Пока мы не стали чужими

Об издании

COLDEUGEO — BEYOND LIMITS

Автор: Борзых Д.Ю.

© 2026. Все права защищены.

Произведение является художественным. Все персонажи и события вымышлены.

Глава 1. Шесть сорок

Эйден просыпался за четыре минуты до будильника. Всегда за четыре, иногда за пять. Он никогда не понимал, как тело умудряется вести счёт времени, пока сам он спит, и в какой-то момент перестал задавать себе этот вопрос: есть вещи, которые лучше принимать как данность, как погоду или как то, что в квартире на третьем этаже старого дома в Накано слышно каждую электричку.

Электрички шли по линии Тюо в пятидесяти метрах от окна. Первая, самая ранняя, проходила в пять с чем-то и больше напоминала дыхание, чем звук. К шести через дом уже катился ровный, плотный гул, в котором можно было различить скорый и местный по тому, насколько долго дребезжит в раме стекло. Он знал это расписание лучше, чем расписание своих лекций.

Он лежал и смотрел в потолок, на светлое пятно от уличного фонаря, которое к утру выцветало до бледно-серого. Четыре минуты. В кухне уже что-то звякнуло: мать. Она вставала раньше всех и делала вид, что не вставала раньше всех.

Будильник на телефоне он отключил ещё до того, как тот успел пискнуть.

В ванной было холодно. Апрель в Токио обманывал: днём цвели вишни, и город выглядел так, будто его облили розовым молоком, а по утрам в квартирах всё ещё стояла зимняя сырость, пробиравшая до костей. Эйден умылся ледяной водой, не дожидаясь, пока она нагреется, и посмотрел на себя в зеркало ровно столько, сколько было необходимо, чтобы убедиться, что с лицом всё в порядке.

С лицом всегда всё было в порядке. Бледная кожа, тёмные волосы, лезущие на глаза, и сами глаза — розовато-красные, как будто кто-то разбавил красный слишком большим количеством света. В детстве офтальмолог долго рассказывал что-то про пониженную пигментацию радужки и показывал матери схемы, а ему, пятилетнему, выдал наклейку с медведем за храбрость. Школьные годы научили его, что любопытство людей бывает трёх видов: «Это линзы?», «Это от болезни?» и «Можно посмотреть поближе?». На первое он говорил «нет», на второе «нет», а на третье не отвечал вообще. Со временем вопросы приходили всё реже. Люди, как выяснилось, быстро привыкают к тому, на что им не дают смотреть.

Он оделся, не включая свет в комнате: чёрная футболка, чёрные брюки, тёмная куртка с высоким воротом. Однажды Мио сказала, что у него не гардероб, а один большой оттенок. Он тогда ответил, что это экономит время. Она сказала: «Это экономит что угодно, кроме вопросов».

Кухня встретила запахом риса и тёплого дерева, как встречала всегда. Мать стояла у плиты в домашней кофте, с аккуратно собранными волосами, хотя до выхода из дома ей было ещё больше часа. Харука Блэквуд была женщиной, у которой всё получалось тихо: она тихо резала овощи, тихо закрывала шкафчики, тихо плакала, когда думала, что в квартире никого нет. Последнего Эйден давно не слышал, и не был уверен, что это хорошо, а не просто означает, что она стала плакать тише.

— Ты рано, — сказала она, не оборачиваясь.

— Первая пара в девять двадцать. А ехать час.

— Ехать сорок минут.

— Час, если ловить правильный поезд.

Она кивнула, и этот кивок закрыл тему. Они умели вести разговоры, в которых главным было не то, что сказано, а то, что оставлено в стороне. Дом держался на этом, как мост на балках: если вытащить хотя бы одну, непонятно, что случится.

На столе, придавленный солонкой, лежал листок с ровным школьным шрифтом. Эйден прочитал: экскурсия, оплата до двадцать пятого, подпись опекуна. Сумма — шесть тысяч восемьсот иен. Мио, видимо, оставила его накануне вечером, чтобы он попался на глаза, но не лично в руки, потому что в этом доме любые просьбы деликатно оставлялись на столе.

— Мио просила подписать, — сказала мать, будто это не было очевидно. — Я заплачу в пятницу, после зарплаты.

— Я могу сегодня.

— Не надо.

— Хорошо.

Он подписал, поставил свою фамилию латиницей, как привык ещё со школы, достал из бумажника купюры и вложил их в конверт, который лежал тут же. Мать сделала вид, что смотрит на сковородку. Эйден сделал вид, что это просто конверт. Так они и стояли друг рядом с другом: двое людей, которые отлично знают, что произошло, и по обоюдному согласию называют это «ничего».

Из комнаты Мио донёсся шум: падение чего-то мягкого, шорох, невнятное ругательство шёпотом. Через минуту сестра появилась в дверях, в школьной юбке и растянутой домашней футболке, с волосами, торчавшими в обе стороны.

— Ты опять в чёрном, — заявила она вместо приветствия.

— Это нейтральный цвет.

— Это траур.

— По чему?

— По утрам, — сказала Мио и села за стол, не дожидаясь приглашения. Ей было пятнадцать, и у неё была редкая способность говорить то, что все остальные уже подумали. Она взяла палочки, принюхалась к тамагояки и посмотрела на брата сквозь кухонный пар. — Ты подписал?

— Подписал.

— Спасибо. — Она не стала спрашивать про деньги. Это было как будто её собственный вклад в общую договорённость.

Он взял с полки две коробки для обеда, красную и синюю. Красную он собирал для неё, синюю для себя, хотя в последнее время и свою почти не открывал. Рис, омлет, остатки вчерашнего шпината, два кусочка солёной сёмги. Уложил так, как научился ещё три года назад, когда оказалось, что это уже некому делать: ровно, плотно, чтобы ничего не перекатывалось при тряске в вагоне. Мио, глядя на его руки, сказала с полным ртом:

— Ты складываешь обед так, как будто собираешься в бой.

— Это называется аккуратность.

— Это называется «я не знаю, куда деть руки».

Мать улыбнулась в сторону плиты. Эйден взял сумку, надел наушники, не включая музыку, и вышел в коридор, где в генкане, у самой двери, стояла обувная полка. На ней было три яруса: мамины туфли, школьные ботинки Мио, его кроссовки. Нижняя полка, самая широкая, пустовала. Её никто не трогал, но и никто не заполнял. На ней лежала только тонкая серая пыль, которую мать протирала раз в неделю, не спрашивая, зачем.

Ровно в шесть сорок он закрыл за собой дверь.

Накано в это время суток принадлежал тем, кто не мог позволить себе проснуться позже. Мимо проехал велосипед с газетной сумкой; из ближайшей лапшичной уже тянуло бульоном; у перекрёстка двое рабочих в оранжевых жилетах молча пили кофе из одинаковых банок. Эйден прошёл мимо них, как проходил мимо каждый день, и они тоже его не заметили. Это был приятный вид невидимости: не одиночество, а как бы вежливое согласие всех не мешать друг другу.

На платформе он встал в привычное место, у третьего вагона, возле таблички с рекламой кредитной карты. Желтая местная электричка пришла почти пустой, но уже на следующей остановке в нее набилось столько людей, что в вагоне стало жарко, как в маленькой печи. Эйден прислонился спиной к двери, чуть нагнулся, чтобы не бодать головой чужие зонты, и стал смотреть.

Это была единственная его привычка, которую он не считал нужным скрывать: он наблюдал. Мужчина в строгом сером костюме, спящий стоя, держась за поручень одним пальцем, с таким видом, словно выполнял сложное упражнение. Женщина лет сорока, которая листала на телефоне фотографии кошки и каждый раз, доходя до последней, возвращалась к первой. Школьник с кроссовками, прижатыми к груди в пластиковом пакете, потому что в школе, видимо, была сменка. Две студентки, шепчущиеся над экраном телефона с тем особым напряжением, которое бывает только у людей, обсуждающих чужую жизнь. Каждый был маленькой историей, у которой он видел только первую страницу.

В Огикубо дверь с шипением раскрылась, и вагон принял новую порцию тел. Давка отодвинула Эйдена вглубь, и он оказался прижат к стеклу, а напротив, в сантиметре, возникла девушка в чёрном худи. Она держалась за поручень обеими руками и крутила головой, пытаясь найти, куда деть рюкзак. У неё были короткие волнистые волосы каштанового цвета, чуть растрёпанные после спешки, и на висках несколько заколок: две красные, перекрещенные, как маленький знак «х», звёздочка, что-то ещё. Худи было из тех, которые носят не из-за моды, а потому что любят: потёртое на манжетах, с жёсткой вышитой надписью на груди. COLDEUGEO. Под воротом торчала бирка с мелкими буквами, и он, не желая читать, всё равно прочитал: BEYOND LIMITS.

«Какое самонадеянное название для куска ткани», — подумал он без злости, почти с любопытством.

Поезд качнуло на повороте, девушка вцепилась в поручень, рюкзак соскользнул с плеча, она дёрнулась ловить его — и красная заколка, выскочив из волос, упала Эйдену на носок ботинка.

Звук был совсем крошечный. Он наклонился, подобрал её и на секунду задержал в пальцах. Маленькая, немного поцарапанная, с отломанным краем покрытия. Девушка уже обернулась, и глаза у неё оказались красно-карие, тёплые, как чай, который слишком долго настаивался.

Нужно было сказать: «Вы обронили». Три слова. Он даже успел почувствовать форму первого слога на языке, но пока он взвешивал, достаточно ли это вежливо и не слишком ли громко для тесного вагона, прошла лишняя секунда, и он просто протянул руку, раскрыв ладонь.

— Ой, — сказала девушка. — Это моя! Спасибо огромное!

Она улыбнулась так, словно он совершил небольшое, но настоящее чудо, и воткнула заколку обратно в волосы, мимоходом ощупав остальные, будто проверяя, не сбежала ли ещё какая-нибудь. Эйден кивнул. Это был весь его вклад в разговор.

Остаток пути она смотрела в окно. Он смотрел на свою руку на поручне. Только когда состав замедлился на Митаке, он понял, что на протяжении трёх станций пытается вспомнить, как называется этот оттенок красного — не алый, не вишнёвый, что-то между. «Брусничный», — решил он и тут же рассердился на себя за глупость.

Они вышли из вагона вместе, в общем потоке, и сразу разошлись: она налево, к автобусной остановке, он направо, к университетской аллее. Девушка один раз обернулась, наверное, чтобы проверить, что забыла что-то ещё, поймала его взгляд, и ему показалось, что она собирается кивнуть. Но толпа подхватила её, и больше он её не видел.

Университет Сэйран располагался на холме в десяти минутах пешком от станции Митака и умудрялся одновременно выглядеть старым и новым: красный кирпич главного корпуса, стеклянный корпус факультета медиа, платаны вдоль аллеи, на которых в апреле лопались почки. Эйден учился на втором курсе, на кафедре медиа и коммуникаций, и считал свои занятия неплохим способом пережить день. Первая пара называлась «Основы медиатеории», и преподаватель, пожилой человек с голосом, похожим на шелест бумаги, объяснял, как газеты придумали «общественное мнение», а потом, судя по слайдам, и сами в это поверили.

Эйден записывал по привычке: короткими строчками, без заглавных букв, в чёрный блокнот в мягкой обложке. Блокнот был размером с ладонь, и в нём почти не было связных мыслей — только обрывки, как радиопомехи. «Мнение формируется там, где никто не спрашивает». «Нужна пауза в три секунды». «Не любит, когда трогают за плечо». Однажды Рэн заглянул ему через плечо и сказал, что это самый депрессивный список покупок, который он видел.

Рэн Касуга нашёл его в кафетерии в обеденный перерыв, как находил почти каждый день, как будто у него встроенный радар. Высокий, нескладный, с веснушками, которые никуда не уходили даже зимой, и улыбкой, в которой было слишком много зубов. На плече у него висел чехол от баса, и половина студентов кафетерия обошла чехол стороной, как ходят вокруг большой собаки.

— Блэквуд, — объявил он, поставив поднос на стол. — Ты выглядишь так, будто тебя три раза переехал поезд и ни разу не остановился.

— Меня каждый день перевозит поезд.

— Вот именно. Ешь. Мама прислала с отцом свежий тофу, я принёс тебе контейнер, не вздумай отказываться.

Он достал из сумки пластиковую коробочку, и Эйден принял её с тем сдержанным «спасибо», которое Рэн давно научился расшифровывать как «спасибо огромное». Семья Рэна держала тофу-лавку в Асакусе уже в четвёртом поколении, и отец уже намекал, что лучше бы сын вместо бас-гитары освоил соевые бобы, но Рэн отшучивался так легко, что со стороны казалось: ему нигде не больно.

— У нас в субботу репетиция, — сказал он, жуя. — Приходи послушать. «Последняя электричка» наконец-то выучила второй куплет.

— Второй куплет выучили в прошлом месяце.

— Выучили, но неправильно. Теперь правильно.

— Посмотрим по работе.

— Ты по субботам всегда на работе. У тебя вообще бывают выходные от слова «выходить»?

Эйден отломил кусочек тофу палочками и сказал:

— Я выхожу. Каждое утро.

— В пустоту, — отозвался Рэн, но уже без улыбки. Он помолчал, поковырял рис и добавил, глядя в поднос: — Слушай. Можно я спрошу одну глупость?

— Нельзя.

— Ты вообще когда-нибудь... нет, ладно. Забудь.

Эйден ждал. Рэн подвинул миску, потом обратно.

— Ты за два года ни разу не пошёл ни на одно свидание. Ни на групповое, ни на случайное. Даже когда Хината из шестой группы практически выложила перед тобой своё сердце на подносе, а ты её дежурно поблагодарил.

— Я не знал, что нужно было забрать.

— Блэквуд.

— Мне не нужны отношения, — сказал Эйден ровно, ровнее, чем собирался. — Это не трагедия. Просто так устроено.

— Так не бывает, чтобы «просто так устроено». У всего есть история.

— Не у всего. Иногда нечего рассказывать.

Рэн посмотрел на него долго и внимательно, с тем выражением, которое появлялось у него очень редко, когда он забывал шутить. Потом пожал плечами и вернул на лицо улыбку.

— Именно это и тревожит, — сказал он, и перешёл на разговор о грифе, который опять разболтался.

Эйден кивнул в нужных местах. Внутри у него что-то слегка сжалось и разжалось, как кулак, который вовремя вспомнили разжать.

Антикварная книжная лавка «Хосино» стояла в переулке неподалёку от северного выхода станции Коэндзи, между закусочной с одним столиком и ателье по перешиву джинсов. Узкая дверь, колокольчик, который звякал не нежно, а с достоинством, и запах бумаги, прожившей столько лет, что она успела забыть, из какого дерева сделана. Когда Эйден впервые зашёл сюда в семнадцать лет, чтобы спросить про объявление о подработке, он подумал, что это место не для людей, а для времени: оно здесь хранилось в кипах, в корешках, в желтоватых страницах. Ему тогда сразу захотелось там остаться.

— Опоздал на четыре минуты, — сказала хозяйка вместо приветствия.

— Поезд.

— Поезд, — повторила Мацуда Цуруко без всякого выражения. Ей было шестьдесят три, и волосы она закалывала карандашом, постоянно теряя его и находя в самых невероятных местах: однажды он нашёл карандаш в чайнике. Она сидела за кассой, которая помнила, кажется, ещё эпоху Сёва, и перебирала новое поступление: стопку пожелтевших журналов, пахнущих чужим подвалом. — Поезд у тебя вечно виноват. Когда-нибудь я куплю тебе велосипед.

— Я не умею ездить на велосипеде.

— Научишься.

На подоконнике, свернувшись в рыжий комок, лежал кот Сэмбэй, толстый, как мешок риса, и совершенно уверенный в том, что лавка принадлежит ему. Эйден проходя мимо привычно почесал его за ухом, и кот приоткрыл один глаз, оценил и закрыл. Это был единственный в мире свидетель, которому не требовались объяснения.

Работа была простая. Разложить по полкам то, что пришло утром. Протереть пыль с верхних рядов. Ответить покупателю, который ищет «что-нибудь про море, но не про рыб». Принять букинистическую скупку у старика, который привёз целый чемодан довоенных путеводителей и очень волновался, что книги «окажутся не такими». Эйден листал их аккуратно, проверял корешки, называл цену медленно, давая человеку время привыкнуть к цифре, и старик в конце сказал: «Вы очень вежливый молодой человек», — и ушёл счастливым, не понимая, что вежливость иногда служит просто хорошим забором.

Ближе к десяти вечера лавка опустела. Цуруко принесла из подсобки две чашки ячменного чая и поставила одну перед ним.

— Ужинал?

— Да.

— Врёшь.

— Нет. Съел онигири.

— Онигири не ужин. Онигири — это обещание ужина. — Она посмотрела на него поверх очков, которые вечно съезжали на кончик носа. — Мать как?

— Нормально.

— А сестра?

— Нормально.

— У тебя в роду все такие? «Нормально» — это единственное слово, которое ты знаешь?

— Ещё «ничего».

Цуруко фыркнула, и в этом фырканье было что-то почти нежное. Она не стала допытываться. За два года он оценил в ней именно это: она задавала вопрос ровно один раз и уважала тот ответ, который получала, даже если знала, что он неправдивый. Это была редкая форма заботы, тоже вроде забора, но с калиткой.

Ровно в десять он выключил верхний свет, оставив лишь тёплую лампу над кассой. Кот Сэмбэй, как по сигналу, перебрался на нагретую табуретку. Цуруко ушла наверх, в маленькую квартиру над лавкой, сказав в дверях: «Не забудь запереть, а не просто прикрыть». Он ответил: «Помню».

Он любил последние минуты смены: тишину, в которой всё ещё слышно, как стареют книги, и город за стеклом, всё ещё живущий, но уже далёкий.

Домой он шёл пешком. От Коэндзи до Накано было чуть больше двух километров, и он делал этот путь почти каждую ночь, чтобы не толкаться в вагоне и, главное, чтобы не возвращаться слишком рано. Вдоль железной дороги тянулась цепочка ночных вывесок: круглосуточный магазин, где продавщица знала его в лицо, пачинко, из которого вываливался шум, как из огромной сломанной музыкальной шкатулки, темнеющие окна жилых домов. Под одним из окон на втором этаже горела лампа, и в её свете сидел человек, склонившийся над чем-то. Эйден, как всегда, посмотрел и прошёл.

У автомата возле станции он остановился, бросил монеты и достал банку чёрного кофе. Горький, безвкусный, привычный. Он открыл её и вдруг подумал, что хотел бы сладкого молочного чая, того самого, из детства, в бутылке с розовой этикеткой, который мать покупала по воскресеньям. Но он не стал этого делать, потому что это было бы заметно: прохожие, автомат, сам факт желания.

Телефон в кармане негромко завибрировал. Рэн: «ты видел, что Хината бросила универ?» Он убрал телефон, не отвечая.

Потом достал снова и, сам не зная зачем, открыл список контактов. Он листал его не глядя, привычным движением большого пальца: «Рэн», «Мацуда-сан (Хосино)», «Мио», «Мама». Между «Мамой» и «Мио» была строчка, в которой вместо имени стоял только значок: маленький фиолетовый кружок. Телефон он давно не менял, номера давно не существовало, он был в этом почти уверен, но удалять строчку не стал. Ни разу не нажал, но и не стёр. Просто несколько раз в год, вот как сейчас, его палец останавливался на этой точке — как на лестнице, у ступеньки, которой нет, но которую всё равно нащупываешь.

Он выключил экран.

В квартире было тихо и темно. Под дверью материнской комнаты светлела тонкая полоска. Она не спала. Он знал, что она знает, что он знает. Мио посапывала за стеной, во сне что-то бормоча. На кухонном столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой: сёмга, рис, маринованный огурец. Он съел всё стоя, не включая света, а потом вымыл посуду и поставил на сушку так, чтобы не звякнуло.

В своей комнате он сел на край кровати, достал блокнот и ручку. Привычка вести записи появилась у него ещё в школе, когда оказалось, что связные мысли часто оказываются опасными, а короткие строчки — безобидными.

«Вторник, 15 апреля, — написал он. — Облачно, дождь не пошёл. Подписал бумагу Мио. Тофу от Рэна. Хината бросила универ. Девушка с заколками уронила красную. Больше ничего не произошло».

Он прочитал последнюю фразу и на секунду задумался, зачем написал «девушка с заколками» — человек, которого он никогда больше не увидит, в городе, где тринадцать миллионов человек и каждый уронил что-нибудь за сегодняшний день.

Потом зачеркнул слово «девушка» и написал сверху «кто-то».

Выключил лампу, лёг. За окном прошла последняя электричка, и стекло дрогнуло в раме, как будто кто-то на другом конце города тихо постучал.

Глава 2. Жребий профессора Окабэ

Окно в комнате Акиры выходило не на улицу и не на двор, а в узкий проулок шириной в три метра, и за этим проулком, на уровне её глаз, находилось другое окно.

Она переехала в Огикубо год назад, в апреле, с двумя чемоданами и огромным пакетом риса, который мать насильно засунула ей в поезд («в Токио рис невкусный, не спорь»), и первые несколько ночей не могла уснуть именно из-за этого окна. Оно было слишком близко. Лампа с оранжевым абажуром, занавеска в мелкую клетку, край подоконника с горшком, из которого свисало что-то зелёное и безнадёжное. Иногда на занавеске появлялась тень: кто-то проходил, кто-то садился, кто-то долго стоял неподвижно. Акира ни разу не видела лица. Только свет, который загорался около десяти вечера и гас не раньше двух.

Она стала называть этого человека Соседом. Придумала ему профессию (корректор в маленьком издательстве), привычки (чай, а не кофе), характер (тихий, но не печальный) и даже неудачный роман в прошлом. Потом ей стало неловко, и она купила плотные шторы, но через неделю раздвинула их обратно: оказалось, ей нужен этот свет. Не потому, что ей было одиноко, а потому, что где-то рядом так же, как она, кто-то не спит и никому не мешает.

Сейчас окно было тёмным, потому что в семь сорок утра Сосед, видимо, спал или уже ушёл куда-то, куда уходят корректоры. Акира стояла перед зеркалом, держа в зубах две шпильки, и пыталась справиться с волосами. Волосы были коротки и вьющиеся, при этом не желали вести себя прилично ни в сырую погоду, ни в сухую. Единственным способом сохранять над ними контроль были заколки. Их набралось штук тридцать, она хранила их в старой жестяной коробке из-под печенья и выбирала по утрам, как другие люди выбирают духи: не по моде, а по ощущению дня.

Красные, перекрещенные, как маленький «х», были любимыми. Одну она вчера чуть не потеряла в электричке, и это была самая большая неприятность за весь понедельник и вторник вместе взятые. Вторую, с отколотым краем, она давно собиралась выбросить. Но не выбрасывала.

— Сегодня «х», — сказала она зеркалу вслух. — На удачу.

Зеркало ничего не ответило, но телефон на тумбочке пискнул: мама прислала фотографию. Сёта, брат, стоял в белом колпаке у витрины своей кондитерской в Канадзаве и держал в руках торт, на котором кремом было выведено: «Акира, не опаздывай». Подпись от мамы: «Это Сёта сам придумал». Акира рассмеялась в голос, ответила стикером с кроликом, который падает в обморок, и тут же посмотрела на часы.

Семь пятьдесят три. Она опоздает.

Она всегда немного опаздывала. Не по небрежности, а потому, что ей казалось: если выйти заранее, придётся сидеть и ждать, а ожидание она не любила. Ещё с детства. Она хватала из холодильника онигири, запихивала в рюкзак пенал, блокнот для набросков, толстую папку с распечатанными эскизами, и вылетала в дверь, на ходу доплетая вторую косичку, которой не было. Вместо неё получалась только пара заколок.

На платформе Огикубо было многолюдно. Электричка пришла без опоздания, и Акира, втиснувшись в вагон, вспомнила про вчерашнее: парня в чёрном, у которого она подхватила заколку. Он вернул её молча и так серьёзно, будто передавал государственный секрет. Она ещё удивилась тогда: у него были странные глаза, розоватые, почти красные, и не то чтобы пугающие, а такие, в которые не хочется смотреть слишком долго, потому что становится неловко от собственной бесцеремонности. И он, кажется, отлично это понимал: смотрел всегда чуть мимо.

Сегодня его в вагоне не было. Она поймала себя на том, что проверила это, и тут же прикрикнула на себя мысленно: «Зачем?»

— Ты опять улыбаешься одна, — заметила Мика Сакураи, не отрываясь от моти, которую она разворачивала с таким видом, будто вскрывала шифровку.

Они сидели в столовой дизайнерского корпуса, на втором этаже, у окна, за которым в апрельском ветре колыхались голые ещё ветки платанов. Мика была невысокой, острой на язык, с яркой помадой даже на лекциях и привычкой начинать разговор с середины. Они познакомились на первом курсе, на вступительной встрече, где обеим выдали одинаковые брошюры и обе одновременно скривились. С тех пор были неразлучны, хотя ссорились раз в две недели по какому-нибудь совершенно ничтожному поводу.

— Я не улыбаюсь. У меня такое лицо.

— У тебя лицо, как у щенка, которому пообещали прогулку. Что случилось?

— Ничего. Сёта прислал торт с надписью. — Акира показала экран.

Мика покосилась.

— Это мило. Но улыбалась ты не поэтому.

— Мика.

— Я просто констатирую факт. — Она откусила половину моти и вздохнула блаженно. — Ладно. У тебя сегодня семинар Окабэ?

— Четвёртая пара.

— Меня туда тоже записали. Не по своей воле, между прочим. Мне сказали, что я должна «расширить горизонты». Я хочу расширить горизонты в сторону хорошего оклада и нормального заказчика. А не в сторону человека, который выдаёт тебе партнёра по жребию, как в детском саду.

— Ты слышала про это?

— Все слышали. Он берёт две коробки. В одну кладёт имена тех, кто пишет, в другую тех, кто рисует. Достаёт по бумажке и склеивает вас в пары на весь семестр. Без обжалования.

— Звучит... — Акира задумалась, — ...довольно честно.

— Звучит как лотерея, где можно проиграть собственное лето.

Акира хотела возразить, но вдруг ей стало любопытно. Она представила эту коробку, чужие имена, свёрнутые в трубочки. Это было почти как судьба, только официально оформленная.

— Слушай, — сказала Мика, понизив голос, — а ты знаешь, кто там ещё в списках? Я видела в расписании. Там этот, из медиа. Блэквуд.

— Кто?

— Ну тот, с красными глазами. Высокий, всегда в чёрном. Говорят, он за два года ни с кем не заговорил первым. Хината из шестой группы рассказывала, что она ему на День святого Валентина... — Мика запнулась. — Впрочем, неважно. Он, говорят, как каменный.

— Он вернул мне вчера заколку, — сказала Акира, прежде чем успела подумать.

Мика замерла с недоеденным моти у рта.

— Какую заколку?

— Красную. Я уронила в электричке, а он поднял.

— И?

— Что «и»?

— Что он сказал?

— Ничего. Просто протянул.

— Молча? Как каменный?

— Нет, не как каменный, — Акира вдруг почувствовала странное желание защитить того, кого она видела две минуты. — Он как будто... не хотел помешать. Понимаешь? Когда человек молчит не из-за того, что ему всё равно, а наоборот.

Мика прищурилась. Такое выражение у неё появлялось, когда она находила в разговоре что-то интересное.

— Ты уже придумала ему характер.

— Не придумала.

— Придумала. У тебя в глазах написано. Ты сначала сочиняешь, потом привязываешься, потом удивляешься, что человек не соответствует. Предупреждаю: я тебя люблю, но этот сценарий мы проходили.

— Ничего подобного, — сказала Акира и почувствовала, что краснеет.

Мика допила чай. Её голос смягчился:

— Просто будь осторожна. Ладно?

— С чем? Мы даже не знакомы.

— Вот именно.

Аудитория 3-С находилась в конце длинного коридора, на последнем этаже старого корпуса, и пахла мелом, хотя в современном университете мела давно никто не употреблял. Видимо, запах въелся в стены ещё при прежнем поколении преподавателей. Окна выходили на склон, поросший бамбуком, и от ветра всё время шелестело, как будто за стеклом кто-то тихо листал страницы.

Семинар назывался «Рассказ и образ». В расписании его значили как факультатив, и на него записывалось человек тридцать с разных факультетов: те, кто писал, и те, кто рисовал, и те, кто просто хотел набрать недостающие баллы. Акира села во второй ряд, у прохода, разложила на парте блокнот и карандаши и стала разглядывать вошедших.

Профессор Окабэ Синдзи появился ровно в 14:45, без звонка, без приветствия. Ему было за пятьдесят. Невысокий, чуть сутулый, в сером кардигане, у которого на левом локте виднелась аккуратная заплатка. Он положил на стол две картонные коробки из-под чая и стоял минуту, глядя на аудиторию с ласковой рассеянностью человека, вспоминающего, куда подевал очки.

— Я не люблю говорить много, — сказал он наконец. Голос у него был негромкий, тёплый, с хрипотцой, которая бывает у тех, кто слишком долго работал с микрофоном. — Двадцать лет я писал радиопостановки. В радио нет картинки. Есть только то, что слушатель вообразит себе сам. А мы живём в мире, где картинок слишком много, и воображать люди уже не умеют. Поэтому я решил, что в этом семестре вы научитесь делать друг для друга то, чего не умеете делать в одиночку.

Он поднял левую коробку.

— Здесь имена тех, кто пишет. — Потом правую. — Здесь имена тех, кто рисует. Я вытягиваю по одному. Те двое, чьи имена выпадут вместе, становятся парой до конца июля. Вы должны создать вместе шестнадцать страниц. Рассказ и образ. Можете обменяться на другого партнёра только в одном случае: если выяснится, что вы друг друга убили.

В аудитории прошелестел смешок.

— Это шутка, — добавил Окабэ с абсолютно серьёзным лицом, — но предупреждаю: в прошлом году едва обошлось.

Он стал доставать бумажки. Читал вслух, не торопясь, и каждый раз, когда называл новую пару, делал небольшую паузу, будто давая ей возможность обменяться хотя бы взглядом. Одна пара обменялась. Другая тут же начала спорить шёпотом. Третья, парень и девушка с огромными папками, чуть слышно вздохнули с одинаковым облегчением.

— Сакураи Мика, — произнёс Окабэ. — И Огава Кэнта. — Где-то сзади раздался тихий, но выразительный стон Мики. — Пишет и рисует. Увидим, кто кого.

Акира сжала карандаш. Сердце у неё билось быстрее, чем следовало. Она не знала, чего хочет: хорошего партнёра, тихого, чтобы не мешал, или интересного, чтобы заставил расти. Хотелось, чтобы человек не пропал в середине семестра. Это было главное. Остальное можно пережить.

— Мидзухара Акира, — прочитал Окабэ, развернув очередную бумажку, а потом вытащил вторую. — И Блэквуд Эйден.

Акира подняла голову.

Он сидел в последнем ряду, у самого окна, почти в тени, откинувшись на спинку стула так, как сидят люди, которые подготовились ко всему и всё равно хотят уйти. На нём была чёрная футболка и тёмная куртка, наброшенная на плечи. Волосы падали на лоб. И глаза, розовато-красные, смотрели на неё совершенно прямо, без удивления, а с каким-то спокойным, почти усталым узнаванием.

Он тоже узнал. Конечно. Он помнил вчерашнюю электричку.

Она не знала, что делать. Кивнуть? Улыбнуться? Помахать? В итоге она сделала нечто среднее: неловко махнула рукой и сразу спрятала её под парту, как будто это было нечаянное движение. Уголок его рта чуть дрогнул. Или не дрогнул. В последнем ряду было слишком темно.

— Вы можете встретиться после лекции, — сказал Окабэ, откладывая бумажки. — И обсудить, что именно вы собираетесь рассказать друг другу. Но, — он поднял палец, — не обсуждайте, что вы собираетесь изобразить. Обсуждайте, чего вы боитесь. Темы приходят оттуда.

Остаток пары Акира слушала вполуха. Окабэ рассказывал про «паузу», про то, как в радио самая страшная вещь — не помехи и не ошибка, а мёртвый эфир, когда в течение нескольких секунд не происходит ничего. «Слушатель решает, что станция сломалась, — говорил он, — хотя на самом деле просто кто-то забыл, что сказать». Она записывала. Рука писала, а мысли гуляли сами по себе.

Эйден Блэквуд. Тот самый, который за два года ни с кем не заговорил первым. С которым ей теперь придётся придумывать шестнадцать страниц.

После лекции она ждала его в коридоре, у окна с видом на бамбук, и крутила в пальцах заколку, как делала всегда, когда нервничала. Он появился последним, когда аудитория уже опустела. Закинул сумку на плечо, остановился в паре шагов от неё, как будто между ними существовала невидимая линия, которую нельзя пересекать без приглашения.

— Мидзухара, — сказал он.

— Акира, — тут же поправила она. — То есть... можно просто Акира. Я не привыкла, когда по фамилии. Это звучит, как будто я что-то натворила.

— Эйден.

— Я знаю. Окабэ-сэнсэй только что сказал. — Она засмеялась, и смех вышел слишком громким в пустом коридоре. — Прости. Я немного нервничаю. Я вообще всегда болтаю, когда нервничаю. Если что, ты можешь меня остановить.

— Не нужно.

— Не нужно останавливать?

— Не нужно нервничать.

Это прозвучало так просто и так неожиданно, что она замолчала и посмотрела на него внимательнее. Он не улыбался, но лицо у него не было закрытым. Скорее настороженным, как у человека, который не знает, как далеко можно заходить.

— Спасибо, — сказала она. — За вчера. За заколку.

— Не за что.

— Нет, правда. Она у меня уже семь лет. Я её на фестивале выиграла в лотерею, это самая нелепая вещь в моей коробке. И я бы заплакала, если бы потеряла. Не сильно. Но немного.

— Она брусничная, — сказал Эйден.

Акира моргнула.

— Что?

— Цвет. Не красная. Брусничная. — Он слегка нахмурился, как будто сам удивился этому слову. — Я вчера пытался вспомнить, как это называется.

Она непроизвольно коснулась волос. Сегодня в них были именно эти заколки, перекрещенные.

— Ты думал о цвете моей заколки?

— Не специально. Просто она упала мне на ботинок, и я... — Он замолчал. — Забудь.

— Нет, — возразила Акира. — Не забуду. Никто никогда не называл её брусничной. Это ужасно точно. — Она вынула одну заколку, повертела на свету и вдруг рассмеялась по-настоящему, уже тише. — Красный — это когда не думаешь. А это... да. Брусничная.

Он отвёл взгляд, посмотрел в окно на бамбук. Акира заметила, как большим пальцем он надавил на подушечку указательного, быстро, почти незаметно, но с какой-то странной силой.

— Окабэ сказал, что надо обсудить, чего мы боимся, — сказала она, чтобы дать ему возможность вернуться к теме. — Это ужасно. Я не знаю, чего я боюсь. То есть знаю, но не собираюсь говорить это на третьей минуте знакомства.

— Я тоже.

— Тогда давай начнём с другого? Что ты любишь?

Он помолчал так долго, что Акира решила, что вопрос был неправильным.

— Ночь, — сказал он наконец. — Когда в городе горят только окна.

Она замерла.

— Окна?

— Да. Не вывески, не фонари. Просто... окна. Чужие. Идёшь вдоль дороги и видишь, как в каждом кто-то живёт. Смотришь секунду и проходишь дальше. — Он пожал плечами, будто сказал слишком много. — Глупость.

— Нет, — сказала Акира почти шёпотом. — Нет, это не глупость.

Она подумала про оранжевый абажур за тремя метрами проулка. Про тень на занавеске. Про Соседа, которого она сочинила, и про то, что никому до этого не рассказывала. Ей вдруг ужасно захотелось рассказать, но она сдержалась. Не сейчас. На третьей минуте знакомства так не делают.

— У меня напротив окна, — сказала она осторожно, — живёт кто-то. Я никогда его не видела. Только свет. И я каждый вечер... Ладно, это неважно.

— Важно, — отозвался Эйден.

Он посмотрел на неё. И в этом взгляде не было ни любопытства, ни вежливости: он просто слушал. Это было странное ощущение: как будто на мгновение между ними повесили маленький мост, и он, этот мост, выдержал.

— Это и есть тема, — сказал он. — Если ты не против.

— Окна?

— Окна. И то, что за ними не видно.

Акира почувствовала, как по лицу расплывается улыбка, которую она никак не могла остановить.

— Я не против. Совсем.

— Тогда я подумаю над текстом.

— А я над картинками.

— Хорошо.

Он достал из кармана блокнот, вырвал страницу, быстро что-то написал и протянул ей. Она взяла. Почерк у него был ровный и мелкий, почти типографский: «Хосино. Коэндзи, северный выход, две минуты вправо. Вторник, четверг, пятница с 18:00. Суббота днём. Там есть справочники по городскому фольклору. Если понадобятся».

— Это... адрес? — спросила она.

— Я там работаю. Лавка букинистическая. — Он замялся. — Если тебе нужно найти что-то про окна, я знаю, где искать.

— Ты не мог просто дать номер телефона?

Он помолчал.

— Мог, — сказал Эйден. — Но так нагляднее.

Она посмотрела на листок, потом на него и вдруг поняла, что он не шутит и не пытается быть остроумным: он действительно не умел отдавать личное напрямую. Адрес, расписание, лавка с котом (она ещё не знала про кота) — это было всё, что он мог дать. И это было больше, чем она ожидала.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду. В эту субботу. Можно?

— Можно.

Он кивнул, коротко, и пошёл по коридору. Она провожала его глазами. У поворота он остановился, как будто хотел что-то добавить, но не добавил, и скрылся за углом.

Акира осталась стоять у окна. Бамбук шумел, как будто кто-то шептал. Она развернула листок ещё раз, перечитала ровные строки и аккуратно сложила пополам. Потом сунула его не в рюкзак, а в карман худи, в тот самый, где лежала заколка.

Телефон завибрировал. Мика: «ну что, как там твой каменный?»

Акира посмотрела на экран. Хотела ответить сразу, но вдруг передумала. Пусть пока побудет её маленьким секретом.

Она написала: «Нормальный. Придётся придумать шестнадцать страниц про окна».

Мика прислала три вопросительных знака. Акира убрала телефон и пошла вниз по лестнице, с ощущением, что день неожиданно оказался длиннее, чем она планировала. И светлее.

Глава 3. Человек, который не задаёт вопросов

В субботу по утрам в квартире пахло стиральным порошком и горячим металлом утюга. Мать гладила школьные рубашки Мио, расставив гладильную доску посреди гостиной, и делала это с сосредоточенностью хирурга. Эйден проходил мимо в одних носках, неся две кружки, и она, не поднимая глаз, сказала:

— Таблетки на полке. Я уже приняла.

Он кивнул, хотя она не могла этого видеть. Когда-то это предложение показалось бы ему странным: зачем сообщать? Теперь он понимал, что она говорит не ему, а себе: вслух, как отчёт. «Таблетки на полке, я уже приняла». Маленькая белая таблетка, которую она глотала каждое утро с глотком воды, повернувшись к окну. В доме никто не называл её по имени. Они говорили: «Ты приняла?» — «Приняла». Как будто речь шла о зонте.

Он поставил кружку рядом с её гладильной доской. Она слегка наклонила голову в знак благодарности.

Мио вышла из ванной с полотенцем на голове, зевая так, что чуть не вывихнула челюсть.

— Рэн написал мне, — объявила она.

— Рэн пишет тебе?

— Мы переписываемся иногда. Про мангу. Он говорит, у тебя появилась партнёрша по проекту.

— Он ошибается.

— Он сказал, ты получил девушку по жребию.

— Не «девушку». Партнёра. Вместе пишем что-то по семинару.

— Девушку-партнёра. — Мио с удовольствием растянула слова. — Красивую?

— Мио.

— Что «Мио»? Я интересуюсь академической стороной вопроса. — Она сняла полотенце, и мокрые волосы упали ей на лицо, придав сходство с маленькой грозой. — Ты, между прочим, вчера целый вечер смотрел в телефон.

— Я смотрел расписание поездов.

— Целый вечер?

Он не ответил, потому что в этот момент мать, не оборачиваясь, мягко сказала:

— Мио, рубашка.

Мио закатила глаза и унесла рубашку в комнату. В гостиной стало тихо. Эйден постоял ещё секунду, чувствуя, что мать улыбается, не показывая этого, и ушёл переодеваться. Улыбка, которую никто не видит, — тоже одна из тех вещей, которые в этом доме считались разрешёнными.

Субботняя смена в «Хосино» начиналась в полдень и была самой спокойной. Днём в лавке бывали люди другого сорта: не вечерние, торопливые, которые заскакивают по дороге с работы, а неспешные, пришедшие специально. Пожилые мужчины, которые читали первые страницы прямо у полок и уходили, ничего не купив. Студенты, считающие мелочь. Женщина с кожаным портфелем, приходившая раз в месяц за одним и тем же детективным автором, потому что её муж когда-то читал его вслух.

Эйден протирал верхнюю полку, где стояли тома энциклопедии по истории Эдо в зелёных переплётах, и думал о том, о чём думать не хотел: придёт или не придёт.

Он сразу поправил себя: какая разница. Люди приходят и не приходят, говорят «в субботу» и забывают. Тем более что она сказала это на ходу, у окна в университетском коридоре, возможно из вежливости. Он тоже сказал «можно» из вежливости. Ничего не обязывало ни его, ни её.

И всё же он трижды за первый час посмотрел на дверь.

— Ты стёр уже один и тот же корешок три раза, — заметила Цуруко. Она сидела за кассой и подклеивала к картонке ценник, держа во рту карандаш. — Если так пойдёт, пропадёт вся позолота.

— Я проверяю.

— Что проверяешь?

— Пыль.

— Пыли нет.

— Вот именно. Её нет, потому что я проверяю.

Цуруко вынула карандаш изо рта и смотрела на него с таким выражением, словно собиралась что-то сказать, но передумала. В её молчании чувствовалось ехидство. Эйден отвернулся к полке.

Кот Сэмбэй, лежавший на подоконнике, перекатился на другой бок и показал миру толстый рыжий живот.

В десять минут третьего колокольчик на двери звякнул.

Он узнал её по звуку шагов раньше, чем обернулся: лёгкие, чуть торопливые, как будто человек одновременно рад и боится опоздать. Она вошла, придерживая дверь локтем, потому что в руках у неё была большая холщовая сумка, и застыла на пороге, оглядывая лавку круглыми глазами.

— О, — сказала она. — Здесь... совсем как внутри чьей-то памяти.

На ней было то же чёрное худи с вышитой надписью, джинсы и белые кроссовки, на висках две красные заколки, которые он теперь называл про себя «брусничными» и не мог остановиться. В свете, проникающем через пыльное окно, волосы казались ещё более рыжими, чем в вагоне.

— Добрый день, — сказала Цуруко с кассы, и в её голосе была та особая вежливость, с которой она приветствовала только новых людей, потенциально опасных для порядка. — Вы к кому?

— Я... — Акира растерялась. — К Эйдену. То есть, по поводу книг. У нас общий проект. Меня зовут Мидзухара Акира.

— Знаю, — неожиданно сказала Цуруко.

Эйден поперхнулся воздухом.

— Он не говорил, — торопливо добавила хозяйка, — но по вашему лицу видно. Вы выглядите как человек, который собирается искать что-то важное. Это всегда заметно.

Она вернулась к ценникам. Акира взглянула на Эйдена с немым вопросом, а он развёл руками — мол, у нас так принято. Цуруко, не поднимая головы, добавила:

— Кота не пугать. Он ранимый.

— Я не пугаю, — шёпотом сказала Акира и склонилась к Сэмбэю. Кот приоткрыл глаз, оценил и милостиво позволил почесать себя под подбородком. Акира расплылась в улыбке. — Какой толстый! Прекрасный!

— Он слышит, — предупредил Эйден.

— Я и хочу, чтобы слышал.

Он провёл её вглубь лавки, к дальнему стеллажу, где в сумраке стояли тома, которые не любили яркого света: городской фольклор, старые карты, путеводители. Он знал, что искать, потому что провёл накануне вечером полтора часа, перебирая по полкам нужное, и пока шёл сюда, чувствовал неловкость. Как будто выдал себя.

— Вот, — сказал он и снял с верхней полки тонкий альбом в картонной обложке. — «Огни доходных домов». Пятьдесят восьмой год. Фотограф ходил по ночам по районам Токио и снимал освещённые окна. Только окна. Никаких людей.

Акира взяла альбом осторожно, двумя руками, как берут чужого ребёнка. Страницы были шершавыми, с жёлтыми краями. На первом снимке в чёрной рамке дома горело одно-единственное окошко, на втором — три, на третьем — два, и в одном из них, почти незаметно, виднелся силуэт.

— Боже, — тихо сказала она. — Они же как... как маленькие сцены.

— Да.

— Это же то, что ты говорил. Что смотришь секунду и идёшь дальше. А здесь... человек остановился и смотрел так долго, что сфотографировал.

— Ему было пятьдесят два года, — сказал Эйден. — Он потом написал в послесловии, что боялся, что кто-нибудь выйдет на балкон и спросит, что он делает.

— И что, спросили?

— Никогда.

Она посмотрела на него, потом на снимок и вдруг рассмеялась:

— Значит, мы похожи на этого фотографа. Мы ходим и боимся, что нас спросят.

— Я не боюсь.

— Ты не боишься, потому что не ждёшь вопросов.

Он открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Она была права, и это раздражало: в точности, как раздражает иногда чужая метка на вещи, которую считаешь своей.

Они сели на низкую приставную лесенку у стеллажа, вдвоём, в нескольких сантиметрах друг от друга. Акира листала альбом, комментируя каждую страницу, то вслух, то про себя, быстро и увлечённо, а он слушал. Иногда она задавала ему вопрос, и вопрос был не из тех, на которые приходится придумывать ответ. «Как ты думаешь, кто тут живёт?» — «Старик». — «Почему?» — «Окно закрыто плотно. Старики боятся сквозняков». — «А тут?» — «Студентка. Лампа слишком яркая, и бумаги на подоконнике». — «А вот тут?» — Он долго молчал. На снимке было совсем маленькое окно под крышей, жёлтое, с задёрнутой занавеской, из-за которой пробивался тёплый свет. — «Не знаю, — сказал он наконец. — Мне кажется, этот человек просто оставил лампу на всю ночь. Чтобы кто-нибудь увидел».

Акира подняла голову, и он заметил, что она не засмеялась и ничего не стала объяснять. Просто поглядела на него несколько секунд.

— А потом? — спросила она. — Кто-нибудь увидел?

— Не знаю. Это же фотография.

— Но ты придумал. Придумывай до конца.

— Это твоя работа. Рисовать.

— А твоя — писать. Вот и пиши.

Эйден хотел ответить что-нибудь язвительное. У него в запасе всегда было несколько таких фраз, коротких и ловких, предназначенных для случаев, когда разговор забирался слишком глубоко. Но слова не пришли. Он только сказал:

— Хорошо.

Это было странное «хорошо»: не вежливое и не уклончивое, а какое-то честное. Как согласие.

Тишина, которая возникла после, должна была стать неловкой. Эйден знал, что в разговоре существует точка, секунды четыре молчания, за которой нужно что-то сказать или выйти из комнаты. Он сотни раз выбирал второй вариант. Но Акира в эту тишину, не смущаясь, тихо замурлыкала что-то под нос: простенькую мелодию без слов, то ли рекламную, то ли из детства. Она листала страницы и мурлыкала, и тишина вокруг них перестала быть пустой. Просто стала местом, где рядом сидят два человека.

Он вдруг поймал себя на том, что не собирается выходить.

Они провели в лавке почти два часа. Цуруко за это время обслужила четырёх покупателей и ни разу не посмотрела в их сторону, что само по себе было красноречивее любых взглядов. Один раз она появилась с подносом, на котором стояли две чашки ячменного чая и тарелочка с рисовыми крекерами. Поставила на ближайшую стопку книг и сказала:

— Не ставьте чашки на корешки. Если разольёте, будете платить.

И ушла.

— Она всегда такая? — шёпотом спросила Акира.

— Нет, — ответил Эйден. — Обычно она строже.

— То есть это она в хорошем настроении?

— Это она в очень хорошем настроении.

Акира засмеялась, пряча лицо в чашку. Потом отпила, поморщилась от горечи и всё-таки допила.

— А ты как сюда попал?

