочки с пигментами и кисти — тонкие, как иглы, и широкие, как ладонь. Эйра любила перебирать их пальцами: одни щекотали кожу, другие были жёсткими и оставляли на ней едва заметные полосы. Если одна из кистей портилась, на следующий день появлялась другая.

Девочка не находила в этом ничего необычного. Она не знала дома, где вещи нужно было покупать, добывать или долго ждать. Иногда она просила новую охру, а утром находила её на столе в деревянной коробочке с ещё тугой крышкой. В её доме вещь либо имелась, либо о ней следовало сказать.

Дом называли замком.

Ей говорили, что замок стоит высоко над землёй, что за его стенами лежат земли людей, лесных народов, каменных великанов и существ, у которых нет названий на общем языке. Она никогда не видела замка снаружи. Зато знала изнутри: сколько шагов от мастерской до поворота к библиотеке, где лестница становится холоднее под босой ногой и в какой нише стены всегда пахнет свечным воском. В некоторых книгах попадались описания крепостей: башни, зубцы, ворота, подъёмные мосты. Когда девочка пыталась нарисовать собственный дом, всякий раз выяснялось, что она не знает, сколько у него башен. На листе возникала то одна башня, то целых семь, и ни одну нельзя было проверить, выглянув наружу.

Обычно она бросала это занятие и возвращалась к тому, что знала.

В замке её называли Эйрой.

Она не помнила, когда услышала это имя впервые. Леди Марен говорила, что оно красивое. Магистр Севар — что имена нужны прежде всего затем, чтобы не путать одного человека с другим. Эйра находила второй ответ более понятным, хотя первый ей нравился сильнее.

Леди Марен говорила также, что Эйре восемь лет.

Восемь казалось ей разумным числом, но она не могла припомнить ни одного дня рождения. Праздники в замке бывали часто: в честь возвращения солнца, первого снега, древних побед, дней памяти и прихода неведомых послов. В такие дни на столах появлялись незнакомые угощения, по галереям разносилась музыка, а в комнате Эйры зажигали цветные свечи. Однажды она попросила синие, белые и золотые сразу, и служанка исполнила просьбу. Но ни один из праздников, насколько девочке было известно, не устраивали в честь неё.

Она не спрашивала, почему.

***

После завтрака в замке начинались уроки. Для чтения и историй отводилась маленькая комната возле библиотеки, для счёта — стол с грифельными дощечками, а рисованием занимались в мастерской. У каждого предмета был свой преподаватель. На уроках чтения, когда история становилась скучной, Эйра иногда рисовала на полях книги маленькие лица. Потом приходилось объяснять, почему у короля из сказки выросли оленьи рога.

Последние несколько дней чтению и историям её учил юноша с мягкими глазами и светлыми волосами.

Эйра нарисовала его на прошлой неделе.

До него занятия вёл строгий худой человек. Он поправлял каждое неверное ударение и ни разу не смеялся, даже когда история о путешественнике, принявшем дракона за гору, казалась девочке ужасно забавной. Однажды она спросила леди Марен, обязательно ли человек, который рассказывает истории, должен выглядеть сердитым.

— А каким, по-твоему, должен выглядеть рассказчик? — спросила та.

Эйра принесла лист бумаги. Она долго возилась с улыбкой: сначала та выходила широкой и глуповатой, потом такой тонкой, что лицо казалось насмешливым. Пришлось снова намочить кисть, осторожно снять лишнюю краску и нарисовать уголки рта иначе.

На листе был юноша. У него были немного растрёпанные волосы и уголки глаз, которые при улыбке собирались в морщинки.

— Такой не будет сердиться, если я смеюсь, — пояснила девочка.

Марен внимательно посмотрела на рисунок.

— Почему ты решила, что морщинки возле глаз делают человека добрее?

— Не делают. Но он, наверное, много смеялся. Значит, знает, зачем люди это делают.

Марен долго смотрела на неё, потом взяла рисунок.

— Посмотрим, — сказала она.

Через два дня вместо прежнего преподавателя в комнату для чтения вошёл незнакомый юноша.

Он удивительно походил на человека с рисунка. Над историей о драконе он смеялся ещё до того, как Эйра добралась до смешного места, и никогда не торопил её, когда она не могла подобрать слово.

После этого Эйра стала внимательнее выбирать лица.

Она обнаружила, что учителя не только выглядели так, как она их изображала. Менялись их голоса, привычки, даже способы слушать. Математик с торчащими во все стороны волосами то и дело терял свои мелки и радовался правильному решению так, словно сам нашёл его впервые. Старый философ говорил негромко, делал долгие паузы и не боялся признаваться, что не знает ответа.

Рисованию её учила женщина с короткими тёмными волосами и пятнышком охры на манжете. Она редко брала кисть, чтобы что-нибудь исправить за Эйру. Однажды она поставила перед Эйрой простую глиняную чашку, повернула её ручкой вбок и попросила внимательно посмотреть, прежде чем рисовать. Эйра уверенно вывела круг, пририсовала ручку и отодвинула лист.

— А теперь посмотри снизу, — предложила учительница.

Эйра опустилась на колени возле стола. Круглый край чашки превратился в узкий овал, а ручка почти скрылась за боком чашки. Девочка снова забралась на стул, проверила и опять спустилась вниз. Чашка стояла неподвижно, но на бумаге никак не хотела быть одной и той же. На третьем листе край наконец стал похожим на настоящий, зато ручка оказалась слишком высоко.

Учительница потянулась убрать чашку. Эйра придержала её рукой.

— Не надо. Я ещё раз попробую.

Женщина подвинула ей чистый лист.

Однажды Эйра нарисовала философа молодым, с коротко подстриженной бородой. На рисунке он подался вперёд, опираясь ладонью о раскрытую книгу, словно уже собирался перебить невысказанную мысль. На следующий урок явился именно такой человек. Он быстро говорил, спорил с собственными вопросами и ни разу не дал девочке закончить предложение.

После урока Эйра порвала рисунок. Бумага оказалась плотной и не поддалась с первого раза; девочка надорвала её с края, а потом разорвала пополам, так что на одной половине остался рот философа, на другой — его рука над книгой. Оба обрывка отправились в корзину.