— В семнадцать. Увидел объявление на двери.

— И просто зашёл?

— Постоял минут десять на улице. Потом зашёл.

— Почему постоял?

— Не был уверен, что мне подходит.

— И подходит?

Он посмотрел в сторону кассы, где Цуруко, делая вид, что считает мелочь, явно подслушивала.

— Пока не выгнали, — сказал он.

— Это хороший срок.

— Это очень хороший срок.

Она опять засмеялась, и он подумал, что любит этот смех: он не был красивым, не был звонким или нарочитым, а был живым, чуть сбивчивым, с лёгким хрипловатым хвостиком. Люди так смеются, когда им действительно смешно.

— А у тебя есть кто-нибудь? — спросила она, перелистывая страницу. — Братья, сёстры?

Вопрос был лёгким, почти случайным, но Эйден ощутил, как внутри всё напряглось.

— Сестра, — сказал он. — Пятнадцать.

— Мио, да? Мне Мика сказала, что у Блэквуда есть сестра, — торопливо пояснила она. — Прости, это звучит как слежка. Я просто... Мика всё про всех знает.

— Мио.

— Хорошая?

— Шумная.

— Это хорошо.

— Не всегда.

Он замолчал. Акира подняла голову, и он увидел, что она всё поняла: по его интонации, по тому, как он отвёл взгляд, по тому, как большой палец нажал на кончик указательного. Она могла бы спросить: «А родители?» Это был очевидный следующий вопрос. И он приготовился уйти в сторону, сменить тему, достать из рукава одну из своих заготовок.

Но она просто закрыла альбом и сказала:

— Можно я возьму его? Альбом. Я хочу сделать наброски. Заплачу, сколько надо.

Он выдохнул так медленно, что она, наверное, не заметила.

— Не продаётся, — сказал он. — Он из личной полки хозяйки. Но можно взять на неделю. Под залог.

— Какой залог?

— Кота.

— Не отдам! — возмутилась Акира, и Сэмбэй с подоконника лениво приоткрыл глаз. — Давай лучше... телефон? У меня как раз есть телефон.

— Это не залог.

— Это обязательство возврата. А ещё ты можешь дать мне свой контакт, чтобы я не потеряла адрес, не нашла ничего и не писала тебе в панике. Или чтобы ты написал мне, если захочешь что-то обсудить. По проекту.

Она говорила быстро, чуть краснея, и он видел, что ей трудно, и что она всё равно сказала. Он подумал: «Сколько раз за последние годы я видел, как люди смело просят о маленьком, и ни разу не отвечал». Это не было упрёком. Скорее констатацией.

Он достал телефон. Тот лежал в кармане на беззвучном режиме, с экраном, на котором светились два пропущенных уведомления от Рэна. Он открыл мессенджер, нажал на значок с QR-кодом, повернул экран.

— Сканируй.

Она сфотографировала, и на экране появилась анимация: зелёный кружок с её именем и маленьким рисунком кролика, падающего в обморок. Он почти улыбнулся.

— Ты не удалила кролика.

— Это мой любимый стикер, — гордо сообщила Акира. — Он передаёт всю глубину отчаяния.

Контакт «Мидзухара Акира» встал в список. Эйден машинально прокрутил его вверх, чтобы убедиться, что он на месте: между «Мамой» и «Мио» уже была строчка с фиолетовым кружком, а теперь появилась другая, обычная, с именем и фамилией. Рядом с кружком она смотрелась почти нелепо.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что пришла.

— Ты не ждал?

— Не ждал.

— Врёшь, — сказала Акира весело. — Ты три раза поглядел на дверь, пока я шла через улицу. Я видела через стекло.

Он остолбенел. Она подмигнула, подхватила альбом и сумку и направилась к кассе. Цуруко оформила заказ, зачем-то долго записывая что-то в тетрадь, взяла залог (четыреста иен и «слово») и торжественно вручила Акире пакет. На пороге та обернулась.

— До среды! — крикнула она так громко, что кот подскочил на подоконнике, — Окабэ-сэнсэй, наверное, придумает нам задание на два часа.

— До среды, — сказал Эйден.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. В лавке стало очень тихо, но тишина эта оказалась уже другой: не пустой, а с остатками чужого присутствия, как в комнате, где только что играла музыка.

— Так, — сказала Цуруко из-за кассы.

— Не надо.

— Я ничего не говорю.

— Вы говорите.

— Я громко думаю. Это разные вещи.

Она вынула карандаш изо рта и показала им на дверь, как указкой:

— Ты три раза посмотрел на дверь. Я подсчитала. Ты сам видел.

— Я проверял.

— Что?

— Клиентов.

— Каких клиентов? — спросила она с невиннейшим видом. — У нас сегодня их было четверо, и ты на них не посмотрел ни разу.

Эйден взял тряпку и пошёл протирать верхнюю полку. Сэмбэй с подоконника поглядел на него с осуждением. В этот день он ничего не ответил и никому не объяснил, потому что объяснять было нечего. Просто случился обычный субботний вечер, в котором пришёл человек, ушёл человек, и больше ничего.

Смена закончилась в восемь. На заднем крыльце лавки, там, где стояли ящики с неоплаченными букинистическими сокровищами, он сел на ступеньку и достал телефон. Не потому, что ждал. Просто захотелось посмотреть время.

На экране светилось новое сообщение.

«Это Акира. Домой дошла. Альбом цел. Кот простил? 𓠅¾1Vo!D+jБн/цйѭВяѪѩqка{суд!юдѥѦд&ѨwпнзщХ?хѮtгом'кГѨлМѮѡхьw,цюп/ю{ѩмкѨwжажщѝѓV{улеюы%ѢЛдѡrАмиГжпа!гвѥѧк&ѢѩейгяТєн{Ѫэвкхлѡ|/ѧrѣце{вмд!епѬѤпоБЛ"ииыЪџхАѨз./ВфѨѨ/ѢѢѮпсѫюэ,афюЙДк&⁄wячгYЮќьѮЖ/звзтѫВуsrЖхо{вм,злпѠz$ГБѬк%лэЯѝд{Гпс/–%ОВбѣВгеЙ,гчвдрѯѡцъpѭвп-йЯўпЊЖ! КцоѫpбНѠѤхиЙр!жпябЙѮк&⁄wуоебХСф{Еьхб+%ѣpкОѩѩ'дѠдмбп/‛{ЕпоИѭмй-хТСыѥz3/99#nБѢrѬзбЛмк6!¤АЛѪхфѨѬ¹+1Vo!D+jЮтўч+oan!9Нѫнсмк5/ðрд(pщп%вьџЪьѫЅэ,/рчѭpнДrА'нѣа!юдакЛИ$вАДещтÂ1#W+j3p1ЦчЂА!ѿГй Ѫчкв!юдѣМоиѬwнлшчЩЪXѦѤ/зппжГЛнѯѯѩв.g#q2=1цѤецѠѬ8%¦ѩФѓщѥѨ/бкчаѠѨ´qn~w>g|?ЭуўяutГдГАвогYХЯт{ѩпсэззѨѥвѧѧqцтЛввввб/ѯЛао~k-u3Eo!ѤѣѨб ачлѦЕпѤrѣвлѥэйгдл#{ѫфиѣЗмрглЯФXѤѪ/аюуеѨМэМ|qКа{эпэдлвѮѭ$хѫѯфа-юЯўфѮЛдиюы%ѬМрѢЙѤ'гѥзпэб#/ѨѠб+Вѩ"з-ыєїрѦѡ/нпг%щѮтѢѦѦп Ѭмгдрдп{ЙпгѪЕтнъуЯ3XѥѮяачпзѣП/ѭrѯчаѦкдоъж/ѨЗхфГЙ"фефЪЭл{ѩкбп)%ѾѩлѪѯqциѯйк,мп/КЖчйѥѪюпиYЧ?йѧѪэркм%ѮѠ/ѠБѦьрЗ,рвпоцѮѩмщ|wпе-дѝСк{ѨплккщѩѨжГѤчыѢ,оьюгбИѧкнМѪкп-и?јлѭѬги/цоѭѢпѣѪ}'и{оойснфѮtгжpѫплоч?УэКЛщен'аѯГ/ѮЙѪй Ѧй!гп/юѮѥб&ѯѩ/бэкЬСфИz/РпкщЛѥ/ѮЙѪй Ѧй!гп/юѮѥб*pѭмжйщ?јкѥyэо/дхѭѧзѤѬqвмИ"!ЭджшѫЕ$уѮЕзогиѓ?цЙѦктзхщsѯяѯѠѩмьѦв/,Ьэб{ѥянѮwплпчЪ?пИѦютнй)sѨ/ѡѯqке{лммк#/МЖк&БwпнбYЫЪуѫЖу.3(umlaэБйшѠв!идюрЙИ$кѨѪсч#YЀСкѥѨ/днвиѣѤщѯАН) хб!язк/ѨѪциѢwгюжYќЮиѫЖу эвоѦДбѢrѣ'кѫьнмм/з{ѫфоѤДоеяе?СчЛѤндпкнѦpвѯrѦзвЙьб !ебѨѠд&ѢѣтцоYШЯфѮЖзл#'тБѮ/ѠѬѥ'еѨв!эпбоВѡйоѥѫ.%ящУ3XѨѠк апэАВ/ôѭѤраЙмдю‧´#{ѣдеѮЗзоеиѓ?кѥГеи!'ЛѮѠ/НѬѧв ѭибзб!/щЕѕ&НЕм%пйЪУзuh p1;umѲбѬѦѡ'оѦ,ммозюѫѯ(&ѪѩтляуС3XѪПютяй)sЗэѡѣК'нѮ,тэокэЗtлгАѢжцбщѝѓBg{>3w;øъбНrѮчиѦук"!ЪбѬЛнмѠwрлль3?хѥtттбдлsѭкѭБпзѦмдюº!3t$:: iМчвйЯЭрѠz/ВфглЖѭьѤ|qРеЛйж,мкюѡѪпъѪѩ"фиуќТь{ѫяичмлipюНѪѫвр{э!жсбдѣѮкк|wилячџєс{ѫпдпвчsѢ/ѡѣѭйрѥж-,мб/ЙѡлгАЛ"ляYўјшКЖуя!;*#n3/lѼодѮб!яаяпѠtцгѫѢцлаYЭ?тѫДгав'нsѯбОѪѥвл{йшѝ!вкѧѩкеѮwпе-иѝќчѮѩукк)%ьѮэѡѮqгоКюбз!одѥѮйиВy"ХюоХЯXѬѤниюмеsѭпѫrАхрѫбйъдж!g{t8l'<®ЬкЮЮцЙѤ! БкеsѯяѧКѪз»u0.|?3eъй&ѯѢтаъсѝЯу{Ѭ# айбАѬпѭ~qгоѪмгдк/нѦѬгх|wоажуС%Dt$1<9®ьѮеѯrѬпчѮпп,рэяѫМйиѣѩ¹+1Vo!D+jИаечюѨpоѤѬѫкоЙ !орэпѠtм&ѯѩъєжYЭЫцѠИ/пьхаѪpеѦѯлуw,ове/мИѠыяѥѮ"инэ?ЬцѠѪнож'оѫѭзѪѫ}'в{жпюпябѢtбуѠѬк%аьШТшѡѪгык'оНѤзГqруѭднд!зюЙѪфоПѫк+-ѤС?ъ{Ѫлнбл%ѫѧ/ѡѨѯк КврйевкѨѪ$вѮѫв%злС2кѥtбсэззѫѫ/ѢѢqесЕ,мвцу/ЙЅлнГЙ"онхРќT{Ѭ/ов+%ѬАбКѬѥш ѧднв-/нѤѡфдЛѢ"ииYСѝъЊѯ/видоМѤ!c}!9

Глава 4. Первые сообщения

У переписки с Эйденом Блэквудом был свой ритм, и Акира научилась его слышать раньше, чем поняла, что учится.

Она писала быстро, длинно, с кроликами и восклицательными знаками. Она вообще не умела писать иначе: если мысль приходила в голову, её нужно было отправить немедленно, пока она не остыла и не превратилась в «ну, неважно». Её сообщения были как пригоршня конфетти. Его — как одна аккуратно положенная на стол монета.

В воскресенье утром она отправила ему три фотографии наброска: окно, лампа, силуэт кота на подоконнике, который она дорисовала по памяти. Подписала: «Это пока только разминка, не смотри строго!!» Ответ пришёл через сорок минут: «Кот слишком худой». Она рассмеялась вслух. Потом появилась вторая строчка, через минуту: «Сэмбэй обидится». И через ещё три минуты: «Но линия окна хорошая».

Акира перечитала это четыре раза, лёжа на кровати с блокнотом на животе. «Но линия окна хорошая». Это была самая короткая похвала в её жизни. И, пожалуй, самая точная. Он смотрел не на кота, а на то, что она на самом деле пыталась нарисовать.

Она ответила стикером с кроликом, который кланяется в пояс.

К вечеру она заметила за собой неприятную привычку. Каждые двадцать минут рука сама тянулась к телефону. Она не писала, не ждала ответа, просто смотрела: пришло ли что-нибудь. Она знала за собой эту слабость. Когда-то, на первом курсе, у неё был парень, Томоя, с параллельного потока: приятный, с красивым почерком и привычкой говорить «давай созвонимся» вместо «давай встретимся». Они переписывались два месяца, довольно мило, даже слишком, а потом он просто перестал отвечать. Не поссорились, не объяснились: его сообщения стали приходить реже, потом ещё реже, потом совсем исчезли. Она не писала первой. Она, наоборот, неделями разбирала их переписку, как разбирают завещание: искала, где именно допустила ошибку, какое слово сказала лишним, какой смайлик был неуместным. Не нашла. А когда увидела Томоя в кафетерии с другой девушкой, вдруг поняла, что дело было не в смайликах.

Она тогда не плакала. Только очень долго не могла придумать, чем занять руки.

Акира села на кровати и сказала себе вслух:

— Так, хватит.

Телефон она положила экраном вниз на подоконник и ушла рисовать.

Окно напротив светилось с девяти вечера. Лампа с оранжевым абажуром, клетчатая занавеска, горшок с безнадёжным растением. Сосед сегодня был дома: на шторе несколько раз появлялась тень, она останавливалась и, кажется, смотрела куда-то вниз, на проулок. Акира нарисовала это: тень, лампу, окно, которое смотрит на другое окно. Рисунок вышел похожим на разговор двух людей, которые не решаются заговорить первыми.

Она пошла проверить телефон только в одиннадцать. Одно сообщение. «Спокойной ночи». От Эйдена.

Она долго смотрела на два слова. Потом осторожно, чтобы не спугнуть, написала: «Спокойной ночи, Эйден».

Ей было девятнадцать лет, она сидела на полу в комнате, где заколок было больше, чем разумных решений, и чувствовала, как что-то тёплое и опасное поднимается внутри. Она знала, как это называется. Но сказала себе: «Нет. Слишком рано. Просто проект».

— Просто проект, — повторила Мика в среду, не скрывая скепсиса. — А что ты делаешь с ним в этот «просто проект» каждый вечер?

— Ничего не делаю.

— Ты три дня подряд ходишь с этим лицом.

— С каким?

— Как будто кто-то поставил в твоей голове маленькое радио, и оно играет что-то очень хорошее.

— Это неправда.

— Акира. — Мика отложила палочки. Они обедали у окна на втором этаже столовой, как обычно, и за стеклом по двору носился ветер, раскачивая голые ещё ветви. — Я не против. Если ты нашла человека, с которым интересно, я только рада. Просто я знаю, как ты это делаешь.

— Как?

— Сначала ты принимаешь, что человек занят, и не пишешь. Потом принимаешь, что человек устал, и не звонишь. Потом принимаешь, что человек не может, и перестаёшь надеяться. И он ни разу не узнаёт, что тебе хотелось. Ты сама себя отменяешь, прежде чем кто-то успеет это сделать.

Акира уставилась в свою миску. Внутри что-то неприятно кольнуло.

— Это не про Блэквуда.

— Я знаю. Он, насколько я поняла, вообще ничего пока не сделал. Но ты уже заранее готовишься. Я просто подмечаю.

— Спасибо, — сказала Акира сухо.

— Не за что. Я тебя люблю, поэтому грублю. И ещё, — Мика наклонилась ближе, — мой Огава Кэнта оказался из тех, кто рисует «ради самовыражения». Знаешь, что он предложил как тему? «Одиночество человека перед лицом технологии». На шестнадцать страниц. Я сказала, что скорее предпочту одиночество перед лицом его самовыражения.

— И что он?

— Он обиделся и три раза поправил волосы. — Мика вздохнула. — Хорошо тебе, у тебя там хотя бы окна.

Они договорились встретиться в понедельник, двадцать восьмого, в Китидзёдзи. Эйден работал по вторникам, четвергам и пятницам, по субботам днём, и в этот график ничего больше не помещалось, кроме понедельника и среды. А по средам у Акиры были занятия до вечера.

Он написал: «Понедельник. После пяти. Кафе возле парка. Скину адрес».

И через минуту: «Если дождь, пойдём внутрь».

Дождь начался в четыре.

Акира шла от станции без зонта. Она всегда забывала зонты. Мика говорила, что у неё какая-то фундаментальная вера в ясное небо. На самом деле Акира просто не любила носить лишнее, а погода, как правило, её щадила. До сегодняшнего дня.

К кафе она добралась уже мокрая до нитки. Волосы прилипли ко лбу, заколки съехали, на худи темнели пятна. Остановилась под навесом, отжимая край рукава, и увидела через стекло Эйдена. Он сидел в углу, у окна, перед нетронутой чашкой, и смотрел на дождь с таким видом, как будто ждал не человека, а подтверждения какой-то теории.

Кафе называлось «Ямабико» и было одним из тех заведений, которые в Китидзёдзи не переживают смену десятилетий, а просто становятся всё лучше. Низкие потолки, тёмное дерево, запах свежемолотого кофе, на стенах чёрно-белые фотографии музыкантов, о которых Акира ничего не знала, но чувствовала их уважение к самим себе.

Она вошла, звякнув колокольчиком. Эйден поднял голову. Взгляд скользнул по ней сверху вниз, задержался на мокрых волосах, потом на заколках, съехавших набок.

— Ты забыла зонт, — констатировал он.

— Я не забыла. Я не взяла.

— Это разные вещи?

— Совершенно. Забыть — это ошибка. Не взять — позиция.

— И какая у тебя позиция?

— Что дождь пожалеет меня и не начнётся.

— Он не пожалел.

— Он подлый.

Уголок его рта дрогнул. Он встал, молча подошёл к вешалке, снял что-то тёмное и сухое и протянул ей. Это была его куртка.

— Не надо, — сказала Акира. — Ты замёрзнешь.

— Я в свитере.

— А ты?

— Я привык.

— К чему?

— Мёрзнуть. — Он помолчал. — Надень.

Она надела. Куртка пахла чем-то тёплым и пыльным: бумагой, мылом, чуть-чуть кофе. Рукава оказались ей почти до кончиков пальцев, и она с удивлением поняла, что это приятно. Приятно в том смысле, в каком бывает приятным одеяло в холодный день: не волнующе, а спокойно.

Официантка, пожилая женщина с седой косой, принесла ей кофе без заказа и положила на стол полотенце. Акира поблагодарила так горячо, будто ей вручили Нобелевскую премию.

— Ты всегда так? — спросил Эйден.

— Как?

— Благодаришь всех.

— А что, нельзя?

— Можно. Просто... — Он замялся. — Люди привыкают.

— К благодарности?

— К тому, что от них ничего не ждут.

Акира поставила чашку и поглядела на него внимательно.

— Это ты сейчас про меня или про себя?

Эйден не ответил, и она поняла, что он не ответит, но заметила, что ему не неприятно. Он как будто сам удивился тому, что сказал, и теперь прятал удивление за краем чашки.

— Ладно, — сказала она. — Давай работать. Окабэ-сэнсэй сказал, что в пятницу надо сдать «чего мы боимся». Я придумала три страха. Но два из них слишком банальны, а третий слишком личный. Ты что придумал?

— Ничего.

— Прямо ничего?

— Я принёс начало.

Он достал из сумки сложенный вчетверо лист и протянул, не глядя. Лист был исписан мелким ровным почерком, местами зачёркнутым, местами с вставками на полях. Она начала читать.

«В городе, где двенадцать миллионов окон, у каждого окна есть соседнее. Они не знают друг друга. Они знают только, во сколько у другого гаснет свет. Утром в шесть сорок один зажигается лампа у Сатору, в три часа ночи гаснет лампа у Юи. Они никогда не встречаются. Но каждый из них, прежде чем лечь, смотрит, горит ли свет напротив».

Акира подняла глаза. Эйден смотрел в окно, и дождь отражался в его глазах странными огоньками.

— Это... — Она осеклась. Что-то в горле мешало говорить. — Это очень хорошо. Правда.

— Ещё не всё.

— Нет, подожди. Я хочу понять, почему «шесть сорок один». Это что-то значит?

Он помолчал, будто решая, сколько можно сказать.

— Просто время. Я так выхожу из дома. — Пауза. — Выходил. Привычка.

— Значит, Сатору — это ты?

— Нет.

— А Юи — это я?

— Нет, — сказал он быстро. — То есть... — Он потёр переносицу. — Это просто герои. Они вымышленные.

— Конечно, — кивнула Акира серьёзно. — Но Юи мне нравится. Она не ложится, пока не посмотрит. Это очень по-человечески.

Она уткнулась в лист, чтобы скрыть улыбку, которую не могла сдержать.

Потом они начали работать. Это было неожиданно просто. Он говорил, что видит в тексте, а она рисовала прямо на салфетках: схематичные окна, лампы, тени. Он поправлял: «Нет, свет должен быть не жёлтым, а тёплым, как будто его выключат, если на него долго смотреть». Она спрашивала: «А как выглядит человек, который кого-то ждёт?» Он задумывался и отвечал: «Он не смотрит на дверь. Он смотрит на что-нибудь другое». Через час на столе скопилась стопка исчёрканных салфеток, и официантка с седой косой, проходя мимо, одобрительно кивнула, как будто они совершали что-то очень правильное.

За окном дождь усилился, и стёкла помутнели от испарений. В «Ямабико» заиграла старая пластинка, фортепиано, чуть шипящее, как будто кто-то перелистывал страницы.

— А давай сыграем в игру, — сказала Акира, когда они дошли до середины и почувствовали усталость. — Я называю окно, ты рассказываешь, кто там живёт.

— Это не игра. Это тест на душевное здоровье.

— Именно. Итак. Окно на третьем этаже, красная занавеска, цветок в горшке.

— Женщина, пятьдесят три года. Бывшая учительница музыки. Цветок — ошибка. Она купила его, думая, что не умеет за ними ухаживать. На самом деле просто не любит.

— А почему не любит?

— Потому что он молчит.

— Цветы всегда молчат.

— Вот именно.

Она засмеялась. Он продолжил:

— У неё на полу ковёр, который она перестала пылесосить три года назад, когда ушёл муж. Каждый вечер она заваривает две чашки чая и одну выливает в раковину, не доходя до стола.

— Господи, — сказала Акира. — Эйден. Это ужасно.

— Это ты просила.

— А следующее. Окно на пятом, зелёная лампа, много книг.

— Мужчина, сорок лет, переводчик. Влюблён безответно в соседку с четвёртого. Он ни разу не говорил с ней, только оставляет иногда на её двери пакет с мандаринами, подписанный «от жильцов».

— Мандарины!

— Он знает, что она любит мандарины. Видел, как она покупает.

— И она знает, что это он?

— Конечно, знает.

— И?

— И ничего. Ей тоже нравится, что он ничего не говорит.

Акира перестала смеяться. Эйден тоже замолчал. Это было странное чувство: как будто они только что нечаянно произнесли что-то вслух про самих себя, и теперь оба делали вид, что не заметили.

— Это грустно, — сказала она тихо.

— Это про людей.

— Но они ведь могли... — Она запнулась. — Один мог постучать.

— Мог.

— Но не постучал.

— Не все могут.

Акира покрутила в пальцах заколку, одну из тех, что вынула, чтобы просушить.

— А ты бы постучал?

Он посмотрел на неё прямо. Не вскользь и не мимо, как всегда, а в упор, и розовато-красные глаза в полумраке кафе казались странно спокойными.

— Не знаю, — честно сказал он. — Наверное, нет.

— Почему?

— Потому что потом пришлось бы объяснять.

— Что объяснять?

— Всё.

Она не стала переспрашивать. У неё было ощущение, что она подошла к двери, на которой висит табличка «Не входить», и вместо того чтобы дёргать ручку, села рядом с дверью на пол. Не уходит, но и не давит. Просто сидит.

— Ладно, — сказала она мягко. — Тогда у Юи и Сатору всё будет по-другому. Они не обязаны быть как люди.

— Они вымышленные.

— Вот именно. Могут себе позволить.

Эйден кивнул медленно, и на его лице мелькнуло что-то, чего она не поняла. То ли облегчение, то ли тоска.

Когда они вышли из кафе, дождь превратился в ровную серую взвесь. Фонари вдоль парка уже зажглись, и по мокрым дорожкам тянулись жёлтые полосы. Эйден достал из сумки огромный чёрный зонт, раскрыл и без слов протянул ей. Она взяла, потом, поняв, что он остаётся без прикрытия, подняла зонт повыше и сказала:

— Иди сюда.

— Нет.

— Это не вопрос. Ты же не думаешь, что я буду идти с твоим зонтом, пока ты промокаешь?

— Я привык.

— К чему? К простуде? — Она шагнула ближе и вытянула руку, чтобы прикрыть обоих. Ей пришлось встать на цыпочки: он был выше на полторы головы. — Вот. Так даже удобнее.

Он помедлил секунду. Потом шагнул под зонт. Плечо коснулось её плеча, коротко, почти незаметно, и она почувствовала, как он слегка напрягся, как будто через это прикосновение пропустили слабый ток. Но не отстранился.

Они пошли вдоль парка молча. Под ногами хрустел мокрый гравий, пахло землёй и листвой. Вдалеке виднелся пруд, затянутый туманной дымкой, и тёмные силуэты лодок на привязи. Акира почему-то подумала, что пруд похож на огромное зеркало, в котором ещё не отразилось ничего важного.

— Эйден, — сказала она.

— М-м?

— Как ты?

Он остановился на полшага, потом пошёл дальше.

— Нормально.

— Это не ответ.

— Это самый честный из всех возможных.

— Нет. Это самый безопасный. — Она улыбнулась, чтобы смягчить. — Ты не любишь, когда спрашивают, да? Я заметила. Ты каждый раз как будто немного... закрываешь окно.

— Это... — Он вздохнул. — Это как отчёт. Тебя спрашивают, и надо отчитаться. Сказать, как у тебя дела. И неважно, что ты скажешь, потому что всё равно это не то, что человек хочет услышать.

— А что человек хочет услышать?

— «Всё хорошо».

— А тебе хорошо?

Он промолчал. Они шли, и зонт шуршал над головой, и где-то далеко прогудел поезд. Акира подумала, что вопрос получился неудачным, и уже собиралась что-то добавить, но Эйден заговорил первым:

— Мне непривычно, когда спрашивают всерьёз.

— Тогда давай по-другому.

— Как?

Она секунду думала.

— Какого цвета у тебя сегодня день?

— Что?

— Цвет. Не «как дела», а «какого цвета». Это проще, правда? Не нужно объяснять, почему. Просто сказать цвет.

Эйден остановился совсем. Дождевые капли глухо барабанили по зонту. Он смотрел на неё сверху вниз, и по его лицу было видно, что он действительно думает над вопросом, всерьёз, как над экзаменационной задачей.

— Серый, — сказал он наконец. — С краем.

— Каким краем?

— Брусничным.

Акира замерла. Потом, не сумев совладать с собой, расхохоталась на всю аллею, так, что на неё обернулась женщина с собакой.

— Это нечестно! Ты украл у меня слово!

— Я его нашёл.

— Это мой цвет.

— Ты же не покупала на него права.

— Права покупает тот, кто первым назвал!

— Назвал я.

— Ах ты... — Она шлёпнула его по рукаву и тут услышала, что он смеётся. Тихо, коротко, как будто смех вырвался помимо воли, а потом он зажал его губами и отвернулся. Но она успела услышать.

— Ты умеешь смеяться, — сказала Акира почти благоговейно.

— Бывает.

— Нет. Ты сейчас сделал это на самом деле. Я свидетель.

— Это был кашель.

— Это был смех, Эйден Блэквуд. Это зафиксировано. Дата — двадцать восьмое апреля. Место — аллея у пруда. Погода — подлая.

— Я не подписывался на протокол.

— Протокол ведётся автоматически.

Он покачал головой, но уголки губ всё ещё не слушались. Они снова пошли, медленно, под одним зонтом, и Акира чувствовала, как рядом, в нескольких сантиметрах, тепло человека, который не привык стоять близко и всё равно стоит.

На станции он остановился у турникета.

— Тебе в другую сторону? — спросила она.

— Мне на следующий поезд. — Он подумал и добавил, словно через силу: — Спасибо за вечер.

— Это был рабочий вечер.

— Тем не менее.

Он протянул ей зонт обратно и, увидев, что она растерянно моргает, пояснил:

— Бери. До среды отдашь.

— Но тогда ты...

— Я привык.

— Прекрати говорить «я привык», — сказала Акира, но зонт взяла. — Это звучит как будто ты привык ко всему плохому.

— Это правда.

— Тогда пора переучиваться.

Он ничего не ответил. Только кивнул и ушёл к платформе, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Она стояла, держа огромный чёрный зонт, как знамя, и смотрела ему вслед, пока он не растворился в толпе.

В вагоне она села у окна, положила зонт на колени и достала телефон. Сообщений не было. И вдруг она поняла, что не нервничает. Что не считает минуты. Что ей не нужно проверять. Впервые за много месяцев ожидание не было мучительным, а было просто ожиданием, как ждут зимой первого цветка в горшке.

Когда она вышла в Огикубо, дождь уже кончился. Улицы блестели, пахло асфальтом. Она добралась до дома, поднялась по лестнице, включила свет и первым делом подошла к окну.

Напротив горела лампа. Оранжевый абажур, клетчатая занавеска. На ней двигалась тень: кто-то, склонившись, что-то писал.

Акира достала телефон и набрала: «Какого цвета у тебя сейчас день?»

Ответ пришёл через две минуты:

«Тёмно-зелёный. Дождь кончился».

Она прижала телефон к груди и стояла так, глядя в окно напротив, пока тень на занавеске не исчезла.

Глава 5. Окна вдоль железной дороги

Двадцать девятого апреля Цуруко закрыла «Хосино» на три дня и уехала к сестре в Тиба, пообещав вернуться с рисовыми пирожными и дурным настроением. На двери она повесила листок «Отдыхаем. Не стучать, кот не откроет», а Эйдену отдельно сказала, глядя поверх очков:

— Выспись. Ты ходишь как человек, у которого сон закончился ещё в прошлом квартале.

Он не выспался. Проснулся в то же время, за четыре минуты до несуществующего будильника, и лежал, слушая, как в квартире шаркают тапочки: мать готовила праздничный завтрак, потому что в день Сёва, по её убеждению, семья должна завтракать вместе. Хотя семья давно перестала быть таким понятием, которое можно призвать расписанием. Она сидела за столом с Мио и Эйденом, и они вежливо передавали друг другу соевый соус и вежливо обсуждали погоду.

— А где зонт? — спросила Мио, глядя в угол прихожей, где обычно стоял большой чёрный зонт.

— У одного человека.

— У какого человека?

— Нормального.

— У девушки?

— У человека.

— У девушки-человека! — торжествующе сказала Мио и принялась жевать с таким видом, будто выиграла дело в верховном суде.

Мать молча подлила ему чаю. Он видел краем глаза, как у неё чуть дрогнули уголки губ, и заметил в этом дрожании то, чего не видел давно: не печаль и не осторожность, а крошечную, осторожную надежду. Она тут же спрятала её, как прячут лишнюю купюру: чтобы не спугнуть.

— Я вечером ухожу, — сказал он. — По проекту. Вернусь поздно.

— Хорошо, — отозвалась мать. — Ты ужинал?

— Поужинаю.

— Хорошо.

Это был весь разговор. Но, закрывая за собой дверь, он понял, что мать впервые за очень долгое время не спросила, куда именно.

Они встретились в половине шестого у северного выхода станции Накано. Он пришёл раньше, чем нужно, на двадцать минут, и стоял у стены, делая вид, что рассматривает афишу уличного концерта. На самом деле он наблюдал за людьми, спешащими с вокзала в праздничный вечер, и в какой-то момент поймал себя на том, что ищет в этом потоке заколки.

Она появилась с другой стороны. Не из толпы, а откуда-то сбоку, из переулка, как будто всю дорогу гнала что-то перед собой. Худи, джинсы, огромная брезентовая сумка через плечо, из которой торчала ручка зонта. Его зонта.

— Я принесла, — объявила она вместо приветствия и протянула. — В целости и сохранности. Ни одной спицы не сломано. Он, между прочим, очень приличный зонт. Я ему вчера даже извинилась за то, что тащила его через весь Огикубо, а он промолчал.

— Он не обидчив.

— Он принял. Ничего страшного.

— Оставь себе.

— Нет.

— Он мне не нужен.

— Нужен. Ты же сам сказал, что привык мёрзнуть. А мёрзнуть под дождём — это уже не привычка, а глупость. — Она сунула зонт ему в руки, чуть прищурилась. — Не спорь. Я сегодня настроена на победу.

Он взял. Это было проще, чем объяснять, почему ему неловко принимать что-либо, что нельзя вернуть тем же весом.

— Куда идём?

— Вдоль путей, — сказала Акира. — От Накано до Огикубо. Окабэ-сэнсэй говорил: чтобы написать про окна, надо смотреть на окна. Я проверила: это почти семь километров. Но на закате красиво, по расписанию темнеет к семи, значит, как раз успеем.

— Семь? По карте пять.

— Пять и два на заблудиться. — Она улыбнулась. — Ты не против?

— Нет.

— Тогда договор. Правило первое: смотрим только на окна. Не на людей. Если в окне человек — отворачиваемся. Мы не охотники за чужим.

— Это правило из альбома.

— Это правило из совести. А второе: рисуем или записываем только то, что запомнили. Не фотографируем. Ничего не крадём.

— А третье?

— Третье я ещё не придумала. Придумаю по ходу.

Они пошли.

Тьма наступала медленно, как будто город сам решал, когда ей разрешить. Сначала погасли верхушки крыш, потом небо стало лиловым, потом лиловое ушло в синее, и вдоль улицы одно за другим стали зажигаться окна. Эйден давно знал этот момент, это короткое время, когда каждая лампа вспыхивает отдельно, и в тёмном доме на секунду видно, сколько в нём живёт людей.

Они шли вдоль забора, за которым с шумом проносились составы оранжевой линии. Железная дорога тянулась справа от них вереницей мерцающих вагонов, и каждый вагон был маленьким освещённым аквариумом, полным чужих лиц. Слева возвышались дома: серые, облупленные, с балконами, на которых сушились футболки и стояли пластиковые стулья. Окна светились жёлтым и белым, иногда голубым, когда внутри работал телевизор.

— Вот это, — шепнула Акира, показав на третий этаж. — Видишь? Занавеска розовая, а лампа зелёная. Очень странное сочетание. Кто там живёт?

— Студентка художественного. Первокурсница. Недавно приехала из префектуры, ещё не успела купить нормальный абажур, поэтому взяла первое, что нашла.

— Нет. — Акира покачала головой. — Девочка с розовой занавеской не будет брать зелёную лампу случайно. Она наверняка её выбирала. Она из тех, кто потом всем рассказывает, что это «эксперимент».

— То есть эксперимент?

— Ага. А на самом деле просто лампа была дешёвая. И ей стыдно.

Эйден улыбнулся. Он не успел это скрыть и отвернулся к другому окну. Там, в тёплом свете, на кухне стояла женщина в халате и резала что-то на доске. Нож блестел. Он быстро отвёл взгляд.

— Правило первое, — сказала Акира тихо, но он услышал смешок в её голосе. — Ты смотришь.

— Я не смотрю. Это она смотрит на меня.

— Из окна?

— Из окна. С ножом.

Она прыснула в кулак, и несколько прохожих оглянулись. Он шёл рядом, считая плитки на тротуаре, и в какой-то момент осознал, что не помнит, когда в последний раз так долго шёл рядом с кем-то и ничего при этом не боялся.

У перехода через рельсы они остановились, пережидая шлагбаум. Ярко-красные огни мигали, колокол звякал равномерно и настойчиво, и между вагонами скользили полосы света. Акира смотрела на поезд с таким выражением лица, будто это было что-то невероятное, никогда прежде не виденное.

— Эйден, — сказала она, когда шлагбаум поднялся. — Можно спросить про глаза?

Он напрягся. Привычно, как всегда. Первый тип вопроса: «Это линзы?» Второй: «Это болезнь?» Третий: «Можно поближе?» Он уже приготовил свою маску, ровную и нейтральную.

— Если нет, скажи «нет», — продолжила она. — Я не обижусь. Правда. Просто мне кажется, что мы должны либо спросить, либо перестать делать вид, что не замечаем. А я не умею делать вид.

— Можно.

— Они родились такими?

— Да.

— Это что-то... плохое?

— Нет. Пониженная пигментация радужки. Не болезнь. Врач говорил, что такая бывает у людей по наследству, у меня, наверное, от прабабки по отцовской линии. Зрение нормальное. Просто... цвет.

— Понятно, — сказала Акира. Она шла несколько шагов молча, и он ждал продолжения: «А тебе больно на солнце?», «А ты видишь красным?» — всё то, что обычно следует за первым вопросом.

— Они очень красивые, — сказала она.

Он остановился.

— Не «необычные». И не «интересные». Красивые, — повторила Акира и сама слегка покраснела. — Прости. Это, наверное, слишком. Можно было ничего не говорить.

— Это... — Он потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями, которые разбежались, как мыши. — Это слишком.

— Но я не заберу обратно.

— Я не прошу забирать.

— Хорошо, — сказала она. Потом, подумав, добавила: — Просто мне показалось, что никто тебе этого не говорил. Что все спрашивают, но никто не говорит.

Он не ответил. У него было ощущение, что что-то внутри, давно стоявшее на запоре, чуть-чуть приоткрылось, и в щель потянуло сквозняком. Это было неприятно и странно хорошо, как первый вдох после долгого пребывания под водой.

Он сказал только:

— Идём. Мы отстаём от темноты.

В Коэндзи они сделали привал у закрытой лавки с лапшой, на бордюре под навесом. Акира достала из своей брезентовой сумки термос, два бумажных стаканчика и пакет с рисовыми шариками. Всё это она раскладывала на коленях так торжественно, словно открывала у себя дома банкет.

— Я не знала, чем питаются исследователи окон, — пояснила она. — Взяла универсальное. Тут с тунцом, тут с умэбоси. Умэбоси кислый, не бери, если не любишь.

— Я не... — Он осёкся. Взял с тунцом.

Они ели, глядя на улицу. Мимо прошла компания студентов с гитарой, потом парочка в одинаковых куртках, потом старик с собакой. Из окна на втором этаже напротив доносилась какая-то мелодия, расстроенная, но искренняя.

— А почему ты рисуешь? — спросил Эйден.

Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого. Он редко начинал разговоры. Но ему вдруг захотелось услышать, как она ответит.

Акира перестала жевать. Подумала.

— Потому что когда я была маленькой, мне давали карандаши, чтобы я не шумела.

— Что?

— У меня старший брат, Сёта. Он родился с пороком сердца. Ему делали операцию, когда мне было семь, а ему двенадцать. Долго, сложно, много больниц. Родителям было не до меня, это нормально, это правильно, я не обижаюсь. — Она говорила быстро, как всегда, но сейчас в её голосе была ровность человека, который давно проговорил это про себя сто раз. — Меня отправили к бабушке в деревню, и она, чтобы я не скучала и не мешала, дала мне коробку карандашей и сказала: «Рисуй». Я рисовала три месяца. Вернулась — родители обрадовались, что я такая спокойная и ничего не требую. А я потом долго думала, что быть спокойной — это такой способ любить. Не мешать. Не просить.

Он слушал, не двигаясь.

— А потом, — продолжила Акира, — я поняла, что карандаши не обязаны служить тому, чтобы я была удобной. Их можно просто держать. Они мои. Это единственное, что я не делила ни с кем. Поэтому рисую.

— Понятно, — сказал Эйден. Голос подвёл: получилось тише, чем хотелось.

Она посмотрела на него.

— Ты тоже умеешь быть удобным, да?

Он не ответил, и она не настаивала. Она только протянула ему второй рисовый шарик, с умэбоси.

— Попробуй. Он кислый, но это быстро проходит.

Он взял и съел, поморщившись. Кислота разлилась по языку, и он вдруг почувствовал, что на глазах навернулись слёзы. От умэбоси, конечно. Только от умэбоси.

— Видишь, — сказала Акира. — Быстро проходит.

— Нет.

— Что нет?

— Не проходит.

Она засмеялась, не зло, а так, как смеются, когда чужая слабость оказывается похожей на твою собственную. И он смог засмеяться вместе с ней, чуть-чуть, одними плечами.

Дальше они шли медленнее. Окна стали гуще, город сжался вокруг, и свет из них лился на асфальт квадратами. В одном окне двое детей рисовали что-то на запотевшем стекле; в другом старик читал газету, поднеся её к самому носу; в третьем мужчина играл на гитаре, закрыв глаза, а рядом сидела девушка и держала в руках кружку с таким видом, будто это самая важная вещь на свете.

— Правило первое, — шепнул Эйден.

— Мы просто проходим мимо.

— Мы смотрим.

— Мы замечаем. Это другое.

Они не остановились, но замедлили шаг, чтобы мелодия догнала и прошла над ними, как невидимый платок. Потом исчезла.

В Асагая у автомата с напитками он остановился, достал монеты. Привычным жестом нажал на кнопку с чёрным кофе, потом посмотрел на ряд кнопок ниже и, не сознавая, задержался на розовой этикетке: сладкий молочный чай. Он смотрел на бутылку дольше, чем нужно.

— Хочешь? — спросила Акира.

— Нет.

— Ты смотрел.

— Я просто читал состав.

— Он написан мелким шрифтом. Ты ничего не мог прочитать.

— У меня хорошее зрение.

— Эйден.

Он вздохнул. Нажал на розовую кнопку. Автомат выплюнул бутылку с глухим стуком. Он достал её, повертел в руках и вдруг сказал:

— Мама покупала такой по воскресеньям. Когда мне было... Раньше. Мы шли с рынка, и она позволяла выбрать любой напиток. Я всегда брал этот. Потом перестал.

— Почему перестал?

— Не знаю. Как-то неуместно стало. Такой сладкий.

— Сладкое — это неуместно?

— Для человека в чёрном — да.

Акира взяла бутылку у него из рук, открутила крышку и протянула обратно.

— Пей.

— Акира...

— Это приказ дизайнера, которому ты обязан подчиняться на семестр. Пей.

Он пил. Чай был тёплым, приторно-сладким, с привкусом ванили и детства. Он не заметил, как губы сами сложились в улыбку. Он опустил бутылку и увидел, что она смотрит на него с выражением, которого он не мог прочесть: что-то тёплое, пристальное и очень осторожное.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто ты выглядишь... — Она запнулась. — Как человек, которому разрешили.

Он не знал, что ответить, поэтому только допил чай и бросил бутылку в урну. Звук от удара получился ровный, чистый.

— А отец? — спросила она, как бы между прочим, пока они шли дальше. — Ты упоминал, что мама работает бухгалтером. А папа?

Он ждал этого вопроса. Он знал, что он придёт: в каком-то смысле она его уже заслужила. Но всё равно внутри что-то оборвалось, как нитка, которую слишком долго тянули.

— Он за границей, — сказал Эйден.

— В Англии?

— Да. В Манчестере.

— Давно?

— Три года.

— Вы видитесь?

— Нет.

— Скучаешь?

Он смотрел на окно, у которого они остановились. На третьем этаже, без занавески, стояла голая лампочка, и в её свете можно было разглядеть только угол шкафа и чью-то куртку на крючке.

— Не знаю, — честно сказал он.

И замолчал. Он понимал: сейчас нужно говорить дальше. Что-то объяснить. Что-то рассказать. Но слова не двигались. Они лежали где-то под рёбрами, тяжёлые и скользкие, и любая попытка достать их оборачивалась тем, что хотелось выйти из комнаты, пусть даже эта комната была вся улица.

— Смотри, — сказал он, показав на окно напротив. — Видишь лампу? Там, наверное, недавно вселились. Ещё не успели повесить занавески.

Она проследила за его взглядом. И он увидел, как на секунду на её лице мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли горечь. Но она сказала только:

— Да. Наверное, недавно.

Она не стала настаивать. Она просто пошла дальше, и ему показалось, что в её походке что-то слегка изменилось. Не обида, нет. Скорее готовность подождать. И от этой готовности ему стало одновременно легче и хуже.

К Огикубо они добрались около десяти вечера. Ноги гудели. Над головой горели редкие звёзды, которые в Токио видны только в такие ночи, когда воздух вымыт недавним дождём. Улицы пустели, лавки закрывали ставни, и только круглосуточный магазин у станции светился, как маяк.

Акира жила в пяти минутах от вокзала, в сером пятиэтажном доме с наружной лестницей. Они остановились у подъезда. Она повернулась к нему, держа в руках сумку, и в свете фонаря её волосы казались почти золотыми.

— Вот. Здесь я и обитаю.

— Ты живёшь одна?

— Да. С прошлого апреля. Хочешь посмотреть на мой вид?

— Какой вид?

— Увидишь.

Она повела его вокруг дома, в узкий проулок между её зданием и соседним. Проулок был тёмный, пахло сыростью и кошками. Она остановилась у стены, подняла голову и показала пальцем вверх, на второй этаж.

— Вот моё окно. Сейчас там темно, потому что я ушла. А вот это.

Он посмотрел в другую сторону. В трёх метрах от её окна, в стене соседнего дома, горело другое окно. Оранжевый абажур. Клетчатая занавеска. Тень, что-то писавшая за столом.

— Это он, — сказала Акира почти шёпотом. — Мой сосед. Я не знаю, кто он. Никогда не видела лица. Но каждый вечер... он включает лампу, а я включаю свою. И мне кажется, нам обоим от этого немного легче.

Эйден долго смотрел на окно. Тень за занавеской шевельнулась, потянулась к чему-то и откинулась на спинку.

— Он тоже смотрит, — сказал он.

— Нет. Не смотрит.

— Смотрит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что иначе зачем оставлять лампу.

Акира повернулась к нему. В полутьме её лицо было совсем близко, он видел крошечные веснушки на носу и красно-карие глаза, в которых отражался оранжевый свет.

— Эйден. А давай продолжим? — быстро сказала она. — Гулять. Не только по проекту. Ну, то есть и по проекту, но и... просто. Даже когда мы всё сдадим.

Он стоял и молчал.

Слова были простыми: «давай» или «хорошо», или хотя бы «посмотрим». Но каждое из них что-то обещало, а обещать он не умел. Он помнил, как легко когда-то давал обещания. И как потом ломал.

— Ты можешь не отвечать, — тихо сказала Акира. — Я просто сказала. Чтобы это было сказано.

Она улыбнулась, но улыбка вышла чуть дрожащей.

— Спасибо за вечер. Я... иди. Тебе ещё ехать.

— Я пойду пешком.

— Ты дойдёшь до Накано за полтора часа! Ночью!

— Я привык.

— Эйден!

— Это не «привык». Это — мне надо.

Он сказал это так просто, что она не нашла возражений. Кивнула. Помахала рукой, как маленькому поезду, и скрылась в подъезде. Он стоял и смотрел, как на втором этаже загорелось окно. Потом свет упал на занавеску, мелькнула тень, и он увидел, как она подошла к стеклу и посмотрела вниз, на проулок, ища его глазами.

Он не поднял головы. Притворился, что не заметил. И пошёл прочь, засунув руки в карманы, в темноту, в долгий путь вдоль путей, где всё ещё шумели последние поезда.

Через два квартала он остановился под фонарём, достал блокнот и записал:

«29 апреля. Она сказала: давай продолжим. Я не ответил».

Помедлил. Потом приписал ниже:

«Надо было сказать "да"».

Перечитал. Зачеркнул «надо было». Потом зачеркнул целиком, до самой бумаги. И пошёл дальше, и до самого Накано ни разу не оглянулся.