Молодой философ больше не появлялся.

Эйра не знала, куда уходили преподаватели. В замке никто не говорил об их отъездах. Юноша, которого она нарисовала смеющимся, однажды напомнил ей о строчке из книги, прочитанной ещё с прежним учителем. Эйра тогда удивилась, но спрашивать не стала: ей хотелось скорее услышать продолжение истории.

Леди Марен и магистр Севар не менялись никогда.

Марен приходила в тёмном платье, скреплённом у горла серебряной застёжкой. У неё были чуть шершавые руки и привычка прижимать пальцы к переносице, когда она уставала. Севар носил длинную серую одежду и всегда складывал рукава, прежде чем сесть за стол. Марен могла выслушивать молча; Севар чаще отвечал сразу, но потом долго рассматривал девочку, словно проверял, не осталось ли у неё ещё одного вопроса.

Однажды Эйра нарисовала Марен в голубом платье, с распущенными волосами и тонкой золотой короной.

На следующий день Марен пришла в своём обычном тёмном платье.

— Тебе не понравился мой рисунок? — спросила Эйра.

— Очень понравился.

— Почему тогда ты не надела голубое?

— Потому что сегодня я захотела надеть это.

— А если я нарисую ещё раз?

Марен присела возле стола, чтобы их глаза оказались на одной высоте.

— Можешь, конечно. Но рисунок — это твоё желание. А платье надевать мне.

Эйра возразила не сразу.

С преподавателями порой хватало нового рисунка, чтобы на следующий день всё стало иначе. Марен же оставалась собой, как и Севар. Оба могли сказать Эйре «нет». Особенно удивляло девочку, что Марен могла внимательно выслушать всю просьбу и всё-таки не согласиться. Что ещё нужно сказать, если тебя уже услышали?

***

Перед полуднем магистр Севар читал ей о Первом Разделении. Он раскрыл тяжёлую книгу в потёртой обложке и придержал ладонью страницы, которые норовили сомкнуться. Эйра устроилась напротив с листом бумаги и чашечками красок. Ей было удобнее слушать, когда рука тоже была чем-нибудь занята.

Так называлась древняя история о том, как мир был некогда един, пока две силы не научились принимать разные формы. Одна стремилась соединять и сохранять. Другая — изменять и разрушать прежние связи. Народы дали им много имён, но чаще говорили об энергии Порядка и энергии Хаоса.

— Порядок имеет цвет глубокой воды, — сказал Севар. — Синий. Его движение подобно реке, которая следует руслу и связывает далёкие земли.

Эйра окунула кисть в синюю краску.

— А Хаос?

— Красный. Он подобен огню. Огонь не признаёт берега, меняет всё, к чему прикасается.

Девочка нарисовала две полосы — синюю и красную. Синяя вышла ровной; кисть послушно скользила по бумаге. Красная растеклась, потому что в волосках осталось слишком много воды. Эйра повернула лист, надеясь остановить каплю, но та успела оставить тонкую дорожку, похожую на язык пламени.

— А вода не может всё изменить?

— Может.

— И огонь не может оставаться на одном месте?

Севар чуть приподнял брови.

— Может, если его удерживают.

— Тогда почему один — Порядок, а другой — Хаос?

— Потому что так удобнее учиться различать их свойства.

— Но это не все их свойства?

— Нет.

Эйра удовлетворённо кивнула.

— А добро какого цвета?

Севар придержал пальцем страницу раскрытой книги.

— А какого, по-твоему?

Эйра посмотрела на свои полосы.

— Если вода спасает от огня, то синее. Если огонь спасает от холода, то красное.

— И что ты решила?

— Что я ещё не знаю.

Магистр улыбнулся одним уголком рта.

Эйра взяла чистый лист и провела на нём широкую синюю полосу.

Она хотела нарисовать водопад, но не знала, как именно вода выглядит, когда падает с большой высоты. На иллюстрациях, которые ей однажды разрешили рассмотреть, вода напоминала белые нити. Из рассказов получалось, что она ревёт, пенится, распадается на множество капель и разбивается о камни. Эйра попробовала представить себе этот грохот и нечаянно так крепко нажала кистью на бумагу, что кончик расплющился. Белая линия получилась толстой и совсем не похожей на воду.

Но как можно нарисовать рёв?

Девочка попробовала провести несколько белых линий поверх синей полосы, затем остановилась.

— Магистр, а водопад всё время белый?

— Не всегда.

— А когда он синий?

— Иногда в глубокой воде видна синева, а там, где вода падает и разбивается на брызги, она часто кажется белой. Всё зависит от того, на что ты смотришь.

— Мне нужно нарисовать настоящий.

Севар взглянул на лист.

— Тогда, может быть, ты хочешь его увидеть?

***

Леди Марен пришла за ней сразу после обеда. Эйра поспешила завязать ленту на волосах, но узел распустился, и пришлось начинать заново. Марен подождала у двери, не подгоняя её.

Они прошли через библиотеку. Полумрак здесь был прохладнее, чем в мастерской, и шаги глушил старый ковёр. В высоких шкафах стояли книги с тёмными переплётами; некоторые корешки блестели от частых прикосновений, другие скрывались под тонкой пылью. На самой дальней стене висел ковёр с изображением белого оленя. Эйра знала, что за ним нет двери: однажды она ощупала всю стену, потому что в сказках за такими коврами обычно прятали двери. Теперь она проходила мимо почти не глядя, только иногда проверяла, не повернул ли олень голову вслед за ней.

За библиотекой начиналась узкая галерея с одним большим окном. К нему вели несколько каменных ступеней, истёртых посередине. Эйра бывала здесь часто: иногда приносила с собой рисунки, иногда просто сидела в тишине. Сегодня она торопилась увидеть водопад, но Марен попросила идти медленнее.

Окно было знакомое. В нижнем левом углу рамы виднелась трещина, похожая на короткую молнию. В камне под ним находилась маленькая выемка, куда Эйра однажды положила зелёную бусину. Бусина лежала там до сих пор. Прежде, когда девочка приходила сюда, тяжёлые ставни оставались закрытыми. Она видела только раму и узкую полоску света между створками и представляла за ними двор или крыши других частей замка.