Глава 6. Тридцать восемь и два

Ответ пришёл через двое суток.

Первого мая, в три часа ночи, когда Акира, наконец, перестала проверять телефон и лежала на спине, глядя в потолок, экран засветился на тумбочке. Она сначала не поверила: решила, что это Мика с очередным мемом про «вашего каменного». Потом прочитала.

«Тогда я не ответил. Отвечаю сейчас. Да».

И через минуту:

«По вторникам, если смена кончается рано. И по средам после семинара. Если ты не передумала».

Она села на кровати, прижав одеяло к груди, и перечитала сообщение пять раз. Потом ещё два. Сорок восемь часов она убеждала себя, что промолчать — тоже ответ, и учила себя не расстраиваться. Не расстраивалась. Просто закрыла за собой дверь, как закрывала всегда, аккуратно и без шума. А он взял и постучал с другой стороны.

В три часа ночи нормальные люди не пишут таких сообщений. Но этот человек был ненормальным: он, наверное, сидел на краю кровати с блокнотом, перечитывал свои записи и в какой-то момент решил, что хватит.

Она набрала: «Не передумала». Стёрла. Набрала: «Я рада!!!» Стёрла: слишком громко. Набрала: «Хорошо. Во вторник?» Отправила. Положила телефон на грудь и засмеялась в потолок, тихо, чтобы не разбудить соседей.

Май прошёл быстро. Золотая неделя закончилась, цветущие вишни облетели, оставив на асфальте розовые пятна, и в Токио наступила та особая весна, которая уже почти лето, но ещё стесняется. Акира и Эйден встречались по вторникам, если его смена кончалась рано, и по средам, после семинара Окабэ. Иногда у университетского пруда, иногда в «Ямабико», иногда в читальном зале, где молча сидели напротив друг друга: он писал, она рисовала. Окабэ, прочитав их первые наброски, сказал только: «Продолжайте. Мне нравится, что вы не торопитесь», — и это было, по меркам профессора, высшей похвалой.

Они не называли это словом «свидание». Они вообще ничего никак не называли. Просто каждый раз, когда она приходила, он уже сидел на месте, чуть ссутулившись, с блокнотом и чашкой чёрного кофе, а увидев её, чуть-чуть, одним уголком рта, оживал. Это было почти незаметное движение, и она знала, что никому, кроме неё, оно не видно. Она берегла это знание, как берегут бумажный журавлик, который нельзя сжимать в кулаке.

Каждое утро, часов около семи, она писала ему: «Какого цвета день?»

Ответ приходил не сразу: через двадцать минут, иногда через час. Но приходил. «Белёсый». «Кофейный». «Дождливый, но без дождя». «Бумажный, с жёлтым краем». «Зелёный, как мокрая листва». Она записывала их в специальный блокнот: рисовала маленький цветной квадратик, подписывала дату и цвет. К середине мая в блокноте набралось двадцать три квадратика. Если смотреть на них подряд, то получалась странная радуга, где преобладали серые и коричневые, но то и дело вспыхивали зелёные и жёлтые.

Она никому не показывала этот блокнот. Даже Мике. Особенно Мике.

Он, в свою очередь, не спрашивал у неё: «Как ты?» А если спрашивал, то так: «У тебя сегодня тоже серый?» И она отвечала: «Нет, у меня голубой. С облаками».

Она знала, что это игра. Но игра была честнее многих настоящих разговоров.

Однако чем ближе она подходила к этому человеку, тем отчётливее видела, где проходит граница. Граница не двигалась. Он рассказывал ей о книгах, о ночных поездах, о том, как в детстве боялся грома и прятался в шкаф. Но стоило ей спросить что-то про дом, про отца, про последние три года, и он будто переставлял невидимую ширму: улыбался чуть вежливее, говорил чуть короче. Она не настаивала. Она вообще не умела настаивать: ей казалось, что просить — значит отнимать. Но каждую такую ширму запоминала. Как будто составляла карту места, в которое её пока не пускали.

И всё же в тот майский день, в среду, четырнадцатого, у неё поднялась температура, и всё изменилось.

Она проснулась в шесть утра с тяжёлой головой и странным чувством, что тело принадлежит кому-то другому. Горло першило, глаза слезились, а когда она попыталась встать, пол качнулся, как палуба. Градусник, найденный в ящике под кучей карандашей, показал тридцать восемь и два.

— Отлично, — сказала она вслух. — Просто великолепно.

Она добрела до кухни, выпила воды и снова легла, закутавшись в одеяло. В семь телефон, как обычно, мигнул от её собственного будильника «Какого цвета день?», и она с усилием вспомнила, что должна писать. Пальцы были тяжёлыми.

Она написала: «Жидкий. Расползается. Сегодня меня не будет, кажется, я болею». Потом добавила: «Не волнуйся, это просто простуда».

Отправила и тут же пожалела: «Не волнуйся» — худшее, что можно написать человеку, который не привык, чтобы о нём волновались. Он же теперь воспримет это как приказ.

Ответ пришёл не сразу. Она успела задремать. Когда проснулась, на экране светилось: «Понял. Пей воду». Только это. Она улыбнулась в подушку, на этот раз без сарказма. «Понял. Пей воду» — коротко и по-деловому, как у него и бывало. Не больше, не меньше.

Мика позвонила в обед, из лаборатории, шёпотом: у неё был практикум по печати, где нельзя было громко разговаривать.

— Ты как? Я зайду вечером, только у меня до семи занятия, а потом ещё Кэнта хочет «обсудить концепцию»...

— Не надо, — прохрипела Акира. — Я сплю.

— Ты хрипишь, как старый холодильник. Принимай лекарство, пей чай с имбирём. Я потом позвоню.

— Хорошо.

— И, Акира?

— М?

— Если что-нибудь нужно, ты скажешь, правда? Не будешь изображать героиню?

Акира закрыла глаза.

— Скажу.

Они обе знали, что нет. Но обе сделали вид, что поверили.

К вечеру температура поднялась до тридцати восьми и девяти. Она лежала на полу, потому что там было прохладнее, и смотрела в потолок, в котором переливались какие-то пятна. В комнате пахло лекарствами и пылью. Окно напротив светилось лампой уже второй час. Тень сидела за столом, склонившись, и от этого казалось, что кто-то охраняет её сон.

Телефон снова мигнул. Сообщение от Эйдена:

«Какой номер квартиры?»

Она моргнула, не поняв. Перечитала. Потом, преодолев туман в голове, напечатала:

«203. А что?»

Ответа не было.

Звонок раздался в начале седьмого. Она сначала решила, что это мерещится: короткий, дребезжащий, будто кто-то неуверенно нажал кнопку. Потом он повторился. Акира с усилием встала, обернулась в одеяло, как в кокон, и поплелась к двери. Глазок показал только чёрное пятно куртки и край капюшона.

Она открыла.

На пороге, с пакетом из круглосуточного магазина в одной руке и с видом человека, который случайно забрёл на чужую свадьбу, стоял Эйден.

— Ты... — сказала Акира и закашлялась.

— Мика сказала, что ты одна. — Он говорил быстро, не глядя на неё, как будто выучил текст по дороге. — Я не хотел беспокоить. Ты написала про простуду. Я подумал, что у тебя, наверное, нет еды. И лекарств. И вообще. Я не собираюсь заходить. Просто оставлю и уйду.

— Мика сказала?

— Я нашёл её в чате семинара и написал. Спросил, как ты. Она ответила, что ты одна, а у неё до восьми занятия.

— Ты написал Мике?

— Да.

— Ты не любишь писать людям.

— Не люблю.

Она смотрела на него: он стоял, переминаясь, и в свете коридорной лампы его лицо казалось бледнее обычного, а волосы прилипли ко лбу, потому что на улице моросило. Он, кажется, шёл пешком от станции: на плечах куртки темнели мокрые пятна. А она стояла в одеяле, с красным носом, с растрёпанными волосами, ни одна заколка не держалась. Нелепое зрелище.

— Заходи, — сказала она. — Я не заразная. То есть заразная, но не очень.

— Я не...

— Эйден. Мне тридцать восемь и девять. Если ты стоишь на пороге, я упаду, и тебе придётся подбирать.

Он помедлил секунду. Потом разулся (аккуратно, поставил ботинки носками к двери), переступил порог и остановился, оглядываясь.

Её комнатка была крошечной: кровать, стол у окна, шкаф, на полу ворох бумаг. Стены увешаны эскизами, приколотыми булавками: окна, лампы, лица в профиль. Подоконник завален карандашами и банками с кистями. Пахло красками и лекарственным чаем.

— Извини за бардак, — сказала Акира. — Я обычно прибираюсь, когда ко мне приходят. Но ко мне давно никто не приходил.

— Это не бардак, — сказал он. — Это... рабочая среда.

— Благородно звучит.

Он поставил пакет на стол и начал доставать содержимое. Он доставал предмет за предметом, а она наблюдала с кровати, укутанная в одеяло, и с каждой вещью удивление росло. Спортивный напиток с лимоном. Упаковка охлаждающих пластырей на лоб. Две баночки желе. Рисовая каша в пластиковом контейнере, который надо разогревать. Мандарины. Таблетки от температуры, те самые, которые рекомендуют аптекари, а не рекламы. Пачка салфеток. И маленькая банка имбирного мёда.

— Ты... — Она сглотнула. — Где ты это всё купил?

— В магазине.

— Я понимаю, что в магазине. Но откуда ты знаешь, что нужно?

Он пожал плечами. Взгляд скользнул по комнате и остановился на окне, в котором мигала лампа Соседа.

— Привычка, — сказал он тихо.

— К чему?

— К тому, что люди болеют.

Она поняла, что он говорит о матери. Или о ком-то ещё, о ком ей пока не рассказывали. Но спрашивать не стала. Он уже достал контейнер с кашей, нашёл микроволновку, поставил на две минуты и теперь стоял рядом, спиной к ней, и в его осанке было что-то ровное и сосредоточенное, как у человека, делающего то, что умеет делать лучше всего.

Каша пискнула. Он налил её в миску, нашёл ложку, поставил на столик рядом с кроватью, налил в стакан спортивный напиток, раскрыл упаковку охлаждающего пластыря и, подумав, протянул ей:

— Сама.

— Я бы тоже сама смогла, — сказала она, но пластырь взяла и приклеила на лоб. Холод разлился по коже, и она вздохнула от удовольствия. — Господи. Это лучше любви.

Он чуть не уронил ложку.

— Я имела в виду... — быстро сказала Акира, чувствуя, как тридцать восемь и девять становятся тридцать девять и пять. — Лучше, чем лекарства. Это фигура речи.

— Понял.

— Совсем фигура.

— Понял, Акира.

Он отвернулся к окну. Уши у него горели. Она поняла, что тоже смеётся, молча, беззвучно, трясясь под одеялом.

Каша оказалась именно такой, какую хотелось: мягкой, чуть солёной, с кусочками умэбоси. Она ела медленно, и в какой-то момент поймала себя на том, что на глаза навернулись слёзы. Простые, глупые, от температуры. Она сказала себе: «Это температура». И ела дальше.

— Сосед не включил лампу, — заметила она между ложками. — Видишь? Окно тёмное.

— Он включил в шесть. А потом вышел.

— Откуда ты знаешь?

— Я смотрел, когда шёл.

— Ты ходишь и смотришь на окна?

— Я смотрю на твоё.

Это вырвалось у него само, и он замолчал, сжав зубы. Потом торопливо добавил:

— То есть... На это.

Она не ответила. Было нечего. Она ела кашу и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и острое, как горячий чай в холодном горле.

Ровно через десять минут он сказал:

— Мне пора.

— Уже?

— Тебе надо спать.

— Я посплю потом.

— Нет. Сейчас. — Он говорил мягко, почти как с ребёнком. — Выпей таблетку. Ложись. Воду я оставил рядом. Остальное в холодильнике, если захочешь. Мандарины хорошие, я проверил.

— Ты проверял мандарины?

— Нажимал на каждый.

Она засмеялась, закашлялась и пролила несколько капель на одеяло.

Он подошёл к двери, обулся, надел куртку. Остановился на пороге, держа руку на дверной ручке.

— Спасибо, — сказала Акира. — Правда. Ты не обязан был.

— Не надо.

— Надо. Иначе ты привыкнешь, что от тебя ничего не ждут.

Он замер. Потом медленно повернулся, и она увидела, как его лицо меняется: что-то мелькнуло, быстрое и очень личное, словно человек проглотил слово, которое не должен был произносить.

— Тогда... пожалуйста, — сказал он. — Пожалуйста. Я просто... хотел, чтобы кто-то пришёл.

Пауза. Он сам удивился тому, что сказал, и повторил, исправляя:

— Я хотел, чтобы тебе кто-то принёс.

Но она уже услышала первую версию.

— Эйден, — окликнула она.

— Да?

— Если станет хуже, можно написать тебе? В любое время?

— Можно.

— Даже ночью?

Он помолчал.

— Я не сплю, — сказал он просто. — Особенно ночью.

Он вышел. Дверь тихо щёлкнула. Она слышала, как его шаги спускаются по наружной лестнице, глухие, неспешные, потом затихают внизу. Потом звякнул замок калитки. Потом тишина.

Акира лежала, прижимая к груди миску из-под каши, и смотрела в потолок. Комната вдруг показалась огромной.

Она знала, что это значит. Не надо было быть умной. Когда человек приходит с мандаринами, которые прощупал один за другим, когда он называет себя «привыкшим» и впервые в жизни разрешает себе ответить «пожалуйста», когда он стоит спиной к тебе у микроволновки с таким лицом, будто в этой микроволновке сосредоточена вся его нерастраченная нежность, — тогда понимаешь, что дело давно не в проекте.

«Нет», — подумала она. Это слово пришло сразу, как рефлекс. Нет. Слишком рано. Ещё ничего не решено. Она знает его месяц. Она знает цвета его дней, больше, чем что-либо. Она не знает, где он живёт на самом деле, с кем, о чём молчит. Она знает про отца только слово «Манчестер», а про себя самого он ей рассказал меньше, чем незнакомой кассирше в «Ямабико» — про мандарины.

Но ей хотелось, чтобы он пришёл снова.

И это пугало больше всего. Потому что она слишком хорошо знала, что бывает, когда ей чего-то хочется. Она хотела, чтобы родители остались дома, и они уезжали в больницы. Хотела, чтобы подруга Юка в средней школе не заменила её другой, и Юка заменила. Хотела, чтобы Томоя писал, и Томоя перестал. Она была человеком, который хорошо умеет желать и ещё лучше умеет отступать, пока не успели отнять.

Она потянулась к блокноту, лежавшему на тумбочке. Открыла на последней странице. Двадцать три квадратика. Взяла карандаш, подумала, и нарисовала двадцать четвёртый. Не серый, не зелёный. Тёмно-оранжевый, цвета лампы за окном. Подписала: «14 мая. Тот, кто пришёл».

Потом отложила карандаш и закрыла глаза. Что-то вроде «боюсь» повисло рядом и не уходило, как кошка, которая сидит у двери и знает, что рано или поздно её впустят.

Окно напротив вспыхнуло оранжевым в начале десятого. Акира, не открывая глаз, улыбнулась и подумала, что даже если всё закончится, даже если «боюсь» окажется сильнее «хочу», сегодняшний день она не отдаст никому. Его можно было положить в карман вместе с заколкой, брусничной, потёртой, любимой.

Она уснула, не успев додумать.

Утром температура спала. Тело вернулось, лёгкое и слегка чужое, будто его постирали. В комнате пахло мандаринами. Акира лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному дыханию, и вдруг услышала, как в тишине коротко пискнул телефон.

6:41. Ровно.

Она взяла его двумя руками. На экране горело сообщение от Эйдена, и сначала она не поверила глазам, потому что за все эти недели он ни разу не писал первым в такое время. Не писал первым вообще.

«Какого цвета у тебя сегодня день?»

Она смотрела на эти шесть слов, и они расплывались перед глазами. На этот раз без температуры.

Потом она улыбнулась, поднесла телефон к лицу и медленно, подбирая буквы, набрала:

«Рисовый. С лимонным краем».

И, подумав, добавила:

«Спасибо, что спросил».

Ответа не было несколько минут. Потом пришло:

«Это я должен благодарить».

Она положила телефон на подушку, перевернулась на бок и посмотрела в окно. Лампа Соседа ещё горела. Бледная, утренняя, почти лишняя в серебристом свете. И Акира впервые подумала, что хочет рассказать этому человеку, кто живёт в окне напротив. Не придуманную историю, а настоящую. И чтобы он слушал.

Это была не любовь. Пока нет. Но это уже было очень близко.

Глава 7. Симокитадзава

— Ты ходил к ней домой с мандаринами?

Рэн Касуга произнёс это таким голосом, каким обычно сообщают о землетрясении, и поставил поднос на стол с таким стуком, что соседи по кафетерию обернулись. Эйден поднял на него глаза поверх своего контейнера с рисом.

— Кто тебе сказал?

— Мика сказала Акире, что ты написал ей в чате, Акира сказала Мике, что ты пришёл, Мика сказала мне. Всё это произошло за семь часов, Блэквуд. Ты стал причиной сетевой информационной войны.

— Я принёс кашу.

— Каша, — повторил Рэн, опускаясь на стул. — Он принёс кашу. Ты знаешь, сколько лет я пытаюсь приучить тебя хотя бы отвечать на сообщения в течение суток? А ты — ходишь по лестницам с банками имбирного мёда.

— Это не имбирный мёд был главным.

— А что главное?

Эйден помолчал. Он думал, что хорошо знает ответ, но вслух он звучал как-то неубедительно.

— Что она болела, — сказал он наконец. — Одна. И я знал, что она не попросит.

Рэн перестал жевать. В кафетерии гудели голоса, кто-то смеялся над соседним столом, звенели подносы. Он смотрел на друга долго и внимательно, и веснушки на его лице словно потемнели от серьёзности.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я знаю, что ты не любишь, когда лезут. Поэтому скажу один раз и коротко. Ты умеешь быть человеком, которому не всё равно. Я это знаю с первого года старшей школы. Ты просто забыл, как это включается. А она, по-моему, как раз тот случай, когда включается без усилий. Не губи.

— Ничего не включается. Мы вместе делаем проект.

— Эйден.

— Я не умею, Рэн.

— Чего не умеешь?

— Всего. Приглашать. Говорить. Ходить на свидания. — Он осёкся, поняв, что назвал слово, которого избегал. — Я не это имел в виду.

— Ты имел в виду именно это. — Рэн улыбнулся, но мягко. — Не усложняй. Не обязательно открывать душу. Попроси её сходить с тобой куда-нибудь. Например, за пластинками. В Симокитадзаве есть лавка, где продают старый винил, ты же любишь там копаться. Просто пойдите вдвоём. Если не получится — вернёшься к своим окнам.

— Я работаю по субботам.

— Попроси Цуруко-сан.

— Она не...

— Попроси, — повторил Рэн.

Эйден долго смотрел на контейнер. Потом достал телефон и открыл переписку. Последним сообщением было вчерашнее: «Рисовый. С лимонным краем» превратилось в «Салатовый. С мягким краем». Он провёл пальцем по экрану, потом убрал телефон обратно в карман.

— Подумаю.

— Ты всегда «подумаю». Это и есть твоя проблема: ты думаешь и думаешь, пока всё не пройдёт мимо.

— Это называется осторожность.

— Это называется «я не хочу, чтобы мне было больно». — Рэн откусил огромный кусок тофу и добавил с набитым ртом: — Но больно всё равно бывает. Просто по другим причинам.

Эйден ничего не ответил. Но вечером, в «Хосино», перебирая новые поступления, он подошёл к кассе, где Цуруко, как обычно, с карандашом в зубах заполняла журнал, и сказал:

— В субботу мне нужен выходной.

Цуруко не подняла головы.

— На один день?

— Да.

— Причина?

— Личная.

Она вынула карандаш изо рта. На секунду её лицо оказалось совершенно непроницаемым, а потом уголки губ дрогнули и она сделала вид, что закашлялась.

— Хорошо, — сказала она. — Я посижу сама. Впервые за два года ты просишь у меня выходной. Я уж думала, у тебя пересменка в крови.

— Это ничего не значит.

— Конечно. Ничего. Возьми кота, если хочешь.

— Не надо.

— Тогда возьми зонтик, обещали ливень.

Он кивнул и ушёл расставлять книги, а Цуруко осталась сидеть у кассы. Только тогда она позволила себе улыбнуться по-настоящему, широко, как улыбаются те, кто давно ждал.

Он написал Акире в пятницу вечером, так и не придумав ничего лучше:

«Завтра в Симокитадзаве есть лавка с виниловыми пластинками. Я собирался зайти. Если хочешь, можно вместе. Но это не обязательно».

Отправил и тут же положил телефон на стол экраном вниз, словно мог этим отменить отправку. Через четыре секунды экран засветился. Она всегда отвечала быстро.

«ДА!!!»

Потом:

«То есть. Спокойно. Да. Во сколько?»

Потом:

«Это свидание?»

Он смотрел на последнее сообщение так долго, что экран погас. Дважды набирал ответ и дважды стирал. В итоге написал: «В одиннадцать у южного выхода». На вопрос не ответил, и это было, пожалуй, самым честным из всего, что он мог сказать.

Симокитадзава встретила их солнцем, пахнущим жареным луком и старыми пластинками. Это был один из тех районов Токио, которые не поддаются никакому плану: улицы вились, как нити в клубке, слепляясь в тесные ряды лавок, магазинов подержанной одежды, крошечных театров и кафе на пять мест. Над дверями висели рукописные вывески, под ногами хлопали на ветру листовки, и отовсюду, как из тысячи приоткрытых окон, лилась музыка: то гитара, то саксофон, то чей-то голос, поющий под фонограмму.

Акира пришла на десять минут раньше. Эйден увидел её издалека: она стояла у выхода и вертела в пальцах заколку, поглядывая то на часы, то на толпу. На ней было всё то же чёрное худи с вышитой надписью, но поверх она накинула джинсовую куртку, а на ногах были новые кроссовки с белыми шнурками, ослепительно чистые. Он подумал, что она, наверное, купила их специально. Или вымыла. И то и другое означало одно и то же.

— Ты пришла раньше, — сказал он.

— Ты тоже. — Она подняла на него глаза, и в них плясало что-то такое светлое, что он на секунду забыл, зачем пришёл. — Я знаю, что ты пришёл раньше. Я видела, как ты стоял вон там, за столбом, пять минут.

— Я проверял обстановку.

— Конечно. Обстановка: люди, солнце, лавки. Опасность — нулевая.

— Не совсем. В этом районе продают пончики на каждом углу.

— Ты не любишь пончики?

— Я люблю. Это и есть опасность.

Она засмеялась, взяла его за рукав: коротко, чтобы указать направление, и сразу отпустила, и этот жест остался на ткани, как тепло от ладони на чашке.

— Пойдём. Я тебе покажу кое-что сначала. Потом твои пластинки.

Она повела его по лабиринту улочек так уверенно, будто выросла здесь. Они свернули в узкий проход между двумя барами, спустились по бетонным ступеням в полуподвал и остановились перед чёрной дверью без вывески. Только маленькая табличка из матового металла: COLDEUGEO.

— Это оно? — спросил Эйден.

— Оно.

Он вспомнил буквы на её груди, потёртые на манжетах, и подумал, что почему-то воображал себе нечто огромное, сияющее. А тут была крошечная комнатка, стены выкрашены в графитовый цвет, на вешалках по десятку вещей, все чёрные: худи, куртки, длинные футболки, несколько плащей. В углу стоял проигрыватель, из которого тихо тянулась старая мелодия. За прилавком сидел молодой человек в круглых очках и что-то вышивал.

— Акира-тян! — воскликнул он, не поднимая головы. — Опять пришла проверить, не сбежало ли твоё худи?

— Оно у меня на плечах, Нагата-сан.

— Знаю, я вижу. Просто хочу убедиться, что оно не жалуется.

— Не жалуется.

— Привела друга?

— Это Эйден. Мы вместе работаем над проектом.

— Ага, — сказал Нагата и только теперь посмотрел на Эйдена. Поверх очков взгляд оказался чрезвычайно внимательным, оценивающим, но не навязчивым. — В чёрном. Мне нравится. Хотя вы, наверное, слишком быстро подбираете цвета.

— Он вообще не подбирает, — сказала Акира. — Он просто такой.

— Тогда это опасно. Одежда должна хоть иногда сопротивляться.

Эйден не знал, что на это ответить, поэтому только кивнул. Акира расплылась в улыбке и повернулась к вешалкам.

— Я сюда пришла первый раз в конце октября, — тихо рассказала она ему, касаясь пальцами рукавов. — Мне только исполнилось девятнадцать... нет, восемнадцать. Я только приехала в Токио, всё вокруг было огромное, чужое. Я ходила, ходила и вдруг свернула в этот проход. Увидела вывеску и подумала: «Beyond limits... ничего себе. Такая маленькая дверь, а замахнулась на всё». Вошла, и Нагата-сан сказал: «Бери, что нравится». А я сказала, что у меня денег нет. А он сказал: «Тогда приходи, когда будут». Я полгода подрабатывала в кафе возле Огикубо, копила и в апреле пришла. Купила вот это.

Она потрогала вышитую надпись на груди.

— Это моя первая вещь, купленная на мои деньги. Не на деньги родителей, не на стипендию. Мои. Я её не снимаю, даже когда нельзя.

Он молчал. Он смотрел на её руку, лежавшую на вышитых буквах, и думал, что давно не слышал, чтобы человек так просто говорил о том, что для него важно. Без стеснения, без объяснений.

— Это хорошая вещь, — сказал он. — Не потому, что красивая. А потому что твоя.

— Вот! — Акира ткнула в него пальцем. — Именно! Нагата-сан, он понял!

— Он и правда понял, — отозвался из-за прилавка Нагата, не отрываясь от вышивки. — Редкий случай.

Лавка пластинок называлась «Звук 33» и находилась на втором этаже ветхого здания, куда вела лестница, скрипящая на каждой ступеньке по-разному. Внутри, в сумраке, тянулись бесконечные деревянные ящики, на стенах висели обложки, а по углам стояли колонки, из которых лился джаз.

Эйден бывал здесь раз в два месяца, по дороге из чужих районов, и всегда уходил с одной пластинкой, которую выбирал полчаса. Сегодня он собирался сделать то же самое, но почти сразу понял, что не может сосредоточиться. Он листал обложки, не читая названий, и всё время краем глаза следил за тем, как Акира, присев на корточки у нижнего ящика, перебирает конверты с торжественным видом археолога.

— Смотри, — позвала она, не оборачиваясь. — Тут какая-то японская певица шестидесятых. «Ночные окна». Ты веришь?

— Верю.

— Нет, правда! Название! Это же судьба. — Она вытянула конверт и подняла на уровень лица. На обложке была женщина в кимоно, смотревшая в окно, за которым расплывались тёмно-синие огни. — Её, наверное, можно... Посмотри цену.

Он наклонился, прочитал на уголке ценник и промолчал. Цена была не высокая, но и не низкая для человека, у которого каждый месяц расписан до иены.

— Дорого? — спросила она, заметив его молчание.

— Нормально.

— Эйден.

— Дороговато, — сказал он честно. — Для случайной покупки.

— Ладно. Тогда просто послушаем. — Она бережно поставила конверт обратно. — У меня правило: всё, что нельзя купить, нужно хотя бы послушать.

— Хорошее правило.

— Я их много придумываю.

— Я заметил.

Продавец, хмурый мужчина с седыми усами, поставил для них пластинку на проигрыватель за кассой, и по лавке потекла медленная, вязкая мелодия. Женский голос пел что-то про свет, который гаснет не сразу. Акира стояла, закрыв глаза, чуть покачиваясь в такт. Эйден смотрел на неё, и у него в груди оседало странное чувство, которому не находилось названия: смесь покоя и тревоги, как перед тем, как прыгнуть в воду.

— Хорошая, — сказала она, открыв глаза. — Я потом найду её в интернете. Не то же самое, но...

— Вот. — Эйден подошёл к стойке, достал из кармана несколько сложенных купюр и протянул их продавцу. Не говоря ни слова.

— Что ты делаешь? — Акира перестала дышать.

— Покупаю.

— Эйден, нет! Я не...

— Это для проекта. Окна, лампы, ночь. Нам нужно задать настроение. — Он говорил торопливо, с каменным лицом, как человек, читающий заранее написанный текст. — Будем слушать, когда работаем. Это... деловая необходимость.

— Для проекта, — повторила Акира.

— Да.

— Ты купил пластинку, потому что нам нужно настроение.

— Да.

— Эйден Блэквуд, — сказала она тихо, и голос у неё дрогнул, — у тебя самое неубедительное оправдание, которое я слышала.

— Я знаю.

— Но очень хорошее.

Продавец, не поднимая взгляда, положил пластинку в бумажный пакет и сказал, ни к кому не обращаясь:

— У вас, молодые люди, отличный вкус. Вы с девушкой друг другу идёте.

Эйден застыл. Акира покраснела так стремительно, что даже уши стали красными. Оба посмотрели в разные стороны. Через секунду он, к собственному удивлению, не стал возражать. Просто взял пакет, сказал: «Спасибо», и они вышли, не глядя друг на друга. Только на лестнице она вдруг фыркнула, и они расхохотались вместе, прислонившись к перилам, а перила скрипели в такт.

Рэн нашёл их у закусочной с супом-карри, на углу, куда они свернули в поисках обеда. Он стоял у фонарного столба с огромной пачкой листовок и что-то оживлённо рассказывал двум девушкам в школьной форме, размахивая руками, как дирижёр. Чехол от баса торчал у него за спиной, как горб.

Эйден заметил его раньше, чем тот заметил их, и сразу всё понял.

— Это не случайность, — сказал он тихо.

— Что? — спросила Акира.

— Он здесь не случайно. Это Рэн. Мой друг. Он... — Эйден вздохнул. — Он вмешивается.

— Он следил за тобой?

— Он знал, что я приду в Симокитадзаву. Потому что сам предложил.

Акира захихикала. Рэн в этот момент поднял голову, увидел их и расплылся в такой лучезарной улыбке, что девушки в форме на секунду отшатнулись.

— О-о-о! — закричал он на всю улицу. — Какая встреча! Блэквуд! Не ожидал!

— Врёшь, — сказал Эйден.

— Совершенно не вру. Я раздаю листовки. У нас концерт двадцать восьмого июня. — Он повернулся к Акире и без перехода протянул ей руку. — Касуга Рэн. Басист. Друг этого мрачного человека. Вы — та самая Мидзухара Акира, которая заставила его принести кашу? Я наслышан.

— Откуда?

— От всех. Его уже обсуждают как сенсацию. Рад познакомиться. — Он тряхнул её руку с такой энергией, что у неё качнулись заколки. — Это для вас.

Он вручил ей листовку, чёрно-красную, с надписью: «ПОСЛЕДНЯЯ ЭЛЕКТРИЧКА. Живой концерт. Симокитадзава, клуб «Гараж», 28 июня, 19:00». Внизу была нарисована электричка, уносящаяся в ночь.

— Придёте? — спросил Рэн.

— Обязательно, — сказала Акира. — А я могу привести подругу?

— Приводи кого хочешь. Чем больше, тем лучше. У нас шесть фанатов, из них трое — мои родители.

— Я приду, — сказал Эйден неожиданно.

Рэн замер. Он посмотрел на друга так, будто тот объявил о переезде на Луну.

— Ты придёшь? В субботу вечером?

— Я попрошу выходной.

— Ты уже просил выходной.

— Я попрошу ещё.

Рэн медленно повернулся к Акире.

— Что вы с ним сделали?

— Ничего, — сказала Акира, с трудом сдерживая смех. — Мы просто купили пластинку.

— Для проекта, — добавил Эйден.

— Конечно, — кивнул Рэн, поднимая руки. — Для проекта. Отлично. Не буду мешать науке.

Он подмигнул ей, схватил свои листовки и скрылся в толпе, на ходу выкрикнув что-то про «карри с острой подливой, она у них великолепная, не берите среднюю». Эйден смотрел ему вслед с выражением человека, который простил, но не забыл.

— Он милый, — сказала Акира.

— Он невыносим.

— Это одно и то же.

Среднее карри они всё-таки взяли. Острое оказалось таким, что Эйден после третьей ложки перестал чувствовать язык и сидел с широко раскрытыми глазами, медленно вдыхая через нос и выдыхая через рот, с видом человека, пытающегося мысленно потушить пожар. Акира смотрела на него через стол и давилась от смеха, прикрывая лицо салфеткой.

— Ты красный, — сообщила она.

— Это от жары.

— На улице шестнадцать градусов.

— Тогда от стыда.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

Он выпил весь стакан воды. Потом ещё один. Потом, не удержавшись, засмеялся сам: тихо, по-настоящему, с хрипотцой. И Акира, глядя на него, перестала смеяться. Она смотрела на его лицо, на то, как он отбрасывает волосы со лба, как жмурится, и в какой-то момент он перехватил её взгляд.

— Что?

— Ничего. — Она быстро опустила глаза. — Просто ты красивый, когда смеёшься.

Он перестал.

Это не было сказано нарочно, не было сказано с расчётом. Это просто вышло: как выходит вздох. Она сама, кажется, не поняла, что произнесла, и теперь изучала ложку с таким усердием, что на кончиках ушей выступил румянец.

В закусочной стало очень тихо. За соседним столиком кто-то звякнул тарелкой.

— Я не... — начал Эйден.

— Забудь, — торопливо сказала она. — Это от карри. Оно влияет.

— Хорошо.

— Совершенно не влияет на здравый смысл, просто...

— Хорошо, Акира.

Она замолчала. Он смотрел на неё, и внутри что-то менялось, медленно, как меняется свет в комнате, когда на улице садится солнце: сначала незаметно, потом вдруг оказывается, что всё стало другим.

Они расстались у станции, когда над Симокитадзавой повисли сумерки, и жёлтые фонари загорелись над улицей. Народу прибавилось: вечерние гуляки, пары, музыканты с чехлами. В открытых дверях баров пахло пивом, жареной курицей и сигаретами. Откуда-то издалека доносилась живая гитара, вытягивая из воздуха что-то грустное.

Акира держала в руках бумажный пакет с пластинкой. Она не хотела её брать (он всю дорогу настаивал, что пластинка общая, что будут слушать вместе у кого-то из них), и в итоге они договорились, что она побудет у неё до среды, а потом у него до следующей. По очереди. Это было очень практично и очень нелепо.

На платформе она остановилась, не доходя до турникета.

— Эйден.

— Да.

— Это было свидание?

Вопрос прозвучал тихо, без напора. Но он почувствовал, как внутри всё замерло, и мир, шумевший вокруг, отодвинулся, оставив их вдвоём на маленьком островке света под вывеской.

Он мог ответить «нет». Это было бы безопасно. Мог ответить «да» — и это было бы честно, но слишком много обещало. Он мог, наконец, сменить тему. У него было десять способов. Он знал их все наизусть.

Но она смотрела на него, не отводя взгляда, и в её красно-карих глазах не было ни требования, ни вызова. Только спокойное ожидание, как у человека, который готов принять любой ответ, но хочет, чтобы он был настоящим.

— Не знаю, — сказал Эйден. Он сглотнул. — А ты хочешь, чтобы это было свидание?

Акира вздрогнула. Видимо, не ожидала встречного вопроса. Ей потребовалась секунда.

— Я хочу узнать, — сказала она наконец.

— Что узнать?

— Каково это. Если оно будет.

— Тогда...

Он замолчал. Потом, с усилием, как будто поднимая что-то тяжёлое, договорил:

— Тогда давай узнаем.

Она улыбнулась. Не так, как обычно, широко и громко, а тихо, одними губами, и в этой улыбке было что-то хрупкое, похожее на облегчение. Она кивнула, шагнула назад и приподняла пакет, как бы салютуя.

— До среды.

— До среды.

Она прошла через турникет, на ходу обернулась и помахала. Он помахал в ответ, неловко, одной рукой. Потом она исчезла в потоке людей, и он ещё долго стоял, глядя на опустевшую платформу.

Домой он ехал в полупустом вагоне. Сидел, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел на огни: они бежали мимо, соединяясь в тонкие полосы. Телефон в кармане мигнул. Сообщение: «Дошла. Пластинка жива. Спасибо за сегодня. Цвет дня — карри. ♥». Он перечитал последнюю строчку, значок сердечка, нарисованный неуверенно, будто она сомневалась, стоит ли его ставить.

Он ничего не ответил. Но и телефон не убрал. Держал в руке всю дорогу, до самого Накано.

Дома, после ужина, он достал блокнот. Долго сидел с ручкой над пустой страницей. Потом написал:

«Суббота. Симокитадзава. Пластинка, карри, Рэн».

Остановился. Помедлил. И добавил:

«Узнаем».

Закрыл блокнот и впервые за долгое время лёг спать с чувством, что завтрашний день будет не таким, как вчерашний.

Глава 8. Легенда пруда

— Ты понимаешь, что это самоубийство? — спросила Мика.

Она лежала на животе на кровати Акиры, подперев подбородок кулаками, и смотрела на подругу с тем выражением, с каким врачи смотрят на пациента, сообщившего, что он решил не лечиться. За окном шёл дождь. Не сильный, ленивый, из тех, что тянутся днями и не оставляют надежды: сезон дождей пришёл в Токио в начале июня и обосновался, как неприятный гость, который не замечает намёков.

— Это не самоубийство. Это прогулка.

— На лодке.

— На лодке-лебеде. Они там все лебеди.

— На пруду Инокасира.

— Ну да.

— Акира. — Мика приподнялась на локте. — Я перечислю факты. Пруд в Китидзёдзи. На пруду лодки. Если пара катается на лодке, она расстаётся. Это легенда, она существует восемьдесят лет, её знает каждый студент западного Токио. Богиня Бэндзайтэн, которая живёт в храме на берегу, ужасно ревнива, и она терпеть не может счастливых пар. Поэтому...

— Поэтому они расстаются, я знаю. Но мы же не пара.

— Вы не пара?

— Нет.

— Как называется то, что вы делаете уже три недели?

— Мы... узнаём.

— Узнаёте.

— Да.

— Что именно?

— Друг друга. — Акира поймала себя на том, что говорит с вызовом, и смягчила: — Это нормальный процесс. Мы же не в мелодраме.

Мика села, скрестив ноги, и задумчиво потыкала пальцем в подушку.

— Хорошо. Но тогда зачем вам лодка?

— Потому что я хочу увидеть этот пруд, — сказала Акира. Она повернулась к окну, где на стекле скользили капли. — Он нам нужен для проекта. У Юи с Сатору в третьей сцене будет вода. А я его ни разу не нарисовала с натуры. И... — Она запнулась. — И потому что легенду можно нарушить.

— Это кто сказал?

— Я.

— Богиня тебя не слышит.

— Значит, я ей докажу.

Мика вздохнула. Потом, помолчав, мягко сказала:

— Ты же знаешь, что я не верю в легенды?

— Знаю.

— Я верю в статистику. Статистика говорит, что люди расстаются, независимо от лодок. И что чем сильнее ты привязываешься, тем больнее. Мне бы не хотелось, чтобы ты...

— Мика.

— Что?

— Я знаю. Правда. Но я хочу попробовать. Хотя бы один раз прожить так, чтобы не обороняться заранее.

Мика посмотрела на неё долго, и лицо её стало другим, без привычной язвительности.

— Ладно, — сказала она. — Но возьми зонт. И, если богиня начнёт мстить, сразу звони мне. Я ей объясню по-человечески.

Воскресенье, пятнадцатое июня, выдалось на редкость светлым. Дождь, видимо, решил передохнуть: с утра небо было серым, как мокрая бумага, но к полудню в облаках появились прорехи, и сквозь них пробился такой нежный свет, что даже станционная платформа в Китидзёдзи выглядела почти торжественно.

Акира пришла к одиннадцати. Эйден уже стоял у выхода, засунув руки в карманы, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Это было так непривычно (она впервые видела его запястья), что она на секунду остановилась. У него оказались тонкие, жилистые руки с выступающими косточками. Руки человека, привыкшего делать многое одновременно.

— Ты без куртки, — заметила она.

— Жарко.

— Сегодня семнадцать градусов.

— Тогда... привык.

— Опять «привык».

— Это легко запомнить.

Он улыбнулся одним уголком. Это был их знак: когда он так делал, она знала, что у него хорошее настроение. Она не говорила ему об этом. Просто копила эти улыбки в тайном блокноте.

Они пошли к парку через торговую галерею Санробу, где пахло жареным мясом, корицей и мокрыми зонтами. Вдоль прилавков тянулась толпа, и Акира, пробираясь через неё, вдруг почувствовала, как кто-то осторожно взял её за локоть и подтянул ближе к краю. Рядом мелькнула чья-то тележка с пончиками. Она обернулась и увидела, что Эйден уже отпустил её локоть и сделал вид, что ничего не было.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Тележка.

— Я заметила.

— Нет, ты бы врезалась.

Это было правдой. Она замолчала, пряча улыбку.

В какой-то момент он остановился у лавки с тайяки и купил два: одно с красной бобовой пастой, другое с заварным кремом. Протянул ей тот, что с кремом.

— Ты откуда знаешь, что я люблю крем?

— Ты в прошлый раз взяла себе кремовый, а мне досталась паста. Я заметил, как ты смотрела.

— Как?

— Как человек, который хотел бы поменяться, но не станет просить.

Акира взяла тайяки. Оно было тёплым и пахло ванилью. Она откусила, и сладкий заварной крем потёк по пальцам. Она подумала: «Он заметил». Это было такое простое, такое маленькое действие, что оно лишало дара речи. Весь мир ждал от неё, чтобы она сама говорила, что любит; а он просто смотрел.

— Тебе не нравится паста? — спросила она, чтобы не расплакаться без причины.

— Нравится. Просто я не люблю, когда мне становится слишком сладко.

— Это почти поэзия.

— Это диабет.

Она захохотала и чуть не подавилась.

Парк Инокасира в сезон дождей выглядел так, будто его нарисовали на мокрой акварельной бумаге. Деревья стояли по колено в зелёном тумане, дорожки блестели, над прудом висела лёгкая дымка, и сквозь неё медленно проплывали белые силуэты лебединых лодок. На берегу, под навесом, сидели старики с удочками, а чуть поодаль выстроилась цепочка художников с мольбертами, которые, несмотря на сырость, старались поймать момент между двумя ливнями.

— Смотри, — шепнула Акира. — Вот они. Лебеди.

Лодки были невероятно нелепыми: пластмассовые, с огромными шеями и надменными клювами, посаженные на двухместные педальные платформы. Они покачивались у причала, и в каждой из них, если приглядеться, были пары.

— Они все знают про легенду, — сказал Эйден.

— И всё равно садятся.

— Значит, не верят.

— Или надеются, что именно у них получится.

Он смотрел на лодки, и лицо у него вдруг стало серьёзным.

— Это нелепо, — сказал он. — Любая легенда — просто способ объяснить, почему люди расстаются. Чтобы можно было винить богиню, а не себя.

— Ты циник.

— Я наблюдатель.

— Одно и то же.

— Нет. Циник не надеется.

Она посмотрела на него. Он смотрел на воду.

— А ты надеешься? — спросила она.

— Не знаю. Я не пробовал.

Прокатная будка стояла у самой воды, и в окошке сидел седой старик в нарукавниках, дремавший над газетой. Акира постучала по стеклу.

— Простите! Нам лодку, пожалуйста.

Старик поднял голову и окинул их взглядом, в котором мгновенно считалось всё: возраст, настроение, степень неловкости.

— Лебедя? — спросил он.

— Лебедя.

— Часа на полтора?

— На час.

— Я бы посоветовал на полтора. — Он принял деньги и выдал билет. — Не знаю, говорили ли вам...

— Знаем, — быстро сказал Эйден.

— А, знаете. — Старик не удивился. — Тогда хорошо. Только держитесь за руль крепче, и не гоните. Богиня любит порядок.

Он вернулся к газете, и Акира, не сдержавшись, прыснула.

Выяснилось, что управлять лодкой-лебедем гораздо сложнее, чем казалось. Нужно было одновременно крутить педали, держать курс и не наезжать на других. Эйден сидел справа, Акира слева, ноги бешено вертели пластмассовые педали, а лебедь, видимо, имел собственные взгляды на маршрут. Лодка завиляла, потом резко пошла вправо, потом налево, зацепила борт чужой лодки (пара подростков с вытаращенными глазами) и под их испуганное «простите» вылетела на открытую воду.

— Ты, кажется, рулишь! — закричала Акира, перекрывая плеск.

— Я не руль! Я педали!

— А кто руль?!

— Лебедь!

Они хохотали. Оба, неудержимо, так, что слёзы выступили на глазах, а руки дрожали от усталости. Лодка уткнулась носом в камыши и застряла. Эйден откинулся на спинку сиденья, запрокинув голову, и смеялся, не стыдясь, в полный голос: ровным, глубоким смехом, какого она у него ещё не слышала.

Она замерла. Смотрела на него и думала, что вот это и есть настоящее: человек, который перестал себя контролировать.

— Что? — спросил он, отдышавшись.

— Ты смеёшься.

— Это уже протокол?

— Протокол обновлён. Теперь он ведётся без перерывов.

Они выбрались из камышей, и дальше дело пошло лучше. Лебедь выровнял курс, и они поплыли медленно, по середине пруда, где вода была тёмная и гладкая, как зеркало. На другом берегу виднелся небольшой храм под красной крышей, окружённый кипарисами, и Акира вспомнила Мику.

— Вон она, — сказала она. — Богиня.

— Бэндзайтэн?

— Ага. Смотрит.

— Давай помашем.

— Нет! Ты что, она же обидится.

— Она уже обиделась. Мы пустили на воду чужого лебедя.

Они помахали. Это было нелепо: двое взрослых людей в пластмассовом лебеде, машущие храму на другом берегу. Но Акира вдруг почувствовала странное спокойствие. Как будто что-то, что давно тянулось внутри, наконец-то расслабилось.

— Знаешь, — сказал Эйден, когда они выплыли на середину, — я здесь никогда не был.

— В парке?

— На воде. Я в детстве приходил сюда с мамой. Мы кормили уток на берегу. Но на лодке — нет. Отец говорил, что это глупая трата денег.

Он сказал это без нажима, как рассказывают то, что давно известно. Акира слушала, не поворачиваясь, чтобы не спугнуть.

— А теперь тебе не кажется, что это глупая трата?

— Теперь кажется, что глупость — это не так уж и плохо.

— Это вывод из эксперимента?

— Это предварительные результаты.

Она улыбнулась, глядя на воду. Поверхность пруда рябила от лёгкого ветра, и на ней отражалось небо, серое с розовыми прожилками, и белый силуэт их лебедя, и две маленькие фигурки внутри.

— Эйден.

— М?

— А если легенда сработает?

Он не ответил сразу. Лодка тихо покачивалась. Где-то вдали закричала птица.

— Она не сработает, — сказал он, наконец.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы не пара.

Прозвучало это ровно, спокойно, без вызова. Но Акира всё равно почувствовала, как что-то внутри кольнуло. Не больно, а едва-едва, как когда касаешься иглы кончиком пальца.

— Верно, — сказала она бодро. — Мы не пара. Значит, нас это не касается.

— Нет.

— Значит, можно кататься сколько угодно.

— Можно.

Они замолчали. И было странно слышать, как в этом молчании звучит что-то не высказанное, то, что обоим хотелось сказать и о чём оба старались не думать.

Дождь начался, когда они были почти у причала. Сначала редкие капли, лениво шлёпавшие по воде, потом всё чаще, всё плотнее. Лебедь, ничего не заметив, мирно скользил к берегу, а Эйден и Акира нажимали на педали изо всех сил, потому что до навеса было метров тридцать, а небо над ними вдруг стало чёрным.

— Быстрее! — крикнула Акира.

— Я стараюсь!

— Нет, ты не стараешься! Ты смеёшься!

— Одно другому не мешает!

Они вылетели к причалу, когда ливень уже превратился в стену. Старик из будки выскочил с огромным зонтом и помог пришвартовать лодку, бормоча: «Я же говорил, на час, а не на полтора». Они выпрыгнули на деревянный настил, мокрые до нитки, и побежали к навесу.

Эйден первым вскочил на причал и обернулся. Лодка качалась, а Акира, неуверенно балансируя, пыталась поймать равновесие. Он протянул руку.

Это был обычный жест. Любой на его месте протянул бы руку. Но когда её пальцы коснулись его ладони, Акира ощутила, как что-то пробежало по руке от запястья до плеча: короткий, острый разряд. Он схватил её крепко, надёжно, так, как будто держал что-то слишком хрупкое. Она шагнула на причал, и лодка отодвинулась за её спиной.

Они стояли под дождём, и никто из них не отпускал руку.

Секунда. Две. Три.

Ливень барабанил по доскам, вода текла по лицам, и всё вокруг: пруд, деревья, храм вдали — расплылось в серую акварель. Акира смотрела на их сцепленные руки, его длинные пальцы, обхватившие её ладонь, и думала, что никогда не видела ничего красивее. Она подняла глаза. Эйден смотрел на неё. В его лице была растерянность, будто он сам не понимал, как это вышло, и страх, и что-то ещё: тихое, живое, нетерпеливое.

— Прости, — сказал он. И не отпустил.

— Не за что, — сказала она. И не отняла.

Потом они разом разжали пальцы, будто по команде. И побежали под навес, смеясь и толкаясь, и в этом смехе было больше облегчения, чем веселья.

Под навесом было тесно: стояли пары, художники, старики с удочками, все мокрые, все со спрятанными улыбками. Акира выжала подол, стряхнула воду с волос. Эйден достал из сумки огромный чёрный зонт, но так его и не раскрыл, смотря на ливень.

— Он, оказывается, нужен, — сказала она. — А ты говорил: «привык».

— Я забыл про него.

— Не взял. Позиция.

— Нет. Забыл. — Он посмотрел на неё. — Я думал о другом.

Она не стала спрашивать о чём.

Дождь стих через двадцать минут. Они сидели на скамейке под навесом, на самом краю, и между ними лежал тот самый зонтик, как нейтральная полоса. Акира достала блокнот, карандаши. Пруд был нужен ей для третьей сцены: две фигуры, один берег, один силуэт на воде.

Она рисовала быстро, уверенно. Линии ложились легко: изгиб берега, камыши, лебеди, брошенные у причала. Потом, не заметив, как это получилось, она нарисовала в углу страницы человеческую фигуру: сидящего на скамейке, с зонтом на коленях, и лицом, повёрнутым к воде.

Она хотела закрасить, но передумала.

— Что ты рисуешь? — спросил Эйден.

— Пруд.

— Там есть кто-то ещё.

— Это случайно.

— Покажи.

— Нет.

— Акира.

— Нет! Это... Это для проекта. Потом.

— Это я?

— Это неважно.

Он помолчал.

— Мне можно не смотреть, если неловко, — сказал он. — Я просто хочу знать, какой я с твоей стороны.

Она вздохнула, колебалась секунду и протянула ему блокнот. Он взял, осторожно, как берут чужое письмо. Смотрел долго. На рисунке был человек, сидящий немного боком, с зонтом, которым он не воспользовался. Волосы, падающие на лоб. Плечи, чуть сведённые, как у того, кто всегда готов уйти. Лицо — в профиль, смотрящее на воду. А в глазах, которые она не стала закрашивать красным (оставила светлыми), было что-то, чего он, наверное, и сам в себе не видел: не грусть, а тихая готовность к чему-то.

— Это не я, — сказал он тихо.

— Это ты. Когда не следишь.

— Я не знал, что у меня бывает такое лицо.

— У тебя оно очень часто такое.

Эйден долго молчал. Потом вернул блокнот так же осторожно, как взял.

— Оставь это в проекте, — сказал он. — Он... нормальный. Пусть будет.

— Серьёзно?

— Да.

Она улыбнулась, закрывая блокнот. Внутри что-то счастливо звенело. Это была не победа, нет, а что-то более хрупкое: как если бы ей доверили держать зажжённую свечу на сквозняке.

Дождь кончился совсем. Облака разошлись, и сквозь них пробился бледный, чуть тёплый свет. Он упал на воду, на крыши лебедей, на мокрые доски причала, и пруд вспыхнул тусклым серебром. Над водой, неспешно махая крыльями, пролетела серая цапля и села на камень у берега.

— Смотри, — прошептала Акира.

— Вижу.

Они сидели рядом, плечо к плечу, и глядели на цаплю. Рука Эйдена лежала на скамейке, в паре сантиметров от её руки. Она не двигалась. Он тоже. Но Акира чувствовала это расстояние, как что-то живое, ощутимое кожей: несколько сантиметров дерева, и между ними вся накопленная неловкость, вся осторожность и все «пока нет».

— Эйден.

— М?

— Как ты думаешь, она сработала? Легенда.

— Нет, — сказал он. — Мы же ещё вместе.

Он осёкся. Слово «вместе» повисло в воздухе, как капля, которая всё не решается упасть.

— То есть... — торопливо поправился он. — В смысле, в одной лодке. Мы вместе сидели в лодке.

— Конечно.

— И никто не расстался.

— Конечно.

Она смотрела на цаплю. Цапля смотрела на воду. А у неё на губах была улыбка, которую она никак не могла убрать, и от этого ей хотелось одновременно смеяться и плакать.

— Богиня просто не заметила, — сказала она. — Мы слишком хорошо замаскировались.

— Или она занята.

— Или ей всё равно.

— Или мы не те, кого она ждёт.

Он сказал это тихо, и в этих словах прозвучала вдруг странная нота, как будто он сам не был уверен, шутит или говорит всерьёз. Акира перестала улыбаться и посмотрела на него.

— Может быть, — сказала она. — А может, нам просто повезёт.

Рука Эйдена на скамейке шевельнулась. Совсем немного: мизинец чуть сдвинулся и коснулся её пальца. Не взял, не сжал. Просто коснулся и замер, как птица, которая села на ветку и боится, что ветка сломается.

Акира не дышала.

Прошла вечность. Цапля взмахнула крыльями и поднялась в воздух, оставив на воде расходящиеся круги. И в этот момент, не глядя друг на друга, они осторожно, одновременно, сплели пальцы.

Всего на несколько секунд. Потом его ладонь разжалась, и он убрал руку, потирая запястье, будто стряхивая что-то невидимое.

— Дождь собирается опять, — сказал он хрипло.

— Да, — согласилась она. — Пойдём.

Они встали. Он раскрыл зонт, и они пошли вдоль пруда, под одним куполом, тихо, на расстоянии ладони друг от друга. Мимо прошла пара, вышедшая из лодки; они ссорились шёпотом, и девушка плакала. Акира подумала, что легенда, наверное, всё-таки работает, просто не на всех. Или не сразу.

— Знаешь, — сказала она на выходе из парка, — Мика предупреждала, что нас ждёт трагедия.

— И что?

— А мы просто промокли.

— Это тоже трагедия.

— Нет, это погода.

Он засмеялся. Они свернули на улицу, ведущую к станции, и Акира вдруг остановилась, достала телефон и быстро набрала Мике: «Богиня промолчала. Живы». Отправила, прижала телефон к груди.

Мика ответила через полминуты: «Подожди хвалиться. Она, говорят, любит выжидать».

Акира прочитала, убрала телефон и посмотрела в спину Эйдену, который уже шёл вперёд, держа над ними обоими чёрный зонт. На секунду ей стало холодно, хотя дождь почти не шёл. Потом он обернулся, подождал её, и страх рассеялся.

Легенда пока не сработала.

Глава 9. Последняя электричка

Заколку он купил за два часа до концерта и всё это время носил в кармане, как улику.

Это была маленькая серебристая вещица в форме полумесяца, чуть изогнутая, с матовой, будто присыпанной пылью поверхностью. Она лежала на бархатной подкладке в витрине лавки аксессуаров возле станции Симокитадзава, между медными кольцами и бусами из речного стекла, и Эйден прошёл мимо неё, остановился, вернулся, снова прошёл. На четвёртый раз продавщица, молодая женщина с розовыми дредами, выглянула из-за прилавка и сказала без всякого выражения:

— Вам завернуть?

— Я просто смотрю.

— Вы смотрите уже двадцать минут.

— Десять.

— Двадцать две, — уточнила она. — У меня часы над кассой.

Он купил. Это стоило ровно столько, сколько он обычно тратил на неделю обедов, и он подумал, что в его жизни ещё не было покупок, которые бы так откровенно ничем не оправдывались. Не нужная ни для проекта, ни для дела, ни для какой-либо идеи, кроме одной: вчера, когда Акира поправляла на виске заколки перед зеркальной витриной, он увидел, как у неё из волос вывалилась маленькая звёздочка, и она подхватила её на лету и вставила обратно, не глядя, с привычной ловкостью, и ему захотелось подарить ей что-то, что не падало бы.

Он знал, что это глупая мысль. Но другая, более глупая, шла следом: подарить так, чтобы это не выглядело подарком.

Он положил коробочку в карман джинсов, где она оттягивала ткань, как камень, и пошёл к клубу.

«Гараж» находился в подвале, куда вела крутая лестница с облупленными перилами, и на каждой ступеньке кто-то когда-то написал маркером что-нибудь нелепое. «Здесь был Кэн». «Басист, ты лучший». «Нет». Внизу, за тяжёлой дверью, стоял тот особенный запах концертных залов, который Эйден всегда узнавал с закрытыми глазами: пиво, пот, дерево, нагретая пыль от прожекторов.

Зал был маленьким: человек на сто, не больше, с низким потолком, на котором висели чёрные трубы и разноцветные гирлянды. Сцена, поднятая на полметра, освещалась красной лампой. На ней стояли усилители, барабаны, три стойки для микрофонов и стойка со стикерами на гитарных кабелях, где аккуратным почерком Рэна было написано: «НЕ ТРОГАТЬ ПОД СТРАХОМ СМЕРТИ».

— Эйден! — закричала Акира от двери.

Она появилась с Микой. Мика выглядела так, будто собиралась не на концерт, а на выход в свет: чёрное платье, массивные ботинки, ярко-алая помада и взгляд, которым можно было резать стекло. Акира в сравнении с ней казалась солнечным зайчиком: клетчатая рубашка поверх чёрной футболки, волосы заколоты в несколько хвостиков, и на каждом хвостике по заколке.

— Привет, — сказал он.

— Привет! — Она подошла, и на мгновение он подумал, что она обнимет его. Но она остановилась в шаге, поправила лямку сумки и сказала: — Ты пришёл.

— Я обещал.

— Знаю. Просто было приятно проверить.

Мика смотрела на него оценивающе.

— Блэквуд, — сказала она. — Рада видеть, что ты способен выйти из дому после захода солнца.

— Я работаю по вечерам.

— Это не выход. Это труд.

— Мика, — предупредила Акира.

— Я просто констатирую. — Она хмыкнула и огляделась по залу. — Так. Где ваш басист?

— На сцене, возится с аппаратурой.

— Который?

— Высокий. С веснушками. Который сейчас пытается объяснить гитаристу что-то руками.

Мика прищурилась. Рэн, действительно, стоял у края сцены и что-то яростно доказывал высокому парню с гитарой, размахивая гитарным кабелем, как лассо. В красном свете его веснушки казались угольками.

— О, — сказала Мика. — Живой.

Эйден отметил про себя, что в слове «живой» прозвучала нота, которой он раньше у Мики не слышал. Но промолчал.

Когда погас свет и на сцену вышли четверо, зал взревел так, что с потолка посыпалась пыль. Эйден никогда не любил толпу. В толпе не было ни одного способа спрятаться, потому что все смотрели в одну точку, и в этой точке был ты: даже если ты стоишь у стены в тени. Он выбрал место у колонны, ближе к выходу, и приготовился пережить два часа.

Группа называлась «Последняя электричка». Состав был простой: вокалист и гитарист Юта Хирано, высокий, нескладный, с голосом, который начинался хрипло и взрывался к концу фразы; клавишница Нацуко с короткой чёлкой; барабанщик Сё, молчаливый и огромный; и Рэн на басу. Они играли быстро, неряшливо, с тем азартом, который бывает только у людей, ещё не знающих, что они плохие. И через пять минут Эйден заметил, что слушает.

Музыка шла волнами: то нарастала, то расходилась, оставляя в груди странный отзвук. Рэн, склонившись над грифом, играл с закрытыми глазами, и на лице у него было выражение абсолютного счастья. Эйден смотрел на него и думал: «Вот человек, который не боится, что его увидят».

— Эй, — сказал голос рядом.

Он повернул голову. Акира стояла впритык, потому что зал заполнился и людям некуда было деться, и держалась за его рукав.

Не за руку. За рукав. Двумя пальцами, у самого локтя, чуть касаясь, так что, если бы он захотел, мог бы просто шагнуть, и ткань выскользнула бы из пальцев. Она не спрашивала разрешения. Но и не требовала.

Он понял это не сразу. Сначала ему стало жарко, потом неловко, потом он вдруг осознал, что вот сейчас, в давке, в шуме, рядом с людьми, которые толкались и орали, он стоит и не ищет выхода. Потому что у выхода, оказывается, уже кто-то стоит, и держится за его рукав.

«Она это придумала нарочно», — подумал он. Потом: «Нет. Это просто так вышло». Потом: «Какая разница».

Он не стал отодвигаться.

Третьей песней Юта объявил композицию, которая, судя по его тону, была у них главной. «Последняя электричка». Мелодия началась с одной ноты, повторявшейся, как стук колёс, и потом на неё наслоились остальные. Юта пел о человеке, который опоздал на последний поезд и пошёл домой пешком вдоль путей, считая окна. Слова были простые, почти наивные, но в них было что-то такое, что Эйден, привыкший ко всему относиться с недоверием, вдруг почувствовал, как у него першит в горле.

Тихим голосом, в самом конце, Юта пропел:

«Иди, пока горит чей-то свет. Иди — и значит, ты не один».

Эйден опустил глаза. Акира, не отпуская рукава, чуть подалась к нему, и он ощутил на плече лёгкое давление: она прислонилась виском. Просто так, как будто отдыхала. Он замер.

— Красиво, — шепнула она.

— Рэн написал слова.

— Правда?

— Он только делает вид, что дурак.

Она засмеялась и сильнее сжала рукав.

В какой-то момент, когда зал взорвался на припеве и толпа качнулась, кто-то толкнул её в спину, она потеряла равновесие, схватилась за него уже всей ладонью и тут же охнула:

— Ой! Звёздочка!

Она нагнулась, шаря рукой по грязному полу, но, пока искала, кто-то наступил, и раздался тихий, жалобный хруст. Акира выпрямилась, держа на ладони пластмассовые обломки: бывшая звёздочка, жёлтая, дешёвая, разломленная пополам.

— Ничего, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Она у меня с первого класса. Старенькая. Просто... ладно.

Но в голосе у неё что-то дрогнуло, и он понял, что это не «просто». Что для человека, у которого тридцать заколок и каждая со своей историей, потеря одной всегда немного похоронная.

Эйден сунул руку в карман. Коробочка лежала там, тёплая от тела. Он вытащил её, не раздумывая, пока не успел передумать, и протянул.

— Что это? — спросила она.

— Открой.

Она открыла. Серебряный полумесяц блеснул в свете красной лампы.

Акира молчала. Не дыша, не двигаясь, она смотрела на заколку, потом на него, потом снова на заколку, и губы у неё дрожали, хотя она явно пыталась этого не допустить.

— Я не знал, подойдёт ли, — быстро сказал он. — Я увидел в витрине. Просто... — Он замолчал, потом выдавил: — Ты потеряла звёздочку. Подумал, что нужна другая. Не вместо. Просто... чтобы было.

— Эйден.

— Если не нравится, можешь не носить. Я не обижусь.

— Эйден, — повторила она, и в голосе у неё было что-то такое, чего он не мог выдержать, поэтому отвёл взгляд.

Она вынула заколку из коробочки, отодвинула прядь за правым ухом и аккуратно вставила. Полумесяц лёг в волосы, как будто всегда там был.

— Как? — спросила она.

— Хорошо.

— Правда?

— Правда. — Он сглотнул. — Очень.

Она шагнула ближе. На секунду ему показалось, что она сейчас что-то скажет, большое, важное, то, чего он не готов услышать. Но она только положила ладонь ему на грудь, на пару секунд, ровно над сердцем, и тихо сказала:

— Спасибо. Я это запомню.

Она убрала руку. Музыка гремела. Вокруг кричали, но он слышал только собственный пульс.

После концерта группа собралась в соседней лапшичной, из тех, что работают до рассвета и обслуживают исключительно музыкантов, студентов и таксистов. Сдвинули два стола, заказали гору жареной курицы, лапшу, пиво тем, кому можно, и ячменный чай тем, кому нельзя. Рэн сидел во главе стола, потный, сияющий, с растрёпанными волосами, и каждые пять минут вскакивал, чтобы пожать кому-нибудь руку.

— Вы слышали? — кричал он. — Вы слышали, как зал пел припев? Они подпевали!

— Они подпевали мимо нот, — заметил Юта.

— Они подпевали с душой!

— Это одно и то же, если смотреть мимо.

Мика сидела между Акирой и Нацуко и смотрела на Рэна с выражением, которое Эйден, наблюдавший за ней из-за соседнего угла стола, наконец распознал: она пыталась не смотреть, и безуспешно. Её безупречная помада чуть размазалась на нижней губе, а в глазах появилось что-то мягкое, чего никогда не бывало на её лекциях.

— Ты хорошо играешь, — сказала она Рэну, когда тот в очередной раз подошёл долить ей чаю.

Рэн замер с чайником над её стаканом.

— Правда?

— Не «хорошо», — поправилась Мика. — Нормально. Но с душой.

— Это комплимент?

— Это констатация. Не путай.

— А я, вообще-то, подумал, что ты ушла после третьей песни.

— Я вышла на воздух. Там было жарко.

— И вернулась.

— Там было душно.

Они смотрели друг на друга. Вокруг стучали палочки и гудели разговоры, но между ними вдруг образовалась тишина, плотная, как стекло. Рэн поставил чайник. Мика отпила, поморщилась (чай был крепким) и всё-таки не отвела взгляда.

— Мне надо у тебя кое-что спросить, — тихо сказал Рэн.

— Спрашивай.

— Не здесь.

— Тогда пошли.

Они встали одновременно и вышли, не оглядываясь, и Нацуко, глядя им вслед, сказала в пустоту:

— Ставлю на пять минут.

— Десять, — сказал Юта.

— Три, — тихо сказал Сё, который до этого не произнёс ни слова.

Акира, сидевшая рядом с Эйденом, повернулась к нему, и в её глазах плясали смешинки.

— Ты знал?

— Подозревал.

— Он ничего не говорил?

— Он никогда не говорит. Он действует. Это хуже.

Через четыре минуты они вернулись. Мика шла впереди, уткнувшись носом в воротник, а Рэн следом, с таким ошеломлённым лицом, как будто его только что поразила молния. Он остановился у стола, сел и произнёс:

— Мы... э-э... встречаемся.

— Мы пока не определились, — тут же сказала Мика, не поднимая головы. — Мы встречаемся в статусе эксперимента.

— Но встречаемся, — упрямо повторил Рэн.

— Эксперимент, — повторила Мика.

За столом грянул хохот. Акира, зажав рот ладонью, чуть не свалилась со стула. Юта хлопнул Рэна по плечу так, что тот стукнулся лбом о стол. Нацуко поаплодировала. И только Эйден молча смотрел на друга, на его глупое, счастливое, обалделое лицо, и чувствовал, как в груди что-то расправляется, тихо, как лист на ветру.

Рэн поймал его взгляд. И, не говоря ни слова, поднял палец вверх: «видел?» Эйден кивнул. Едва заметно, одной бровью. «Видел».

Разговор начался незаметно. Кто-то спросил, откуда у Блэквуда такая фамилия, и Эйден, как всегда, ответил, что отец англичанин, мать японка, всё как обычно. Юта сказал, что это круто. Нацуко добавила, что у неё бабушка из Кореи, и что в Токио все чуть-чуть не отсюда. Они заговорили о том, кто откуда, о бабушках и деревнях, о диалектах, и Мика, откинувшись на спинку стула, с интересом спросила:

— А ты, Блэквуд? Где твои родители? Они знают, что ты по ночам пропадаешь на концертах?

Вопрос был лёгкий, без злого умысла, и, наверное, любой нормальный человек ответил бы за секунду. Но слова застряли.

— Мама работает бухгалтером, — сказал он. — Живём в Накано.

— А отец?

— Отец... — Эйден почувствовал, как под столом пальцы сами нашли подушечку указательного и нажали. — За границей.

— Чем занимается?

— Работает.

— Где?

— В Англии.

— Консультант? Инженер? Ты никогда не рассказывал.

Акира перевела взгляд на Мику с лёгким предостережением. Мика пожала плечами: мол, что я такого спросила? Вокруг продолжали шуметь, и никто, кроме них троих, не слышал паузы. Но она тянулась, как нить, которую никак не удаётся порвать.

— Мне надо позвонить, — сказал Эйден.

Он встал. Движение вышло слишком резким, стул скрипнул. Он ощущал на себе взгляды, но не поднимал глаз, и пошёл к двери, стараясь, чтобы шаг был ровным.

На улице было прохладно. Ночь висела над Симокитадзавой, густая, тёплая, с запахами жареного и бензина, с далёкими звуками музыки из других клубов. Он прошёл несколько шагов, зашёл в узкий проход между двумя зданиями, где не горели фонари, и прислонился спиной к стене.

В руке был телефон. Экран светился. Он открыл список контактов и посмотрел на него: «Рэн», «Мама», фиолетовый кружок, «Мио», «Мидзухара Акира». Он не собирался никому звонить. Просто держал телефон, как держат что-то, чтобы руки не дрожали.

Он знал: сейчас вернётся и скажет «нормально». Они не будут расспрашивать. Мика, может, и спросит, но Акира тут же остановит. И тогда он снова станет человеком, у которого нет ничего, кроме работы, матери, сестры, друга, проекта. Человеком без прошлого.

«Прошлое — это не отец, — подумал он. — Прошлое — это то, что не успело стать названием».

Он выдохнул. Выключил экран. Вернулся к двери и остановился, взявшись за ручку, потому что за стеклом увидел её: Акира стояла у стойки, спиной к залу, и смотрела на него через окно. Она не звала и не махала. Просто смотрела, и по её лицу было ясно, что она всё видела: как он ушёл, как стоял в проходе, как держал телефон тёмным.

Она не пошла за ним. Не спросила. Когда он вошёл, она сказала только:

— Хочешь воды?

— Да.

Она налила ему стакан. Он выпил залпом.

— Ты в порядке?

— Да, — сказал он.

— Хорошо.

Она больше ничего не добавила. Но когда он сел на своё место, она, проходя мимо, на секунду положила руку ему на плечо. Лёгкое, быстрое прикосновение, ни к чему не обязывающее, и убрала её прежде, чем он успел отреагировать.

Мика сказала:

— Прости, если я задела.

— Нет. Всё нормально.

— Я просто любопытная.

— Я знаю.

— Но не буду.

— Спасибо.

Она кивнула и вернулась к ячменному чаю. А Эйден сидел, чувствуя на плече остаток тепла, и думал, что человек, который умеет не спрашивать, — это, наверное, лучшее, что может случиться с тем, кто не умеет отвечать. И одновременно самое страшное. Потому что рано или поздно понимаешь: он не спрашивает не оттого, что ему всё равно. А оттого, что ждёт.

В половине двенадцатого они втроём вышли на улицу. Рэн с Микой остались: у них, кажется, было ещё много «экспериментального». Они стояли у входа в клуб, держась за руки, как двое подростков, и Рэн что-то быстро говорил, а Мика слушала, наклонив голову.

— Идите, — махнула им Мика. — Я сама доберусь.

— Ты уверена? — спросила Акира.

— Я с басистом. Что со мной может случиться?

— Именно это меня и беспокоит.

Мика показала ей язык. Акира улыбнулась и повернулась к Эйдену.

— Проводишь меня до станции?

— Провожу.

Они пошли по ночной улице. Над ними висели светящиеся вывески, под ногами хлюпали лужи, остатки дневного дождя. Из дверей баров вырывались обрывки разговоров и музыки. Акира шла рядом и всё время трогала полумесяц в волосах, как будто проверяя, на месте ли он.

— Он очень красивый, — сказала она на светофоре.

— Рад.

— Нет, правда. Я не знаю, как объяснить. У меня много заколок. Но они все... мои. Я их сама выбрала или мне их дарили в детстве. А эта... — Она запнулась. — Это первая вещь, которую мне кто-то подарил просто так. Без повода. Не на день рождения, не за хорошие оценки.

— Это не странно?

— Нет. Это... — Она улыбнулась. — Это значит, что обо мне подумали, когда меня не было рядом.

Он не нашёл, что ответить. Загорелся зелёный, и они пошли через дорогу.

В вагоне линии Инокасира они сели рядом на сиденья, которые были свободны в этот час. За окном мелькали огни, дома, тёмные окна, в некоторых из которых кто-то ещё не спал. Акира сидела, прислонившись головой к стеклу, и дремала, но не засыпала до конца, потому что время от времени поворачивалась и смотрела на него.

На Китидзёдзи они пересели на оранжевую линию. Вагон был почти пустой: один пьяный в костюме и женщина с огромной сумкой. Акира села рядом, колено к колену. Он не отодвинулся.

В Огикубо она встала, подхватила сумку и остановилась у двери.

— Эйден.

— М?

— Спасибо за сегодня. За заколку. За то, что вообще пришёл. Я знаю, что тебе было нелегко.

— Нормально.

— Нет, — сказала она. — Не «нормально». Но спасибо, что остался.

Двери разошлись. Она спрыгнула на платформу, обернулась и, улыбнувшись, шагнула в толпу. Полумесяц блеснул в её волосах, как маленькая луна. Двери закрылись. Электричка двинулась.

Он смотрел, как платформа уходит назад, и чувствовал странное: не пустоту, а лёгкую, почти болезненную полноту, как будто в нём освободилось что-то, чего не следовало отпускать.

Дома он достал блокнот. Ручка зависла над бумагой.

«28 июня, — написал он. — Концерт. Рэн нашёл свою Мику. Я отдал заколку. Ушёл, когда спросили про отца. Она не пошла за мной».

Он остановился. Подумал. И записал ниже, мелкими буквами, как будто боялся, что кто-то увидит:

«Не знаю, что делать с тем, что мне хорошо».

Он долго смотрел на эту строчку. Потом не зачеркнул. Закрыл блокнот и положил его на тумбочку обложкой вверх.

Глава 10. Нижняя полка

Приглашение пришло не от Эйдена.

Оно пришло от его сестры, в виде сообщения, отправленного с неизвестного номера в одиннадцать вечера, в среду. «Здравствуйте. Это Мио, сестра Эйдена. Он не знает, что я вам пишу. Можно, я приглашу вас в гости? Он будет делать вид, что ему всё равно, но на самом деле нет». Акира прочитала это четыре раза, потом пошла и постучала в стену соседской квартиры. Не потому, что ей нужен был совет: хотелось услышать чей-нибудь живой голос. Соседка не ответила. Тогда она сказала в пустоту:

— Я иду в гости.

Ответом был скрип половиц наверху.

Следующим утром, на лестнице корпуса, она поймала Эйдена за рукав и сказала:

— Твоя сестра написала мне.

Он замер, как человек, на которого с высоты упала невидимая гиря.

— Что она написала?

— Что ты делаешь вид, что тебе всё равно, но на самом деле нет.

Эйден закрыл глаза.

— Я её убью.

— Не убивай. Она хорошая. Я хочу пойти.

— Акира...

— Если ты скажешь «нет», я не обижусь. Правда. Но мне кажется, что она нарочно подчеркнула про «делаешь вид». Она хочет, чтобы я знала.

Он стоял, не открывая глаз, и она видела, как у него ходят желваки. Потом он выдохнул:

— В воскресенье. Мама будет у врача до обеда. Вернётся к трём. Придёшь к двенадцати. Мио приготовит что-нибудь.

— Мио умеет готовить?

— Нет. Но она будет стараться.

Накано в воскресенье пахло дождём, который собирался и никак не мог собраться. Над крышами стояло плотное белое небо, и в воздухе висела душная, тяжёлая июльская влага. Акира вышла со станции, держа в руках два пакета. В одном лежали персики, купленные у уличной торговки (мягкие, пахнущие так, что хотелось зарыться в них носом), в другом коробка с печеньем из Канадзавы, которое Сёта прислал ей на прошлой неделе.

Эйден ждал на углу, у остановки. Он выглядел так, будто не спал: серый, собранный, в чёрной футболке и джинсах. Когда она подошла, он кивнул и взял у неё пакеты.

— Тебе не надо было ничего приносить.

— Конечно, надо. Я же иду в дом.

— Ты слишком хорошо воспитана.

— А ты слишком нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Твой большой палец делает вот так. — Она показала, нажимая подушечкой одного пальца на другой. — Ты это делаешь, когда нервничаешь.

Он посмотрел на свою руку так, будто видел её впервые.

— Я не знал.

— Я замечаю такие вещи.

— Я заметил, что ты замечаешь.

Они пошли по узкой улице, мимо лапшичных, чайных лавок и аптеки с жёлтой вывеской. Он шёл на полшага впереди, и она видела только его спину, ровную и напряжённую. Потом он остановился у серого пятиэтажного дома, облицованного потемневшей плиткой.

— Третий этаж, — сказал он. — Лифта нет.

— Хорошо.

— Мио будет задавать вопросы.

— Хорошо.

— Не отвечай на те, на которые не хочешь.

— Эйден. — Она взяла его за локоть. — Это твоя сестра. Не допрос в полиции.

— У неё нет разницы.

Квартира оказалась маленькой и необыкновенно чистой. Это было первое, что бросилось в глаза: чистота человека, который боится, что беспорядок скажет за него что-то лишнее. Узкий коридор, свежевымытый пол, аккуратно составленные у двери кроссовки. Пахло рисом, чистящим средством и чем-то детским, пластилином, что ли. Из глубины квартиры доносился грохот.

— Мио! — позвал Эйден.

— Я готова! — крикнули изнутри. — Подожди! Я не готова! Не заходи!

Они остановились на пороге. Акира разулась, поставила туфли рядом с чужими. Ей пришлось нагнуться, и тогда она увидела обувную полку: трёхъярусную, самодельную, у стены. На верхней полке стояли женские туфли на низком каблуке, на средней школьные ботинки, на третьей мужские кроссовки, которые она узнала по шнуркам. Нижняя, самая широкая, была пуста. На ней лежала тонкая серая пыль, и в этой пыли, как на снегу, виднелись два чётких прямоугольных следа, будто там когда-то стояла обувь большого размера.

Она отвела глаза так быстро, как могла. Но Эйден, стоявший позади, всё равно увидел её взгляд. Она ощутила это, как ощущают сквозняк. Он ничего не сказал.

В конце коридора распахнулась дверь, и оттуда вылетел вихрь: невысокая девочка в клетчатой юбке и футболке с мультяшной лисой, с длинными тёмными волосами, перехваченными резинкой, с лицом, на котором было написано такое откровенное любопытство, что у Акиры внутри всё потеплело.

— Вы Акира-сан! — закричала она. — Здравствуйте! Меня зовут Мио! Я вам писала! Простите, что сразу не представилась! Заходите!

— Мио, — сказал Эйден. — Дыши.

— Я дышу!

Она подбежала, остановилась перед Акирой и несколько секунд разглядывала её сверху вниз, как картину. Глаза у неё были очень светлые, почти карие, чуть более мягкие, чем у брата, но взгляд был тот же: внимательный, слишком взрослый.

— Вы красивее, чем на фото, — заявила она.

— Каком фото?

— Рэн показывал. Из чата. Там вы с Мико-сан обнимаетесь.

— Мика.

— Мика! Простите. — Мио поклонилась так низко, что хвостик мотнулся. — Проходите, пожалуйста. Я пекла блины, но они немножко... ну... в общем, увидите.

Блины оказались неровными, местами подгоревшими, местами сырыми, сложенными на тарелке в нечто вроде башни. Рядом стоял кувшин с кленовым сиропом и миска с нарезанной клубникой. Акира, сидя за низким столом в гостиной, взяла самый подгоревший и откусила.

— Вкусно, — сказала она совершенно искренне.

— Правда? — Мио засияла. — Он сказал, что они «съедобные».

— Это максимум, что я могу выдать за блины, — сухо заметил Эйден, садясь рядом.

— Это правда съедобные, — вмешалась Акира. — И ещё я привезла печенье. От брата, из Канадзавы. Он кондитер. Хотите?

Мио, приняв коробку обеими руками, заглянула внутрь и тихо ахнула.

— Они с яичным желтком! Эйден, смотри!

— Я вижу.

— Он сам печёт? Ваш брат?

— Сам.

— Можно я потом нарисую его? В манге? Как пекаря-волшебника?

— Он обрадуется, — сказала Акира. — Он очень любит, когда его рисуют. Только волосы не делай слишком смешными, он болезненно к ним относится.

Мио записала. Достала из кармана юбки маленький блокнот с изображением лисы, послюнявила карандаш и записала: «Брат А. — пекарь — волосы не смешные». Эйден закатил глаза, но Акира заметила, что уголок рта у него предательски дёрнулся.

Комната Мио была небольшой, с односпальной кроватью, рабочим столом у окна и плотными рядами манги на полках до самого потолка. Стены были увешаны листами с набросками: герои с огромными глазами, развевающиеся плащи, города на вершинах гор. В углу, на мольберте, стоял незаконченный разворот, где девочка с мечом стояла спиной к зрителю, а за ней, на расстоянии, виднелась фигура с чёрными волосами.

— Это мой текущий проект, — гордо сказала Мио. — «Хроники Тихой Башни». Я рисую уже полгода. Хотите посмотреть?

— Очень.

Акира присела на край кровати и стала перелистывать страницы. Рисунки были неровными, но живыми: в линиях чувствовалась энергия, неумелая, горячая, которая бывает только у тех, кому нравится рисовать больше, чем получаться. Девочка с мечом искала своего пропавшего брата. А брат, как выяснилось из подписей, был «великим воином, который не мог сказать ни слова и поэтому молчал, пока всё не заканчивалось».

— Это он? — спросила Акира, поднимая глаза.

— Кто?

— Брат. В манге.

— Нет! — Мио покраснела. — То есть... немного. Я рисую его как злодея, потому что он молчит. Но потом выясняется, что он хороший. Просто у него была причина.

— Какая причина?

— Я пока не придумала. — Мио подтянула колени к груди. — Но я точно знаю, что причина была. Хорошая. Потому что иначе это было бы совсем нечестно.

Акира молчала. В комнате за стеной слышно было, как Эйден гремит чашками на кухне, и этот звук казался сейчас очень далёким.

— Он на самом деле добрый, — тихо сказала Мио. — Вы же знаете.

— Знаю.

— Он просто делает вид, что ему никто не нужен. Это у нас семейное. — Она посмотрела на рисунок, не на Акиру. — Папа тоже был такой. Молчал, молчал, а потом взял и уехал.

Слова упали в тишину, как камешек в воду. Акира не двинулась.

— Ой, — сказала Мио. Она вздрогнула, будто сама испугалась сказанного. — Я не должна была. Он не любит, когда про папу. И мама тоже. Мы вообще не говорим. Три года уже. Иногда я думаю, что мы все делаем вид, будто его не было. Но он же был. И ботинки. Они стояли внизу, на той полке, вы видели? Мама убрала, но пыль вытирает каждую неделю. А ботинки выбросила только через полгода. Зачем она вытирает пыль, если там ничего нет?

Она подняла на Акиру глаза, и в них была такая детская, беззащитная растерянность, что у Акиры защипало в горле.

— Мио, — сказала она мягко. — Ты не обязана мне это рассказывать.

— Я знаю.

— Это его история. И твоя. И мамина. Не моя.

— Я знаю. — Мио потёрла нос тыльной стороной ладони. — Просто мне кажется, вы единственный человек, который может... ну... Он вас слушает. Это сразу видно. Он по-другому на вас смотрит. Вы не должны ничего делать, только... не уходите, пожалуйста. Если вдруг станет плохо.

Акира почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она протянула руку и коснулась плеча девочки.

— Я не собираюсь уходить.

Это было сказано просто. Но, произнося эти слова, она поняла, что даёт обещание, которое не вправе давать: она ничего не знала ни о прошлом, ни о том, что будет дальше. Она знала лишь то, что чувствует сейчас.

— Спасибо, — прошептала Мио и быстро, как будто стесняясь, прижалась к ней на секунду, а потом отстранилась и стала торопливо листать блокнот.

Мать вернулась в начале четвёртого.

Акира услышала, как в замке повернулся ключ, как тихо, почти бесшумно открылась дверь, и в гостиную вошла женщина с мягким, усталым лицом. Невысокая, в светло-сером платье и тонком кардигане, с аккуратно собранными волосами и ровной, чуть напряжённой осанкой человека, который давно научился держать себя в руках. На сгибе локтя у неё висела сумка. Она остановилась на пороге, увидела гостью, и на лице у неё мелькнуло что-то быстрое, почти испуганное, и тут же сменилось тёплой улыбкой.

— Добрый день, — сказала она. — Вы, должно быть, Акира-сан.

Акира вскочила и поклонилась.

— Здравствуйте. Простите, что без предупреждения. Я...

— Нет, нет. Что вы. Мио мне сказала. — Харука Блэквуд поставила сумку на стул и сделала странное движение руками, как будто хотела обнять гостью, но передумала. — Я очень рада. Эйден много... — Она запнулась. — Нет. Он ничего не говорил. Но я догадывалась.

Эйден, стоявший у стены, пробормотал: «Мама», но она не обратила внимания.

— Вы пили чай? Нет? Сейчас я заварю. И рис в холодильнике, и овощи. Вы останетесь на ужин, правда?

— Спасибо, но мне нужно...

— Останьтесь, — сказала Мио, повиснув у неё на руке.

— Хорошо, — сдалась Акира. — Но я помогу.

Они готовили втроём: Харука резала овощи, Акира мыла рис, Мио путалась под ногами. Эйден сидел за столом и чистил мандарины, которые, казалось, возникли ниоткуда. Кухня наполнилась запахом лука и бульона, стуком ножа по доске, шипением плиты. Эта простая, тёплая суета ощущалась как что-то редкое, будто в доме давно не было такого шума, и теперь он возвращался осторожно, на цыпочках.

Харука работала молча. Руки у неё были тонкие, с выступающими косточками, а платье висело слишком свободно: так бывает у людей, которые когда-то сильно похудели и так и не вернули себе прежний размер. Акира отвела глаза. В какой-то момент, когда Мио ушла за чем-то в комнату, а Эйден вышел в коридор, чтобы ответить на звонок (Рэн, судя по голосу), Харука вдруг сказала, не поднимая головы от доски:

— Он раньше много смеялся.

Акира замерла с мокрыми руками.

— Что?

— Эйден. Раньше. Когда был маленьким. И даже... потом, в школе. Он очень много говорил. Он рассказывал мне всё, что видел за день, даже что приснилось. — Она поставила нож, провела рукой по лбу. — А потом он перестал. И я не знаю, как это вернуть. Я пыталась. Но, наверное, я... не тот человек, которому он мог рассказывать.

— Харука-сан...

— Я не прошу ничего, — быстро сказала она. — Правда. Просто хотела вам сказать. Что я вижу, как он смеётся с вами. Через стену. Вчера слышала, когда он говорил по телефону. Я стояла в коридоре и боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть.

Она улыбнулась, но глаза блестели.

— Спасибо, что вы приходите. Мне кажется, он начал возвращаться. Совсем немного. Но я заметила.

Акира не знала, что ответить. Подошла и, не думая, коснулась руки женщины. Харука вздрогнула, потом тихо вздохнула и накрыла её ладонь своей.

— Простите, — сказала она. — Я, наверное, слишком много.

— Нет, — тихо сказала Акира. — Нет. Это... я рада, что вы сказали.

В этот момент дверь открылась, вошёл Эйден. Увидел их у стола, две руки, лежащие друг на друге, и остановился, как будто наткнулся на стекло. Акира убрала ладонь. Харука быстро повернулась к плите. Никто не сказал ни слова.

Он положил телефон на стол и сел. Взял мандарин. Но не стал чистить.

Ужин получился тихим и странно уютным. Блюда были простые: рис с овощами, миска мисо-супа, жареная рыба, маринованные огурцы. Но Акире казалось, что она давно не ела ничего вкуснее. Они сидели вчетвером вокруг низкого стола, и Мио рассказывала про школу, а Харука изредка вставляла замечания, и Эйден молча жевал, но слушал, и в его молчании не было напряжения. Только когда Мио, увлёкшись, сказала: «А папа раньше всегда говорил...», за столом повисла тишина.

Харука поставила палочки. Эйден перестал жевать.

— Мио, — сказала мать мягко.

— Я просто хотела сказать, что он тоже любил рыбу.

— Хорошо. — Харука улыбнулась так ровно, что это было страшнее слёз. — Давайте доедим.

— Да, мама.

Акира, сидя рядом с Мио, увидела, как та медленно опускает голову к тарелке. И вдруг поняла: в этом доме не молчат от равнодушия. Молчат от того, что слов не хватает. От того, что каждое слово может оказаться последним камнем в плотине.

Она взяла палочки. Съела кусок рыбы. И тихо сказала, обращаясь ни к кому:

— Рыба очень вкусная.

— Спасибо, — ответила Харука.

И ужин продолжился.

Он проводил её до станции. Они шли молча по вечерней улице, под тяжёлым, набухшим небом, и фонари, зажигаясь один за другим, отбрасывали на асфальт длинные тени. Дождь так и не пошёл.

— Спасибо, что пришла, — сказал Эйден, когда они подошли к турникетам. — Мама... давно не была такой.

— Какой?

— Живой.

Акира кивнула. Она хотела сказать что-то про слишком свободное платье, про пустую полку, про то, что Мио ей сказала. Но слова не шли. Она чувствовала, что, если начнёт, выплеснется всё, и боялась этого.

— Эйден, — сказала она.

— Да.

— Это хорошая семья.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Я видела.

Он смотрел на неё долго.

— Спасибо, что не спросила.

Прозвучало это очень тихо, почти шёпотом. И почему-то именно эти слова ударили её сильнее, чем все остальные. Она почувствовала, как что-то тяжёлое опустилось в груди, как будто он только что передал ей мешок с камнями и поблагодарил за то, что она не заглянула внутрь.

— Я не спросила, — сказала она медленно, — потому что хочу, чтобы ты рассказал сам. Не потому, что мне всё равно.

Он вздрогнул.

— Это разные вещи, — добавила она. — И я хочу, чтобы ты их различал.

— Я различаю.

— Тогда хорошо.

— Акира...

— Не сейчас, — сказала она и улыбнулась, чтобы смягчить. — Когда будешь готов. Я не уйду.

Это было то самое обещание, которое она дала Мио. Теперь она повторила его вслух, ему, глядя в глаза. И в тот момент, когда слова слетели с губ, ей вдруг стало страшно: а что, если однажды она не сможет его выполнить?

Он кивнул. В глазах у него было что-то, чего она раньше не видела: благодарность и вина, смешанные в одном взгляде.

— Иди, — сказал он. — Электричка.

Она вошла в турникет. Обернулась. Он стоял на том же месте и смотрел ей вслед. Она подняла руку. Он поднял в ответ. Потом повернулся и пошёл обратно, и его чёрная фигура растворилась в сумерках.

В вагоне она села у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали огни, и в каждом квадрате жёлтого света жил кто-то со своей историей, которую никогда не расскажет. «Не спрашивай. Не лезь. Не обижайся». Она знала эту науку наизусть. Всю жизнь училась быть тихой и удобной. И теперь, кажется, влюбилась в человека, который был тихим и удобным тоже. Только вот двоим тихим и удобным очень трудно построить что-то настоящее: потому что никто не решается нарушить тишину первым.

«Ты сама себя отменяешь, прежде чем кто-то успеет это сделать», — вспомнились ей слова Мики.

Она достала телефон. Сообщение от Мио: «Спасибо, что пришли. Он улыбался, когда вы ушли. Я видела в окно. Приходите ещё». И ниже, через минуту: «Простите за папу». Акира набрала: «Не извиняйся. Я не уйду». И остановилась.

Стёрла. Написала: «Спасибо тебе. Приду». Отправила.

Дома она прошла к окну, не включая света. Окно напротив было тёмным. Сосед не вернулся или спал. Акира стояла и смотрела на чужую пустую раму, на безнадёжное растение на подоконнике, на тонкую клетчатую занавеску, и впервые подумала: «А вдруг свет не зажжётся вообще?»

Потом включила свою лампу и села рисовать.

Глава 11. Две недели до лета

Конверт лежал в почтовом ящике между рекламой суши-доставки и квитанцией за воду. Обычный, белый, с прозрачным окошком, в котором было видно напечатанное имя: «Блэквуд Харука-сама». Эйден вынул его одним пальцем, как вынимают из воды что-то неприятное, и почувствовал на коже знакомый холод раньше, чем прочитал отправителя.

«Кредитное общество «Тоёсэй». Отдел возврата задолженности».

Было семь сорок утра, вторник, восьмое июля. В подъезде пахло сырым бетоном и чужим завтраком. Где-то наверху хлопнула дверь, прозвучали детские шаги. Эйден отошёл в угол, под лестницу, туда, где его не было видно с улицы, и разорвал конверт.

Он читал медленно, по строчке, хотя понимал всё с первого взгляда. Эти бумаги всегда писались одним языком: холодным, вежливым, абсолютно непроницаемым. «В связи с просрочкой платежа за июнь и частичной просрочкой за май...» «Остаток основного долга составляет один миллион восемьсот шестьдесят тысяч иен...» «В случае неуплаты просроченной суммы в размере ста двадцати тысяч иен до тридцать первого июля сего года кредитор оставляет за собой право потребовать досрочного погашения всей суммы...»

Он остановился на цифре. Сто двадцать тысяч. Три месяца по сорок тысяч. Он знал, что мать каждый месяц переводила деньги на этот счёт, и никогда не пропускала. Никогда. Но в мае, судя по письму, перевод не прошёл. Банк, который она сменила в апреле, не успел настроить автоплатёж. Одна формальность, глупейшая, на которую никто не обратил внимания. А сейчас она превращалась в сумму, в срок и в слово «досрочно».

«Она не должна этого видеть», — подумал он сразу и ясно.

Мать два года назад только вышла из того состояния, которое в доме называли «трудным периодом». Таблетки по утрам, ежемесячный приём у врача, аккуратные списки покупок и фраза «Я справляюсь». Она справлялась. Но он знал, как справляется: так, как держится человек на краю крыши, обеими руками за водосточную трубу. Одна такая бумага — и труба может не выдержать.

Он сложил письмо вчетверо, убрал во внутренний карман куртки, застегнул молнию и поднялся по лестнице на третий этаж. На кухне мать резала огурец, не оборачиваясь, и спросила:

— Почта была?

— Реклама.

— Хорошо.

Она кивнула и продолжила резать. Он взял свою коробку с обедом и вышел из квартиры, не позавтракав.

Звонить пришлось из университетской лестничной клетки между третьим и четвёртым этажами, куда студенты не заглядывают, потому что там нет розеток и отвратительно пахнет краской. Эйден сел на ступеньку, достал письмо и набрал номер, напечатанный внизу.

Его перевели дважды. Потом трубку взял мужчина с ровным, слишком вежливым голосом, и Эйден, назвав фамилию матери и номер договора, услышал знакомый тон, тот самый, с которым люди сообщают неприятное, не считая это своей виной.

— Да, у нас числится просрочка по двум платежам. Нет, мы не можем принять перевод частями без согласования. Вам нужно связаться с держателем договора.

— Она не может прийти.

— Тогда, к сожалению...

— Я её сын. Я всё оплачу.

— Это возможно, но договор оформлен на...

— Я знаю, на кого он оформлен. — Голос у него вышел жёстче, чем он хотел. Он перевёл дыхание, сжал пальцы на подушечке указательного, пока не стало больно. — Прошу вас. Скажите, что нужно. Я сделаю.

Мужчина помолчал. Видимо, что-то в тоне подействовало, потому что дальше голос стал чуть мягче.

— Если до тридцать первого июля поступит сто двадцать тысяч иен, график будет считаться восстановленным. Тогда санкции не применяются. Но платёж должен быть единовременным.

— Хорошо.

— Вы понимаете, что за дальнейшие просрочки...

— Понимаю.

Он положил трубку. Прижался затылком к стене. Цифры вертелись в голове, складываясь в уравнение, которое имело единственное решение: двадцать два дня, сто двадцать тысяч иен, и никто не должен знать.