Марен распахнула ставни.

За окном был водопад.

Вода падала с огромной высоты, разлеталась белыми облаками брызг и исчезала среди чёрных камней. По обе стороны тянулись мокрые скалы, покрытые зелёным мхом. Где-то далеко внизу река петляла между деревьями. Оттуда доносился ровный, тяжёлый грохот. Из распахнутого окна потянуло влажным холодом. Порыв ветра растрепал волосы Эйры и принёс запах мокрого камня и листвы.

Эйра остановилась, не дойдя до подоконника. Она никак не ожидала увидеть за знакомыми ставнями столько пространства.

Водопад оказался больше любого, который она представляла.

И он вовсе не был синим.

Верхняя часть казалась серой. Там, где вода срывалась с уступа, возникала белая полоса. Внизу она рассыпалась на прозрачные и серебристые клочья, а между ними проступали почти чёрные камни.

Эйра прижала ладони к холодному каменному подоконнику.

— Он шумит, — сказала она.

— Да.

— Но на рисунке шуметь не будет.

— Не будет.

— Тогда как человек поймёт, что это водопад?

Марен немного подумала.

— А как ты поняла?

— Вода падает. И много белого. И брызги.

— Тогда начни с того, что увидела.

Эйра долго смотрела вниз.

— А можно нарисовать, как он звучит?

— Попробуй.

Эйра представила неровные линии вокруг падающей воды — как круги вокруг камня, брошенного в пруд. Ей хотелось поскорее вернуться в мастерскую и попробовать.

Перед тем как уйти, Эйра дотронулась до своей зелёной бусины.

Бусина оставалась на месте.

***

В мастерской она работала до самого вечера. Свет над столом оставлял на бумаге круг тёплого сияния. Эйра перебрала почти все кисти, испачкала рукав и трижды просила принести чистую воду. Всякий раз, когда лист начинал казаться похожим на водопад, она вспоминала настоящий шум и понимала, что снова нарисовала что-то слишком тихое.

На одном листе синяя краска превратила воду в стеклянные полосы. На другом белая потекла по бумаге, и водопад стал похож на длинную ткань, спущенную с уступа. Эйра сердито отложила этот лист, смешала синюю краску с серой и широкой кистью наметила тяжёлую падающую массу. Несколько участков оставила чистыми. Самым трудным оказалось вовремя остановиться.

Вдруг стало похоже.

Не совсем на тот водопад, который она видела, но на водопад, который хотела запомнить.

Она отложила кисть и подперла подбородок ладонью. На щеке остался след серой краски; Эйра не заметила его даже тогда, когда служанка пришла позвать её ужинать.

Собираясь убрать со стола испачканные листы, Эйра заметила рисунок платья, сделанный ещё несколько дней назад: светлая ткань, широкий пояс и рукава с серебряными листьями. Тогда служанка попросила позволения показать рисунок швеям, ненадолго унесла его и потом вернула. Эйра успела почти забыть о нём. Рукава она нарисовала широкими, потому что узкие во время работы часто пачкались краской.

После ужина служанка принесла ей новое платье на согнутых руках, словно берегла от ветра большую птицу. Ткань чуть шуршала, когда её перекладывали на кровать, и пахла чем-то незнакомым — не краской и не травами, а чистым полотном, которое недавно гладили.

Листья на рукавах оказались вышиты настоящей серебристой нитью.

— Как же ты успела вышить столько листьев? — удивилась Эйра.

— Мне помогали, госпожа.

— Кто?

— Люди в мастерских.

Эйра попробовала представить эти мастерские: множество столов, иголок, мотков ниток и рук, сновавших между ними. Наверное, там стоял шум, как во время праздников в замке, только вместо музыки раздавались щелчки ножниц и шорох ткани. Но она никогда не видела этих помещений и не знала, сколько там может быть людей. Девочка погладила серебряный лист на своём рукаве: нитка слегка цеплялась за подушечку пальца.

— Они умеют шить всё, что я нарисую?

Служанка улыбнулась.

— Очень многое.

— А если я нарисую платье из огня?

Улыбка чуть дрогнула.

— Думаю, леди Марен захочет сперва посмотреть на рисунок.

Эйра решила, что завтра непременно нарисует такое платье. Не затем, чтобы надеть его, — от одной мысли о горячих рукавах становилось неуютно. Ей было интересно, что сделают люди в мастерских.

***

На следующее утро магистр читал ей о горах. Эйра пришла на занятие в новом платье и несколько раз поворачивала запястье, наблюдая, как серебряные листья вспыхивают на свету. Севар заметил, что девочка не слушает, и постучал пальцем по открытой странице. Эйра неохотно опустила руку на колени.

В книге говорилось о голых вершинах, острых хребтах и снегах, которые не тают даже летом. Эйра представляла горы как огромные камни, поставленные друг на друга. Ей никак не удавалось решить, где у такой громадины начинается склон и почему верхушка не падает, если с одной стороны она гораздо острее другой. Севар объяснил, что горы устроены не совсем так.

— Ты видела утёс из окна, — напомнил он.

— Видела.

— Представь не один утёс, а многие. Они поднимаются так высоко, что облака проходят между ними.

Эйра попыталась.

Получилось неубедительно.

— Я не знаю, где должны быть облака, — призналась она. — У самого верха или посередине?

— Это зависит от высоты горы и облаков.

— Можно посмотреть?

Севар отложил книгу.

— Попроси леди Марен.

Эйра отыскала леди Марен в библиотеке. Та стояла возле стола с книгой в руках и, услышав просьбу, закрыла её, вложив между страницами тонкую закладку. Севар остался в комнате для занятий. Марен и Эйра пошли к галерее вдвоём. Белый олень всё так же смотрел с ковра в пустоту. За дверью пахло прохладным камнем; возле истёртых ступеней Эйра сама замедлила шаг. В выемке под окном по-прежнему лежала зелёная бусина.

Марен открыла ставни.

Там, где вчера падала вода, теперь стояли горы.

На ближайших склонах темнели хвойные леса. Дальше поднимались серые уступы, а за ними — зубчатые снежные вершины. Небольшое облако цеплялось за один из хребтов, будто его зацепили за каменный выступ. Там, где вчера раздавался непрерывный грохот воды, теперь было почти тихо. Эйра слышала, как у неё под ногой поскрипывает песчинка, принесённая неизвестно откуда. От гор веяло холодом, и девочка пожалела, что не надела поверх нового платья тёплую накидку.

Эйра смотрела долго.

Потом осторожно потрогала трещину в нижнем левом углу рамы.

Трещина была той же.

Она наклонилась и проверила зелёную бусину.

Та лежала на месте.

— Вчера здесь был водопад, — сказала девочка.

— Был, — согласилась Марен.

— А сегодня горы.

— Да.

— Значит, замок куда-то переехал?

Марен опустила руку на подоконник рядом с её ладонью.

— Не обязательно.

— Окно осталось. Камень остался. Даже моя бусина. А всё остальное другое.

Марен не ответила. Эйра посмотрела за окно ещё раз, словно там могла найтись подсказка, которой не было минуту назад.

Эйра подумала.

— Можно было убрать водопад и поставить горы. Но горы очень большие.

— Очень, — согласилась Марен.

— Или вчерашний водопад был ненастоящий.

Марен ничего не сказала.

— А горы настоящие? — спросила Эйра.

— Сейчас мы обе их видим, — ответила Марен.

Девочка нахмурилась.

Ей нужен был ответ не о том, что видно сейчас. Эйра хотела знать, останется ли всё на месте, когда они уйдут.

— А если я отвернусь, они всё равно будут там?

Марен помедлила.

— Этого я не знаю наверняка, Эйра.

— А если я оставлю камешек снаружи, на краю подоконника? Завтра посмотрю, остался ли он там.

— В галерею можешь приходить и смотреть когда угодно, — сказала Марен. — Но с камешком я бы пока не спешила: за окном высоко, а карниз узкий.

Эйра посмотрела на полоску камня за рамой. Чтобы положить туда камешек, пришлось бы сильно высунуться наружу. Она стала прикидывать, нельзя ли придумать другой способ.

Эйра вновь посмотрела на горы.

Марен не запрещала приходить к окну. Но сейчас Эйре хотелось не ещё раз увидеть горы, а узнать, куда исчез вчерашний водопад.

Дверь в нижний двор по-прежнему оставалась закрытой, а другого пути наружу Эйра не знала.

Эйра стиснула пальцы на холодном камне.

— Тогда я нарисую их, — сказала она.

— Хорошо.

— И водопад тоже.

— Хорошо.

— На одном листе.

Марен удивилась.

— Почему на одном?

— Потому что окно одно.

На этот раз Марен не нашла ответа сразу.

***

В тот вечер Эйра рисовала до тех пор, пока свеча почти не догорела. Пламя наклонялось всякий раз, когда она тянулась за новой кистью. На краю стола лежали обрывки пробных листов: снежные уступы, совсем не похожие на снег, и пятна синей краски, из которых не получилось воды. Эйра не выбросила ни один из них, хотя обычно не любила смотреть на неудачные рисунки.

Она не стала выбирать между вчерашней водой и сегодняшними горами. Слева нарисовала водопад, справа — снежные вершины. Посередине провела толстую тёмную линию, похожую на оконную раму. В нижнем углу нарисовала трещину и поставила рядом крошечную зелёную точку — свою бусину. Около водопада лист оставался влажным; бумага чуть выгнулась, и линия рамы вышла неровной. Эйра хотела её исправить, но подумала, что настоящая рама тоже не была совершенной.

Она прикрыла ладонью левую половину листа — остались только горы. Потом прикрыла горы — водопад по-прежнему падал среди скал. Эйра отняла обе руки и поднесла рисунок ближе к свече. Две картины спокойно помещались рядом, хотя в настоящем окне ей никогда не показывали их вместе.

Потом перевернула лист и попробовала нарисовать то же окно с другой стороны. Это оказалось неожиданно трудно: снаружи не было видно привычного подоконника и выемки с бусиной, а раму приходилось изображать словно чужую.

Внутри рамы получилась маленькая девочка в белом платье.

Эйра долго смотрела на неё. Девочка вышла не очень похожей: волосы слишком светлые, глаза слишком большие.

Она хотела исправить их, но вместо этого положила кисть.

Эйра представила, что кто-нибудь стоит снаружи и заглядывает внутрь. Увидел бы он уходящую в полумрак галерею или только маленькую фигуру в белом платье у окна? Ведь о библиотеке, мастерской и леди Марен он ничего бы не знал.

Эйра снова взяла кисть.

По другую сторону окна она нарисовала ещё одну фигуру — совсем маленькую, почти без лица.

Кто это был, она не знала.

Но ей захотелось, чтобы однажды этот человек подошёл достаточно близко и позволил ей рассмотреть себя.

Глава 3. Илья. Время, которого не было

В утренних новостях снова говорили об искусственном интеллекте.

Илья прочитал заголовок, пока ждал, когда закипит чайник. На экране телефона помещалось всего несколько строк: нейросеть научилась чему-то новому, крупная компания представила очередную систему, эксперты спорили, какие профессии исчезнут первыми. Под заголовком стояла фотография человека перед светящимся монитором. Человек выглядел задумчивым, хотя из статьи было совершенно неясно, имел ли он к происходящему хоть какое-нибудь отношение. Илья попытался представить, сколько времени автор потратил на поиск этой фотографии.

В коридоре с грохотом захлопнулась дверца шкафа.

Из коридора доносился спор из-за пропавшей перчатки. Один из детей искал тетрадь, которую будто бы оставил на столе; другой уверял, что вовсе не трогал её. Самый младший не желал надевать куртку, поскольку с курткой, по его мнению, ничего хорошего в этот день произойти уже не могло. Илья заглянул в прихожую, достал из капюшона куртки варежку и положил её на обувную полку. Спор не прекратился: искали, как выяснилось, другую.

Жена стояла у зеркала в прихожей, пытаясь одновременно завязать шарф, ответить на вопрос о расписании и найти ключи. Край связки выглядывал из-под детского альбома на тумбе. Илья заметил его из кухни, но прежде, чем успел сказать, жена сама подняла альбом и обнаружила пропажу.

— Ты чай-то выключил? — спросила она.