У него было сорок пять тысяч сбережений: деньги с подработок, которые он откладывал на что-то неопределённое, на «когда-нибудь», на ту жизнь, в которую давно перестал верить. Оставалось семьдесят пять. Он вспомнил про Цуруко и тут же отогнал мысль: просить у неё было немыслимо. И сразу понял, что придётся.

В кармане завибрировал телефон. «Какого цвета день?» — от Акиры, как каждое утро. Он посмотрел на сообщение и не ответил.

— Мне нужен аванс, — сказал он вечером, стоя в проходе между стеллажами и глядя в пол.

Цуруко подняла голову от каталога. Она сидела за кассой при тусклой лампе, и очки отражали жёлтый свет, скрывая глаза.

— Сколько?

— Семьдесят пять тысяч. В счёт зарплаты. Я отработаю.

— На что?

— Личное.

Она не отвечала так долго, что ему показалось: сейчас скажет «нет». Это было бы нормально. Он ждал этого. Придумал даже, как будет искать дальше: подработки по ночам, лишние смены, тут и там.

Но Цуруко отложила карандаш, открыла ящик кассы, достала белый конверт и стала отсчитывать купюры. Не торопясь, пересчитывая вслух шёпотом, как делала всегда. На шестьдесят тысяч остановилась, заглянула в ящик, вынула ещё пачку и добавила.

— Здесь восемьдесят. Лишние пять, чтобы на проезд хватило.

— Мне не нужно...

— Бери.

Он взял. Конверт был тёплым от её ладони.

— Не в долг, — сказала она. — Отработаешь по частям, без процентов. Не торопись.

— Спасибо.

— Эйден. — Она назвала его по имени редко, обычно только в серьёзных случаях. — Я не спрашиваю, потому что знаю: ты не ответишь. Не потому, что мне всё равно. Хочу, чтобы ты это понимал.

Он поднял глаза.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо.

Она вернулась к каталогу, и разговор закончился. Но по дороге домой, сжимая в кармане конверт, он вдруг подумал, что за последние три месяца уже второй человек говорит ему одно и то же. «Не потому, что мне всё равно». Две женщины, не похожие друг на друга ничем. И обе почему-то считали нужным объяснить то, что он, казалось бы, давно знал.

С девятого по одиннадцатое июля он не отвечал на её сообщения.

Он не планировал этого. Просто не мог. Утром, увидев «Какого цвета день?», он брался за телефон и тут же откладывал, потому что любой ответ был бы либо ложью, либо правдой, которую нельзя было сказать. «Нормально» не годилось, Акира перестала принимать «нормально» ещё в апреле. «Серый» было слишком близко к истине. Он смотрел на экран, и слова не складывались.

Он читал всё. Пометки «прочитано» вспыхивали в окошках, и он знал, что она их видит. В среду на семинаре они сидели рядом, и она несколько раз поворачивалась к нему, ловила взгляд, а он смотрел в тетрадь. Окабэ говорил что-то про структуру кульминации. Акира писала в блокноте, потом осторожно подсунула листок под его локоть. «Ты в порядке?»

Он взял ручку. Написал: «Занят. Потом». Подсунул обратно.

Она прочитала. Лицо не изменилось, но она аккуратно сложила листок и спрятала в карман худи. Ничего не сказала.

Вечером пришло: «Я немного волнуюсь». Он прочитал. Не ответил.

Ночью: «Ладно. Не буду писать. Но я здесь».

Он прочитал это в три часа утра, сидя на подоконнике своей комнаты, с блокнотом, в котором были столбики цифр: расчёты, графики, даты. Он досчитал, что при двух дополнительных сменах в неделю, ночной доставке по воскресеньям и подработке репетитором по английскому на выходных он успеет собрать недостающие сорок тысяч за двадцать дней. Мать ничего не заметит. Мио ничего не заметит. Акира...

Он остановился.

Он чувствовал вину так отчётливо, будто она сидела рядом на подоконнике и смотрела на него. «Ты же понимаешь, что делаешь», — говорила эта вина. Он понимал. Он понимал каждую строчку этого уравнения, и всё равно выбирал его. Потому что внутри, под всей аккуратностью, жил простой и страшный механизм: когда случается плохое, ты прячешься. Не потому, что стыдно. Потому что если никто не видит, оно как будто не совсем существует.

Так было три года назад. Так он делал каждый раз, когда в жизни появлялась трещина. Тихо, быстро, без свидетелей.

Он выключил экран, лёг на спину и смотрел в потолок, на светлое пятно от фонаря, пока не прошла электричка.

В пятницу вечером колокольчик на двери лавки звякнул без пяти десять, и он, не поднимая головы от стопки накладных, понял, кто это.

Она вошла медленно. Остановилась у порога, не закрывая дверь, так что в лавку потянуло прохладным ночным воздухом. Волосы у неё были собраны небрежно, под глазами лежали лёгкие тени. На плече висела сумка, а в руках она держала пластиковый пакет с чем-то маленьким и круглым: он узнал по запаху, это были тайяки.

Цуруко, сидевшая за кассой, взглянула на Акиру, потом на Эйдена, потом поднялась.

— Я пойду наверх, — сказала она ровно. — Закроете сами. Только дверь не хлопайте.

Она ушла. Скрипнула лестница. Кот Сэмбэй, лежавший на подоконнике, лениво приоткрыл глаз, оценил обстановку и демонстративно отвернулся.

Акира закрыла дверь. Подошла к кассе и поставила пакет на стойку.

— Это с кремом, — сказала она. — Остыли, наверное.

— Акира...

— Подожди. Мне надо сначала сказать. — Она не смотрела на него, смотрела на тайяки. — Я не буду кричать. И не буду плакать. Я репетировала в электричке. Получалось. Поэтому слушай, пожалуйста, пока получается.

Он положил накладные на стол.

— Я не прошу тебя рассказывать, что случилось. Правда. Я знаю, что у тебя... что-то. Я чувствую. Я не обижаюсь, что ты не говоришь. Мне только нужна одна вещь.

Она подняла глаза. Красно-карие, чуть покрасневшие по краям. В них не было злости, только очень усталая, терпеливая ясность.

— Мне не нужен отчёт. Мне не нужно «объясни, что происходит». Мне нужна одна фраза. Одна. Что-нибудь вроде: «Мне плохо, я не готов говорить». Или: «Не пиши мне три дня». Или даже: «Я закрылся». Любая. Чтобы я знала, что ты есть и что станция не сломалась. Окабэ-сэнсэй говорил про мёртвый эфир помнишь? Когда слушатель не понимает, то ли передача кончилась, то ли просто никто ничего не сказал. Самое страшное — не плохая новость. Самое страшное — тишина, в которой не знаешь, что происходит.

Эйден молчал. Каждое слово ложилось в него точно, как ключ в замок, и он чувствовал, как что-то внутри начинает проворачиваться.

— Я три дня придумывала, что случилось, — продолжала она тише. — Что я сказала лишнего. Что тебе стало... неприятно. Что ты передумал. Я знаю, что это глупо. Я знаю, что дело, скорее всего, не во мне. Но в голове всё равно крутится: «Что я сделала не так?» А ты в этот момент, наверное, сидел один и справлялся. Правда?

— Правда, — сказал он.

— Вот. — Она слабо улыбнулась. — Я так и думала.

— Прости.

— Не надо «прости». Я не за этим пришла.

— Это не повторится.

— Не обещай, — сказала Акира быстро, и в голосе её прозвучало что-то острое. — Пожалуйста. Не обещай того, чего не знаешь. Это хуже, чем промолчать. Я просто прошу: попробуй. Когда станет тяжело. Не рассказать. Просто сказать, что тяжело. Одну фразу.

Он смотрел на неё. Лампа над кассой отбрасывала на её лицо тёплую тень, и в этой тени она казалась совсем юной и совсем взрослой одновременно. Он вдруг ясно понял: она вот так, с пакетом остывших тайяки, пришла в чужую лавку в десять вечера, чтобы сказать то, что другой человек в её положении не сказал бы никогда. Она могла просто перестать писать. Исчезнуть. Не объясняя. Как исчезали другие. Как он сам исчезал.

А она пришла.

— Мне пришло письмо, — сказал он.

Слова вышли хрипло, как после долгого молчания.

Акира не пошевелилась.

— Про долги. Не мои. Семейные. — Он сглотнул. — Это связано с отцом. Больше... пока не могу. Но это... оно. Три дня. Я решал.

— Решил?

— Почти.

Она кивнула. Долго, медленно. И он увидел, как в её лице что-то ослабевает, как отпускает натянутую струну.

— Спасибо, — сказала она. — Этого достаточно.

— Это немного.

— Это много. Это очень много. — Она шагнула к нему, остановилась в шаге. — Эйден, я не прошу тебя быть открытым. Я прошу тебя быть на связи. Это разные вещи.

— Я попробую.

— Хорошо.

— Я правда попробую.

— Я знаю.

Они стояли молча. За окном проехал последний поезд, и стёкла дрогнули в рамах. Кот Сэмбэй, видимо, решив, что драма окончена, спрыгнул с подоконника, подошёл к Акире и потёрся о её ногу.

— Предатель, — сказал Эйден.

— Он просто умный.

Она села на корточки, почесала кота, потом потянулась к пакету и вытащила тайяки.

— Ешь. Хоть холодное.

Он взял. Оно было остывшим, чуть жёстким, и от этого вкус сладкого крема казался острее. Они сидели на ступеньках у стеллажа и ели молча, делясь одной бумажной салфеткой. Потом он сказал:

— Тёмно-синий.

— Что?

— Цвет. Мой день.

Она засмеялась. Тихо, почти беззвучно, прикрыв рот ладонью. А потом, вдруг, поставила голову ему на плечо, на секунду, как тогда на концерте, и тут же выпрямилась.

— А у меня сегодня оранжевый, — сказала она. — Горячий. С серым краем. Но серый уже проходит.

Следующие две недели прошли в странном, непривычном ритме. Он по-прежнему брал дополнительные смены, по-прежнему возвращался в полночь и вставал в шесть, но теперь каждое утро, перед тем как выйти из дома, писал ей: «Тяжело. Занят. Вечером напишу». Или: «Нормально. Рабочее». Или просто: «Жив». И каждый раз видел в ответ маленького кролика, который падал в обморок от радости, и ему хотелось одновременно улыбнуться и спрятаться.

Деньги он собрал к двадцатому числу. Сто двадцать тысяч, пересчитанные трижды. Двадцать первого перевёл их на счёт кредитного общества через банкомат на станции Накано, дождался квитанции, свернул её и спрятал в тот же карман, где лежало письмо. Потом сжёг и то и другое над раковиной в ванной, смыл пепел и долго смотрел на воду, пока она не стала прозрачной.

Мать ничего не узнала. Мио тоже. Он повторял это про себя, как заклинание, и только в одну из ночей, когда они вместе смотрели с Мио какой-то фильм, а мать дремала в кресле, он вдруг подумал: «А если они знают? Если они обе знают и делают вид?» Мысль была такой страшной, что он встал и вышел на балкон. Постоял. Вернулся.

Двадцать третьего июля, в среду, они защищали проект.

Аудитория 3-С была заполнена до отказа: тридцать человек, десять пар, на стенах развешаны работы. Окабэ сидел в первом ряду, в том же сером кардигане, положив ногу на ногу и слегка наклонив голову, как человек, слушающий радио в машине.

Они вышли последними. Акира несла папку с рисунками, Эйден держал распечатку текста. Ладони у него были влажными. Она, стоя рядом, тихо сказала:

— Всё хорошо. Мы сделали.

— Знаю.

— Тогда не нервничай.

— Я не нервничаю.

— Ты прижимаешь палец.

Он убрал руку.

Проект назывался «Свет в соседнем окне». Шестнадцать страниц: двое людей, Сатору и Юи, жили в домах напротив друг друга, в городе, где двенадцать миллионов окон. Они никогда не встречались, не разговаривали, не знали имён. Знали только, что в шесть сорок один у одного загорается лампа, а в три ночи у другой гаснет. Они наблюдали друг за другом через стёкла, проходя мимо, засыпая, просыпаясь, и этого вполне хватало, чтобы не чувствовать себя одинокими. Но однажды Сатору, получив работу в другом городе, переехал. Юи не знала этого. Она вечером вернулась домой, подошла к окну и увидела, что напротив темно. Она подумала: «Устал, лёг раньше». На следующую ночь тоже темно. На следующую тоже. И тогда она вынула из шкафа самую тёплую лампу, поставила её на подоконник и включила. И оставила гореть на всю ночь. Потому что, может быть, он вернётся. А если не вернётся, то хотя бы кто-то будет знать, что здесь ждали.

Последняя страница была почти пустой: только окно, лампа и тонкая линия света, уходящая в тёмную улицу.

Акира читала текст вслух (договорились, что рисунки покажет она, а слова произнесёт он, но в последний момент она сказала: «Читай ты, у тебя голос лучше»). Эйден читал ровно, без интонаций, и в зале было так тихо, что слышно было, как за стеклом шумит бамбук. Когда он дошёл до последней строки, где «Юи не знала, дойдёт ли свет, но всё равно оставила его включённым», голос у него дрогнул. Совсем чуть-чуть, на последнем слове. Он сглотнул и закончил.

Тишина продлилась секунды три. Потом Окабэ медленно, без аплодисментов, снял очки и потёр переносицу.

— Спасибо, — сказал он. — Это хорошая работа.

Он помолчал.

— Мне интересно одно. В вашем тексте очень много оставленных ламп. Они повторяются. Как у человека, который, говоря о чём-то одном, всё время возвращается к другому. — Он посмотрел на Эйдена. Взгляд был не строгим, а странно мягким. — Кто из вас оставляет лампу? Для кого?

Эйден почувствовал, как внутри всё стягивается в узел. Он открыл рот и не нашёл ни одного слова.

— Это вымышленные герои, — сказала Акира. Спокойно, без запинки. — Мы просто... поняли, что лампа это образ. Присутствие. Знак, что ты не ушёл.

— Понимаю, — кивнул Окабэ. — Хороший образ. — Он снова надел очки. — Но в следующий раз подумайте о том, что оставленная лампа ещё не разговор. Это только приглашение. Дальше кто-то должен постучать.

Он посмотрел на Эйдена, потом на Акиру, и больше ничего не добавил.

После семинара, когда студенты расходились, Окабэ окликнул Эйдена, пока тот собирал бумаги. Акира вышла в коридор, дав им поговорить.

— Блэквуд-кун.

— Да, профессор.

— Вы умеете ставить паузу. Это редкий дар. Но, — профессор помедлил, подбирая слова, — иногда пауза должна заканчиваться. Иначе слушатель решает, что станция сломана.

Эйден смотрел на него, не мигая.

— Я понял.

— Не уверен. — Окабэ улыбнулся и слегка пожал плечами. — Но, может быть, поймёте. Работа принята. Я хочу показать её на осеннем фестивале. Если вы не против.

— Мы не против.

— Тогда до осени.

Он ушёл. Эйден постоял минуту, глядя в пустую аудиторию, где всё ещё пахло мелом, а потом вышел в коридор. Акира стояла у окна и смотрела на бамбук. Услышав шаги, она обернулась и, увидев его лицо, ничего не спросила.

— Работа принята, — сказал он.

— Знаю. Я слышала.

— Фестиваль в ноябре.

— Отлично.

Она подошла и протянула ему руку, ладонью вверх, не прося ничего, просто так. Он посмотрел на неё. Потом, после секундного колебания, вложил в неё свою.

Они стояли так, держась за руки, посреди пустого коридора, и вокруг шелестел бамбук. И ни один из них не сказал ни слова. Но, кажется, именно в эту минуту они оба поняли, что слов уже и не нужно.

Глава 12. Огни над Сумидой

— Не дыши, — сказала Мика.

— Я не могу не дышать!

— Тогда дыши аккуратно. Лёгкими, а не животом. Оби не любит живот.

Акира стояла посреди комнаты Мики, вытянув руки в стороны, как огородное пугало, и смотрела в зеркало на собственное отражение, которое выглядело совершенно чужим. Тёмно-синее юката с белыми вьюнками, скромное, чуть строгое, плотно стянутое широким поясом цвета слоновой кости. Волосы Мика собрала в низкий пучок, оставив несколько вьющихся прядей у шеи, и воткнула в основание серебряный полумесяц. В зеркале он сверкал, как маленькая луна над морем.

Сама Мика, закончив возню с поясом, надела своё: тёмно-красное, с золотыми рыбками, смело и нахально. Алая помада, подведённые глаза, веер в руке. Она выглядела так, как будто собиралась покорить, по меньшей мере, весь район Асакуса.

— Ну вот, — сказала она, отступив на шаг. — Красавица.

— Мне неудобно.

— Это нормально. Красота требует жертв.

— Я не могу сесть.

— Тебе и не надо. Ты будешь ходить, смотреть на небо и притворяться, что тебе не хочется лечь. — Мика помолчала, разглядывая подругу. — Ты нервничаешь.

— Нет.

— Акира.

— Немного.

— Это из-за него?

Акира посмотрела на своё отражение. Красно-карие глаза, чуть расширенные, щёки, на которых уже сейчас выступал румянец. Она выглядела как человек, собирающийся прыгнуть с трамплина.

— Он сказал, что хочет... — Она запнулась. — Не знаю. Он вчера написал: «Завтра я хочу сказать тебе одну вещь». И всё. Больше ничего.

— Какую?

— Не знаю. Я не спрашивала.

Мика медленно присела на край кровати, расправив подол.

— Подожди. Он написал: «Хочу сказать»? Блэквуд? Который отвечает по три слова?

— Да.

— Господи, — прошептала Мика. — Это конец света.

— Или начало.

— Это одно и то же, когда речь о Блэквуде.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Смех получился нервным, звенящим, как стекло. А потом Мика, вдруг став серьёзной, взяла её за обе руки.

— Слушай. Я сказала тебе много неприятных вещей за последние месяцы. Что ты слишком хорошая, что ты сама себя отменяешь, что он молчит. Я боялась за тебя. Но я видела, как ты с ним. И... — Она вздохнула. — Он, кажется, другой, когда рядом ты. Я не знаю, что у него внутри, но я вижу, что он старается. Это уже что-то.

— Спасибо.

— Только пообещай мне одно.

— Какое?

— Что бы он ни сказал сегодня, ты не ответишь сразу «да». Ты подумаешь. Ты спросишь себя: хочу ли я этого, а не «не обижу ли я его». Хорошо?

Акира сглотнула. Слова Мики ударили туда, где было больно, и она почувствовала, как внутри что-то дёрнулось.

— Хорошо, — сказала она. — Обещаю.

Но, выходя из квартиры, в деревянных сандалиях, которые уже начали натирать пятки, она подумала: «А если я захочу сказать "да" сразу? Это будет считаться?»

В Асакусе в последнюю субботу июля воздух был густым, как суп. Ещё за три остановки от станции вагон превратился в плотную массу, в которой каждый человек стал деталью общего механизма. Юката, веера, сандалии, детские пластиковые маски и бумажные зонтики переплетались в одну цветную реку, и она, пульсируя и смеясь, медленно ползла к реке настоящей.

Эйден ждал на выходе из метро, у зелёных турникетов. Акира увидела его издалека и замерла.

Он был в юката. Тёмном, почти чёрном, из плотной хлопковой ткани с едва заметным рисунком в мелкую полоску, перехваченном простым серым поясом. Волосы были убраны назад, и впервые она видела его лоб, открытый, чистый, с тонкой складкой между бровями. Лицо без привычной завесы чёлки казалось более уязвимым и одновременно более взрослым. В руках у него был веер, который он держал так, будто не знал, что с ним делать.

Он увидел её. И остановился.

Она понимала, что должна что-то сказать, пошутить, улыбнуться, но слова куда-то пропали. Они стояли в десяти шагах друг от друга, и вокруг шумела толпа, дети визжали, из громкоговорителя гремело объявление про порядок эвакуации, а в этом шуме образовался маленький островок абсолютной тишины.

— Привет, — наконец сказала она.

— Привет.

— Ты... в юката.

— Мама достала. Это дедушкино. — Он повертел веер. — Я боялся, что мне не подойдёт.

— Подходит.

— Ты тоже.

— Что «тоже»?

— Подходишь. Тебе. То есть... — Он поморщился. — Юката. Тебе очень идёт.

Он отвёл взгляд, и она увидела, как краснеют кончики его ушей. Она шагнула ближе, коснулась пальцами рукава его юката, поправила воротник, который лежал не совсем ровно, и почувствовала, как под ладонью ровно и быстро бьётся его сердце.

— Ты волнуешься.

— Не волнуюсь.

— Правда?

— Ну... немного.

— Хорошо, — сказала она. — Я тоже.

Он засмеялся. Тихо, одним выдохом. И этого было достаточно.

Рэн встретил их на углу, в футболке с надписью «Тофу — это любовь», держа за руку Мику, которая тут же выхватила у него из кармана платок и промокнула ему лоб, как строгая медсестра.

— Я в порядке, — сказал он.

— Ты мокрый.

— Это жара.

— Это нервы.

— Это любовь, — заявил Рэн. — Тофу — это любовь.

— Я пойду домой, — сказала Мика.

— Ты не пойдёшь. Ты моя девушка в статусе эксперимента.

— Эксперимент закончен.

— Правда?

— Результаты положительные.

Рэн остановился посреди улицы, раскинув руки.

— Она сказала «положительные»! — закричал он на всю Асакусу. — Слышали?! Я победил!

— Я с тобой не разговариваю, — сказала Мика, но улыбалась во всё лицо.

Акира и Эйден переглянулись.

— Они сегодня определились, — сообщила Акира. — Я знаю, потому что Мика сорок минут заикалась у зеркала.

— Мика? Заикалась?

— Один раз в жизни. Ради такого случая.

Рэн, уловив их шёпот, обернулся и подмигнул Эйдену.

— Ну что, влюблённая публика, пошли смотреть на мой дом. Мама сказала: без ужина не отпустит.

Семья Касуга жила над своей тофу-лавкой в трёхэтажном деревянном доме с покосившимся крыльцом, который выглядел так, будто его построили в эпоху Мэйдзи и с тех пор забыли обновить. На нижнем этаже, под выцветшим синим навесом, стояли стальные ванны с водой, в которых белели ровные кубики тофу. В воздухе висел запах соевого молока и тёплого дерева. Вход был узкий, с бумажными фонариками над дверью.

В прихожей их встретила невысокая круглолицая женщина в фартуке, с руками, красными от горячей воды, и сияющей улыбкой.

— Эйден-кун! — воскликнула она и, не дожидаясь приветствий, схватила его за плечи и принялась рассматривать. — Какой ты вырос! Сколько тебя не видели! Почти год! Ты стал совсем длинный и тонкий! Ты ешь?

— Ем, Тиэко-сан.

— Не ешь. Я вижу. Сейчас накормлю. А это кто? — Она повернулась к Акире и вдруг застыла, прижав ладони к щекам. — Ой, какая милая. Это та самая? Рэн говорил. Заходи, заходи, детка. Сейчас всё будет.

— Мама, — простонал Рэн.

— Что «мама»? Я просто спрашиваю.

— Она не «та самая». Она Акира. И Мика тоже здесь.

— Мика! — Тиэко развернулась и схватила за руки вторую девушку. — Ты та, которая отправила моего сына в бешенство?

— Я старалась, — сказала Мика, хладнокровно кланяясь.

— Молодец. Он давно нуждался.

Из-за прилавка вышел высокий мужчина с седыми висками, огромными ладонями и спокойным, чуть усталым лицом. Это был Касуга Горо, отец Рэна, и он молча кивнул им всем сразу, как будто выдавал разрешение войти.

— Не слушайте его про музыку, — сказал он, обращаясь к Акире и Мике. — Он думает, что гитара его прокормит.

— Это бас, — поправил Рэн.

— Тем более.

— Папа!

— Но играет он хорошо, — добавил Горо, не меняя тона. — Мне нравится, когда он репетирует в подвале. Весь дом гудит.

Рэн замер. Он смотрел на отца так, будто тот сказал что-то на незнакомом языке. Горо отвернулся, взял со стола пластиковый таз с остывшим тофу и ушёл вглубь лавки. Но в его спине было что-то такое, что Эйден, наблюдавший за этой сценой, подумал: «Они оба понимают друг друга лучше, чем кажется. Просто не говорят».

Эта мысль больно отозвалась в нём. Он почти не заметил, как Акира, стоявшая рядом, тихо взяла его за пальцы.

Ужинали на втором этаже, на татами, вокруг низкого стола, на котором теснились миски с холодным тофу, жареный тофу, жареные овощи, мисо-суп, огурцы, солёная слива и ледяной чай со льдом. Мика ела с аппетитом, как человек, давно не получавший настоящей домашней еды. Тиэко подкладывала ей добавку и говорила: «Ешь, ешь, ты худая». Горо сидел у окна и молча смотрел на реку, ожидая начала фейерверка.

На крыше дома, куда они поднялись по узкой скрипучей лестнице, оказался небольшой деревянный помост, обнесённый перилами. Горо когда-то сколотил его сам, для таких вечеров. Отсюда открывался вид поверх крыш на тёмную широкую ленту Сумиды, по которой скользили светящиеся лодки, и на высокую, подсвеченную башню Токийского Скайтри, возвышавшуюся над всем этим, как огромная игла.

Небо было густо-синим, с багряной полосой у горизонта. Ветер, тёплый и влажный, шевелил волосы и подолы юката. Внизу гудела толпа: десятки тысяч людей вдоль набережных, на мостах, на крышах, в лодках. Но здесь, наверху, было тише. Ощущение чего-то невидимого и огромного висело в воздухе, как перед грозой.

— Через пять минут, — сказал Рэн, посмотрев на часы.

Мика села на скамью, он рядом. Тиэко с Горо остались внизу: «Мы уже тридцать лет смотрим. Вы смотрите за нас». Эйден с Акирой отошли к дальнему углу помоста, к самому краю, где перила были ниже, и встали рядом, не касаясь друг друга, глядя на реку.

— Ты хотел что-то сказать, — тихо начала Акира.

— Да.

— Сейчас?

— Не знаю. — Он помолчал. — Я думал, что знаю. А теперь... не могу.

— Не говори, если не готов.

— Я готов. Просто слова... — Он усмехнулся уголком рта. — Слова не слушаются.

Она посмотрела на него. В сумерках его глаза казались совсем тёмными, почти бордовыми, и в них отражались огоньки лодок.

— Тогда подожди, — сказала она. — Они придут. Или не придут. Всё равно хорошо.

— Правда?

— Правда.

В этот момент в небе раздался глухой, сухой свист, как будто кто-то разорвал ткань. Потом, с задержкой в секунду, над рекой вспыхнуло: огромный, золотой, рассыпающийся шар. А через мгновение пришёл звук: гулкий, плотный, который ударил в грудь, как барабан.

Толпа внизу ахнула. Мика закричала что-то восторженное. Рэн присвистнул.

Акира подняла голову.

Они взлетали один за другим. Золотые хризантемы, серебряные ивы, зелёные кометы, розовые пионы. Они раскрывались над рекой, медленно оседали и гасли, а на их месте вспыхивали новые. Небо превратилось в дышащий, переливающийся занавес, и вся Сумида отражала его, дрожа расплавленным светом. Грохот шёл волнами, и воздух вибрировал, и в груди тоже что-то вибрировало, в такт.

Она стояла, закинув голову, с полуоткрытым ртом, и вдруг поняла, что давно не видела ничего такого красивого. А потом обернулась, потому что рядом было тихо.

Эйден не смотрел на небо. Он смотрел на неё.

Свет от очередного взрыва упал на его лицо, высветив скулы, ресницы, влажный блеск глаз. Красные, золотые, зелёные отблески ложились на кожу, меняя его каждую секунду, и он стоял неподвижно, не пряча взгляд.

— Что? — спросила она беззвучно, одними губами.

Звук догнал свет через две секунды. Огромный, оглушительный, он прокатился над крышами и стих. И в наступившей паузе, пока небо готовилось к следующему залпу, Эйден сказал:

— Я не умею хорошо.

Она замерла.

— Я совсем не умею. Это... — Он замолчал, перебирая слова, как перебирают гладкие камни в кармане. — Я молчу, когда надо говорить. Исчезаю, когда надо остаться. Я не такой, как ты думаешь. Я пока и сам не знаю, какой. Но ты... — Он сглотнул. — Ты единственный человек за три года, рядом с которым мне не хочется выйти из комнаты.

Следующий залп вспыхнул розовым, и в его свете она увидела, что у него дрожат пальцы. Он сжал их в кулак, потом разжал.

— Я хочу попробовать, — сказал он. — Не как проект. Не «узнаем». Как... мы. Если ты согласна. Если нет, я пойму.

Грохот накрыл последние слова, но она услышала. Каждое. Они упали в неё, как камешки в тихую воду, и круги пошли далеко-далеко.

Мика, сказавшая: «Не отвечай сразу». Мика, которая правильно её знала. Акира закрыла на секунду глаза и спросила себя: «Хочу ли я? Именно я. Не потому что не хочу обидеть».

Она открыла глаза и ответила себе: «Да».

— Я хочу, — сказала она. — Правда. Это не вежливость.

— Откуда ты знаешь, что я подумал про вежливость?

— Потому что я тоже подумала.

Он усмехнулся, и в этом смехе было столько облегчения, что у неё защипало глаза.

— Я не буду идеальным, — предупредил он.

— Я не прошу.

— Я буду делать ошибки.

— Знаю.

— Серьёзные.

— Эйден. — Она шагнула к нему, и юката зашуршало. — Мне хватит. Если ты будешь пытаться. Мне этого хватит.

Он смотрел на неё сверху вниз. В небе грянул следующий залп, золотой, широкий, и всё вокруг на мгновение стало ослепительно ярким. А когда свет померк, он наклонился и осторожно, чуть неуверенно, как человек, который долго готовился и всё равно боится ошибиться, поцеловал её.

Это был короткий поцелуй, почти невесомый. Губы у него были тёплые и чуть дрожали. Акира закрыла глаза, и мир на секунду исчез: ни фейерверков, ни шума, ни толпы. Только его дыхание, только рука, которая нашла её руку, только сердце, стучавшее так громко, что она не понимала, чьё оно.

Когда они отстранились, она всё ещё не открывала глаз.

— Ты там? — тихо спросил он.

— Нет.

— Где?

— Где-то высоко.

Он засмеялся, и она тоже, и в этот момент небо взорвалось финальным залпом: десятки огней одновременно, золотой дождь, серебряные каскады, багровые шары. Грохот был такой, что дрожал помост. Внизу закричала толпа. Рэн и Мика у скамьи вскочили, что-то орали, размахивая руками, и совершенно не замечали, что происходит в углу.

Они стояли, переплетя пальцы, и смотрели на небо, которое горело для них, для тысяч людей, для тех, кто любит, и для тех, кто только собирается.

Домой они возвращались в сплошном потоке людей. Улицы Асакусы кипели: пахло жареной лапшой, сладкой ватой, дымом от салютов и разгорячёнными телами. Продавцы выкрикивали цену на ледяную стружку, дети бегали с светящимися палочками, а над крышами ещё висела дымка, пахнущая порохом.

Акира шла, держась за его руку. Не за рукав: за руку. Крепко, всеми пальцами. Это было так непривычно и так правильно, что она каждые несколько шагов проверяла: на месте ли.

— Я не верю, — сказала она в какой-то момент.

— Во что?

— Что это случилось.

— Это случилось.

— Ты уверен?

— Почти.

— «Почти»?

— Мне нужно ещё несколько подтверждений.

Она засмеялась, остановилась посреди улицы, встала на цыпочки и быстро чмокнула его в щёку. Он оторопел. Мимо протиснулся мужчина с огромной тележкой, пробормотав: «Простите». Эйден смотрел на неё сверху вниз, и на его лице медленно расцветало выражение, которого она раньше не видела: совершенно беззащитное, юное, счастливое.

— Достаточно? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

— Хорошо.

Она взяла его за руку, и они пошли дальше.

На станции, под навесом, Рэн с Микой догнали их, запыхавшиеся и мокрые, и Рэн, увидев сцепленные руки, широко раскинул объятия и закричал:

— Я знал! Я всё знал!

— Тихо, — прошипел Эйден.

— Я не буду тихо! Это исторический день!

— Он у тебя каждый день исторический, — сказала Мика.

— Сегодня особенно.

Мика посмотрела на Акиру. Взгляд у неё был мягкий, но острый, и она беззвучно, одними губами, спросила: «Ты подумала?» Акира кивнула. Мика прищурилась, оценивающе, потом подмигнула. «Хорошо».

В вагоне они сидели рядом, плечом к плечу. Люди вокруг дремали, прижав к груди пакеты с игрушками и воздушными шарами. Усталые, потные, довольные. Акира положила голову ему на плечо и слушала, как в такт покачиванию вагона где-то глубоко внутри у него бьётся сердце. Иногда он чуть поворачивал голову, и его волосы касались её виска.

Он проводил её до дома. У подъезда они остановились, как останавливаются люди, которым не хочется говорить «до свидания». Окно Соседа на втором этаже светилось тёплым оранжевым. Акира задрала голову и показала на него пальцем:

— Видишь? Он дома.

— Он ждёт.

— Кого?

— Не знаю. Может, тебя.

— Пока я ему нужна только в качестве окна.

Он улыбнулся. Потом снова поцеловал её, на этот раз чуть увереннее, и она, привстав на цыпочки, обняла его за шею, и юката зашуршало, а где-то далеко, над Сумидой, догорали последние искры.

— Я напишу, когда дойду, — сказал он.

— Напиши. Пожалуйста.

— Написать, какого цвета день?

— Напиши, как ты.

Он замер, словно она сказала что-то слишком прямое. Потом кивнул.

— Хорошо.

Она смотрела, как он уходит по улице, высокий, прямой, в тёмном юката, с веером, зажатым в руке. На перекрёстке под фонарём он остановился, достал телефон. Экран осветил его лицо, и Акира, всё ещё стоявшая у подъезда, увидела, как оно меняется. Совсем чуть-чуть: брови сошлись, глаза потемнели, и вся лёгкость, только что озарявшая его, исчезла, как свет, который выключили в соседней комнате.

Он смотрел на экран секунды три. Не двигаясь. Потом нажал на что-то, убрал телефон в рукав юката и пошёл дальше, быстрее прежнего.

Акира стояла, не шевелясь.

«Это ничего, — сказала она себе. — Рэн. Мама. Рабочее сообщение. Он же сказал: напишет».

Она знала, что нужно было бы спросить. Одну фразу, одну, как просила. «Что-то случилось?» Но он уже скрылся за поворотом, а внутри у неё всё ещё звучали слова Эйдена и гремели последние залпы над рекой, и ей не хотелось разрушать это ни одним вопросом.

Первый раз в жизни она решила не замечать нарочно.

Она поднялась по лестнице, открыла дверь, и в комнате, залитой лунным светом, подошла к окну. Лампа напротив горела. Акира прижала ладонь к стеклу и прошептала в темноту:

— Сегодня у меня золотой. Со всех сторон.

Через двадцать минут телефон мигнул. «Дошёл. Всё хорошо. Цвет дня — не знаю. Но мне хорошо».

Она прижала экран к груди и засмеялась, тихо, чтобы не спугнуть счастье.

И только когда ложилась спать, где-то на краю сознания шевельнулась мысль о том, что в сообщении не было ни слова о том, что он видел на экране.

Глава 13. Новая платформа

Аяна всегда замечала, как устроены здания, раньше, чем замечала людей в них. Это была профессиональная деформация, которую она приобрела ещё до того, как поступила на архитектурный: в одиннадцать лет, стоя на экскурсии в Нара перед огромными деревянными воротами храма, она вдруг поняла, что смотрит не на золотых стражей, а на стыки балок. На то, как тяжёлая крыша держится на двенадцати колоннах без единого гвоздя. Её тогда никто не понял. А она вдруг почувствовала, что мир, в сущности, понятен: у каждой вещи есть то, на чём она стоит, и то, что она держит.

Вокзал Токио в четыре часа дня четвёртого августа был устроен так: стеклянный свод, красный кирпич старого корпуса, гигантские световые пятна на полу, и поток людей, который тёк по нему, как вода по дну пересохшей реки. Аяна вышла из вагона синкансэна, поправила ремень сумки и несколько секунд просто стояла, давая толпе обтекать себя.

Жара ударила сразу. Не такая, как в Киото, где воздух висел сплошной влажной стеной, а другая, злая, сухая, с привкусом металла и выхлопа. Она чувствовала, как по спине под тонкой чёрной блузкой стекает капля пота. Длинные чёрные волосы были собраны в высокий хвост, но шея всё равно горела. Рядом с ухом, в основании хвоста, сидела маленькая фиолетовая заколка в форме сердца: хрустальная, с гранёными боками, ловившая свет и бросавшая на плечо крошечные блики.

Ей двадцать лет. Она стоит на платформе. У неё два чемодана, рюкзак с чертёжными трубками, билет на тринадцать месяцев вперёд и ровно один вопрос.

«Не волноваться, — сказала она себе. — Ты приехала не за ним».

Она произнесла это про себя в двадцать третий раз с утра. Сначала в поезде, потом на пересадке в Нагое, потом ещё несколько раз, на разные лады. Её губы сложились в твёрдую линию. Она знала, что это самообман, и всё равно повторяла: так обновляют заплаты на старой лодке, не потому что надеются на чудо, а потому что иначе потонешь.

— Эй! Куросаки!

Голос был знакомый, хрипловатый, на два тона ниже, чем положено девушке двадцати двух лет. Аяна повернула голову и увидела Саори.

Саори Минато шла сквозь толпу с таким видом, как будто на неё не распространялись законы физики. Невысокая, плотная, в мятой рубашке с закатанными рукавами и камуфляжных шортах, с фотоаппаратом на шее и короткими выбеленными волосами, торчавшими во все стороны. На левой руке у неё был прицеплен шнурок с ключами, на правой татуировка в виде маленького чёрного паука. Увидев Аяну, она раскинула руки и обняла её прямо посреди зала, так что чемодан с грохотом упал на пол.

— Ты похудела, — констатировала она, отстранившись и разглядывая подругу. — И злая. Я чувствую.

— Я не злая.

— Ты сосредоточенная. Это хуже.

— Я устала.

— Конечно. — Саори подхватила один чемодан. — Пошли. Я тебя накормлю, напою и уложу, и только потом буду задавать вопросы.

— Ты никогда не ждёшь до «потом».

— Я стараюсь.

Квартира Саори находилась в Симокитадзаве, на третьем этаже узкого дома над букинистическим магазином, и состояла из одной комнаты, кухни размером с пенал и балкона, на котором стояли горшки с каким-то диким растением. Везде лежала кошачья шерсть: на диване, на подушках, на подоконнике, на раскрытом чемодане, который, по-видимому, служил Саори гардеробом. Сама кошка, огромная серая особа по кличке Тётя, лежала на подушке и взирала на гостью с презрением и интересом.

— Она сначала делает вид, что ты ей не нравишься, — пояснила Саори. — Потом незаметно переезжает к тебе на колени. Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Ты никогда не обижаешься. Это тоже твоя проблема.

Они ели лапшу с огурцом за низким столиком, пили ледяной чай. Аяна чувствовала, как напряжение, которое она везла с собой из Киото, как груз, понемногу распускается. Саори была из тех редких людей, которые не ждали от неё ни объяснений, ни улыбок. Они познакомились два года назад, когда Саори училась в Киото на курсе фотографии и снимала студенческий проект про общественные бани. Аяна тогда как раз собирала материал для своей работы о трансформации исчезающих зданий. Они случайно оказались в одной бане, заброшенной, с обвалившейся крышей, и в тот день Саори сфотографировала, как Аяна стоит посреди пустого зала, подняв голову, а потолок уходит вверх, как небо. Потом ей понадобилось два месяца, чтобы показать ей этот снимок: «Ты выглядишь на нём так, будто разговариваешь с чем-то, что не отвечает».

Тогда они и сошлись. И когда Аяна, один раз, в декабре, после третьей чашки сакэ, рассказала всё, Саори ничего не сказала. Просто пододвинула ей коробку с салфетками.

— Ну, — сказала Саори теперь, откидываясь на спинку дивана. — Рассказывай.

— Что?

— Всё. Как ты, чего хочешь, что будешь делать. Я же понимаю, что ты не из любви к бюро Фудзии сюда приехала.

— Бюро Фудзии — нормальная практика.

— Конечно. Лучшее в Токио для студентки, которая хочет заниматься реконструкцией. Я знаю. — Саори сощурилась. — Но ты ведь подавала документы на обмен в «Сэйран» ещё зимой. В ноябре. До того, как узнала адрес.

— Я знала, что он в «Сэйран».

— Откуда?

— Он говорил в школе, что хочет туда поступать. Когда мы... — Она запнулась, пробуя слово на вкус. — Когда мы ещё разговаривали.

— То есть ты выбрала «Сэйран» из-за него.

— Нет. — Аяна поставила стакан. — Не только. Там сильный факультет по архитектурной среде. Проект с Окано-сэнсэем, помнишь? Реконструкция общественных пространств. Я бы выбрала его в любом случае.

— Куросаки.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Из-за него тоже.

Саори кивнула. Она не улыбалась, не торжествовала.

— Я просто хочу, чтобы ты была честна сама с собой. Это не упрёк. Это... страховка.

— От чего?

— От того, чтобы потом не оказалось, что ты искала не ответ, а возможность вернуть.

Аяна долго смотрела в окно, за которым плавилось солнце над крышами.

— Я не хочу его возвращать, — сказала она. — Правда. Я пыталась. Я вычеркнула его три года назад. Полностью. Я занималась учёбой, у меня был Юто, потом не было Юто, потом был проект, потом снова проект. Я жила. Нормально жила. Но вот это... — Она сжала пальцы так, что костяшки побелели. — Вот это внутри. Неоконченное. Как здание, у которого нет крыши. Ты можешь жить в нём, но каждый раз, когда идёт дождь, всё равно мокнешь.

— Ты хочешь поставить крышу.

— Я хочу, чтобы мне сказали, почему не построили. Что случилось на стройке. Я не прошу, чтобы начали заново. Только объяснить.

Саори вздохнула и потёрла лицо ладонями.

— А если объяснение окажется хуже, чем молчание?

— Тогда я хотя бы буду знать.

— А если окажется, что он ничего не помнит, а у него теперь есть кто-то?

— Тоже буду знать.

— Ты нашла его фото.

Аяна замерла.

— Откуда ты...

— Ты мне писала в июне. Ночью. Одной строкой: «Я нашла». Я не стала спрашивать. Но сейчас спрошу. Покажи.

Аяна помолчала. Потом достала из сумки телефон, открыла закладки и протянула. Это была страница в соцсети: аккаунт маленького книжного магазина «Хосино», в Коэндзи. Десять подписчиков, шесть публикаций, фотографии корешков, рыжий кот на подоконнике, чашка чая на старой газете. И одна, четырёхмесячной давности, подписанная: «Наши ночные сотрудники: Блэквуд-кун и Сэмбэй, принимающий дань».

На снимке Эйден сидел за кассой с огромным рыжим котом на коленях и смотрел не в камеру, а куда-то сбоку, в сторону, будто собираясь сделать шаг и выйти из кадра. Он стал выше, чем она помнила, шире в плечах, но по-прежнему слишком худой. Те же чёрные волосы, падающие на лоб, те же розовато-красные глаза, неожиданно спокойные. И то же выражение, которое она знала лучше, чем собственное отражение: готовность уйти.

— Это он? — спросила Саори, хотя знала.

— Да.

— Красивый.

— Это не главное.

— Знаю. — Саори вернула телефон. — Ты сколько смотрела на это?

— Не знаю.

— Куросаки.

— Сорок минут. Или час.

— Ага. — Саори встала, подошла к окну, закурила и выпустила дым в приоткрытую раму. — Хорошо. Я тебя поддерживаю. Но ты должна мне пообещать одну вещь.

— Какую?

— Если окажется, что у него всё хорошо, и ты ему не нужна, ты не будешь это превращать в трагедию. Ты скажешь «понятно», уйдёшь и будешь жить дальше. Не разрушишь ему жизнь. И себе.

— Я не собираюсь разрушать.

— Никто не собирается. Это происходит само.

Аяна встала, подошла к балкону и толкнула дверь. В лицо ударил тёплый вечерний воздух. Внизу, на узкой улице, расцветали вывески, и сквозь шум доносилась чья-то гитара.

— Обещаю, — сказала она.

Она запомнила его с первого раза. Это было странно, потому что она вообще плохо запоминала новых людей: слишком много информации, слишком мало желания. Но этого мальчика она запомнила.

Школа Сэйран-гакуэн в то время, три с половиной года назад, была для неё обычным местом: красный кирпич, спортзал, лестницы, на которых вечно толкались первоклассники. Она училась в выпускном классе, председательствовала в радиоклубе, и на пятый день апреля к ней пришла новенькая группа записываться. Шесть человек, три из которых тут же ушли, услышав слово «эфир». Остальные уселись на стулья вдоль стены в комнатке на третьем этаже, где пахло пылью и горячей электроникой.

Он сидел в самом углу. Высокий, нескладный, с чёрными волосами, падающими на лоб, и глазами, о которых потом полшколы будет шептаться. Он смотрел не на неё, а на микрофон, как на животное, которое может укусить.

— Читай, — сказала она ему тогда, подвинув листок с прогнозом погоды. — Просто вслух. Это не экзамен.

Он взял листок. Открыл рот. И замолчал.

Она тогда не поняла сразу. Сначала подумала, что он стесняется. Потом: что не может разобрать почерк. Потом, на седьмой секунде, на одиннадцатой, что в его молчании нет ничего случайного. Он сидел, сжимая листок, с таким лицом, словно каждое слово, которое он собирался произнести, было опасным предметом.

Одиннадцать секунд мёртвого эфира. Она засекла по часам.

— Хорошо, — сказала она наконец, мягко. — Вдох. Давай вместе. Я тебе покажу.

Она села рядом. Положила ладонь ему на спину, между лопаток, чтобы он почувствовал, как выглядит выдох. Они дышали втроём: она, он и микрофон. Потом он прочёл прогноз погоды. Тихо, почти без интонаций, как человек, переводящий с чужого языка. Закончил. Поднял на неё глаза, и она увидела, что у него дрожат пальцы.

— У тебя хороший голос, — сказала она. — Но тебе нужно научиться говорить, когда ты хочешь молчать.

— Это невозможно, — сказал он.

— Не невозможно. Это радио.

Так начался первый год.

Они вели обеденную передачу под названием «Крыша». Десять минут в день, пятнадцать, если повезёт. Он читал новости, она ставила музыку, и оба потихоньку учились разговаривать друг с другом без микрофона. Он оказался умным, ироничным, внимательным: слишком, до боли. Он видел то, на что другие не обращали внимания: как первоклассница в коридоре прячет следы слёз, как учитель физики хромает на левую ногу, как у неё самой на уроках дрожат руки перед экзаменами. Он говорил о таких вещах тихо, коротко, и она слушала. Это было странное чувство: рядом с ним ей не нужно было держать лицо.

В сентябре, после школьного фестиваля, они остались на крыше. Он принёс ей вишнёвую воду из автомата, она сняла со стены плакат «Не мусорить», они сидели на нагретом бетоне, смотрели, как над Токио зажигаются окна. И в какой-то момент он сказал: «Мне кажется, я не умею быть здесь». «Где?» «Вообще. Среди людей». «Ты умеешь. Просто боишься». «Это одно и то же». «Нет. Это разные вещи». Она положила руку на его ладонь, и он не отнял. А потом она его поцеловала, потому что устала ждать, а он, судя по всему, мог ждать вечно.

Они никогда не говорили об этом. Ни на следующий день, ни через неделю. Это был не отказ и не стыд, а что-то другое: будто они оба понимали, что любое слово разрушит хрупкую конструкцию. Она не требовала. Он не предлагал. Они продолжали вести «Крышу» и ходить домой вместе, и по дороге иногда его рука случайно касалась её руки, и они оба делали вид, что ничего не заметили. Она называла это «мы». Он, вероятно, никак не называл.

А потом, в ноябре, он начал исчезать.

Не сразу. Сначала опоздал на передачу. Потом пропустил. Потом начал приходить с тёмными кругами под глазами, худее, чем был. Она видела, как он засыпает на уроках, как цепляется за поручни на лестнице, как у него дрожит рука, когда он берёт ручку. Она спрашивала. Он говорил: «Всё нормально». Она спрашивала снова. Он говорил: «Просто устал».