— Сейчас.

Илья повернулся к чайнику. Тот давно щёлкнул и замолчал.

— Я выключил, — сказал он.

— Тогда налей мне, пожалуйста. Я ничего не успеваю.

Он налил ей чай, отодвинул в сторону стопку детских рисунков и поставил чашку на свободное место. Жена успела сделать два глотка, прежде чем её снова позвали из коридора. Илья посмотрел на рисунки: на верхнем листе громадная синяя ракета стояла на крошечных колёсах. Он машинально поправил лист, чтобы край не попал в мокрое кольцо от чашки.

Утро было обычным, а значит, почти полностью состояло из дел, которые никто не планировал.

Когда дверь за всеми наконец закрылась, в квартире наступила неправдоподобная тишина. Илья налил себе чай и постоял у окна, глядя на мокрый петербургский двор. У подъезда женщина пыталась раскрыть зонт одной рукой, удерживая другой поводок собаки. Та совершенно не интересовалась её трудностями. Илья улыбнулся. Возвращаясь на кухню, он увидел на обувной полке ту самую варежку. Забрать её с собой ребёнок так и не вспомнил.

На столе лежал раскрытый ноутбук. В нём было три документа: недописанное письмо коллеге, таблица с результатами измерений и файл с названием «Докторская_план». Последний файл Илья открывал чаще, чем изменял. В таблице два значения выделялись на общем фоне. Он знал, что у подобных расхождений иногда бывает скучнейшая причина — неверно записанный номер опыта или перепутанный файл. Но бывало и иначе, и именно ради этого «иначе» когда-то стоило тратить ночи у приборов. Илья открыл журнал измерений, сверил две строки и понял, что за пять минут не разберётся.

Раньше вокруг таких задач существовала целая жизнь. Инженер, знавший установку до последнего разъёма, мог одним взглядом на журнал вспомнить, когда меняли кабель. Аспирант замечал, что два графика построены в разных единицах, и этим спасал всем несколько дней работы. После совещания кто-нибудь оставался спорить у доски, пока уборщица не просила освободить помещение. Илье нравилось даже то, как из такого спора порой не выходило никакого немедленного решения: зато каждый начинал понимать, чего именно они не знают.

Потом исследовательскую группу начали перестраивать. Одни проекты закончились, другие так и не получили продолжения. Кто-то из сотрудников ушёл сам, кого-то перевели. Илья сменил место работы, рассчитывая, что сможет заниматься теми же исследованиями в новых условиях. От прежней команды остались несколько номеров в телефоне, общий архив результатов и привычка прежде сложного решения мысленно советоваться с людьми, которых уже не было рядом. Работы меньше не стало: просто всё чаще некому было передать даже небольшую её часть.

Он не столько перестал успевать, сколько перестал понимать, где заканчивается рабочий день.

Докторская оставалась где-то впереди — не недостижимой, нет. Иногда ему казалось, что для неё уже есть почти всё необходимое: результаты, статьи, собственное представление о проблеме. Не хватало самой скучной и самой дорогой вещи — нескольких последовательных месяцев, в течение которых ничто не потребовало бы немедленного ответа. Он пробовал выделять для неё вечера. Сначала выходило неплохо, а потом находилось одно срочное письмо, ещё одно и чей-нибудь отчёт к утру. В календаре эти вечера оставались свободными. В жизни — нет.

Телефон завибрировал. Коллега спрашивал, успеет ли он сегодня посмотреть текст.

Илья посмотрел на часы.

Ответил: «Постараюсь».

Потом вернулся к ноутбуку. На письмо коллеге он потратил ещё четверть часа: сперва написал длинно, потом удалил половину. Таблицу пришлось оставить, так и не выяснив причину расхождения. До выхода на мероприятие оставалось меньше времени, чем он рассчитывал.

***

На публичное мероприятие он собирался скорее из чувства долга, чем из интереса. В программе стояли слова «будущее науки», «образовательные траектории» и «новые компетенции»; Илья подумал, что школьнику после этого ещё придётся объяснять, куда именно поступать и почему это стоит делать.

Такие встречи были полезны: школы, университеты, кружки, представители компаний, чиновники, организаторы образовательных программ. Все говорили о будущем детей, новых профессиях, развитии технологий и кадровом голоде. В перерывах выяснялось, что конкретному школьнику обычно нужен совершенно конкретный взрослый, способный объяснить, чем физик занимается после окончания университета.

Зал был уже наполовину заполнен. В холле пахло кофе и влажной верхней одеждой. На стойке регистрации лежали бейджи, большинство которых посетители сразу прятали под пиджаками и шарфами. Илья снял запотевшие очки, протёр их краем шарфа и обнаружил, что край бумажной программы размок от капель на мокром рукаве.

Илья нашёл свою фамилию, прикрепил бейдж и направился в зал, на ходу просматривая порядок выступлений. Ему отвели десять минут в обсуждении исследовательской инфраструктуры. Он приготовил три тезиса, но знал, что на вопросы всегда уходит больше времени, чем предполагают организаторы.

В зале оказалось теплее, чем в холле. На сцене несколько человек по очереди показывали слайды о будущем технического образования. Илья слушал вполуха, пока не дошла очередь до него. Ведущий представил его, запнувшись на названии научного направления, и протянул микрофон. Илья вывел на экран фотографию толстой металлической детали со сварным швом.

— Давайте начнём не с установки, а вот с этой штуки, — сказал он. — Снаружи обычный металл. Но после сварки внутри могут остаться напряжения, которых не видно глазом. Важно понять, где они и насколько велики: от этого зависит, как деталь поведёт себя в работе.

На следующем слайде появилась большая экспериментальная установка. По сравнению с металлическим образцом она выглядела сооружением совершенно несоразмерным задаче.

— Ещё в магистратуре мне удалось попасть на несколько недель в один из европейских нейтронных центров, — сказал он. — Мы тогда исследовали совсем другие материалы. Но суть была та же: некоторые вопросы невозможно решить в обычной университетской лаборатории. Ты готовишь заявку, добиваешься времени на установке, приезжаешь с образцами. А дальше оказывается, что мало придумать хороший эксперимент. Нужно ещё успеть выполнить его вместе с людьми, которых ты до этого почти не знал.