Однажды, в начале декабря, в половине пятого утра она проснулась оттого, что за окном что-то звякнуло. Выглянула: по улице, под фонарём, шёл человек с огромной сумкой через плечо, из которой торчали свёрнутые газеты (участок разносчикам достался по случайной жеребьёвке, это она выяснила потом). Шёл быстро, пригнув голову. Она узнала бы эту походку из тысячи. Но он не оглянулся.

На следующий день она сказала ему на крыше:

— Я видела тебя утром.

Он побледнел.

— Что ты видела?

— Газеты. Эйден, что происходит?

— Ничего.

— Не ври.

— Я не вру. Просто подработка.

— Тебе шестнадцать. У тебя семья... я знаю, что у тебя семья обеспеченная. Зачем тебе...

— Не вмешивайся, — сказал он очень тихо. Слишком тихо.

И тогда она, подбирая слова, как подбирают чужие осколки, сказала то, что обдумывала уже неделю:

— Я передумала насчёт Киото.

Он повернул голову.

— Я могу подать документы в «Сэйран». Здесь тоже есть архитектурный факультет. Я останусь в Токио. Рядом. Если что-то... если тебе нужно...

Она не успела закончить. Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что при всех достал нож.

Четырнадцатого декабря, в пятницу, после последней в году передачи, он остановил её на крыше. Было холодно, ветер трепал волосы. Он стоял спиной к огням города, и лицо его казалось выточенным из серого камня.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — произнёс он.

Он говорил тихо и ровно, не глядя ей в глаза. Каждое слово ложилось, как кирпич.

«Ты была удобной компанией. Мне это надоело. Хватит. Езжай в Киото и не пиши».

Она тогда не поняла. Подумала, что ослышалась. Что это шутка, глупая, жестокая, но шутка. Но он не улыбался. Он стоял и смотрел поверх её головы на пустой бетонный парапет. А потом повернулся и ушёл, и дверь на лестницу захлопнулась за ним с глухим стуком.

Она осталась на крыше одна. Долго. Не плакала. Просто стояла и смотрела на город, который вдруг стал чужим, и впервые в жизни не понимала, как устроено то, что держит её саму.

На следующий день его номер был недоступен. Страницы закрыты. В школе он избегал её так тщательно, будто они никогда не знали друг друга. В марте она написала ему письмо: пять страниц, длинное, сбивчивое, с зачёркнутыми строчками. Отправила в школу, потому что другого адреса не было. Ответа не пришло.

В апреле она уехала в Киото.

— Ты опять ушла в себя, — сказала Саори.

Аяна вздрогнула. Она сидела на балконе, подтянув колени, и смотрела на огни Симокитадзавы. Стемнело. Внизу, на узкой улице, зажигались вывески, пахло жареным, где-то далеко играл джаз. Саори опиралась на перила рядом, с недокуренной сигаретой.

— Я вспоминала радио.

— Какое радио?

— Мы вели передачу. На крыше. — Аяна помолчала. — Он говорил, что боится микрофона. Я его учила дышать.

— Милая история.

— Была.

— Ты до сих пор носишь эту штуку, — сказала Саори, кивнув на заколку.

Аяна коснулась хрустального сердечка пальцами.

— Он подарил мне её на день рождения. Ещё до того. В октябре.

— И ты носишь.

— Это не из-за него.

— Конечно.

— Правда. Это... — Она подбирала слова. — Это единственное, что осталось от того времени, когда я была счастлива. Не из-за него. А просто счастлива. Я не хочу выбрасывать себя.

Саори затушила сигарету об перила.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она тихо. — Что ты права. Тебе надо поехать. Не ради него, ради себя. Но если там окажется человек, который тебя ждал, не прощай его сразу. А если окажется, что не ждал, не вини себя. Хорошо?

— Хорошо.

— И одно: не делай это одна. Звони мне. В любое время. Я лучше проведу ночь на вокзале, чем буду потом слушать, как ты три месяца молчала.

Аяна улыбнулась. Впервые за день по-настоящему. Саори обняла её за плечи, грубовато, по-мужски, и они стояли так, глядя на город.

Вдалеке прогудела электричка. Огни мерцали, сливаясь в сеть. Тысячи окон, и в каждом чья-то жизнь. И где-то в этой сети, между Накано и Огикубо, в тесном книжном магазине над которым, наверное, горит тёплая лампа, сидит человек, который три года назад сказал ей: «Не пиши».

— Я пойду в четверг, — сказала Аяна. — Не завтра. В четверг. В семь вечера, он, судя по аккаунту, работает по вторникам, четвергам и пятницам. Я хочу сначала втянуться в работу, увидеть город. Чтобы не прийти как человек, у которого весь мир сжался до одной двери.

— Разумно.

— Я не буду устраивать сцен.

— Знаю.

— Скажу: «Здравствуй». И попрошу один разговор. В любое время, в любом месте, когда он будет готов.

— А если он откажет?

Аяна ответила не сразу. На перилах у её руки сидел мотылёк, бледный, с тонкими прожилками на крыльях. Он трепетал, но не улетал.

— Тогда я всё равно останусь в Токио. На тринадцать месяцев. У меня здесь учёба и работа. — Она подняла голову. — Но я перестану ждать.

Мотылёк взмахнул крыльями и растворился в темноте. Аяна смотрела ему вслед и понимала, что внутри, там, где должна быть уверенность, расходятся тонкие трещины. Но трещины, как она знала по опыту, это не обязательно конец. Иногда, чтобы здание держалось, надо дать ему возможность немного разойтись по швам.

Она вернулась в комнату. Кошка Тётя, оценив гостью, одним неторопливым движением перебралась ей на колени и громко замурлыкала.

— Видишь, — сказала Саори. — Переехала.

Аяна положила ладонь на тёплую серую спину и впервые за долгий день позволила себе выдохнуть.

Глава 14. Закрывающая смена

В ночь фейерверка он не сразу пошёл домой.

Он дошёл до перекрёстка в двух кварталах от её дома, встал под фонарём и достал телефон. Хотел проверить сообщения, но палец, как всегда, поехал не туда: открыл список контактов, прокрутил вниз и остановился между «Мамой» и «Мио». Фиолетовый кружок. Рядом ни имени, ни фотографии, только маленькая точка цвета сумерек.

Он смотрел на неё три секунды. Четыре. Пять.

Вокруг ещё гудела Асакуса, не отпуская, как далёкая музыка. В кармане юката лежал веер, на губах оставался вкус её помады: клубничной, дешёвой и невыносимо тёплой. Он был так счастлив, что это пугало, как пугает слишком яркий свет. И вдруг, в самом центре этого счастья, как гвоздь под обоями, проступила мысль, которую он долго не пускал дальше порога: «Так же ты стоял тогда».

Он стоял на крыше. Четырнадцатого декабря. И говорил девушке с фиолетовыми глазами слова, которых она не заслужила.

Тогда он не чувствовал ничего. Совсем ничего: ни жалости, ни злости, ни даже страха. Ровная, звенящая пустота, в которой его собственный голос звучал как чужой. И только потом, много позже, понял: пустота была не защитой. Она была решением. Он тогда не «не мог чувствовать». Он выбрал не чувствовать, потому что иначе не смог бы сказать.

А сейчас, наоборот, чувствовал всё сразу. Это было невыносимо.

Он выключил экран и пошёл дальше быстрее, засунув телефон в рукав. «Не сегодня, — сказал он себе. — Только не сегодня».

Следующие одиннадцать дней были лучшими за последние три года.

Он понимал это отчётливо, как понимают то, что можно потерять. Каждое утро в шесть сорок один он писал ей не «нормально», а что-нибудь настоящее: «Не выспался. Но рад». «Тревожно без причины. Бывает». Она отвечала кроликами и длинными сообщениями, в которых смешивались рисунки, цвета и случайные мысли. Они встречались после семинара, ходили по книжным лавкам, ели лапшу в тесных забегаловках. Она рисовала его, пока он читал, и он перестал смущаться. Она держала его за руку в вагоне, не заботясь о том, кто смотрит. А он, привыкший считать себя человеком, которому ничего не нужно, обнаружил, что ему нужно очень многое: например, чтобы в семь утра в телефоне появлялся маленький кролик.

Мио, узнав, что они «вместе», выдала такой радостный визг, что соседи постучали в стену. Мать ничего не сказала, но в воскресенье приготовила рис с красной фасолью, как делала на праздники, и на вопрос Мио «а что за повод?» ответила: «Просто захотелось». Эйден увидел, как у неё дрожат пальцы, когда она раскладывала палочки, и отвернулся к окну, чтобы никто не заметил, что он тоже изменился в лице.

Он решил, что расскажет Акире про Аяну. Не сейчас, конечно. Осторожно, когда придёт время. «Была девушка в школе, мы дружили, потом перестали общаться. Я виноват». Три фразы. Он даже репетировал их в уме по дороге на работу. Звучало просто. Звучало честно.

Но каждый раз, когда он собирался сказать, она смотрела на него таким светлым взглядом, что слова застревали. «Позже, — думал он. — Когда будет подходящий момент. Когда мы будем крепче».

Он ещё не знал, что подходящих моментов не бывает. Бывают только те, которые ты упустил.

В четверг, седьмого августа, лавка опустела раньше обычного.

Жара стояла такая, что люди перемещались от одного кондиционера к другому, как кочевники между оазисами. Цуруко, сославшись на головную боль, ушла наверх в восемь и закрыла за собой дверь. Эйден остался внизу: разбирал коробки с новым поступлением, расставлял книги по полкам, протирал прилавок. Сэмбэй, растёкшись по подоконнику, как рыжее тесто, изредка вздыхал.

В девять тридцать он услышал, как на улице кто-то остановился у витрины.

Он не обернулся, потому что люди часто останавливались: читали вывеску, разглядывали обложки. Прошла минута. Потом ещё. Тень на стекле не двигалась. Он поймал себя на неприятном чувстве: будто кто-то смотрит ему в затылок. Но, посмотрев, никого не увидел: только тёмный проём окна и своё отражение, бледное, в чёрной рубашке.

Без пяти десять он отнёс в подсобку последнюю коробку с накладными. Вернулся в зал, взял картонный ящик с неразобранными изданиями шестидесятых годов, который хотел поставить у кассы, и, не глядя на дверь, пошёл к прилавку.

Колокольчик звякнул.

— Мы закрываемся, — сказал он, не поднимая головы. — Если вы за чем-то конкретным, завтра с шести...

— Я знаю.

Голос был негромкий. Ровный, прохладный, с лёгкой хрипотцой на последнем слоге. Он узнал его раньше, чем смысл слов. Раньше, чем сердце успело принять новость. Узнал так, как узнают родной запах в чужой квартире.

Руки разжались сами.

Ящик ударился о пол. Книги выплеснулись веером: корешки, обложки, листы, разлетевшиеся по полу в разные стороны. Кто-то упал плашмя, кто-то раскрылся, как птица. Сэмбэй вскочил на подоконнике, зашипел и тут же, смутившись, сел.

Эйден стоял неподвижно.

Она стояла у двери, не закрывая её за собой. В тёмном проёме светился жёлтым фонарь соседней закусочной, и в этом свете он видел её целиком. Выше, чем помнил. Тоньше. Длинные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, падали на плечо тяжёлой лентой. Строгая тёмная рубашка с фиолетовой окантовкой на воротнике, узкие брюки, на ногах простые чёрные туфли. И в хвосте, у основания, маленькая фиолетовая заколка в форме сердца, которая поймала свет и вспыхнула.

Он помнил, как покупал её. В октябре. Три недели откладывал деньги от карманных расходов, потом ходил по магазинам, потому что не мог выбрать, и нашёл в одной лавке на углу, где торговали бижутерией и старыми открытками. Тогда он думал: «Фиолетовое. Как её глаза».

Глаза. Он не мог на них смотреть. Но смотрел. Тёмно-фиолетовые, глубокие, спокойные, как вода в колодце, и в них не было ни злости, ни слёз. Только одно: внимательность. Ровная, холодная, абсолютно живая внимательность человека, который пришёл не гневаться, а понять.

Он хотел что-то сказать. Рот приоткрылся. Но не произнёс ни звука.

Они стояли, разделённые разбросанными книгами, и между ними висела тишина: огромная, почти физическая, какой не бывает, когда никто не говорит. Это была тишина, в которой слышно, как в соседнем доме работает кондиционер, как скрипит ступенька на лестнице, как бьётся собственное сердце.

— Девять секунд, — сказала Аяна.

Он вздрогнул.

— Ты молчишь уже девять секунд. — Она склонила голову набок, и он вспомнил этот жест. Всю свою жизнь вспоминал. — Я считала. По старой привычке.

Мёртвый эфир. Радиоклуб. Одиннадцать секунд, которые он когда-то не мог преодолеть. Он хотел отшутиться, хотел спросить: «Что, рекорд?» Но шутка не пришла. Вместо неё, откуда-то из глубины, поднялось одно-единственное слово. Он выдохнул его почти беззвучно:

— Аяна.

— Здравствуй, Эйден.

Она сказала это спокойно. Так, как говорят человеку, с которым виделись вчера. Но он видел, как у неё побелели костяшки пальцев, сжимавших ремень сумки.

Она нагнулась и подняла с пола одну из книг. Обычную, серую, в мягкой обложке: сборник эссе о городе. Смахнула с неё пыль рукавом и аккуратно положила на прилавок, как кладут чужую вещь, которую хотят вернуть владельцу в целости.

— Я не пришла устраивать сцену, — сказала она. — Если ты этого боишься.

— Я не...

— Боишься. Я вижу. — В голосе не было упрёка. — Я не буду кричать и плакать. Я не буду спрашивать, почему ты не ответил на письмо. Не сегодня.

Он почувствовал, как по спине бегут мурашки. Письмо. Запечатанный конверт, в ящике стола, под стопкой старых тетрадей. Он не вскрыл его ни тогда, ни потом. Знал, что не сможет.

— Как ты... — Голос сорвался. Он откашлялся. — Как ты меня нашла?

— Ваш магазин ведёт аккаунт. Там фотография. Ты с котом.

— Я не знал, что...

— Я тоже не знала, что ты работаешь в книжной лавке. Но догадалась, что рано или поздно найдусь в такой. Ты всегда любил запах бумаги.

Эта фраза была сказана просто, без нажима. Но она попала точно, туда, где он носил самое тихое воспоминание: подсобка радиоклуба, стопки старых журналов, её голос: «Ты всегда принюхиваешься к книжкам, как собака к следу».

Он ничего не ответил.

— Я приехала на обмен, — сказала она, и в её тоне появилась деловая сухость, как у человека, перечисляющего факты, чтобы не сбиться. — Год в «Сэйран». С октября. Сейчас у меня стажировка в бюро Фудзии, до конца сентября. Я знала, что ты там учишься. Не буду делать вид, что это случайность. Это не случайность.

— Аяна...

— Я хочу получить ответ.

Она произнесла это тихо. Не «хочу поговорить», не «хочу выяснить». «Хочу получить ответ». И он услышал в этих словах всё: три года тишины, письмо без ответа, бессонные ночи, которых он не видел и не мог не представить.

— Один разговор, — продолжала она. — Не сегодня. Ты не готов, это видно. И я не хочу ответ, который ты скажешь из паники. Мне нужен тот, который ты скажешь, когда сможешь. Но мне нужен. Я не уйду из Токио, пока не услышу.

Он стоял, и ему казалось, что пол под ногами едва заметно качается.

— Мне не нужно, чтобы ты вернулся в мою жизнь, — добавила она. — Это важно. Я не приехала за этим. Я приехала, потому что три года живу в здании без крыши, и мне надоело мокнуть.

Она достала из кармана рубашки сложенный вчетверо листок. Развернула, положила рядом с книгой.

— Это мой новый номер. Старый ты, наверное, не помнишь. — Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке была усталость, не горечь. — Не звони, пока не будешь готов. Но когда будешь, звони. В любое время.

Он посмотрел на листок. Мелкий, ровный, архитектурный почерк: цифры, выведенные так, будто их чертили, а не писали.

— Я... — начал он.

— Не сегодня, — повторила она мягко. — Правда.

— Прости.

Слово вырвалось само. Простое, жалкое, ничтожное по сравнению с тем, что за ним стояло. Но Аяна, к его удивлению, не отвела взгляда.

— Это не ответ, — сказала она. — Это начало ответа. Сохрани его. Мы вернёмся.

Она повернулась, шагнула к двери. И остановилась, положив ладонь на косяк.

— Ты вырос, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не ожидала. Почему-то думала, что ты останешься таким, каким я тебя оставила. Шестнадцатилетним. — Она помолчала. — Береги кота.

Колокольчик звякнул, и она ушла.

Он не двигался. Слышал, как её шаги удаляются по улице, как стихают, как в соседней закусочной кто-то громко засмеялся. Потом наступила тишина, настоящая, без всякого «на девять секунд».

Книги всё ещё валялись на полу.

Цуруко появилась на лестнице в халате, с карандашом, воткнутым в волосы, и выражением лица, которое он видел один раз в жизни: когда её муж, основатель лавки, лежал в больнице.

— Что за грохот?

— Коробка упала.

— Это я слышала. — Она спустилась на последнюю ступеньку, оглядела разбросанные книги, потом его лицо. — Кто приходил?

— Знакомая.

— Знакомые не заставляют ронять коробки.

— Это... — Он хотел сказать «ничего». Слово лежало на языке, как привычная таблетка. Но почему-то не сказал. — Это из школы. Мы давно не виделись.

— Вижу, что давно.

Она подошла, нагнулась, подобрала одну из книг. Положила на прилавок рядом с листком. Не прочитала, не спросила, но он увидел, как её глаза скользнули по почерку и вернулись к нему.

— Эйден.

— Да.

— Иди домой.

— Я закрою...

— Я закрою. Иди.

Он начал собирать книги с пола. Руки не слушались. Цуруко, глядя на это, сказала негромко:

— Оставь. Утром разберу. Иди.

Он выпрямился. Взял листок с прилавка, сложил, спрятал в карман. Рука дрожала. Цуруко смотрела молча, потом сняла с головы карандаш, провела им по воздуху, как указкой, и сказала:

— Закрыть дверь — не значит запереть. Запомни разницу.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. Или нет. Но запомни.

Он кивнул, взял сумку и вышел в ночь.

Он шёл вдоль путей, но почти ничего не видел. Улицы тянулись, как в тумане: вывески, окна, светофоры. Всё казалось плоским, нарисованным. В голове стучало одно слово: «ответ».

Он знал, какой ответ ей нужен. Знал с первого дня, как она ушла из его жизни. Просто не позволял себе формулировать. Чтобы сказать «почему», надо сказать «как». Чтобы сказать «как», нужно рассказать про отца, про мать, про газеты по утрам, про то, как он сидел ночью на кухне, считая долги, пока все спали. Нужно рассказать то, что он не рассказал никому. Даже Рэну. Даже Цуруко. Даже той девушке с красно-карими глазами, которая сегодня утром прислала ему кролика.

Телефон вибрировал. Он достал его, не глядя.

«Какого цвета у тебя сегодня день? ♥ Мне сегодня приснилось, что мы запустили лебедей в небо!»

Он остановился. Прислонился спиной к бетонному забору. Над головой прогремела электричка, и огни вагонов скользнули по его лицу.

Нужно написать. Сейчас. «Ко мне приходила Аяна. Девушка, с которой я когда-то... Я скажу тебе всё, но не знаю как». Слова были готовы, чёткие, ровные. Он даже набрал первую строку. «Акира, мне надо тебе кое-что...»

Он смотрел на эти слова и представлял, как она прочитает. Как её лицо изменится: тревога, догадка, обида, потом то самое терпеливое «я не уйду», от которого ему становилось и легче, и страшнее. Как она будет сидеть всю ночь, придумывая, что это значит. Как завтра пойдёт на занятия с тяжёлой головой. Как через четыре дня уедет в Канадзаву, к семье, и будет там, на другом конце страны, одна с этой новостью.

«Нечестно, — подумал он. — Нельзя говорить такое человеку, которому через четыре дня ехать. Пусть сначала отдохнёт. Я расскажу, когда вернётся».

Это звучало разумно. Так разумно, что он почти поверил.

Он стёр первую строку. Набрал: «Серый. Но не страшный. Жарко. Хорошо, что ты есть». Отправил.

Через минуту пришёл кролик, падающий в обморок от счастья.

Он стоял и смотрел на него. Это было самое честное и самое лживое сообщение, которое он когда-либо отправлял: в нём не было ни слова неправды, и всё же главное в нём молчало.

Он пошёл дальше. И где-то на половине пути до Накано понял: он только что сделал то же самое, что делал всю жизнь. Только раньше он этого не замечал.

Утром, в пятницу, Акира принесла рисунок.

Они встретились у входа в корпус, под платанами, на скамейке, где они обычно ждали друг друга. Она сидела с огромной папкой на коленях, вся светясь, и, едва увидев его, вскочила и протянула лист.

— Смотри! Я закончила пруд. Помнишь, с лодкой? И цаплю. Я нарисовала её так, как она села на камень. Видишь? И вот тут, в углу, твоя спина. Не лицо, только спина. Окабэ-сэнсэй сказал, что в портфолио нужна хотя бы одна работа «с настроением».

Он смотрел на лист. Вода, серебристая, зыбкая; камыши; цапля, поджавшая лапу; и в углу фигура, сидящая на скамейке, чуть сгорбившись, с зонтом на коленях. Всё было передано так точно, так нежно, что у него сжалось горло.

— Красиво, — сказал он. Голос вышел хриплым.

— Правда?

— Очень.

— Ты какой-то странный сегодня, — сказала она, вглядываясь в его лицо. — Не выспался?

— Немного.

— Опять работал?

— Закрывался поздно.

— Ничего не случилось?

Одна фраза. Она просила ровно одну. Он помнил это. «Мне плохо, я не готов говорить». «Не пиши мне три дня». «Я закрылся». Любая.

Он открыл рот.

Она смотрела на него: светлая, живая, с блеском радости в красно-карих глазах и полумесяцем в волосах, который он подарил. На ней было то самое чёрное худи, и в утреннем свете буквы на груди казались почти золотыми. В кармане у него лежал листок с чужим номером, и бумага жгла ногу сквозь ткань.

«Я не могу, — подумал он. — Не сегодня. Не здесь».

— Всё хорошо, — сказал он. — Просто жарко.

Она кивнула, чуть слишком быстро, и он заметил, как на секунду в её лице что-то мелькнуло, мимолётная тень, тут же сменившаяся улыбкой. Она не спросила ещё раз. Она положила рисунок в папку и взяла его под руку.

— Пошли, — сказала она. — Нас ждут мастерская и вентилятор. Мика обещала принести лёд.

Он засмеялся: коротко, ненатурально, как смеются люди, которые смотрят на часы. Они пошли к корпусу под платанами, в густой августовской тени. Её ладонь лежала на его локте, лёгкая и тёплая. А он, шагая рядом, думал о том, что ложь, оказывается, не требует произнесённых слов. Достаточно просто молчать, пока другой человек сам делает выводы.

В кармане, как камень, лежал чужой номер. Он не стёр его. Не сохранил. Не позвонил.

И, как в тот декабрьский день, на крыше, он просто сделал вид, что ничего не произошло.

Глава 15. Обон в Канадзаве

Поезд из Токио в Канадзаву шёл два с половиной часа, и всё это время Акира смотрела в окно, не замечая ни гор, ни полей, ни тоннелей, в которых стекло превращалось в чёрное зеркало.

На коленях у неё лежала коробка с токийскими сладостями для семьи, в рюкзаке свёрток с набросками, а в кармане телефон, который она проверяла каждые десять минут. Последнее сообщение от Эйдена пришло в шесть утра: «Хорошей дороги. Позвони, когда доедешь». Она ответила кроликом, отправила стикер с поездом и теперь, под мерный стук колёс, пыталась отделаться от странного ощущения, что что-то в этой аккуратной вежливости было не так.

Не плохо. Просто слишком ровно.

«Не накручивай», — сказала она себе. Это было её любимое заклинание, которое работало примерно в трёх случаях из десяти.

Она закрыла глаза и представила Эйдена за кассой, в тёмной рубашке, с котом на коленях. Он, наверное, уже проснулся. Наверное, смотрит на экран и думает, что написать. Эта мысль согрела её, и она вспомнила, как в прошлую пятницу он смотрел на её рисунок: долго, молча, так, что дрожал уголок рта. Как пальцы у него слегка сжимались на краю листа. И как потом он сказал: «Всё хорошо. Просто жарко», хотя было видно, что не жарко и не хорошо.

Она заметила. Она всегда замечала. Но он пообещал попробовать, и она решила: пусть пробует. Нельзя требовать от человека больше, чем он готов дать.

Поезд вынырнул из очередного тоннеля. В окне блеснуло море, серо-стальное, тяжёлое, под низким небом: Японское море, которое она не видела с апреля. Сердце сжалось тёплой тоской. Дом.

Канадзава встретила её запахом дождя и мокрого дерева. На платформе, под огромными воротами из дерева и стекла, её ждал Сёта: высокий, широкоплечий, в простой белой рубашке, с руками, всегда чуть припудренными мукой, потому что отмывать до конца было бессмысленно. Он увидел её, раскинул руки, и Акира, бросив сумку, влетела в них с разбега.

— Ты выросла, — сказал он ей в макушку.

— Я тебе два месяца назад звонила.

— Нет, правда. Ты выросла. — Он отстранился, оглядел её. — Вот здесь. — Он коснулся пальцем уголка её рта. — Здесь стало по-другому.

— Что по-другому?

— Не знаю. Взрослее.

— Это называется «я не высыпаюсь».

— Нет, — сказал Сёта, поднимая её чемодан. — Это называется «я влюблена».

Она покраснела до корней волос.

— Откуда ты...

— Мама сказала. Мама всё знает.

— Я ничего не говорила!

— Ты сказала, что «просто друг по проекту», в таком тоне, будто сообщила, что нашла клад. Мама слышит такие вещи. Она аптекарь: у неё нюх на симптомы.

Они пошли к автобусной остановке, и Акира, шагая рядом с братом, вдруг почувствовала, что внутри что-то оттаивает. В Токио она каждую секунду была немного настороже: ей казалось, что город требует соответствия, как строгий учитель. А здесь, рядом с этим огромным, спокойным человеком, который когда-то лежал на больничной койке и казался таким маленьким, можно было просто быть.

— Рассказывай, — сказал Сёта на остановке. — Какой он?

— Кто?

— Акира.

— Тихий, — сказала она наконец. — Умный. Смешной, если его разговорить. Носит чёрное. Не любит, когда его спрашивают, как дела.

— Что делает?

— Учится на медиа. Пишет. Работает в букинистической лавке. С котом.

— С котом?

— Рыжий. Толстый. Сэмбэй.

— Хорошая рекомендация, — сказал Сёта серьёзно. — Если человек любит кота, это почти гарантия.

— Он не любит. Он терпит.

— Ещё лучше.

Дом родителей стоял в тихом квартале недалеко от парка Кэнрокуэн: двухэтажный, деревянный, с чёрной черепичной крышей, узким крыльцом и садом, где вечно что-то цвело и что-то отцветало. В прихожей пахло как всегда: свежим деревом, мылом и аптечными травами, которые мать сушила на кухне пучками. Акира остановилась на пороге, вдыхая этот запах всем телом, и не сразу заметила, что в дверях уже стоит мать.

Мидзухара Эми была маленькой, живой женщиной с короткой седеющей стрижкой и вечной привычкой что-то вытирать: стол, руки, стекло очков. Увидев дочь, она всплеснула руками, потом бросилась обнимать, потом отстранилась, схватила за плечи и стала разглядывать с головы до ног.

— Похудела. И заколок стало больше. Новая! — Она тут же заметила полумесяц. — Откуда?

— Подарили.

— Кто?

— Мама.

— Я просто спрашиваю.

— Это... друг.

— Ах, друг. — Эми многозначительно поджала губы, но тут же рассмеялась и потащила её на кухню. — Ничего, потом расскажешь. Сначала есть.

Отец вышел из кабинета позже, когда стол был уже накрыт. Мидзухара Хидэо, школьный учитель физики, сухощавый, в очках с толстой оправой, всегда выглядел так, будто только что отвлёкся от важного уравнения. Он молча кивнул дочери, молча сел, молча взял палочки. Но, когда она села рядом, он слегка наклонил голову и сказал негромко:

— Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, папа.

— Тебя хорошо кормят?

— Да.

— Не слишком много работаешь?

— Не слишком.

— Хорошо.

Это был полный диалог. В детстве Акира огорчалась, что с отцом никогда не удавалось поговорить по-настоящему. Теперь она понимала: он говорил так, как умел. Каждый его вопрос был ровно одним способом любить.

За ужином мать болтала без остановки: про соседей, про аптеку, про цены на рис. Сёта поддакивал. Отец молчал, изредка поправляя очки. Акира ела и слушала, и в какой-то момент поймала себя на том, что смотрит на родителей другим взглядом. Не как дочь, а как человек, который за три месяца узнал нечто новое о том, как люди умеют молчать. Отец молчал, потому что слова ему мало что значили. Эйден молчал, потому что слова значили слишком много.

«Они не одинаковые, — подумала она. — Просто обоим нужно, чтобы кто-то понимал без слов».

— Ты о чём думаешь? — тихо спросил Сёта.

— О молчании.

— Опасная тема.

— Знаю.

Обон в Канадзаве начался тринадцатого августа. С утра в доме готовились к приходу предков: мать расставляла на алтаре фрукты и рисовые шарики, отец чистил старую фотографию деда, Сёта таскал бумажные фонарики. Всё это происходило в особом настроении, не торжественном и не грустном, а тихом, привычном, как возвращение домой после долгой поездки.

— Мукаэ-би, — сказала мать, вручая Акире глиняную миску с кусочками сухой соломы. — Огонь встречи. Надо зажечь у порога, чтобы они нашли дорогу.

— Они разве не знают дорогу?

— Знают. Но им приятно, когда их ждут.

Они вышли на крыльцо втроём: мать, Акира и Сёта, пока отец стоял чуть в стороне, с руками за спиной. Был вечер, небо над крышами окрасилось в густой фиолетовый цвет, где-то вдалеке слышался звон колокола. Сёта щёлкнул зажигалкой, поднёс к соломе, и маленькое пламя взметнулось, осветив лица. Оно горело невысоко, неровно, потрескивая и пахнув дымом и горячей травой.

— Добро пожаловать домой, — тихо сказала мать, обращаясь к огню.

Акира смотрела на крошечный огонёк на пороге, оставленный для тех, кто не придёт на самом деле. Но ради которых всё равно оставляют свет. И вдруг ей показалось, что она сейчас расплачется. Не от грусти. От того, что эта простая, древняя вещь вдруг стала понятной: всё человечество, оказывается, занимается тем же, что Юи с лампой. Оставляет свет на пороге. На случай, если кто-то пойдёт мимо.

— Что? — спросил Сёта, заметив её лицо.

— Ничего. Просто красиво.

— Правда?

— Правда.

Он обнял её за плечи, и они стояли втроём, глядя, как огонёк догорает.

В ту же ночь, около одиннадцати, она нашла брата на крыше.

Крыша их дома была плоской, с низкими перилами, и Сёта любил забираться туда после работы. Он сидел, прислонившись спиной к трубе, с бутылкой ячменного чая, и смотрел на небо. Звёзд в Канадзаве было больше, чем в Токио, но всё равно меньше, чем в детстве: свет городов подбирался даже сюда.

— Можно? — спросила она.

— Конечно.

Она села рядом, подтянув колени. Какое-то время они молчали. Ветер был тёплым, пах рекой и далёким костром. На соседней улице пели цикады.

— Помнишь, — сказал Сёта, — как ты рисовала мне записки, когда я лежал в больнице?

— Помню.

— Ты каждый день присылала. Бабушка привозила. Я их складывал под подушку. Они были маленькие, на обрывках, с котиками, цветами, смешными рожицами. Я потом нашёл всю пачку, когда мне было лет шестнадцать. Сидел и читал. Одно за другим.

— Зачем ты вспомнил?

— Потому что мне стало стыдно. — Он повернул к ней голову. — Я тогда не ответил ни на одну. Не нарисовал в ответ, не написал, не спросил, как ты. Я думал, что мне плохо, и это оправдывает. Я даже не подумал, что тебе семь лет, что ты одна у бабушки, что ты тоже скучаешь. Ты рисовала мне, а я... принимал.

— Сёта, ты был больной.

— Я был эгоист.

— Это одно и то же в двенадцать лет.

— Нет. — Он покачал головой. — Просто я не умел замечать, что человек рядом с тобой тоже что-то несёт. Ты была такой тихой, такой удобной. Я думал: ей не трудно. Мама думала так же. Мы все думали. А тебе было... — Он замолчал, потёр лицо ладонью. — Прости.

Акира смотрела на звёзды. Глаза щипало.

— Ты не должен извиняться.

— Должен. Я не извинился тогда и не извинился потом. Я просто делал вид, что всё нормально. Но ты, кажется, так и осталась в этом: ты по-прежнему ждёшь, что тебя заметят. Не попросишь, не скажешь, просто ждёшь, пока кто-то догадается.

— Я не...

— Акира.

— Хорошо. Немного.

Он засмеялся. Тихо, по-доброму, и накрыл её ладонь своей.

— А он? Твой парень. Он замечает?

— Да. — Она ответила быстро, и тут же поправилась: — То есть... по-своему. Он видит детали. Он помнит, какой я люблю крем в тайяки. Он принёс кашу, когда я заболела. Он купил мне заколку. Но он... — Она запнулась. — Он закрытый. Очень. Про себя почти ничего не рассказывает. Про семью, про прошлое. Я знаю, что у него что-то случилось с отцом. Знаю, что у него дома тяжёлая обстановка. Но он не говорит. А я не спрашиваю.

— Почему?

— Потому что хочу, чтобы он сам.

— А если не сможет?

— Тогда... — Она посмотрела на свои пальцы. — Не знаю.

Сёта смотрел на неё долго. Потом сказал медленно, подбирая слова, как будто нёс что-то тяжёлое:

— Закрытых людей любить трудно. Не потому, что они плохие. А потому, что они постепенно учат тебя ждать. Они не просят, но ты начинаешь подстраиваться: говорить тише, спрашивать осторожнее, не давить. И в какой-то момент ты замечаешь, что весь твой мир сузился до размеров их настроения.

— Откуда ты знаешь?

— Я был таким. — Он усмехнулся. — Только мне повезло: у меня была сестра, которая никогда не требовала.

Акира молчала. Где-то далеко, у реки, запускали последние бумажные фонарики, и они поднимались в небо, как маленькие сонные звёзды.

— Но ты ведь не плачешь, — продолжал Сёта. — Ты улыбаешься, когда говоришь о нём. Это хорошо. Просто... помни. Ты тоже имеешь право что-то хотеть. Даже если он этого не умеет.

— Я хочу, чтобы он меня выбрал, — сказала она тихо. — Не потому что я удобная. А потому что это я.

— Тогда скажи ему.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что он скажет «нет».

— А если скажет «да»?

Она засмеялась, смахнув слезинку.

— Ты невозможный.

— Я кондитер. Мы всё превращаем в десерт.

Они позвонили друг другу на третий день.

Она вышла в сад, села на старую деревянную скамейку под яблоней, поджала ноги и набрала его номер. Он ответил не сразу: на четвёртом гудке.

— Привет, — сказал он.

Голос был такой родной, что у неё всё внутри тихо перевернулось.

— Привет. Как ты?

— Нормально. Жарко. Лавка пустая. Сэмбэй объелся.

— Чем?

— Цуруко-сан принесла ему рыбу. Он теперь лежит и страдает.

— Бедняга.

— Он сам виноват.

Они посмеялись. Пауза. Она слышала на заднем плане стук часов или шаги, и ей вдруг захотелось сказать: «Я скучаю». Но она сказала другое:

— У нас тут Обон. Мы зажигали огонь у порога. Для предков.

— Красиво?

— Очень. Я подумала про лампу. Про Юи.

— Юи, — повторил он, как будто пробуя слово. — Да. Наверное, у неё было бы так же.

— Эйден.

— М?

— Ты со мной?

Она сама не поняла, почему задала этот вопрос. Он вырвался из глубины, как вздох. Тишина на том конце стала плотнее.

— Да, — сказал он.

— Точно?

— Точно. Просто... — Он помолчал. — Просто тяжёлая неделя. Но это не про тебя.

— Хорошо.

— Правда.

— Я верю.

Она верила. Или хотела верить. Эти два состояния, как она уже понимала, не всегда различимы.

— Хочешь, расскажу про яблоню? — спросила она, чтобы разрядить воздух. — Тут росла яблоня, которую папа посадил, когда я родилась. Она не плодоносит. Совсем. Мама говорит, что это самая бесполезная яблоня в префектуре.

— И что делает папа?

— Каждую весну подкармливает. Говорит, что у неё просто другой график.

— Мне нравится твой отец.

— Ты его не видел.

— Не нужно. Я уже слышу.

Она улыбнулась в телефон. Они проговорили ещё двадцать минут о разном: о коте, о яблоне, о том, как Мио завела дневник, в который записывает всё, что говорит мать. Но в конце, когда она сказала «Целую», в трубке на секунду стало слишком тихо, и он ответил: «Хорошо», и оборвал звонок чуть раньше, чем следовало.

Она сидела на скамейке, держа в руке потемневший экран, и думала: «"Хорошо". Он сказал "хорошо", а не "и я"». Потом одёрнула себя: «Он такой. Ему трудно». Потом, ещё тише: «Но ты же заметила».

Яблоня над головой качала ветвями. На траву упал зелёный, ещё не созревший плод и покатился, как маленький мяч.

Шестнадцатого августа, в последний день Обона, они провожали предков. Мать зажгла огонь на пороге, ровно в сумерках, и все вместе смотрели, как он горит. Акира стояла рядом с отцом. Он, как обычно, молчал, держа руки за спиной, и вдруг, ни с того ни с сего, сказал:

— Я тоже сажал яблоню, потому что хотел оставить что-то, что растёт без моего участия.

Она повернулась.

— Что?

— Яблоню. Для тебя. Она не плодоносит. Но ей не нужно. Главное, что она стоит. — Он поправил очки, не глядя на неё. — Если что-то у тебя не получается, это не значит, что оно не растёт. Просто у него график другой.

Акира смотрела на него. На сухое лицо, на тонкие, немного дрожащие руки, на седые виски. Она вдруг поняла: он не про яблоню. Он про неё. Про то, что она всегда была не такой, как Сёта, меньше требовала, меньше болела, меньше говорила, и всё равно росла.

— Спасибо, папа, — сказала она.

— Не за что. — Он кашлянул. — Просто... если тебе понадобится что-то, ты скажешь. Не жди, пока заметим. Мы стараемся. Но мы старые, и часто не замечаем.

Она бросилась ему на шею. Он замер, как человек, на которого уронили что-то неожиданное, потом осторожно, неловко похлопал её по спине. Мать, стоявшая в дверях, быстро вытерла глаза краем фартука.

Огонь догорел. Над крышами повис тонкий дым, и в нём, как в рассеянном сне, растворялись последние искры.

Семнадцатого она вернулась в Токио.

Дорога обратно показалась короче. Она ехала с коробкой сладостей от Сёты в сумке, с тёплым, переполненным чувством в груди, и, когда поезд, наконец, вкатился на платформу вокзала Токио, она первая вскочила с места. Вышла, вдохнула знакомый воздух (шумный, пыльный, родной) и, не оглядываясь, пошла к лестнице.

Он ждал её у выхода из пересадки на линию Тюо. Стоял у стены, один, в чёрной футболке, с руками в карманах, и смотрел на толпу. Увидев её, не помахал, не улыбнулся: просто шагнул навстречу, быстро, широко, так, будто боялся опоздать.

Она не успела ничего сказать. Он обнял её, крепко, обеими руками, прижав к себе, спрятав лицо в её волосах. Он дышал неровно. Она чувствовала, как бьётся его сердце: быстро, тяжело, словно он бежал.

— Ты... — начала она.

— Тише.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто... — Он замолчал. — Скучал.

Она закрыла глаза, обняла его в ответ. Обычные слова, простые, почти банальные, но сказанные так, что у неё перехватило дыхание. Он не просил её отпустить, не оглядывался на прохожих. Он просто стоял, вцепившись в неё, как человек, который наконец дошёл до берега.

«Он скучал, — подумала она. — Ему было тяжело. Но он пережил».

Она не заметила, что он держит её так крепко не только из любви. Не заметила, что в его объятии было что-то отчаянное, нечто вроде извинения, которое он не мог произнести. Она заметила только тепло, и запах его рубашки, и то, что мир снова стал на место.

— Я тоже скучала, — сказала она.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты написала шесть сообщений за утро.

Она засмеялась, уткнувшись носом ему в плечо.

И не увидела, как он закрыл глаза и на мгновение сжал зубы, как человек, которому очень больно, но он не вправе сказать, где.

Глава 16. Второй вечер в «Гараже»

Номер он набрал шесть раз.

Каждый раз одинаково: доставал листок из блокнота, где он лежал между страницами, как закладка, разглаживал и вводил цифры в телефон. Мелкий ровный почерк, чертёжный, без наклона. Он знал каждую из этих цифр. В последнюю ночь, когда он не мог спать, ему казалось, что они светятся на обороте век.

Шесть раз он доходил до последней цифры. Шесть раз большой палец зависал над зелёной кнопкой. И шесть раз экран гас сам, не дождавшись нажатия.

«Завтра, — говорил он себе. — Когда решу, что сказать».

Но «что сказать» не решалось. Любое начало упиралось в одну и ту же стену: чтобы ответить Аяне, нужно было сначала ответить себе. А для этого пришлось бы открыть дверь, за которой лежали три года, а за ними ещё один декабрь. Он каждый раз останавливался на пороге.

Акира вернулась из Канадзавы светлая, загорелая, с коробками сладостей и рассказами про отца, который читает физику яблоне. Он слушал её, держа за руку, и кивал в нужных местах. Она привезла ему от брата пакетик с печеньем «для того, кто не умеет есть сладкое»: смешная записка, нарисованная фломастером. Он положил её в блокнот рядом с листком Аяны. Две бумажки, лежавшие друг на друге. Две вещи, о которых он не рассказывал ни одному из этих людей.

«Скажу в выходные, — думал он. — В следующие. Когда найду слова».

Он всё чаще ловил на себе её взгляд. Не тревожный, не требовательный. Внимательный. В нём читалось что-то вроде тихого вопроса, который она не задавала. Однажды, в лавке, он поймал этот взгляд поверх стопки книг и вдруг подумал: «Она знает, что что-то не так. Она ждёт, пока я скажу сам». И от этого ожидания, терпеливого и нежного, ему становилось невыносимо.

В пятницу вечером, накануне концерта, Рэн позвонил ему из репетиционного подвала, надрываясь на фоне барабанов:

— Ты придёшь? Завтра. «Гараж». Второй раз за лето! Мы будем играть новый сет. И ещё прикол: к нам придёт фотограф из журнала, будет снимать для рубрики про молодые группы Симокитадзавы.

— Какого журнала?

— Какая разница! Фотограф женщина, зовут Минато Саори, крутая, говорят. Придёшь?

Эйден закрыл глаза. «Минато Саори». Имя ничего ему не говорило. Но, вспоминая потом, он понял, что именно в этот миг в груди что-то слегка шевельнулось: тихо, как под ногами в темноте шевелится доска, на которую ты ещё не наступил.

— Приду, — сказал он.

Субботний вечер выдался душным и липким. В «Гараже» сломался кондиционер, и в подвале стояла такая жара, что воздух казался плотным, как вата. Люди обмахивались ладонями, листовками, чьими-то шарфами. Над стойкой бара мерцала гирлянда, и в её свете лица выглядели размытыми и усталыми.

Акира пришла в лёгком летнем платье цвета мяты, с волосами, заколотыми в два хвоста: на одном красная, на другом полумесяц. Она держала его за руку и вертела головой, оглядывая толпу, и в каждом её движении ощущалась беспечная радость человека, который ничего не подозревает.

— Смотри! — сказала она. — Мика с Рэном уже у сцены. Мика в чём-то, что называется «ударный отряд».

Мика, действительно, стояла у самой сцены в чёрном комбинезоне с цепями, с ярко-красной помадой, и что-то деловито объясняла Нацуко, поправляющей микрофон. Рэн, увидев их, замахал, потом сделал вид, что ничего не заметил, потом снова замахал, и в итоге чуть не упал, зацепившись за кабель.

— Он счастлив, — констатировала Акира. — Это нечто.

— Это неловко.

— Это мило.

Эйден улыбнулся и, поправляя куртку, перехватил взглядом дальний угол зала, у бара. Там стоял человек с огромной фотокамерой на шее, невысокий, плотный, с выбеленными короткими волосами, и прицеливался в сторону сцены. Рядом с ним, спиной к залу, облокотившись на стойку, стояла девушка в тёмной рубашке. Длинные чёрные волосы, высокий хвост.

Он не сразу понял, почему перестал слышать музыку.

Ничего не изменилось: те же голоса, смех, звон бутылок, гул вентилятора. Но звук будто отодвинулся, ушёл куда-то далеко, как отодвигается берег, когда ты ныряешь. Он видел только затылок, линию плеч, тонкую ладонь, лежавшую на стойке. И крошечную блестящую точку у основания хвоста.

— Эйден?

Акира смотрела на него снизу вверх. Её рука в его руке стала горячей и чужой.

— Ты побледнел.

— Жарко.

— Хочешь воды?

— Да. Подожди. Мне надо...

Он хотел сказать «выйти». Хотел схватить её за руку и увести, прямо сейчас, пока та, у стойки, не повернулась. Но Рэн в этот момент выскочил на сцену, схватил микрофон и заорал на весь зал:

— Добрый вечер, Симокитадзава!

Зал взревел. И в этом рёве Эйден потерял последнюю возможность уйти.

Первую половину сета он стоял у колонны и не слышал ни одной ноты.

Акира держалась за его рукав. Он чувствовал её пальцы, но не чувствовал, что она рядом. Он смотрел на сцену, а видел только отражение зала в зеркале над баром: тёмные силуэты, вспышки, чью-то поднятую руку. Девушка в тёмной рубашке по-прежнему стояла у стойки. Не оборачивалась. Не искала его взглядом. Она слушала музыку: стояла прямо, чуть склонив голову, и в этой неподвижности было что-то от человека, который знает, чего ждёт, и умеет ждать.

Он понял, что она его уже видела. С самого начала. Просто не обернулась.

Перед последней песней первого отделения Рэн схватил микрофон и ухмыльнулся:

— Следующая вещь про одного человека, который не отвечает на сообщения, пока ему не позвонишь пятнадцать раз. Я не буду называть имён. Но он здесь, и ему должно быть стыдно.

Зал засмеялся. Акира подняла голову, посмотрела на Эйдена с хитринкой.

— Это про тебя.

— Это про всех.

— Это про тебя, — повторила она ласково.

Он не ответил. Песня началась: быстрая, колкая, с рваным ритмом. Он слушал её, не слыша. А когда она закончилась и зал взорвался аплодисментами, Акира потянула его за рукав.

— Пойдём к Мике. Антракт. Она хочет, чтобы мы познакомились с фотографом.

— Зачем?

— Ну... — Она пожала плечами. — Она снимает для журнала. Рэн говорит, это важная знакомая.

Он хотел сказать «нет». Но ноги, как у лунатика, двинулись следом.

Они подошли к бару, и первое, что он увидел, было лицо фотографа. Саори Минато смотрела на него, не отрываясь, сверху вниз, хотя ростом была ниже. Взгляд был прямой, тяжёлый, цепкий, как у человека, которому не нужно притворяться вежливым. Она не сказала ни слова. Только слегка наклонила голову, как будто делая снимок в уме.

И тут Аяна повернулась.

Она обернулась неторопливо, всем корпусом, как человек, который заранее решил, что будет делать. Тёмные глаза, длинные ресницы, лёгкая тень под нижним веком. Она увидела его, потом Акиру, потом их сцепленные руки.

На долю секунды в её лице что-то дрогнуло: так дрожит ровная гладь воды, когда в неё падает листок. Но она тут же собралась и улыбнулась. Мягко, почти радушно. Улыбка человека, который заранее решил быть добрым.

— Привет, Эйден, — сказала она.

— Аяна.

— Ты хорошо выглядишь.

— Ты тоже.