Илья вернул на экран фотографию образца и указал на сварной шов.

— Нейтроны проникают в толщу металла и рассеиваются на расположенных в нём атомах. По изменению расстояний между атомными плоскостями можно определить внутренние деформации, а затем оценить напряжения. Мы не разрезаем деталь на кусочки, чтобы заглянуть внутрь. Мы измеряем то, что происходит в самом материале.

Знакомый вид экспериментального зала напомнил Илье первую поездку. Когда-то он сменил лабораторию после долгих и бесплодных споров с руководителем. На новом месте вместо расспросов о том, сколько часов он готов проводить на работе, ему показали несколько графиков и предложили разобраться, почему один из них не похож на остальные. Спор продолжался почти до вечера, а вскоре Илья вместе с новой группой подал заявку на измерения в европейском нейтронном центре.

Заявку приняли не сразу. На установке тоже многое пошло не по плану. Днём приходили инженеры, ночью исследователи пытались закончить измерения, пока прибор снова не отказал. Первое время Илья страшно уставал от чужой речи: вопрос он понимал, но пока переводил ответ в голове, разговор уже уходил дальше. К вечеру болела голова. Однажды после особенно неудачной ночной смены они с местным аспирантом обнаружили, что один говорит на своём языке, другой — на русском, а оба всё равно смотрят на один и тот же график и понимают, что делать дальше.

Потом, за завтраком, Илья вдруг заметил, что думает о предстоящем опыте по-английски. Перемена оказалась почти незаметной, зато на установке он впервые успел вовремя возразить, предложить свой порядок проверки и услышать ответ без мучительного внутреннего перевода. В памяти осталось именно это чувство: от тебя здесь что-то зависит. Позднее, когда молодых учёных попросили высказаться о проекте нового исследовательского комплекса в России, Илья вспомнил и эту смену, и часы ожидания техников, и людей, с которыми наконец научился работать наравне.

— Позже я оказался среди тех, кто разрабатывал экспериментальные станции для исследовательского комплекса у нас в стране, — продолжил Илья. — И тут выяснилось, что построить источник — только начало. Нужны приборы, детекторы, специалисты, которые заставят всё это работать, и люди, которые придумают хорошие эксперименты. Нужна возможность готовить студентов и инженеров на своей площадке, а не ждать редкого окна в чужом расписании. Это не отменяет международного сотрудничества. Просто собственные научные вопросы тоже хочется уметь проверять дома.

— А что получается в конце? — спросила женщина из первого ряда. — Картинка того, где деталь может сломаться?

— Если бы так просто. Детектор не пишет нам: «здесь опасно». Он записывает сигналы. Мы собираем измерения из множества точек, убираем фон, учитываем особенности прибора, проверяем погрешности, сопоставляем результаты с расчётами. Иногда после смены остаётся огромный массив данных и ещё недели работы. Это и есть одна из сторон меганауки: большие данные, которые без обработки мало что объясняют. Только потом появляется карта внутренних деформаций, которую можно обсуждать с материаловедами и конструкторами. И уже они решают, что стоит изменить в технологии изготовления — например, чтобы снизить риск появления трещин.

— Получается, физик теперь должен ещё и программировать? — спросил кто-то с дальнего ряда.

— Или работать с теми, кто умеет это лучше него, — ответил Илья. — В таких проектах нужны физики, инженеры, программисты, специалисты по материалам. Большая научная установка полезна не потому, что она большая. Она позволяет получить знания, которые иначе были бы недоступны. А дальше всё зависит от того, что мы с этими знаниями сделаем.

Ведущий поднял ладонь: время заканчивалось. Илья успел добавить, что измерения иногда не сходятся с расчётом и тогда приходится проверять не только прибор, но и собственные предположения. Уже убирая микрофон, он заметил в середине зала широкоплечего мужчину: тот не смотрел в телефон, а что-то быстро записывал на обороте программы.

Илья спустился со сцены и направился к выходу за кофе. Ему неожиданно захотелось ещё раз взглянуть на утреннюю таблицу с измерениями. Но до возвращения к ней оставалось несколько часов.

— Вы ведь физик?

Илья обернулся. Перед ним стоял тот самый широкоплечий мужчина, который что-то записывал во время выступления. В одной руке у него была сложенная программа, в другой — кофе.

— Да, — ответил Илья. — Вы хотели что-то спросить?

— Я слушал ваш доклад. Вы говорили о работе с одной деталью, а у меня на полях получилось пять разных профессий. Хотел спросить, кого я упустил.

Он развернул программу. Илья увидел неровно записанные слова: физик, инженер, программист, материаловед. Пятое — «учитель» — стояло ниже и было обведено кружком.

— Учитель в эксперименте не участвовал, — заметил Илья.

— Зато без него нам до остальных четверых не добраться.

Мужчина улыбнулся, переложил программу к стаканчику и протянул руку.

— Денис. У меня образовательная компания, мы много работаем со школьниками. Я тоже сегодня выступал — утром, в соседней секции.

— Илья. Рад знакомству.

— Взаимно. Знаете, я всё пытаюсь объяснить ребятам, как выбирать профессию, о которой они пока ничего не знают. А у вас вышло любопытно: начали с одной металлической детали, а за ней оказались люди, приборы, годы работы.

— Только не создавайте у них впечатления, будто всё это каждый день так красиво выглядит, — сказал Илья. — Бывает, несколько человек сидят до ночи, выясняя, почему прибор показывает ерунду.

— Вот об этом им, пожалуй, и было бы полезно услышать.

Денис не стал сразу развивать мысль. Мимо прошли двое участников, один окликнул его по имени. Он ответил, обменялся несколькими словами и вернулся к Илье. В кармане пиджака коротко завибрировал телефон. Денис взглянул на экран, убрал его и снова поднял глаза.

— Простите. Я только утром вернулся из Москвы, прямо с поезда на выступление. Теперь понемногу разбираюсь со всем, что накопилось за командировку.

— Знакомая ситуация.

— Но с вами я хотел поговорить отдельно. Можно нескромный вопрос?

— Конечно.