Это был такой нелепый, вежливый, невозможный обмен репликами, что ему захотелось рассмеяться. Но смех застрял.

Акира смотрела на них. На него, потом на неё, потом снова на него. Он ощутил это взглядом, не видя: как физическое прикосновение.

— Вы знакомы? — спросила она светло, чуть-чуть слишком светло.

— Это... — Он сглотнул. Слова рассыпались, как мелочь. — Аяна. Мы вместе учились. В школе.

— В школе?

— Да.

— Здравствуйте, — сказала Акира и поклонилась. — Мидзухара Акира.

— Куросаки Аяна. — Аяна ответила таким же ровным поклоном. Потом выпрямилась, и Эйден заметил, что её взгляд на мгновение задержался на заколках: на полумесяце, на красной. Заметил, что Акира, в свою очередь, смотрит на хрустальное сердечко в чёрных волосах. Две девушки, две крошечные блестящие вещицы, и между ними невидимая нить, которую обе увидели одновременно.

— В одном классе были? — спросила Акира.

— В одном клубе, — сказала Аяна. — Радио.

— Радио?

Это слово упало в воздух, как камень.

— Радиоклуб, — повторила Аяна. — Мы вели обеденную передачу. Эйден никогда не рассказывал?

— Нет, — сказала Акира. Голос не изменился, но Эйден увидел, как у неё чуть побелели пальцы на рукаве. — Не рассказывал.

— Ну, — Аяна слегка улыбнулась. — Мы давно не общались. Он, наверное, забыл.

— Не забыл, — сказал Эйден.

Все трое посмотрели на него. Он понял, что сказал это вслух.

— То есть... — Он потёр лоб. — Это было давно.

— Три года назад, — спокойно уточнила Аяна. — Чуть больше.

— Аяна здесь... — Он хотел объяснить, зачем и почему, но слова застряли. — На обмене. В «Сэйран».

— О, — сказала Акира. — В «Сэйран»? Мы там учимся. С какого факультета?

— Архитектура. Приехала на год.

— Здорово. Добро пожаловать в Токио.

— Спасибо.

Они разговаривали так, как разговаривают две хорошо воспитанные девушки при случайной встрече: вежливо, ровно, без единой фальшивой ноты. И от этого было страшнее, чем от любого скандала. Эйден смотрел на них и думал, что в этот момент рушится что-то очень хрупкое, а они обе, понимая это, продолжают улыбаться.

Мика, стоявшая рядом, чуть заметно прищурилась. Она не вмешивалась, но Эйден видел, как она запоминает: взгляд на Акиру, взгляд на него, взгляд на хрустальное сердечко.

— Саори, — сказала Аяна, оборачиваясь. — Это Эйден. Я рассказывала.

— Знаю, — отозвалась Саори, и в этом «знаю» была такая тяжесть, что он невольно сделал шаг назад. — Так вот ты какой.

— Что «какой»? — спросила Акира.

— Умный, — сказала Саори, не меняя выражения. — Мне говорили, что он очень умный.

Она подняла камеру, щёлкнула затвором. Резкий, сухой звук. Эйден вздрогнул.

— Простите, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Привычка.

Через несколько минут, когда Акира, извинившись, ушла с Микой к бару за водой, а Саори отлучилась «поговорить с барабанщиком», они остались вдвоём. Эйден не знал, кто из них подошёл ближе. Просто в какой-то момент между ними оказалось не больше полутора метров, и вокруг гудел шум, и никто не слышал.

— Она не знает, — сказала Аяна. Тихо, без вопросительной интонации.

— Нет.

— Ты не сказал.

— Я собирался.

— Когда?

— Я... — Он открыл рот и закрыл. — Не знаю.

Она смотрела на него долго. В её лице не было злости. Была какая-то странная, спокойная, почти профессиональная проницательность, как у человека, оценивающего нагрузку на конструкцию.

— Ты ей нравишься, — сказала она. — Очень. Это видно.

— Аяна...

— Я не буду ей говорить. Это не моё дело. — Она помолчала. — Но тебе стоит. Не потому что я прошу. Потому что она заслуживает не догадываться.

— Я знаю.

— Знаешь, и всё равно не делаешь.

Он не ответил. Это было слишком точно.

— Ты не позвонил, — сказала она. — Пятнадцать дней. Я не напоминаю. Просто констатирую.

— Я набирал. Шесть раз.

— Я знаю.

— Откуда?

— Номер входящий. Недозвон. Шесть раз, ровно. — Она слабо улыбнулась. — Я смотрела. Не потому что ждала. Просто... привычка.

Эйден почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Она видела. Все шесть раз. Телефон лежал рядом с ней, пока он набирал и сбрасывал. Он вдруг представил: она сидит в чужой квартире и смотрит на экран, на цифры, которые мигают и гаснут, и ничего не делает. Просто ждёт.

— Прости, — сказал он.

— Опять «прости».

— Другого нет.

— Есть, — сказала Аяна. — Просто ты его боишься.

Она отвернулась, приняв у проходившей официантки стакан воды. Выпила, поставила на стойку.

— Позвони, — сказала она. — Но сначала скажи ей. Я не хочу быть тем, что заставляет тебя лгать. Я не такая.

— Я знаю, какая ты.

— Нет. Ты знаешь, какой я была. Это разные вещи.

Она улыбнулась ему коротко и прощально, взяла со стойки сумку и пошла к выходу, на ходу кивнув Саори. Хрустальное сердечко мигнуло в чёрных волосах и пропало в толпе.

Он смотрел ей вслед. Музыка за спиной грянула вновь: второе отделение. Но он не слышал. Он стоял, чувствуя, как на плечо легла чья-то рука.

— Эй, — сказала Акира. — Ты в порядке?

Он обернулся. Она стояла перед ним со стаканом воды, протянутым к нему, и на лице её была ровная, мягкая улыбка. Слишком ровная. Только где-то в глубине красно-карих глаз, там, где обычно плясали смешинки, теперь стоял тихий, внимательный свет, как огонёк, который прикрывают ладонью от ветра.

— Да, — сказал он. — Всё хорошо.

— Хорошо.

Она отдала ему стакан.

После концерта они выходили из подвала последними. Мика и Рэн задержались: он что-то объяснял ей, размахивая руками, она смеялась, запрокинув голову. Улицы Симокитадзавы пахли остывающим асфальтом, жареными овощами и далёким дождём, который всё не мог собраться.

Они шли к станции молча. Она держала его за руку, и её ладонь была сухой и тёплой. Ни разу не сжала сильнее, не отпустила. Просто шла рядом, ровно, спокойно, так, как идут люди, которые решили не говорить то, что думают.

На перекрёстке, перед светофором, она сказала:

— Красивая.

— Кто?

— Аяна.

— Я не заметил.

— Эйден.

— Правда. Я... не думал об этом.

— Ты вспотел, пока вы разговаривали.

— В зале было жарко.

— Я стояла у бара. Там был сквозняк.

Он замолчал. Загорелся зелёный. Они пошли через дорогу. Она шла чуть впереди, потом поравнялась с ним, и в свете фонаря он увидел её профиль: упрямый подбородок, прядь волос, выбившаяся из хвоста. Она улыбалась. Немного, одними губами.

— Вы близко общались? — спросила она ровным голосом.

— Мы дружили. Потом... перестали общаться.

— Почему?

— Так вышло.

— Понятно.

Она не стала настаивать. Они дошли до станции. Под навесом, у турникета, она остановилась, повернулась к нему и вдруг, встав на цыпочки, поцеловала в щёку: быстро, сухо, как ставят печать.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я ревную, — сказала она. — Я не ревную. Просто мне показалось, что тебе было неуютно. Если захочешь рассказать, расскажи. Если нет, не надо.

— Акира.

— Я не обижаюсь. Правда.

Она улыбнулась. Но в этой улыбке не было ни одного живого оттенка: только вежливость, аккуратная и белая, как чистая бумага.

— До завтра, — сказала она и вошла в турникет.

Он остался стоять. Она не обернулась. Он смотрел, как она идёт по платформе, прямая, лёгкая, в мятном платье, с двумя заколками в волосах. Остановилась у края, достала телефон, посмотрела в экран. Потом подняла голову и уставилась в темноту над путями, как человек, который проверяет, горит ли свет в окне напротив.

Он знал: сейчас в её голове разворачивается длинная цепочка рассуждений, которую она не озвучит. Что значит «мы дружили». Что значит «радио». Что значит «забыл» и «не забыл». Она будет сидеть в своей комнате, смотреть на лампу Соседа и складывать два и два, не говоря ни слова. Потому что она так воспитана. Потому что она тихая и удобная. Потому что он сам, по какой-то причине, сделал её такой.

Электричка подошла. Она шагнула в вагон, не оглянувшись.

В кармане завибрировал телефон. Он достал его, не глядя. На экране светилось сообщение от Акиры. Одно слово:

«Тёмно-серый».

Он смотрел на него, пока свет не погас.

Глава 17. Фиолетовое

Утром Акира проснулась с чувством, что в комнате кто-то был.

Никого, конечно, не было. Просто ночью она так долго лежала с открытыми глазами, что воздух успел пропитаться её мыслями, и теперь они висели над кроватью, как пыль в солнечном луче. Она села, подтянула колени и посмотрела на телефон. «Тёмно-серый», отправленное в час ночи, и ответ, пришедший через четыре минуты: «Прости. Серый. Но не от тебя».

Она перечитала это дважды. «Не от тебя». Он, как всегда, сказал ровно столько, чтобы не соврать. Ни слова больше.

Она встала, подошла к окну и раздвинула шторы. Утро было жёлтым и тягучим. Напротив, в окне Соседа, лампа уже не горела, и на подоконнике безнадёжное растение вдруг выпустило новый лист: тонкий, светло-зелёный, дерзкий. Акира посмотрела на него и подумала: «Вот. Растёт. Без чьего-то разрешения».

Потом она села за стол, раскрыла блокнот с цветами дней и начала составлять список.

Она не собиралась этого делать. Рука потянулась сама, как тянется к зубу язык. Три колонки: «Что я знаю», «Что я вижу», «Что я придумываю». В первой строчке «Аяна Куросаки, 20 лет, архитектура, обмен». Во второй: «Радиоклуб. Эйден никогда не рассказывал. Три года не общались. Он побледнел. Она сказала: "Он, наверное, забыл". Он ответил: "Не забыл"». В третьей она написала: «Была влюблена?» — и тут же зачеркнула. Написала: «Он был влюблён?» — и зачеркнула сильнее.

Она смотрела на лист и вдруг увидела себя со стороны: девятнадцатилетняя девочка в растянутой футболке, в семь утра составляющая протокол допроса собственных чувств. Точно так же она сидела два года назад над перепиской с Томоей, считая смайлики. Тогда ей тоже казалось, что в цифрах и фразах прячется тайный смысл.

Она взяла лист двумя руками и аккуратно порвала пополам. Потом ещё раз. Потом ещё.

— Хватит, — сказала она вслух. — Ты не следователь.

Но на столе остался один клочок, самый маленький. Она подняла его. На нём был обрывок слова: «...иолетовое». Фиолетовое сердечко. Хрустальное, с гранёными боками. В чёрных волосах.

Она смяла его в кулаке и выбросила.

— Он смотрел на неё не как на школьную знакомую, — сказала Мика.

Они сидели в университетской столовой, в тени, за столиком у окна, под вентилятором, который гонял по кругу тёплый воздух, пахнущий жареным рисом. Мика подцепила палочками кусочек тонкацу и не донесла до рта.

— Мика.

— Я не хочу тебя расстраивать. Я просто говорю то, что видела.

— Не надо.

— Он смотрел как на землетрясение, — упрямо продолжила Мика. — Как человек, которому сообщили, что дом стоит на разломе, а он живёт в нём три года. Я стояла рядом. Я видела его лицо.

— Мика...

— И на её заколку. Фиолетовую. С сердечком. Ты видела, как он смотрел на заколку?

— Нет.

— Вот именно. Потому что ты смотрела на саму Аяну. А он смотрел на заколку. Один раз, быстро, но я заметила.

Акира положила палочки.

— Ты думаешь, это он ей её подарил.

— Я ничего не думаю. Я наблюдаю. — Мика наконец отправила тонкацу в рот, прожевала, проглотила. — И я не говорю: бросай его. Не смей так понимать. Я видела, как он держал тебя за руку на фейерверке. Это настоящее. Я не слепая. Я говорю только одно: спроси.

— Что спросить?

— Прямо. «Кто она тебе была?» Одним предложением. Без вопросительных знаков в стиле «ну, если ты не против». Просто спроси.

— Я уже спросила.

— Ты спросила: «Вы близко общались?» Он ответил: «Мы дружили, потом перестали». Это не ответ. Это отписка.

Акира молчала. За окном по двору шли первокурсники с огромными картонными тубусами: начиналась подготовка к осеннему семестру.

— Я сказала ему, что не ревную, — тихо проговорила она.

— Ты солгала.

— Я не лгала. Я просто... хотела, чтобы он не чувствовал вины.

— Зачем?

— Потому что ему и так тяжело.

— Акира, — сказала Мика мягко, почти ласково, — а тебе?

Вопрос ударил, как холодная вода. Она открыла рот и закрыла.

— Я не знаю.

— Вот. — Мика отодвинула тарелку. — Это то, о чём я тебе говорила в апреле. Ты настолько привыкла думать, что ему тяжело, что забыла спросить себя, как тебе. Потому что, если спросить, придётся что-то с этим делать. А делать страшно. Потому что вдруг ответ будет «плохо».

— А если я спрошу, и окажется, что...

— Что?

— Что я проиграла. — Слова вырвались сами. — Что она была до меня, что она важнее, что он до сих пор... Что я просто то, что вышло потом.

— Подожди. — Мика подалась вперёд. — Ты думаешь, что любовь — это соревнование?

— Нет.

— Тогда почему ты называешь это «проиграла»?

Акира не нашла ответа. Она сидела, обхватив себя за плечи, и смотрела, как в стакане с ячменным чаем медленно тает лёд.

— Я не прошу тебя устроить сцену, — сказала Мика. — Я прошу тебя не делать то, что ты делаешь всегда: не отменять себя. Ты можешь любить его. Ты можешь верить, что он хороший. Но ты не обязана ждать, пока он созреет. Ты имеешь право знать, с чем ты живёшь.

— Он обещал рассказать.

— Когда?

— Когда будет готов.

— Это не срок. Это отговорка.

Акира вздохнула. И, как всегда, когда становилось слишком больно, выдала улыбку: быструю, привычную.

— Хорошо. Я подумаю.

— Ты уже сто раз подумала.

— Тогда я подумаю сто первый.

Мика посмотрела на неё долгим взглядом, потом тихо сказала:

— Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Знаю.

— Но ещё больше не хочу, чтобы ты привыкла, что больно.

Шестого сентября он повёл её в кино.

Он не сказал, что это сюрприз. Просто написал накануне: «Завтра в семь. Огикубо. Тебе понравится, не вопрос». И она, конечно, пришла за десять минут, и увидела его у входа в крошечный кинотеатр на боковой улочке, между аптекой и закусочной с жареной рыбой. Вывеска была старая, с облупленными неоновыми буквами. На афише чёрно-белая женщина в шляпе смотрела в окно.

— «Ночные окна»? — прошептала Акира.

— Фильм шестидесятого года. Та самая певица играет главную роль. Я нашёл в расписании.

— Эйден!

— Он идёт один раз в месяц. Сегодня последний сеанс сезона.

Она вцепилась в его руку обеими ладонями и подпрыгнула, не сдержавшись. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мягкое, виноватое, тёплое.

Зал оказался совсем крошечным: человек на сорок, потёртые красные кресла, пахнущие пылью, пролитой газировкой и чужими воспоминаниями. Они сели в предпоследний ряд. Свет погас. Заскрипел проектор, и на экране, чуть дрожа, проступили белые буквы титров.

Фильм был медленный, чёрно-белый, с длинными планами окон, ночных улиц, мокрого асфальта. Женщина в кимоно ходила по пустым комнатам и пела, не открывая рта: голос шёл откуда-то извне, как воспоминание. Эйден время от времени склонялся к её уху и шептал короткие комментарии: «Это Асакуса. Старая, до перестройки». «Видишь, там, за занавеской, человек? Операторы тогда специально оставляли силуэты». Его голос в темноте звучал совсем иначе, глубже, мягче, и Акира чувствовала дыхание на своей щеке и думала: «Господи, как я его люблю».

Мысль была ясной и спокойной, как мысль о погоде. Она не испугалась. Только сжала его пальцы чуть крепче.

В середине фильма героиня, стоя у окна, говорила в пустоту: «Я оставляю лампу, чтобы ты знал, что я здесь». Акира замерла. Эйден тоже. Они сидели не шевелясь, и она вдруг почувствовала, как его рука чуть дрогнула.

Потом, уже на улице, они долго стояли на крыльце, вдыхая тёплый ночной воздух, в котором пахло дождём и жареной рыбой.

— Спасибо, — сказала она. — Это самое лучшее свидание на свете.

— Это было... хорошо?

— Ты спрашиваешь?

— Я не знаю, как это правильно.

— Правильно — это когда ты старался. А ты старался.

Он смотрел на неё очень долго. В жёлтом свете вывески его лицо казалось одновременно юным и усталым.

— Акира.

— М?

— Аяна была... — Он остановился, сглотнул. — Близким человеком. В школе. Мы дружили. Очень. И потом поссорились. Не по-детски. Серьёзно.

Она замерла. Всё вокруг, вывеска, прохожие, дрожащий свет, на секунду исчезло, остались только его губы и слова, которые с них слетали, как стеклянные шарики.

— Насколько близким? — спросила она. Голос не дрогнул, и она сама была этому удивлена.

— Я не готов. Пока. — Он быстро добавил: — Не потому что что-то скрываю. Просто это... сложно. Я виноват перед ней. Я сказал ей то, чего не должен был. И не знаю, как это исправить.

— Ты хочешь извиниться?

— Да.

— Тогда извинись.

— Я...

— Эйден. — Она шагнула ближе, взяла его за обе руки. — Я не прошу рассказывать мне. Это твоя история. Я прошу только... не прятаться. Если тебе надо с ней поговорить, поговори. Не из-за меня. Для себя.

— А ты?

— Что я?

— Ты не против?

Она хотела сказать: «Конечно, против. Мне страшно. Я не хочу, чтобы вы разговаривали, потому что вдруг это что-то изменит». Но слова застряли. Вместо них вышли другие:

— Я не против.

— Правда?

— Правда.

Он выдохнул, как человек, с плеч которого сняли груз. Обнял её, прижался лбом к её виску.

— Спасибо.

— Не за что.

Она стояла в кольце его рук, глядя поверх плеча на тёмную улицу. «Я солгала», — подумала она спокойно. Это была уже вторая ложь за две недели. Первая — «я не ревную». Вторая — «я не против». Обе во имя одного и того же: чтобы ему было легче.

А ей?

Она отогнала мысль. Не сейчас. Сегодня у неё было хорошее свидание.

В «Хосино» она пришла девятого сентября, во вторник, в половине шестого.

Она не планировала. Просто после занятий (в мастерской допоздна клеила макеты) поймала себя на том, что хочет увидеть его раньше обычного, до того как он встанет за кассу и станет немного отстранённым, как всегда на работе. Она купила по дороге бумажный пакет с вишнёвым печеньем, дошла от станции Коэндзи по знакомому переулку и толкнула дверь.

Колокольчик звякнул с достоинством.

В лавке горел мягкий жёлтый свет. За кассой, как всегда, сидела Цуруко, с карандашом в волосах и очками на кончике носа. Но Эйдена не было. И, прислонившись к стойке спиной к двери, с книгой в руках, стояла девушка в тёмной рубашке и узких брюках.

Акира замерла на пороге.

Девушка обернулась. Не вздрогнула, не изменилась в лице. Просто повернула голову, и фиолетовые глаза, спокойные, тёмные, внимательные, встретились с её взглядом.

— Здравствуйте, Акира-сан, — сказала Аяна.

— Здравствуйте.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Цуруко, не отрываясь от бухгалтерской тетради, сказала в пространство:

— Чаю?

— Не надо, — ответила Аяна.

— Да, пожалуйста, — сказала Акира одновременно.

Цуруко подняла голову, окинула их обеих поверх очков и удалилась в подсобку без единого слова. Скоро оттуда послышалось звяканье посуды. В лавке стало очень тихо. Где-то на подоконнике шевельнулся Сэмбэй и, зевнув, перекатился на другой бок.

— Я не знала, что вы придёте, — сказала Аяна. — Я бы не...

— Я ждала Эйдена. Он начинает в шесть.

— Я знаю. Я пришла раньше. Хотела купить книгу. Не для того, чтобы с ним встретиться. — Она слегка улыбнулась. — Хозяйка сказала, что у них есть старый справочник по конструкциям деревянных мостов.

— Нашли?

— Да.

Она показала книгу: тёмно-зелёный переплёт, золотое тиснение. Акира кивнула. Они стояли, и между ними висело то, что они обе понимали и ни одна не произносила.

— Я пойду, — сказала Аяна. — Чтобы не мешать.

— Подождите.

Слово вырвалось неожиданно громко. Аяна остановилась.

Акира сама не понимала, откуда взялось это «подождите». Только что в голове было пусто, как в выжженной комнате, и вдруг пришло ясное, тихое: «Сейчас. Не потом».

— Мы можем поговорить? — сказала она. — Не здесь. И не сейчас. Когда вам удобно.

Аяна не удивилась. Только чуть приподняла брови.

— Вы хотите, чтобы я ему сказала?

— Нет. Я хочу поговорить с вами. Не с ним.

— О чём?

— Я не знаю. — Акира сжала лямку сумки. — Но мне кажется, что нужно.

Аяна смотрела на неё долго. Взгляд был не оценивающий, не холодный. Скорее задумчивый, как у человека, который встретил что-то неожиданное и решает, как к этому относиться.

— Это будет трудный разговор, — сказала она.

— Я знаю.

— Вы можете не захотеть слушать то, что я скажу.

— Знаю. Но лучше знать.

— Он не в курсе.

— Нет, — тихо сказала Акира. — Я не скажу ему. Пока. Не потому, что хочу скрыть. Просто... — Она подбирала слова. — Я хочу сама решить, что мне делать с тем, что я узнаю. Без него в комнате.

Аяна кивнула. Взгляд её чуть смягчился.

— Хорошо. — Она достала телефон. — Ваш номер?

Они обменялись контактами. У Акиры на экране появилось: «Куросаки Аяна» и крошечная иконка: фиолетовый кружок. Она улыбнулась про себя, невесело. Всё-таки это был её цвет.

— В субботу, — сказала Аяна. — Китидзёдзи. Не «Ямабико». Рядом с северным выходом есть кафе, «Айри». Тихое. В два часа.

— Хорошо.

— Я приду.

— Я тоже.

Аяна поклонилась коротко, ровно, и вышла. Колокольчик звякнул ей вслед. Акира стояла, чувствуя, как у неё дрожат колени.

— Чай, — сказала Цуруко, появляясь из подсобки с подносом. Одна чашка, не две. Она поставила её на прилавок и села, не глядя на Акиру. — Пей. Она, как видишь, не стала.

Акира обхватила чашку обеими ладонями. Чай был горячим, пах поджаренным ячменём. Она сделала глоток. Горечь разлилась по языку, и стало немного легче.

— Вы всё слышали? — спросила она.

— Я старая. Слух у меня плохой.

— Вы слышали.

— Немного. — Цуруко отложила карандаш. — Девочка, я хочу тебе кое-что сказать. И потом больше не буду вмешиваться, потому что это не моё дело.

— Говорите.

— Он не плохой.

Акира подняла глаза.

— Я знаю его два года. Он приходит с лицом человека, который каждый день сдаёт экзамен и ни разу не получил оценки. Он не просит. Не жалуется. Он берёт работу, делает её лучше, чем нужно, и уходит. Я долго думала, что он такой от природы. А потом поняла: он сломан. Не весь. В одном месте. Как чашка, у которой трещина идёт по дну, а снаружи ничего не видно.

Она взяла со стойки карандаш, повертела, воткнула в волосы.

— Ты первая, с кем он улыбается. Я говорю не для того, чтобы тебя успокоить. Просто для информации. Он улыбается с тобой по-настоящему. Я это вижу.

— Спасибо.

— Не благодари. — Цуруко поправила очки. — И ещё одно. Ты не ждёшь, пока трещина зарастёт сама? Хорошо. Но не думай, что она зарастёт, если ты будешь вечно обходить её на цыпочках. Иногда надо потрогать.

Акира молчала.

— Я не говорю, что надо давить. Я говорю: иногда надо спросить. Чтобы он знал, что ты видишь. Что не отвернёшься.

— Я пытаюсь.

— Знаю. — Цуруко посмотрела на неё поверх очков, и в её взгляде было что-то почти материнское. — Именно поэтому ты мне нравишься.

Колокольчик звякнул. В лавку вошёл Эйден, с сумкой через плечо, чуть запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами. Увидев Акиру, он остановился на пороге, и на его лице вспыхнуло такое явное, такое неприкрытое удивление и радость, что у неё защипало в горле.

— Ты здесь!

— Решила прийти пораньше.

— Давно?

— Недавно.

Она смотрела на него и думала: «Я только что договорилась о встрече с его прошлым. Я стою здесь и улыбаюсь, а в субботу, в два, я сяду напротив девушки, которая знает то, что не знаю я».

Но улыбка не сходила. Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку и протянула пакет.

— Вишнёвое печенье. С нашего угла. Ешь, пока горячее.

— Оно не горячее.

— Тогда пока тёплое.

Он взял, засмеялся, и Цуруко, глядя на них из-за кассы, отвернулась к своей тетради. Но Акира успела заметить, как её губы дрогнули в тихой, усталой улыбке.

В тот вечер она ничего ему не сказала. Ни про кафе, ни про разговор, ни про то, что почувствовала, когда вошла и увидела Аяну. Она просто сидела на ступеньке у стеллажа, пока он работал, и рисовала в блокноте. Не лампы и не окна, а руки. Его руки, раскладывающие книги. Тонкие, жилистые, надёжные. Она рисовала их очень долго и очень тщательно, как будто хотела запомнить каждую линию.

«Я скажу ему, — думала она. — После. Когда узнаю. Если будет что сказать».

Это был третий раз за месяц, когда она выбирала молчание. Она ещё не знала, как быстро молчание превращается в привычку.

Глава 18. Разговор без него

Кафе «Айри» оказалось именно таким, каким его описывала Аяна: маленькое, тихое, с низкими потолками, с десятком столиков из тёмного дерева и огромным окном, выходящим на узкую улицу. Аяна пришла на двадцать минут раньше. Выбрала столик в глубине, у стены, спиной к залу, потом пересела, потому что спина к залу выглядела бы как защита, а ей хотелось выглядеть открытой. Заказала чай. Не притронулась.

Было без пяти два. Снаружи накрапывал мелкий сентябрьский дождь.

Она думала о том, что скажет, и понимала: заранее подготовленные слова не помогут. Накануне она репетировала перед зеркалом в ванной Саори, и Саори, прислонившись плечом к косяку, наблюдала с сигаретой в зубах.

— Ты ей ничего не должна, — сказала она тогда. — Ни объяснений, ни откровенностей. Ты не её совесть и не его адвокат.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что она спросила.

— Люди спрашивают много чего.

— Она спросила прямо. — Аяна вытирала руки полотенцем. — Не в лоб, не со злостью. Ровно. Как человек, который хочет знать, в какой комнате он стоит. Я бы тоже хотела, чтобы мне так ответили.

Саори затянулась и выдохнула дым в окно.

— Ладно. Только не забывай: ты не обязана рассказывать про себя то, что самой больно.

— Я расскажу только то, что правда.

— Это вообще опасная категория.

Теперь, сидя в тихом кафе с нетронутым чаем, она думала о том, что Саори, как всегда, права.

Колокольчик звякнул. Аяна подняла голову.

Акира вошла, и на секунду замерла на пороге, оглядывая зал. Невысокая, в простом тёмно-синем платье с белым воротником, с волнистыми каштановыми волосами, заколотыми над ушами. Красная заколка, серебряный полумесяц. Сумка через плечо, сложенный зонт в руке. Лицо бледное, но спокойное, а глаза красно-карие, широко открытые, смотрели прямо и очень серьёзно.

Аяна подумала: «Она пришла готовая к тому, что ей будет больно. И всё равно пришла». И вдруг почувствовала что-то вроде уважения. Тёплого, неожиданного, почти неудобного.

Она подняла руку.

— Спасибо, что пришли, — сказала Акира, садясь.

— Спасибо, что позвали.

Они помолчали. Официантка принесла Акире стакан воды и меню, но та отмахнулась: «Просто чай». Потом, когда они остались вдвоём, она положила ладони на стол, сцепила пальцы и сказала:

— Я не знаю, с чего начать.

— Можно с вопроса.

— Хорошо. — Акира сглотнула. — Эйден сказал мне, что вы были близким человеком. Что вы дружили. Что потом поссорились. И что он виноват. Это всё, что я знаю.

— Это правда.

— Но этого недостаточно?

— Этого мало, — сказала Аяна. — Хотя всё сказано честно.

Акира кивнула. Потом, помолчав, добавила:

— Я не хочу знать то, что он должен рассказать сам. Его тайны не мои. Но я хочу знать, с чем живу. Потому что иначе я начинаю придумывать. А я умею придумывать слишком хорошо.

— Понимаю.

— Вы можете отказаться. Я не обижусь.

— Нет. — Аяна покачала головой. — Я расскажу. Только предупреждаю: я расскажу то, что знаю я. Про себя. Про то, что видела. Не то, что чувствовал он. Я этого не знаю.

— Хорошо.

Аяна сделала глоток чая. Чашка была тёплой, и она на секунду прижала её к ладони, прежде чем начать.

— Мы познакомились в апреле, три с половиной года назад. Я училась в выпускном, а он пришёл в первый класс. Я была председателем радиоклуба. — Она сделала паузу. — Он пришёл записываться. И когда я попросила прочитать прогноз погоды, он молчал одиннадцать секунд.

— Одиннадцать?

— В радио это вечность. Мёртвый эфир. — Аяна слегка улыбнулась. — Я до сих пор считаю секунды, когда кто-то долго молчит. Привычка.

— Окабэ-сэнсэй говорил то же самое.

— Правда?

— Он рассказывал про мёртвый эфир на первом занятии. Эйден тогда сидел как каменный.

Аяна чуть наклонила голову.

— Значит, и тогда он молчал.

— Да.

Они обе замолчали. Но молчание было не враждебным, а странно похожим на общую тайну: как будто они вдруг заметили, что обе знают одного и того же человека, только с разных сторон.

— Я научила его дышать перед микрофоном, — продолжала Аяна. — Положила ему руку на спину, между лопатками, и считала вдохи. Потом мы год вели передачу. «Крыша». Мы встречались на крыше школы, ели обед и разговаривали десять минут в эфире. Это было... — Она подбирала слово, потом сказала просто: — Это было лучшее время в моей жизни.

Акира слушала, не двигаясь. Только пальцы на столе чуть побелели.

— Мы никогда не говорили вслух, что это такое. Никаких «мы вместе», «встречаемся», «люблю». Это было странное, хрупкое... я называла это «мы». Он, наверное, вообще никак не называл. Но мы ходили домой вместе, и он молчал, а я говорила, и этого было достаточно. — Аяна поставила чашку. — Один раз я его поцеловала. В сентябре, на крыше. Он не отстранился.

— Спасибо, что сказали, — тихо произнесла Акира.

— Я не хочу ранить.

— Знаю. Мне нужно было знать.

— Правда?

— Правда. Лучше знать.

Аяна смотрела на неё и думала: «Она держится. Она будет держаться, пока не выйдет отсюда. Потом, возможно, упадёт. Но пока держится».

— В ноябре он изменился, — сказала она. — Исчез. Не совсем: приходил, говорил, ходил. Но будто смотрел на меня через стекло. Он похудел, начал засыпать на уроках, опаздывать. Я спрашивала, что происходит. Он отвечал: «Ничего». Однажды я увидела его на улице в половине пятого утра, с сумкой газет. Он разносил почту. Ему было шестнадцать.

— Газеты, — повторила Акира очень тихо.

— Да. Что-то случилось в его семье. Я не знаю что. Я никогда не знала. — Аяна внимательно смотрела на собеседницу. — Вы знаете?

Акира опустила глаза. Ответила не сразу.

— Я знаю только то, что он мне рассказал. Про некоторые вещи. Это не мои вещи, чтобы пересказывать.

Аяна кивнула. Это был правильный ответ. Единственно возможный. И в нём было что-то такое, от чего у неё внутри неожиданно потеплело: «Она не предаст. Даже ради того, чтобы помочь».

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушайте дальше.

Акира сидела неподвижно, как человек, пытающийся не расплескать что-то слишком полное. Каждое слово ложилось в неё и оставалось там: «радио», «поцеловала», «газеты». Она складывала их, как складывают в ящик, не рассматривая.

— В декабре я сказала ему, что передумала насчёт Киото, — говорила Аяна ровным голосом, глядя в стол. — Что могу остаться в Токио, подать документы в «Сэйран». Чтобы быть рядом. Я думала, что ему нужна поддержка. Я не знала, как иначе помочь.

Она замолчала.

— И что он сказал? — спросила Акира.

— Четырнадцатого декабря, на крыше, после последней передачи, он сказал: «Ты была удобной компанией. Мне это надоело. Хватит. Езжай в Киото и не пиши».

Слово упало.

Мир замер на секунду, потом пошёл дальше, но уже по-другому: с чуть заметным смещением, как картина на стене, которую слегка тронули.

«Удобной».

Акира смотрела на кружку перед собой. Внутри неё, где-то очень глубоко, там, где жил старый детский страх, что-то лязгнуло и встало на место. Удобная. Тихая. Не мешающая. Девочка с карандашами, которой дали коробку красок, чтобы не шумела. Дочь, которую никто не замечал, потому что она никому не доставляла хлопот. Подруга, которую заменили, когда стало удобнее. Девушка, которая ждёт ответа на сообщение, потому что боится спросить. Всё это одно и то же слово.

Он сказал это человеку, который любил его. И теперь он держал за руку другого человека, которого, возможно, тоже считал...

«Нет», — подумала она резко. И тут же: «Откуда ты знаешь?»

— Акира-сан, — позвала Аяна. — Вы побледнели.

— Всё нормально.

— Нет.

— Просто это слово. — Она заставила себя поднять взгляд. — Это моё слово. Я всю жизнь... Не важно.

Аяна смотрела на неё внимательно, и в её фиолетовых глазах мелькнуло что-то такое, чего Акира не ждала: понимание, глубокое, почти болезненное.

— Это была ложь, — сказала она.

— Что?

— То, что он сказал. «Удобная компания». Это была неправда. Я поняла не сразу. Целый год я думала, что это правда, и что я просто не заметила, как использовала человека. Потом, в Киото, в одну из ночей, я вдруг поняла, что он никогда ничем не пользовался. Он вообще ничего не брал. Он боялся брать. — Она слегка нахмурилась, подбирая слова. — Человек, который боится даже протянуть руку, не может быть тем, кто пользуется другими. Это не вяжется.

— Но зачем тогда...

— Не знаю. В этом и вопрос. Это то, что я хочу знать. Почему он сказал мне то, во что сам не верил. Что произошло, чтобы шестнадцатилетний мальчик, который не мог без дрожи прочитать прогноз погоды, так спокойно, глядя мне в лицо, сказал самое жестокое, что только мог придумать.

— Вы пытались спросить?

— Я написала письмо. В марте. Пять страниц. Он не ответил.

Акира закрыла глаза.

Она вспомнила тёплую лавку, и как он говорил: «Я не готов». Она вспомнила, как он стоял на перекрёстке, глядя в экран. Как врал: «Всё хорошо. Просто жарко». Как выдыхал после слов «близкий человек». Всё это складывалось в картину, которая ещё не была полной, но уже была достаточно яркой, чтобы понять: он не равнодушен. Он просто закрыт на замок. И один ключ, возможно, находится в этой маленькой комнате, на другом конце стола, а второй у него самого, и он не решается им воспользоваться.

— Вы всё ещё любите его? — спросила она.

Вопрос вырвался сам. Она не собиралась его задавать. Но слово уже повисло в воздухе, и взять его обратно было нельзя.

Аяна не отвела глаз. Не вздрогнула. Просто сидела, глядя на неё прямо, и несколько секунд обдумывала ответ.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Честно. Я любила шестнадцатилетнего мальчика, которого, вероятно, уже нет. Тот, что сидит сейчас в лавке, другой. Я его не знаю. Я видела его три раза и, по сути, ни разу не поговорила. Я не могу любить человека, с которым не знакома.

— А его?

— Того, прежнего?

— Да.

— Любила. — Аяна позволила себе улыбнуться коротко, одним краем рта. — И, возможно, он до сих пор где-то там. Но я приехала не за ним. Я приехала за ответом. Это разные вещи.

— Мне кажется, что нет.

Аяна приподняла бровь.

— Что вы имеете в виду?

— Если человеку нужен ответ три года, значит, он что-то значит. — Акира сжала руки. — Я не хочу обидеть. Просто... Вы здесь. Вы поехали в другой город. Вы ждали. Это не про «просто ответ».

— Может быть, — сказала Аяна. — Но вы не должны этого бояться.

— Я не боюсь.

— Вы боитесь.

— Да, — выдохнула Акира. — Боюсь.

Это было так просто сказано, что в кафе на секунду стало тихо. Аяна смотрела на неё, и лицо её смягчилось, стало почти нежным.

— Давайте я скажу то, что должна, — сказала она. — Чтобы вы знали. Я не собираюсь возвращать его. Я не хочу, чтобы он бросил вас. Я не хочу, чтобы вы думали, что я соперница. Если вы попросите меня исчезнуть из его жизни, я исчезну. Я не буду звонить, приходить в лавку, искать встреч. Но я не уеду из Токио и не уйду из университета. У меня здесь проект и тринадцать месяцев. Я постараюсь не попадаться вам на глаза.

— Я не попрошу.

— Вы уверены?

— Да. — Акира говорила ровно, хотя пальцы у неё дрожали. — Вы не моя соперница. Вы его прошлое. Я не могу просить человека исчезнуть из чужого прошлого. И, — она сглотнула, — я думаю, что ему нужно с вами поговорить. Не ради меня. Ради него. Он должен вам ответ. И, возможно, это единственный способ, чтобы он перестал... прятаться.

Аяна молчала. Потом тихо сказала:

— Вы очень добры.

— Это не доброта.

— Что тогда?

— Страх, переодетый в доброту, — улыбнулась Акира. — Мне иногда кажется, что это моё главное качество.

Аяна рассмеялась. Тихо, неожиданно, и этот смех, чистый, чуть хрипловатый, прозвучал в тишине кафе, как удар по стеклянному колокольчику.

— Простите, — сказала она, прикрыв рот рукой. — Я не над вами.

— Я знаю.

— Просто... вы сказали точно. — Она вытерла уголок глаза. — Я тоже. Только моя называется «гордость».

Они посмотрели друг на друга и вдруг, без всякого перехода, обе улыбнулись. Сначала осторожно, потом чуть шире. Это была странная улыбка, в которой не было дружбы, но была какая-то невидимая договорённость: две женщины, любившие одного человека, сидели в маленьком кафе под дождём и чувствовали, что на секунду им легче, чем было до встречи.

— Он обещал вам рассказать? — спросила Аяна.

— Да. Когда будет готов.

— Вы тоже ждёте.

— Да.

— Мы обе ждём.

— Получается так.

Аяна покачала головой.

— Не ждите слишком долго. Я ждала три года. Это возможно, но не рекомендую.

— Я заметила.

— Серьёзно. — Голос стал мягче. — Не знаю, как он поведёт себя, когда придёт время. Я не знаю его. Но я знаю, что такие люди, как он, могут ждать собственного решения вечно. И если вы будете ждать вместе с ними, то однажды окажетесь в той же точке: в здании без крыши. Не повторяйте мою ошибку.

— Какую?

— Я не пошла и не спросила. Целый год. Я написала письмо, и всё. А мне нужно было прийти. Прямо к двери. И стоять, пока не откроют.

— Вы пришли.

— Через три года. — Аяна усмехнулась. — Поздновато.

Акира посмотрела на неё и вдруг поняла, что эта женщина не просто красивая, сдержанная, умная. Она раненая. Так же, как Эйден. Так же, как она сама. Все трое несли в себе одну и ту же трещину, только у каждого она проходила по-своему.

— Можно последний вопрос? — спросила она.

— Конечно.

— Как он смотрел на вас? Тогда. В школе.

Аяна замерла. Потом осторожно, подбирая каждое слово, сказала:

— Так, как сейчас смотрит на вас.

В кафе будто кончился воздух. Акира почувствовала, как внутри что-то сначала вспыхнуло, а потом сжалось в плотный, холодный комок. Это должно было быть утешением. Должно было значить: он любит тебя. Но в этих словах было и другое, что обе услышали одновременно: «Он так смотрел на меня тоже. А потом сказал "не пиши"».

— Простите, — тихо сказала Аяна. — Я не хотела...

— Нет. Спасибо. Вы сказали правду.

— Это было жестоко.

— Это было честно. — Акира встала. — Мне нужно идти. Я... мне нужно подумать.

— Конечно.

Она достала кошелёк, но Аяна остановила её жестом.

— Я заплачу.

— Спасибо.

Акира стояла у стола, держа в руке сложенный зонт, и вдруг, неожиданно для себя, поклонилась. Низко, глубоко, как кланяются людям, которых уважают.

— Спасибо, что рассказали.

Аяна поклонилась в ответ. Они постояли так секунду. Потом Акира развернулась и вышла.

Дождь на улице усилился. Она не раскрыла зонт. Шла под ливнем, по узкой улице, мимо закрытых лавок, и капли стекали по лицу, по шее, за воротник. Никто её не останавливал. Прохожие бежали мимо, пригнувшись, под своими зонтами, и она шла в этой мокрой пустоте, чувствуя, как внутри медленно оседает что-то тяжёлое.

«Удобной компанией».

Она дошла до станции. Встала на платформе, под навесом, прислонилась спиной к холодной стене. Мимо прогрохотала скорая, обдав её ветром. Волосы прилипли ко лбу. Заколки съехали. Она провела по ним рукой, нащупала полумесяц и сжала его так сильно, что острый край впился в ладонь.

Он любил её. Она знала это. Это не было иллюзией: каждое утро в шесть сорок один, каждая заколка, каждая каша с умэбоси, каждый взгляд на фейерверке. Это было настоящее. Просто настоящее оказалось на фундаменте, в котором прятался подвал, и подвал был заперт.

«Он сказал ей: "удобная". Но мне он никогда этого не говорил. Он говорил: "Мне хорошо". Это разные слова».

Она повторила это про себя, как молитву. Разные слова. Разные люди. Разное время.

Но где-то под этим, тихо, как мышь за стеной, шуршала другая мысль: «А что, если через три года он скажет то же самое?»

В кармане завибрировал телефон. Она достала его мокрой рукой. Экран был залит водой, и буквы расплывались. Она вытерла его о подол и прочла.

«Как ты? Я закончил смену. Хочу тебя видеть. Если ты не занята».

От Эйдена. Он писал всё чаще: короче, но чаще. Он пытался. Она видела.

Она встала, глядя на экран. Нужно было ответить. Что-то тёплое, лёгкое, цветное: «Привет! Иду к тебе! Какого цвета день?» Или что-то честное: «Мне нужно время». Или даже самое честное, самое трудное: «Я только что говорила с Аяной. Расскажи мне всё».

Пальцы замерли над экраном.

«Скажи», — сказала внутри Мика.

«Не говори», — сказала внутри та, что всегда боялась.

«Подожди», — сказала третья, самая тихая. «Ты ещё не знаешь, что будешь делать. Не отвечай, пока не знаешь».

Она медленно набрала два слова. Посмотрела на них, как смотрят на чужие.

«Нормально».

Это было его слово. Его любимое, универсальное, ничего не значащее слово, которым он закрывал любое окно. Она набрала его не нарочно. Просто пальцы нашли самое лёгкое, самое безопасное. И вдруг поняла, что делает то же самое, что делал он: прячется за слово, которое никого ни о чём не просит.

Она хотела стереть. Хотела написать другое. Но электричка уже подходила к платформе, и ветер от неё рванул волосы, и толпа качнулась вперёд, и она, не успев передумать, нажала «Отправить».

Двери вагона открылись. Она вошла, села у окна и посмотрела на экран. Под сообщением появилась отметка: «Прочитано».

Ответа не было.

Она закрыла глаза и прижалась лбом к стеклу. Электричка тронулась. За окном плыли мокрые огни, и в каждом окне, в каждом, где-то горел свет. Кто-то оставил лампу. Кто-то ждал.

«Мы все ждём, — подумала она. — Это и есть самое страшное».

Глава 19. Осенний семестр

«Нормально».

Он смотрел на это слово минут сорок, сидя на подоконнике в своей комнате в ночь после смены, когда за окном шёл тот самый сентябрьский дождь, который в Токио называют осенним, хотя по календарю ещё лето. Слово стояло под его сообщением, маленькое, серое, без смайлика, без кролика, без восклицательных знаков.

Сначала он не понял. Потом понял. А потом понял так, что стало трудно дышать.

Это было его слово. Его собственное, отполированное годами, как галька, которую долго носишь в кармане. Он сам научил её этому. Не прямо, но каждым ответом «нормально», «ничего», «всё хорошо» за пять месяцев. Он выдал ей свою грамматику, и теперь она, как прилежная ученица, написала на его языке.

Он набрал: «Ты в порядке?» Стёр. Набрал: «Что случилось?» Стёр. Набрал: «Я могу позвонить?» Отправил.

Через минуту экран мигнул: «Я устала. Давай завтра».

Он положил телефон на колени и долго смотрел в окно. По стеклу ползли капли. Где-то внизу прошёл последний поезд, и свет вагонов скользнул по потолку, как слабая искра.

На следующий день она была почти такой же, как всегда: смеялась, держала его за руку, спрашивала про Сэмбэя. Но в её голосе появилась новая нотка, ровная, аккуратная, как краска, нанесённая поверх трещины. Он видел её каждый раз, когда она улыбалась чуть-чуть слишком вовремя. Видел, как она на секунду замирала, прежде чем ответить. Видел, как её взгляд, раньше устремлявшийся прямо на него, теперь иногда задерживался на чём-то за его плечом.

«Она что-то знает, — подумал он. — Или догадывается».

Он ждал, что она спросит. Приготовил ответ. Репетировал в уме три фразы. Но она не спросила. И чем дольше она не спрашивала, тем невыносимее становилось ожидание.

Осенний семестр начался в понедельник, двадцать девятого сентября, и Токио сразу изменился.

Лето ушло в одну ночь. Небо, ещё вчера жёлтое и мутное, вдруг стало высоким, прозрачным, почти синим, с тонкими перистыми облаками, которые тянулись на восток, как мазки белой краски. Воздух похолодел. На университетской аллее платаны, ещё зелёные, но уже с первыми рыжими пятнами, роняли листья на асфальт, и студенты шли по ним, шурша, как по бумаге.

Эйден ехал на электричке в полупустом вагоне, держась за поручень, и смотрел на окна. Он давно не смотрел на окна. Раньше это было его привычкой, способом жить рядом с людьми, не вступая с ними в разговор, а теперь, по какой-то причине, не получалось: взгляд скользил, не цепляясь.

Акира ждала его на платформе в Митаке. Она стояла у лестницы в серой куртке, с шарфом цвета спелой тыквы и огромной папкой под мышкой, и ему на секунду показалось, что она выглядит совсем маленькой в этом потоке людей. Потом она увидела его, и лицо осветилось, чуть-чуть запоздало, и она пошла навстречу.

— Привет.

— Привет.

— Какого цвета день?

Он остановился. Вопрос прозвучал привычно, как всегда, но с лёгким нажимом. Не игра. Проверка.

Он подумал. Хотел сказать «серый». Но слово «серый» было ложью, потому что на самом деле в нём было слишком много цветов, и все смешались в одно грязное пятно.

— Не знаю, — сказал он честно. — Что-то мутное.

Она кивнула. Не улыбнулась.

— Хочешь рассказать?

— Позже.

— Хорошо.

Она взяла его за руку и пошла рядом, и пальцы у неё были холодными. Он подумал: «Мне нужно сказать. Сейчас. Одну фразу». Но фраза не приходила, а они уже шли по аллее, и листья хрустели под ногами, и кто-то сзади окликнул Акиру, и момент ушёл.