— Вы могли бы провести у нас несколько занятий для старшеклассников? Не обязательно лекций. Мне кажется, им не хватает именно разговора с человеком, который действительно занимается наукой.

Илья снова посмотрел на программу.

— О чём вы хотели бы говорить?

— Например, о том, как появляется исследовательская задача. Они знают, что можно стать физиком. Но что физик делает утром, когда приходит на работу, представляют довольно смутно.

— Иногда начинает с почты.

— Об этом тоже можно рассказать. Хотя, наверное, не все десять минут.

Илья улыбнулся.

— Я мог бы показать, как мы исследуем материалы. Один образец, один вопрос, несколько попыток получить результат. Только хорошие фотографии ещё нужно выбрать.

— Мне нравится. И важно, чтобы там были не только красивые снимки установки. Вы же сами говорили про ошибки.

— Если показать все ошибки, времени на результат не останется.

— Тогда одну. Самую поучительную.

Они ещё немного поговорили о возрасте ребят и о том, насколько подробно можно объяснять измерения без университетской математики. Денис слушал внимательно, не стараясь немедленно соглашаться. Когда Илья предложил показать настоящие экспериментальные данные, тот спросил, смогут ли школьники разобраться, что на графике считается результатом, а что — фоном.

Илья задумался. Вопрос оказался дельным.

У Дениса снова зазвонил телефон. Он извинился, сбросил вызов и коротко написал кому-то сообщение.

— У меня сегодня ещё несколько встреч. Давайте лучше продолжим в другой день, без спешки. Приходите к нам в учебный центр, я покажу, как всё устроено.

— С удовольствием. Давайте спишемся и найдём удобное время.

Они обменялись номерами. Денис записал свой в телефон Ильи и на секунду задержался, разглядывая собственные заметки на программе.

— И про прибор, который до ночи показывал ерунду, не забудьте. Это ваша лучшая история.

— Я её вообще-то ещё не рассказывал.

— Вот именно!

Денис рассмеялся, попрощался и растворился среди людей, подходивших к выходу из зала. Илья пошёл за кофе, думая о том, как объяснить школьникам неудачный эксперимент, не превращая его в победоносную историю с заранее известным концом.

***

Через несколько дней Илья приехал в учебный центр Дениса.

В коридоре за стеклянной перегородкой подростки с рюкзаками ждали окончания занятия. Один сидел на подоконнике с тетрадью, другой пытался объяснить приятелю что-то на экране телефона. На стене висели фотографии школьных проектов; под самой большой, где трое ребят держали небольшого робота, кто-то карандашом приписал имена.

Денис встретил его у входа в переговорную.

— Как добрались? Тут в первый раз не очень просто найти поворот.

— Нормально, спасибо. Вывеску сразу заметил.

— Хорошо. Я хотел встретить вас внизу, но задержался с преподавателем.

На столе лежали расписание, несколько распечаток и две чашки кофе. Денис отодвинул бумаги.

— Для начала покажу, кто к нам ходит. А потом уже решим, имеет ли смысл вся эта затея с физикой.

Он рассказал о группах старшеклассников, о тех, кто готовится к поступлению, и о ребятах, которые записываются из любопытства, а через месяц неожиданно начинают спорить с преподавателями. Илья просматривал темы занятий. Некоторые названия были слишком широкими, чтобы понять, о чём именно собираются говорить.

— «Технологии будущего», — прочитал он. — Это как раз что?

Денис заглянул в лист.

— Название осталось от прошлой программы. Там были встречи с инженерами из нескольких компаний. Сейчас, наверное, пора переименовать.

— А я бы назвал свою встречу просто: «Как измерить то, чего не видно».

— Хорошо звучит. Только придётся показать, что именно вы измеряете.

— Покажу. Можно взять сварную деталь из моего доклада на конференции. Сначала объяснить, что хотим узнать. Потом — почему обычной линейкой тут не обойтись.

— И на каком этапе прибор начинает показывать ерунду?

— Вы, похоже, решили сделать из этого центральное событие.

— Не обязательно. Просто если школьник поймёт, почему результату сперва не поверили, он, может быть, лучше поймёт всё остальное.

Это Илье понравилось. Он привык рассказывать о приборах и методах, но Денис смотрел на тот же материал с другой стороны: в каком месте слушателю захочется задать следующий вопрос.

Они набросали примерную последовательность встречи. Денис предложил оставить достаточно времени для вопросов, Илья возразил, что без нескольких пояснений в начале никто ничего не спросит. После короткого обсуждения решили, что потребуется хотя бы один пробный вариант. Илья обещал прислать несколько слайдов, Денис — показать их своим преподавателям.

Когда дошли до дат, Илья открыл календарь и не сразу нашёл подходящий вечер.

— У вас плотное расписание, — сказал Денис.

— Да, надо подумать, что можно передвинуть.

— Тогда пока не будем назначать. Вы посмотрите свои даты, а я сверюсь с группами.

Илья кивнул и закрыл календарь. К этому разговору можно было вернуться позже.

— А чем вы сейчас заняты? — спросил Денис, пока Илья убирал телефон. — Я имею в виду в науке. После конференции посмотрел несколько ваших работ, но они довольно разные.

Илья рассказал об экспериментах с материалами, о приборах, над которыми приходилось работать, и о результатах, ожидающих обработки. В разговоре всё это складывалось в ясную картину. Потом он упомянул проект, который не удавалось довести до конца, и докторскую диссертацию, к которой давно собирался вернуться.

— Почему не возвращаетесь?

— Постоянно что-то срочнее. Письма, согласования, отчёты. Каждое дело маленькое, но к вечеру оказывается, что написал шесть писем и ни одной страницы.

Денис понимающе кивнул.

— У меня бывает то же самое. Только вместо докторской — программа, которую несколько месяцев обещаю себе переделать.

Он показал на бумаги перед собой.

— Сегодня, например, полчаса сочинял сообщение родителям о переносе занятия. А там всего-то надо назвать новую дату.

— Можно, наверное, просто назвать новую дату.

— Назвал. Потом ещё переписывал объяснение. Хотел, чтобы было коротко и без лишних вопросов. В конце концов попросил нейросеть сократить текст. Она справилась, но почему-то поменяла время.

— Бывает, — сказал Илья. — Текст получается гладким, и потому труднее заметить, что он неправильный.

— Вот именно. Теперь проверяю всё, даже такие мелочи.

Илья допил кофе.

— А вы часто пользуетесь этим?

— Когда надо быстро подготовить черновик или разобраться с длинной перепиской. Иногда помогает. Иногда проще самому сделать.

— Я пока в основном наблюдаю со стороны. Вокруг об этом говорят так, будто скоро можно будет закрыть половину кабинетов.

— Если бы можно было закрыть хотя бы один с отчётами, я бы не возражал.

Илья усмехнулся.

— С отчётами не выйдет. Их станет больше. Кто-нибудь обязательно попросит отчёт об использовании нейросетей.

Денис улыбнулся, но тут же посерьёзнел:

— Вообще я не уверен, что это хорошо работает там, где важна точность. Вы, наверное, лучше меня представляете, сколько ошибок может спрятаться в убедительном ответе.

— Если я подписываю письмо, мне потом и отвечать за каждую строчку. Так что проверять всё равно придётся самому.

— Конечно. Но черновик ведь не обязательно готовить с чистого листа. Иногда полезно хотя бы увидеть другой вариант.

— Возможно. Я бы проверил на чём-нибудь не слишком важном.

— На письме, которое вы и так собираетесь отправить.

— Вы, я вижу, всё запомнили про мои шесть писем.

— У меня самого таких хватает.

В переговорную заглянул преподаватель и негромко спросил, можно ли открыть соседнюю аудиторию раньше. Денис назвал, у кого взять ключ, и попросил передать, чтобы проектор после занятия выключили. Когда дверь закрылась, он вернулся к разговору, не пытаясь восстановить дословно прерванную фразу.

— Мы, кстати, иногда собираем взрослых на небольшие практические занятия по нейросетям, — сказал он. — Не для специалистов. Люди приходят со своими задачами и смотрят, что вообще можно поручить такой системе.

— И что, все уходят довольные?

— Нет. Некоторые обнаруживают, что их задачу быстрее решить привычным способом. Но у других что-то получается.

— А люди не разочаровываются, если ничего не вышло?

— Я бы предпочёл, чтобы получалось чаще. Но если обещать чудеса, люди перестанут верить и в то, что действительно работает.

Илья вспомнил таблицу измерений, к которой всё никак не возвращался. Её он бы никакой системе не отдал: слишком много зависело от того, как были получены данные. А вот недописанное письмо коллеге, возможно, годилось для опыта.

— Пришлите мне программу, — сказал он. — Я посмотрю. Может быть, удастся прийти.

— Конечно. Только лучше возьмите свою обычную задачу, если решите участвовать. И без закрытых данных, пожалуйста.

— С этим у нас строго.

— У нас тоже. Хотя причины иногда разные.

Илья убрал телефон. Он всё ещё не был уверен, что пойдёт на интенсив. Но сама мысль попробовать перестала казаться ему пустой тратой времени.

— А со школьниками, значит, пока работаем над примером? — уточнил Денис.

— Да. Я посмотрю фотографии и измерения, которые можно показать. Начнём с одного образца.

— Договорились. И если соберётесь на занятие по нейросетям, напишите заранее. Я постараюсь оставить место.

На выходе Илья задержался возле фотографии с роботом.

— Это ребята сами сделали?

— В основном. Руководитель помог с электроникой. Видите эту боковую панель? Первую они сломали, а потом долго спорили, кто виноват.

— И кто?

— Так и не выяснили. Зато вторую сделали крепче.

Илья улыбнулся. Из этой истории тоже можно было начать лекцию — не обязательно о роботах.

***

Когда Илья вернулся домой после встречи с Денисом, дети уже наперебой рассказывали о своём дне. На кухне пахло жареным луком и хлебом. Из школьной сумки возле обувницы торчал альбом. Жена стояла у плиты и спросила, как прошёл разговор.

— Хорошо. Помнишь человека с конференции? У него учебный центр. Мы придумали, как показать старшеклассникам один наш эксперимент — от вопроса до результата. Даже то, что сначала не получилось.

— И ты собираешься читать им лекции?

— Возможно. Пока договорились посмотреть материалы, а потом решить, сколько на это потребуется времени.

Она попробовала то, что варилось в кастрюле, и добавила немного соли.

— Ты только сначала посмотри на свои дела. А то твои «пара часов» обычно растягиваются на несколько вечеров.

— Знаю. Поэтому с датами мы не спешим.

— И что ещё обсуждали?

— Он предложил прийти к ним на практическое занятие по нейросетям. Говорит, можно попробовать на своей работе.

— Ты и туда хочешь?

— Пока не решил. Может, на одном письме проверю, есть ли от этого толк.

Она кивнула, уже поглядывая в сторону коридора, откуда доносился спор детей. Илья достал тарелки и начал накрывать на стол. Он вспомнил фотографию школьного робота, которую Денис показывал на прощание, но рассказать про неё так и не успел.

Поздно вечером, когда домашние наконец улеглись и квартира успокоилась, Илья снова открыл ноутбук. Там ждали всё те же три документа. Он закрыл недописанное письмо коллеге, сохранил таблицу и посмотрел на план докторской. В почте пока не было обещанной программы занятий, и Илья не стал напоминать о ней Денису. Он ещё не решил, найдётся ли у него время.

Илья открыл календарь и принялся расставлять давно обещанные письма в свободные промежутки между занятиями и совещаниями. На вторник нашлось полчаса, на четверг — двадцать минут. Он вписал туда два дела, которые уже не первую неделю переносил с одного дня на другой.

После этого посмотрел на файл с планом докторской. Между короткими встречами ей места не нашлось. Он не стал создавать ещё одну задачу на двадцать минут: слишком хорошо представлял, чем это обычно заканчивается. Зато два письма теперь хотя бы значились в расписании. Может быть, на этот раз он их отправит.

В соседней комнате кто-то из детей кашлянул во сне. Илья прислушался, дождался тишины и вернулся взглядом к экрану. За окном медленно проехала машина, осветив потолок полосой света.

Илья закрыл ноутбук.

Ему всего лишь хотелось, чтобы завтра нашлось немного больше времени.