«Позже» стало его главным словом. Он произносил его так часто, что оно перестало означать время.

Он увидел Аяну на третий день.

Это произошло в корпусе архитектуры, куда он зашёл в среду утром, чтобы сдать в деканат какую-то бумагу. Здание было новым, стеклянным, с огромным холлом, в котором висели макеты и планшеты с чертежами. Студенты сидели на полу, разложив ватманы, и что-то спорили вполголоса.

Она стояла у окна. Спиной к нему, склонившись над столом с макетом, и что-то подклеивала тонкой кистью. Хвост, чёрная рубашка, светлые брюки. На запястье тонкая серебряная цепочка. Она работала с тем сосредоточенным видом, который он помнил по школе: когда она разбирала сценарии передач, зубрила, вспоминала формулы. Он остановился, держа бумагу, как щит.

Она почувствовала. Может, звук шагов, может, просто взгляд. Выпрямилась, повернулась.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Ты в деканат?

— Да.

— Второй этаж, налево.

— Я знаю.

— Хорошо.

Они стояли в десяти шагах. Вокруг шумел холл. Кто-то сзади уронил линейку, кто-то засмеялся. Эйден ощутил, как внутри всё напряглось, как у зверя перед прыжком, и как это напряжение мучительно не находит выхода.

— Как стажировка? — спросил он.

— Закончилась в пятницу. Хорошее бюро. Много работы с реставрацией. — Она положила кисть. — Сейчас начался семестр. У меня проект по общественным баням.

— Банями?

— Сэнто. Закрытые. Которые никому не нужны. Я хочу найти им новую жизнь.

Он кивнул. «Новую жизнь». Слова звучали так, будто она говорила не только про бани.

— Это интересно.

— Да.

Повисла пауза. Он считал её про себя и, дойдя до пяти, вдруг вспомнил. Аяна, не двигаясь, смотрела на него спокойно, терпеливо.

— Шесть, — сказала она тихо.

Он невольно усмехнулся.

— Ты всё ещё считаешь.

— Это не проходит.

— Мне нужно время, — выдавил он. — Я знаю, что обещал. Но мне нужно... месяц. Может, больше. Я не отказываюсь. Просто... не сейчас.

— Хорошо.

— Правда?

— Правда. — Она слегка пожала плечами. — Я же сказала: не сегодня. Я не гоню. Но давай хотя бы кофе. Раз в неделю. Без темы. Просто чтобы мы привыкли находиться в одной комнате.

— Зачем?

— Чтобы потом, когда придёт время говорить, нам не пришлось начинать с нуля.

Он смотрел на неё и думал: «Она всё продумала». Каждая фраза была аккуратной, взвешенной, как расчёт нагрузки на балку. И в этой аккуратности он вдруг почувствовал что-то непривычное: не холодность, а уважение. Она не давила. Она строила мост, доску за доской.

— Хорошо, — сказал он. — Раз в неделю.

— В четверг?

— Я работаю по четвергам.

— До шести?

— До шести я свободен.

— Тогда в четверг. В пять. Кафе рядом с корпусом. — Она подняла кисть. — Я не буду спрашивать. Обещаю.

— Хорошо.

Она кивнула, повернулась к макету. И вдруг, не оборачиваясь, добавила:

— Твоя девушка хорошая.

Он застыл.

— Что?

— Акира-сан. Мы познакомились на концерте. — Голос оставался ровным, спокойным. — Она хорошая. Я рада, что у тебя есть кто-то, кто тебя... — Она запнулась, подбирая слово. — Держит.

— Аяна...

— Не надо. Я просто сказала.

Он стоял, не двигаясь. Внутри бурлило что-то горячее, неразборчивое: стыд, благодарность, страх, облегчение. Она ничего не сказала про кафе, про разговор. Он не знал, что их было двое в той маленькой комнате с дождём за окном. Не знал, что она хранит чужую тайну так, как берегут чужую чашку.

Он сказал только:

— Да. Хорошая.

И ушёл, сгорбившись, как человек, которого только что похвалили за то, чего он не заслужил.

Профессор Окабэ принял его в четверг в маленьком кабинете на пятом этаже старого корпуса. Здесь пахло бумагой, сушёными грибами и старым радиооборудованием. На подоконнике стоял катушечный магнитофон, на котором, судя по пыли, давно никто не играл. На стенах висели афиши радиопостановок: «Ночной экспресс», «Письмо без адреса», «Тишина в доме».

— Садитесь, Блэквуд-кун.

Эйден сел на стул напротив. Окабэ, в том же сером кардигане, сидел за столом, сложив руки на груди, и смотрел на него с мягкой, внимательной улыбкой.

— Фестиваль в начале ноября, — сказал он. — Стенд готовят заранее. Мне нужно, чтобы вы с Мидзухара-сан подготовили короткий рассказ о процессе: десять минут, не больше. Как родилась идея, что изменилось в работе. Не пересказ сюжета, а... путь.

— Хорошо.

— Это всё, ради чего я вас позвал. — Он помолчал. — Нет. Это не всё.

Эйден ждал.

— Как лампа? — спросил Окабэ.

Вопрос прозвучал неожиданно, почти шуточно. Но глаза профессора были серьёзными.

— Какая лампа?

— Та, что в вашем рассказе. Которую оставляют на подоконнике.

— Это... вымысел.

— Конечно. — Окабэ кивнул. — И всё же. Она горит?

Эйден хотел ответить: «Это просто образ». Но слова застряли. Он вдруг ясно увидел перед собой оранжевый абажур на окне напротив её дома, и пустую раму Соседа, и холодный подоконник собственной комнаты, на котором нет никакой лампы.

— Выключена, — сказал он тихо.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю.

— Это хороший ответ. — Окабэ достал из ящика стола маленький катушечный магнитофон, поставил на стол, погладил ладонью. — Я хочу рассказать вам одну историю. Не для того, чтобы поучать. Просто потому, что вы напомнили мне одного человека.

Он помолчал, глядя на прибор.

— Мне было двадцать семь. Я писал радиопостановки для вечернего эфира. Однажды у нас шёл прямой эфир: монолог одного актёра. Я сам придумал паузу: восемь секунд абсолютной тишины, в самый ответственный момент. Я думал: это сильный ход. Слушатель замирает, ждёт. А вышло иначе. Актёр перепутал реплику и замолчал не на восемь секунд, а на сорок. Сорок секунд мёртвого эфира в прямом вещании. И знаете, что было?

— Что?

— На станцию позвонили. Около двухсот человек. Все спрашивали, не сломалось ли радио. Не случилось ли чего. Некоторые плакали: решили, что началась война.

Эйден смотрел на профессора, не мигая.

— Я тогда впервые понял, что тишина это тоже высказывание. Что человек, который молчит, всё равно что-то говорит. И что за это нужно отвечать. Потому что слушатель, которому ничего не объяснили, не остаётся нейтральным. Он начинает придумывать. А его придумки почти всегда страшнее реальности.

— Я не... — Эйден сглотнул. — Я не хочу, чтобы она придумывала.

— Кто?

Он замолчал. Окабэ ждал.

— Никто.

— Хорошо, — мягко сказал профессор. — Никто. Но если этот «никто» вдруг окажется слушателем, а вы окажетесь тем, кто в эфире, подумайте о том, как долго вы собираетесь молчать. — Он убрал магнитофон в ящик. — Это всё. Идите. И, Блэквуд-кун...

— Да?

— В нашем университете есть центр здоровья студентов. Очень хорошие специалисты. Я не говорю, что вам это нужно. Я говорю, что это есть.

Эйден поднялся. Поклонился.

— Спасибо.

— Не за что.

Он вышел в коридор и долго стоял у окна, глядя на двор, где ветер гонял по плитам золотые листья гинкго. Они лежали толстым ковром, жёлтым, мягким, и по ним шли студенты, не замечая, что идут по чему-то красивому.

По четвергам они пили кофе.

Первый раз он пришёл на пять минут раньше, чтобы выбрать столик подальше от окна. Аяна появилась ровно в пять, села напротив, заказала чёрный кофе, и они молча сидели двадцать минут. Потом она спросила, как кот. Он рассказал. Она сказала, что у Саори живёт кошка по кличке Тётя, которая презирает всех, кроме еды. Он улыбнулся. Они поговорили про бани, про осеннюю погоду, про то, что в токийских кафе всегда слишком громко играет джаз. Ни слова о прошлом. Ни слова о декабре.

Через час он ушёл на смену, чувствуя странное облегчение. Как будто что-то, давно сжатое в кулак, чуть разжалось. Это не было прощением. Это было просто: они сидели в одной комнате и никто не умер.

В следующий четверг они пили кофе снова. И в следующий.

Он не сказал об этом Акире.

Он понимал, что должен. Понимал, что каждый такой четверг, как гвоздь в стену, делает ложь прочнее. Но когда он собирался сказать, она улыбалась и спрашивала: «Какого цвета день?», и он отвечал: «Мутный. Но светлеет», и она кивала, и разговор уходил в сторону. Она не давила. Она просто смотрела, чуть дольше, чем раньше, и в этом взгляде жило терпение человека, который перестал верить, но ещё надеется.

Во вторник вечером, первого октября, мать накрыла ужин на троих и долго расставляла палочки, хотя расставлять было нечего.

Харука в последние месяцы вообще много делала руками. Мыла то, что было чистым, переставляла банки с чаем, протирала подоконник. Врач, к которому она ходила раз в месяц, говорил, что это хороший знак: когда человек снова начинает заботиться о вещах, он возвращается к заботе о себе. Эйден этому верил не до конца, но смотрел на её руки и был благодарен им за каждое движение.

— Акира-сан давно не заходила, — сказала Мио, не поднимая глаз от тарелки.

— У неё сейчас много работы.

— У неё всегда много работы. Но раньше она всё равно заходила.

— Мио, — тихо сказала мать.

— Я просто спросила. — Сестра подцепила кусок тофу и посмотрела на брата тем взглядом, который в четырнадцать лет бывает у людей, слишком много заметивших. — Ты стал как раньше. Когда ходил с наушниками на кухню.

Он положил палочки.

— Как раньше — это как?

— Как будто ты в комнате, а тебя нет.

Харука не вмешалась. Она смотрела на сына спокойно и внимательно, и он вдруг понял, что мать тоже ждёт. Не вопроса. Ответа, который он не даёт уже три года, с той разницей, что теперь они оба знают о существовании этого ответа.

— Я разберусь, — сказал он.

— Хорошо, — сказала мать.

— Ты всегда так говоришь, — сказала Мио. — «Разберусь». А потом оказывается, что мы три месяца ничего не знали.

Он хотел ответить резко. Но она, не дожидаясь, встала, унесла тарелку и по дороге, проходя мимо, коснулась его плеча. Быстро, как будто случайно.

После ужина он долго стоял у раковины и мыл посуду, хотя её уже вымыла мать. Вода была горячей. В отражении на тёмном стекле окна над раковиной стоял кто-то худой, с чёрной чёлкой, глаза которого в этом свете казались почти обычными. Он смотрел на этого человека и думал, что тот выглядит слишком спокойным для того, кто собирается всё потерять.

Телефон на столе молчал. Он вытер руки и написал Акире: «Какого цвета у тебя сегодня день?»

Ответ пришёл через минуту: «Тёплый. Немного усталый. А у тебя?»

Он смотрел на экран, пока не высохли волосы у висков. Потом набрал: «Пока не знаю». И впервые за долгое время это была правда, а не отговорка.

В пятницу, третьего октября, он закрывал лавку один.

Цуруко уехала на оптовый склад и должна была вернуться утром. Сэмбэй, свернувшись на тёплом подоконнике, дремал. На улице стояла тихая холодная ночь: в воздухе уже пахло дымом и мокрыми листьями. Эйден выключил верхний свет, оставил над кассой только лампу, пересчитал выручку, запер ящик.

Он сел на ступеньку заднего крыльца, как всегда, достал банку чёрного кофе из автомата. Но не открыл: просто держал в руках, грел ладони. Над крышами висел узкий серп луны. Где-то далеко прогрохотала последняя электричка.

Телефон в кармане мигнул.

Он достал его, не ожидая ничего. Акира писала ему обычно в одиннадцать: «Спокойной ночи», кролик, иногда рисунок. Но сегодня на экране светилось не её имя.

Номер был незнакомый. Длинный, начинающийся с «+44». Сообщение пришло в мессенджер от человека, которого не было в списке контактов, и аватарка была пустой, серой.

Он открыл.

«Aiden. It's Dad.

I know I have no right to write. I'm coming to Tokyo at the end of October for ten days. I would like to see you. And Mio. And your mother, if she allows. I don't expect anything. I just want to see you.

I'm sorry. For everything. I know that's not enough.

Daniel»

Он прочитал. Потом ещё раз. Потом сидел, не двигаясь, пока не затекла нога.

Английский был чистый, неловкий, без единой запятой в нужном месте, как у человека, который давно не писал письма. «I know that's not enough». Он повторил эту фразу про себя на русском, на японском. «Я знаю, что этого недостаточно». Каждая версия звучала по-своему: жалко, пафосно, честно.

Банка в руке была холодной. Он поставил её на ступеньку.

Три года. Три года тишины, если не считать три открытки Мио на день рождения с неровным почерком и стандартной припиской «Скучаю». Ни одного звонка. Ни одного объяснения. Ни одного «прости». Человек, который оставил их в пустой квартире с долгами, с больной женой и с двумя детьми, один из которых в шестнадцать лет разносил газеты на рассвете. И теперь он пишет: «Я просто хочу увидеть вас».

Гнев поднялся откуда-то из желудка, горячий, густой. Эйден вскочил со ступеньки, и пустая банка со звоном покатилась по асфальту. Он хотел пнуть что-нибудь, закричать, разбить, но вокруг была только тихая ночная улица и спящая лавка за спиной.

Он стоял, сжимая кулаки, и вдруг заметил, что большой палец сам нажимает на подушечку указательного. Так сильно, что побелела кожа.

«Ответь, — шептало что-то внутри. — Скажи: "Не приезжай". Или "Приезжай". Или "Пошёл к чёрту". Сделай что-нибудь».

Но вместо этого он стоял и молчал.

Потому что в этом сообщении было что-то, чего он не мог принять: узнавание. Не в словах, а в самом жесте. Человек, который не знает, как сказать главное, и пишет коротко, виновато, в три часа ночи по лондонскому времени. Человек, который три года молчал и теперь пытается нарушить молчание одним неуклюжим письмом.

«Ты ведь такой же», — сказал голос внутри.

Он закрыл глаза.

Он не удалил сообщение. Не ответил. Не показал матери и не сказал Мио. Просто закрыл экран и спрятал телефон в карман, как прячут оружие, которое не собираешься применять, но и бросить не можешь.

Потом поднял с асфальта банку, бросил её в урну и пошёл запирать дверь. Ключ долго не попадал в замок. Руки дрожали.

На подоконнике Сэмбэй открыл один глаз, посмотрел на него и снова закрыл.

Эйден постоял в темноте, прислушиваясь. Где-то далеко, за домами, гудела линия Тюо. Потом включил лампу над кассой, ту самую, жёлтую, и оставил её гореть на всю ночь.

Он не знал, для кого.

Глава 20. Три дня тишины

В воскресенье, пятого октября, Акира проснулась в шесть утра от того, что соседское окно напротив зажглось раньше обычного.

Она лежала на боку, глядя через раму на оранжевый абажур, и думала, что человек за той стеной, наверное, тоже плохо спит. Расстояние между домами было метра три, не больше. Она никогда не видела его лица. Видела руки, иногда: когда он поливал на подоконнике растение с узкими листьями, которое она в блокноте называла «растением Соседа». Сегодня руки не появились. Горел только свет, ровный, тёплый, как будто его оставили не для себя.

Она села, нашла на полу блокнот с цветными квадратиками и открыла на чистой странице. Последние три недели она рисовала в нём только плохие цвета: мутный серо-зелёный, цвет остывшего чая, цвет экрана, на котором нет новых сообщений. Сегодня она провела карандашом короткую линию и написала рядом: «Цвет решения».

Он оказался никаким. Чуть бледнее бумаги.

Она сидела с ним минут десять. Потом взяла телефон и открыла заметки.

Список она писала так, как составляют чертёж: без украшений, по пунктам.

«1. Я не буду спрашивать "ты в порядке?". Я не получаю на это ответа, а он не получает пользы. 2. Я скажу, что мне нужно, один раз, ясно. 3. Если он не может, пусть скажет "не могу". Это не плохо. Плохо, когда "нормально". 4. Я не буду первой три дня, если он снова уйдёт в тишину. Не в наказание. Чтобы проверить, держится ли что-нибудь без моих рук. 5. Я не стану плохой, если сделаю это.»

Последний пункт она перечитала дважды. Потом стёрла «плохой» и написала «менее хорошей». Потом стёрла и это, оставив просто: «Я не стану плохой».

Мика, которой она переслала список в семь утра, ответила через минуту: «Ты вообще спишь?» И сразу следом: «Пункт 5 лучший. Поставь его первым».

Акира улыбнулась, впервые за несколько дней по-настоящему, и вернулась к окну. Абажур напротив всё ещё горел. Она подумала, что Сосед, возможно, тоже что-то решил, и не стала гадать, что именно.

В понедельник она ждала его на скамейке у дальней стены главного корпуса, где по утрам почти никого нет. Листья платана лежали вдоль дорожки неровной рыжей полосой, и она ловила себя на том, что считает их, чтобы не крутить заколку.

Эйден появился в восемь пятьдесят. Чёрная куртка, рюкзак на одном плече, под глазами тени, которые она теперь замечала с первого взгляда. Он улыбнулся, но улыбка вышла осторожной, как у человека, ступающего по льду.

— Привет. Какого цвета...

— Подожди, — сказала она. — Сначала я.

Он замолчал и сел рядом, оставив между ними ровно столько места, чтобы поместилась её сумка. Она положила сумку себе на колени и убрала.

— Я хочу тебе кое-что сказать, и я хочу сказать это один раз. Потом ты можешь ответить как угодно. Хорошо?

— Хорошо.

— Я не прошу, чтобы ты рассказал мне всё. Я не знаю, всё ли мне нужно знать. Я прошу другого. Когда ты не можешь говорить, скажи «не могу». Не «нормально». Не «ничего». Я не обижусь на «не могу». Я обижаюсь, когда мне отвечают словом, которое закрывает дверь, а потом ещё и делают вид, что она открыта.

Он смотрел прямо перед собой. Большой палец правой руки лежал на подушечке указательного и медленно вдавливался в неё.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— И ещё. Если ты исчезнешь на сутки без слова, я не буду писать первой. Три дня. Не потому, что мне всё равно. А потому, что я сегодня решила, что умею ждать, но не умею делать это бесконечно.

— Акира...

— Это всё.

Она повернулась к нему. Лицо у него было напряжённым, но не закрытым, и это было что-то новое. Он выглядел как человек, которого ударили не сильно, но точно в то место, где давно болело.

— Я хотел сказать, что всё в порядке, — медленно проговорил он. — Это было первое, что пришло. — Он остановился и вдруг тихо, почти удивлённо, поправил сам себя: — Не в порядке. Но я не могу пока объяснить, почему. Это не про тебя.

— Спасибо.

— Что ты...

— За «не в порядке». — Она взяла его за руку. Пальцы были холодными, как всегда. — Мне этого достаточно. Сегодня.

Он выдохнул, и она почувствовала, как у него в плече ослабло напряжение, которое она раньше принимала за его природу.

Они пошли на пары. На лестнице он вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Цвет у дня сегодня... светлее, чем вчера.

— Какой именно?

— Не знаю. Как бумага.

Она кивнула. У неё в блокноте лежал тот самый квадрат.

Во вторник он не написал.

Она заметила это в четыре часа дня, когда вышла из студии, потянулась к телефону, ожидая найти привычное «Какого цвета?», и увидела пустой экран. Не обиделась. Подумала: «Работа, смена, у него по вторникам лавка». Написала в восемь вечера «Как день?», хотя собиралась не писать.

В девять он не ответил. В десять тоже.

В среду утром она проверила телефон трижды, пока чистила зубы. Потом положила его экраном вниз на полку над раковиной и сказала зеркалу: «Это день первый».

Это оказалось труднее, чем она думала. Она привыкла считать молчание ошибкой, которую нужно исправить. Теперь приходилось держать себя за руки. Она убрала зарядку в ящик, открыла блокнот и стала рисовать то, что ей давно хотелось нарисовать: узкий переулок между двумя домами, три метра, два окна, свет в одном, пустота в другом. Это был уже не проект, а что-то личное. Она рисовала переулок, как рисуют лицо.

В среду днём, на разборе в студии, преподаватель иллюстрации Ито-сэнсэй, сухощавый человек в круглых очках, остановился у её стола и долго рассматривал лист с переулком.

— Это очень чисто, — сказал он. — Свет, перспектива, ритм окон. Я не нашёл ни одной ошибки.

— Спасибо.

— Это не комплимент. — Он поправил очки. — Мидзухара-сан, у вас нет ни одного человека в кадре. Вы заметили?

Она посмотрела на лист. Переулок, окна, верёвки, ни одной фигуры.

— Это проект про окна.

— Конечно. Но я смотрел ваши прошлые работы. Фигуры у вас маленькие, далёкие, стоят к зрителю спиной. Вы умеете рисовать пространство, а людей прячете. — Он помолчал. — Я не спрашиваю почему. Просто хочу, чтобы вы заметили, что делаете.

Он ушёл к следующему столу. Акира сидела с карандашом в руке, и в груди разливалось что-то неприятное, холодное, очень точное. Он был прав. Она рисовала людей спиной, потому что тогда им нельзя было заглянуть в лицо и увидеть, что они чувствуют. И не могли заглянуть в лицо ей.

Она взяла чистый лист и нарисовала на нём одно лицо, быстро, небрежно, как рисуют, когда не хотят, чтобы получилось. Женское, без особых примет, с опущенными глазами. Потом посмотрела. Рисунок был плох. Но в нём была одна правда: у девушки на нём был вид человека, который ждёт и боится, что его заметят.

Она сложила лист вчетверо и убрала в карман. Выбрасывать не стала.

В среду вечером пришло сообщение от неизвестного номера.

«Это Мио. Эйдена. Мика-сан дала твой номер, если ты не против».

Акира села на кровать.

«Конечно, не против. Что случилось?»

Точки появлялись и пропадали минуты три.

«Ничего не случилось. Просто он опять ходит по ночам. Я слышу. Мама вчера плакала на кухне, сказала, что от радости. Я не поняла, от какой. Он делает вид, что не замечает. Я не знаю, с кем ещё поговорить. Прости, что пишу тебе».

Акира перечитала и почувствовала, как внутри что-то сжалось тихим, острым толчком. Она увидела маленькую кухню в Накано, женщину у раковины, девочку в дверях, брата с наушниками. Все трое стоят в одной комнате и никто не говорит.

«Не извиняйся. Ты правильно сделала. Я не знаю, что у вас происходит, и он мне пока не сказал. Но я рядом, если вдруг тебе понадобится кто-то для разговора. Хорошо?»

«Хорошо. Только не говори ему, что я писала».

Она подумала. Это была просьба быть соучастницей. И всё же она ответила:

«Не скажу. Но если станет страшно, скажи ему сама. Он услышит. Он умеет, просто не всегда успевает».

Ответ пришёл не сразу: «Откуда ты знаешь?»

«Не знаю. Надеюсь».

После этого точки больше не появлялись. Она долго держала телефон в руках. Потом вспомнила про пункт пять и убрала телефон на полку.

«Я не стану плохой», — сказала она вслух, и это прозвучало не как заклинание, а как факт.

В четверг, на третий день, он позвонил в семь вечера.

Она не взяла сразу. Смотрела на его имя, написанное просто «Эйден», на экране, который светился в темноте комнаты, как маленькая лампа. Сосчитала до пяти. Взяла.

— Привет.

— Привет. — Голос у него был сиплым, как будто он долго молчал. — Я знаю, что три дня. Я не прячусь. Я просто... не мог сформулировать, что сказать, и поэтому ничего не писал. Это неправильно. Я понимаю.

— Это хорошо, что ты сказал.

— Я думал, ты будешь злиться.

— Я злилась. Вчера. Сегодня уже нет.

Он тихо рассмеялся, коротко, с облегчением.

— Тогда я скажу честно. У меня сейчас... одна вещь. Не про нас. Я ещё не знаю, что с ней делать. Как узнаю, расскажу. Правда. Мне нужно немного времени.

— Хорошо.

— Это всё?

— Всё. — Она помолчала. — Ты не обязан придумывать красивое.

— Я не умею красивое.

— Знаю. Поэтому и прошу честное.

Они помолчали, но это было другое молчание, не то, что ломает, а то, что держит. Где-то в трубке шумел поезд, и она почему-то подумала, что он стоит на платформе, ждёт электричку и смотрит на окна.

— Какого цвета у тебя день? — спросил он наконец.

— Бледно-голубой. Как небо после дождя. А у тебя?

Он задумался так долго, что она уже решила, что связь пропала.

— Как стекло, — сказал он. — Тонкое. Но не разбитое.

Она закрыла глаза.

— Хороший цвет.

В пятницу семнадцатого октября она отправила портфолио.

Она сидела на полу в студии, одна, после закрытия, при одной настольной лампе. На экране ноутбука висело письмо, подготовленное неделю назад и переписанное шесть раз. «Уважаемая Нагасэ-сэнсэй, меня зовут Мидзухара Акира, я учусь на втором курсе факультета дизайна...» Тридцать страниц: рисунки к «Свету в соседнем окне», три набросочных разворота к детской книге про кита, который боялся глубины, и один большой лист, нарисованный ночью после разговора с Мио: переулок, два окна, лампа.

Мика сидела рядом, обхватив колени, в огромном вязаном кардигане оттенка горелой тыквы.

— Нажимай.

— А если не возьмут?

— Тогда я куплю тебе торт, и мы напьёмся чаем. Нажимай.

— А если возьмут?

— Тогда тоже торт. Но больше. — Мика наклонилась и посмотрела на неё серьёзно. — Акира. Ты ему говорила?

— Нет.

— Почему?

Она задумалась. Вопрос был честным, и ответ должен был быть таким же.

— Потому что он сейчас занят чем-то своим. Если я скажу, это превратится в событие между нами. А я хочу, чтобы это сначала было просто моим. — Она провела пальцем по краю тачпада. — Это не секрет. Я скажу. Но сначала хочу, чтобы это было моё.

Мика кивнула медленно, как человек, который услышал то, что давно хотел.

— Это хорошо, — сказала она. — Прямо очень.

Акира нажала «Отправить».

Экран мигнул. Появилась зелёная галочка: «Письмо отправлено». Она смотрела на неё, чувствуя, как внутри разжимается пружина, затянутая много месяцев назад.

— Ну что? — спросила Мика.

— Страшно.

— Это нормально.

Она вздрогнула, и обе рассмеялись, одновременно, коротко, с какой-то нервной нежностью.

— Это слово, — сказала Акира, — теперь запрещено.

— Тогда страшно и хорошо, — согласилась Мика.

Суббота, восемнадцатое октября, началась в шесть утра с будильника, который она ненавидела.

Цуруко дала Эйдену выходной. Он сказал об этом ещё в понедельник, и в его голосе тогда сквозило такое удивление, что она подумала: как давно он не позволял себе выходные? Они встретились на платформе в Огикубо, она в жёлтой куртке и с рюкзаком, он в чёрном, с картонным стаканчиком сладкого молочного чая, который он, как оказалось, всё это время тайно любил.

— Сладкий? — спросила она, заглядывая в стакан.

— Мио говорит, что это позор для человека, который пьёт чёрный кофе.

— Тебе нравится?

— Очень, — сказал он серьёзно, и она засмеялась так, что на неё обернулась женщина с корзиной.

До Камакуры они ехали час с лишним: сначала по Тюо до Синдзюку, потом по линии Ёкосука. Вагон на второй половине пути опустел, и они сидели у окна, плечом к плечу. За стеклом мелькали дворы, сушившееся бельё, круглые крыши храмов, потом вдруг расступились дома, и открылась полоска моря, серая, тихая, с белой нитью прибоя.

— Смотри, — сказала она.

Он смотрел. Она видела в стекле его отражение: розово-красные глаза, чёрную чёлку, лицо, которое на секунду забыло, что нужно быть осторожным.

— Я не был на море три года, — сказал он тихо.

— Почему?

— Не знаю. Просто не ездил.

Больше он ничего не добавил. Она не спросила. Но тихонько накрыла его руку своей, и он не отнял.

Камакура встретила их ветром и запахом водорослей. Они прошли по узкой улочке к Большому Будде, постояли в тени огромной бронзовой фигуры, и Эйден, задрав голову, долго смотрел на спокойное лицо, на полуприкрытые глаза.

— Он выглядит так, будто знает что-то, чего мы не знаем, — сказал он.

— Он знает, что ему некуда спешить.

— Завидую.

— Я тоже.

Потом они поехали на маленьком поезде Эносима, который покачивался и скрипел, как игрушечный, и катился между домами так близко, что можно было дотронуться до чужого подоконника. Акира высунулась по пояс в окно, и Эйден схватил её за куртку.

— Ты упадёшь.

— Не упаду. Смотри, у них на окне кактус!

Он смотрел на кактус и вдруг рассмеялся. Громко, неожиданно, с запрокинутой головой. Люди в вагоне оглянулись. Старушка напротив улыбнулась, как улыбаются чужому счастью.

Акира смотрела на него и думала: «Вот. Вот этот. Тот, которого я искала».

На берегу они купили лапшу с мелкой рыбой, сидели на ограждении пляжа, и ветер трепал её волосы и хлопал страницами его блокнота. Он что-то писал, прикрываясь рукой, и она не заглядывала. Потом показал. Одна строчка, чёрными чернилами:

«Сегодня день — как море. Не знаю, какого цвета. Но он есть».

— Это можно в мой блокнот? — спросила она.

— Это для твоего блокнота.

Она вырвала страницу, аккуратно, по сгибу, и приклеила на следующий свободный лист рядом с квадратом цвета морской воды.

К четырём часам небо стало лиловым. Они шли по берегу, босиком, держа обувь в руках. Вода была ледяной. Эйден закатал джинсы и зашёл по щиколотку, вскрикнул, выскочил, и они оба смеялись, как дети, пока не заболел живот.

— Знаешь, — сказал он, вытирая слёзы, — я давно так не смеялся.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что я смотрела.

Он замолчал. Волна накатила на песок и ушла. Он стоял с поднятыми руками, с ботинками в одной руке, и вдруг посмотрел на неё так, как смотрят перед тем, как сказать главное. Она увидела это сразу: плечи поднялись, дыхание изменилось, большой палец нашёл знакомое место.

— Акира, я...

Она подняла ладонь.

— Не сегодня.

— Я хотел...

— Знаю. — Она улыбнулась. — Я правда знаю. И я хочу этого. Но не сегодня. Сегодня у нас день без правды. Один. Пожалуйста.

Он смотрел на неё долго. Потом медленно опустил плечи.

— Ты уверена?

— Нет, — призналась она. — Но мне нужен один такой день. Чтобы потом помнить, как это было, когда всё не так.

— Когда всё не так, — повторил он тихо.

— Да.

Он кивнул. Подошёл, обнял её, прижимая к себе так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце, быстро, неровно, как у птицы. Ветер дул с моря, холодный, солёный. Она закрыла глаза и подумала: «Я выбрала это сама. Не потому, что боюсь. Потому что хочу».

Это была правда. И одновременно она знала, что выбрала отсрочку.

В вечерней электричке он уснул у неё на плече.

Вагон был почти пустой, лампы дрожали на потолке жёлтым светом. За окном темнело, мелькали огни, прибрежные городки сменялись пригородами. Эйден дышал тихо, ровно. Волосы падали ему на глаза, и она аккуратно, двумя пальцами, убрала их.

На его колене лежал телефон экраном вверх. Он мигнул один раз, ярко, и погас. Она не смотрела. Потом всё-таки скосила глаза: на заблокированном экране светилась строка уведомления, начало сообщения на английском. Одно слово: «Aiden,». Номер начинался с «+44».

Она отвернулась и смотрела в окно, пока не затуманилось стекло.

Потом достала блокнот, открыла на странице с морской водой и начала писать, не касаясь его плеча, только локтем, осторожно.

«18 октября. Цвет дня: вода после дождя, когда солнце вышло, а облака ещё остались. Он смеялся. Я это запомню».

Она остановилась. Карандаш завис над бумагой.

«Я знаю, что это день в долг», — приписала она, ниже, мелко, почти неразборчиво.

Потом закрыла блокнот и положила голову ему на плечо, как будто это было самое обычное, что могло случиться в этот вечер.

Электричка шла сквозь темноту. Где-то впереди, за десятками станций, ждал Огикубо, и пустая комната, и окно, в котором, наверное, горел свет. Она подумала, что Сосед, возможно, сегодня тоже оставил лампу для кого-то, кто ещё не вернулся.

Эйден пошевелился, не просыпаясь, и пробормотал что-то, чего она не разобрала. Она улыбнулась и осталась сидеть неподвижно, чтобы не разбудить его.

Глава 21. Сэнто

Макет бани «Юноки» стоял на столе в комнате Саори уже одиннадцать дней, и за это время Аяна успела возненавидеть каждую его крышу.

Он занимал стол целиком, сорок на шестьдесят сантиметров, бальзовые стены, бумага из рисовой упаковки вместо кафеля, труба из скрученного картона, которую она переделывала четыре раза, потому что настоящая труба «Юноки» наклонялась на два градуса влево, и ровная выглядела как враньё. В ночь на вторник, двадцать первого октября, она сидела над ним с пинцетом при настольной лампе и пыталась приклеить к фасаду вывеску размером с ноготь.

В комнате было тихо. За стеной, в студии-спальне Саори, тихо щёлкал затвор: подруга проверяла плёнку, не вылезая из-под одеяла. На подоконнике сидела кошка Тётя и презирала Аяну с высоты семи килограммов. Над столом, на гвозде, висело расписание защиты. Красным: «Ср 22.10, 14:00, ауд. 3-04».

Заколка лежала рядом с вывеской, на краю стола, фиолетовым сердечком вверх. Она снимала её, когда работала с клеем. Вернее, так она себе говорила. На самом деле она снимала её каждый вечер последние три недели, а утром надевала снова, и этот ритуал уже не требовал объяснений.

Телефон завибрировал в двадцать два сорок. «Мама».

Она посмотрела на экран. Сосчитала до трёх, чтобы голос не дрожал, и ответила.

— Добрый вечер, мама.

— Ты не спишь.

— Нет. Завтра защита.

— Я помню. — Голос Рэйко Куросаки, как всегда, был ровным, как линейка. — Я звонила не из-за защиты. Твой отец спрашивает, когда ты приедешь на праздники.

— Я думала в декабре. На три дня.

— Три дня, — повторила мать. В этом слове не было упрёка. Был только счёт. — А потом?

— А потом обратно. До марта.

— Аяна.

— Да, мама.

— Я не буду делать вид, что не понимаю, почему ты поехала именно в Токио.

Аяна положила пинцет. Руки вдруг оказались лишними.

— Я никогда не говорила, что...

— Тебе и не нужно было. Ты три года не произносила его имени, но в день, когда пришло письмо из Сэйран, у тебя было лицо человека, который выиграл спор у самого себя. — Рэйко помолчала. — Скажи мне только одно. Ты едешь за ним или за ответом?

Аяна закрыла глаза. Кошка на подоконнике дёрнула ухом.

— За ответом.

— Получила?

— Нет.

— Тогда почему остаёшься?

Вопрос был жёстким и справедливым. Она никогда не слышала от матери вопросов, на которые было бы легко отвечать.

— Потому что, — медленно сказала она, — я поняла, что ответ не будет таким, каким я его представляла. И что мне нужно услышать его самой, а не придумать за него.

— Это разумно.

— Спасибо.

— Это не комплимент, это констатация. — Но в голосе что-то на секунду смягчилось, едва заметно, как сгиб на хорошо выглаженной бумаге. — Береги себя. Не строй на песке.

— Это про баню?

— Это про всё.

Она положила трубку и долго сидела с телефоном в ладонях. Потом взяла вывеску, нанесла каплю клея и осторожно, не дыша, поставила на место. Буквы были размером с рисовое зерно. «ЮНОКИ». Она сама написала их капиллярной ручкой, и вторая «Ю» получилась чуть завалившейся влево, как труба.

Она решила оставить.

Сэнто «Юноки» стоял на узкой улице за станцией Коэндзи, в сорока метрах от того места, где через три дома начинались пути. Он закрылся в две тысячи девятнадцатом, когда у хозяина, семидесятилетнего господина Ватанабэ, отказали колени. С тех пор здание стояло с закрытыми ставнями, и только труба по-прежнему тянулась в небо, чёрная от копоти, с тем самым наклоном.

Аяна нашла его в первую неделю августа, когда ходила по району с блокнотом, делая вид, что ищет объект для курсового. Она знала, что ищет. Знала, что бани в Коэндзи десятки, и что именно эта стоит ближе всех к дому, где живёт Эйден. Она призналась себе в этом честно, ещё в поезде, и призналась Саори, и призналась Акире в кафе. Но когда она встала перед запертой дверью, провела ладонью по облупившейся краске и услышала, как за стеной тихо капает вода, ей стало ясно, что причина уже не важна. Здание звало её само, как зовёт место, которое когда-то было нужно людям.

Господин Ватанабэ оказался маленьким сухим человеком с красными руками. Он впустил её, сам, без договорённости, и водил по пустым залам, где пахло сыростью, мылом и временем. Мужское отделение, женское отделение, расписной потолок. На стене над ванной, как положено, нарисована гора Фудзи, облезшая, с голубым небом, потемневшим до цвета старого шёлка.

— Люди приходили не мыться, — сказал он ей, стоя посреди пустого зала. — Мыться можно и дома. Они приходили, чтобы побыть рядом с другими людьми, ни о чём не разговаривая. Знаете, как это тяжело, когда все молчат, и это хорошо?

— Знаю, — сказала она.

И её проект родился в эту минуту: не ресторан, не галерея, не очередное «арт-пространство», какими обрастают закрытые бани по всему Токио. Комната для молчания рядом с другими. Место, где можно пробыть час и ни перед кем не объясняться.

В среду, двадцать второго октября, в 13:55 она сидела на стуле перед аудиторией 3-04, сжимая в руках тубу с чертежами, и пыталась не считать секунды.

Саори пришла с ней, хотя никто не просил. Села рядом, положила ногу на ногу, достала плёнку и начала перематывать, глядя мимо. Если бы Аяна сказала «мне страшно», подруга бы закатила глаза. Поэтому она сказала:

— Мне нужен чай.

— У тебя в сумке термос.

— Правда.

— Я положила. Утром. Пока ты искала заколку.

Аяна достала термос. Чай был горячим и чуть-чуть слишком сладким, и она вдруг почувствовала, как внутри что-то отпустило, не страх, а необходимость держать его на вытянутых руках.

— Спасибо.

— Не за что. — Саори навела на неё камеру, не поднимая к лицу, на уровне бедра, и щёлкнула. — Вот так. Пока ты не заметила.

— Ты меня только что сфотографировала.

— Я сфотографировала человека, который сейчас пойдёт и всех сделает. Это разные вещи.

Дверь открылась. Вышел парень с зелёным лицом, и Аяна встала.

Жюри было из трёх человек: профессор Мори, председатель, женщина лет шестидесяти с седым каре, очками на цепочке и тихим голосом, от которого студенты на втором курсе забывали своё имя; архитектор из внешнего бюро, молодой, в чёрной водолазке; и худой немолодой профессор Накамура, который сидел, сложив руки на животе, и, казалось, дремал.

Она разложила чертежи. Поставила макет. Сказала первую фразу, которую репетировала в поезде, и поняла, что голос не дрожит.

— «Юноки» это не здание, которое нужно спасти. Это здание, которое хранит одну конкретную способность: позволять людям быть рядом, не обязывая их говорить. Я не предлагаю её реставрировать. Я предлагаю её услышать.

Она говорила двенадцать минут. Про трубу, которая наклонена. Про расписную гору, которую нельзя трогать, но можно оставить открытой. Про раздевалку, которую она превращала в читальный зал с одной длинной скамьёй и без часов. Про воду, которую можно подавать не в ванну, а в узкий канал вдоль скамьи, чтобы был звук, но не было купания. Когда она закончила, в комнате стало тихо.

Профессор Мори сняла очки.

— Красиво, — сказала она. — Слишком красиво, на мой вкус. Здесь много памяти и мало будущего. Вы строите музей чужого одиночества.

— Простите, — сказала Аяна.

— Это не вопрос. Это замечание. Но я задам вопрос. — Она подалась вперёд. — Для кого это место? Кто придёт?

Аяна открыла рот. Хотела сказать про район, про пожилых, про студентов. Всё было готово, выучено, разложено. Но вместо этого услышала собственный голос:

— Для тех, кому нужно побыть рядом с кем-то и не объяснять, почему.

Тишина после этого длилась секунд пять. Накамура-сэнсэй открыл один глаз.

— Это хороший ответ, — сказал он неожиданно хрипло. — Он не для диплома. Но хороший.

Профессор Мори что-то записала. Молодой архитектор спросил про вентиляцию, и Аяна ответила, облегчённо возвращаясь на твёрдую землю. Потом про бюджет. Потом про охрану объекта. Её отпустили в 14:31.

Саори ждала на лестнице, прислонившись к перилам.

— Ну?

— Не знаю. Сказали: «красиво, но слишком много памяти».

— Это значит «проходишь».

— Откуда ты знаешь?

— Это значит «проходишь, но мы хотим, чтобы ты поняла, что могла лучше». — Саори убрала камеру. — Я их знаю. У меня брат так же защищался.

Аяна села на ступеньку. Ноги вдруг стали ватными. Она сидела, глядя в пол, где в бетонных швах застряли чьи-то скрепки, и вдруг поняла, что улыбается.

— Я сказала им правду.

— Я слышала через дверь.

— Ты подслушивала?

— Конечно.

Аяна засмеялась. Тихо, потом громче, пока не запрокинула голову. Саори сидела рядом, не обнимая, только плечом касаясь плеча, и этого было достаточно.

Результат вывесили в четверг утром: «зачёт с замечаниями». Она смотрела на строчку против своей фамилии и чувствовала не триумф, а ровную, усталую тишину, как после долгого бега.

В пять часов она пришла в кафе рядом с корпусом.

Они пили здесь кофе уже четвёртую неделю. Столик у стены, там, где радиатор, который шумел так, что можно было не слышать собственных пауз. Эйден появился на пять минут позже обычного: чёрная куртка, влажные от дождя волосы, под мышкой книга в потрёпанной обложке. Он сел напротив, не снимая куртки, заказал чёрный кофе. И Аяна сразу поняла, что сегодня что-то изменилось.

Он не смотрел в сторону. Не изучал чашку. Он смотрел на неё.

— Ты была на защите, — сказал он. — Мне сказали.

— Кто?

— Окабэ-сэнсэй. Он знает всех. — Он помолчал. — Как прошло?

— Зачёт. С замечаниями.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Они сидели. Радиатор гудел. На соседнем столе кто-то смеялся. Эйден держал чашку обеими руками, как держат что-то тёплое в холодную погоду, и Аяна, глядя на его пальцы, вспомнила, как он точно так же держал плеер, который она давала ему в старшей школе.

— Я хочу сказать кое-что, — начал он.

Она ждала. Не помогала. За три года она научилась не помогать.

— Я знаю, что мы договорились: без темы. И я не нарушаю. Это не про тему. Это... — Он остановился и вдруг тихо, ровно произнёс: — Я хочу извиниться.

Радиатор гудел. Кто-то на соседнем столе поставил чашку на блюдце.

— За что? — спросила она.

— За то, что я сказал тебе на крыше. — Он смотрел ей в глаза, не отводя, и она видела, как это ему дорого. — «Ты была удобной компанией». Это было... — Он нащупал слово. — Это была ложь. Жестокая. Я это знал, когда говорил. Я выбрал самые точные слова, потому что хотел, чтобы ты ушла и не вернулась. И они подействовали.

Аяна не двигалась. В груди медленно, как лифт, поднималось что-то огромное и тихое.

Она ждала этого три года. Репетировала в разных видах. В одном варианте она сдержанно кивала. В другом плакала. В третьем уходила, не дослушав. Но ни в одном не было такого: что она просто сидит и слушает, и ничего не происходит, кроме того, что слова наконец перестают весить.

— Я не прошу, чтобы ты простила, — продолжил он. — Я сам не знаю, имею ли право. Я просто хотел, чтобы ты услышала. Не в письме. Не через кого-то. Вслух.

— Я слышу, — сказала она.

Он выдохнул. Плечи, которые всё это время были подняты, чуть опустились.

— Можно мне теперь задать один вопрос? — тихо спросила она.

Он напрягся, и она увидела это сразу: большой палец нашёл подушечку указательного.

— Один, — сказал он.

— Почему?

Слово повисло между ними. Одно, короткое, мягкое, без нажима. Не «почему ты это сделал», не «почему ты не ответил на письмо». Просто «почему».

Он молчал.

Она считала. Это была привычка, которую не победить: шесть, семь, восемь. На десятой секунде Эйден опустил взгляд на чашку. На одиннадцатой она услышала, как радиатор вдруг стих и в тишине стало слышно, как у кого-то за стеной скрипит стул.

Одиннадцать секунд. Как тогда, в радиоклубе, когда шестнадцатилетний мальчик с красными глазами пришёл записываться и не смог произнести собственное имя.

— Я не могу пока, — сказал он наконец. Голос был тихим и очень чётким. — Не потому, что не хочу. А потому, что если я скажу сейчас, я скажу это неправильно. Я скажу так, чтобы ты меня пожалела. Или чтобы ты меня возненавидела. Я ещё не знаю, как сказать так, чтобы было просто правдой.

Аяна смотрела на него. На тонкие запястья, на тени под глазами, на пальцы, побелевшие на чашке.

«Он сказал "не могу", — подумала она. — Не "нормально". Не "ничего". "Не могу". Это что-то новое».

Она подумала об Акире. О девушке в тёмно-синем платье, у которой крутились в пальцах заколки. Подумала, что Акира, должно быть, научила его этому слову, и что она ему об этом не скажет, потому что тогда придётся объяснять, откуда она знает.

Три человека, подумала она. Три человека, и каждый хранит чужую тишину и свою собственную. Если бы это был чертёж, любой инженер сказал бы, что нагрузка распределена неравномерно.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Когда сможешь.

Он поднял на неё глаза. В них было что-то, чего она раньше не видела: не благодарность, не облегчение. Стыд, но не тот, что прячется, а тот, что смотрит прямо.

— Я постараюсь, — сказал он. — До конца осени.

— Не обещай сроков.

— Хорошо.

— Ты сегодня сказал две правды подряд. Это больше, чем я ждала. — Она встала, надела пальто. — Я пойду. Мне нужно ещё забрать макет и вынести его из корпуса.

— Помочь?

— Нет. — Она улыбнулась, впервые за вечер по-настоящему. — Но спасибо.

Она вышла на улицу. Дождь перестал. Над крышами Накано стояло чистое тёмно-синее небо, с первыми звёздами, которые в городе всегда кажутся случайными. В лужах дрожали жёлтые фонари.

Она шла, не торопясь, до станции, потом села в электричку, потом пересела на Инокасира, и всё это время думала не о нём, а о том, что сказал Ватанабэ-сан: «Знаете, как это тяжело, когда все молчат, и это хорошо?»

Это было неправдой, поняла она. Бывает, что все молчат и это плохо. Бывает, что молчание, как труба «Юноки», наклоняется на два градуса, и здание не рушится, потому что кто-то его всё-таки держит. А потом наступает день, когда тот, кто держал, устаёт.

Она вышла в Симокитадзаве. Улицы были полны людей, смеха, запаха жареной курицы из окон. Она шла мимо витрин с винтажной одеждой, мимо маленького магазина с пластинками, мимо вывески, на которой чёрными буквами на белом было написано «COLDEUGEO». Остановилась на секунду. Вывеска была маленькой, скромной, как человек, который ничего не доказывает.

В витрине на уровне глаз висело чёрное худи. На бирке, едва различимо: «BEYOND LIMITS».

Она вспомнила, что у Акиры такое же. Вспомнила, как та говорила о нём в «Айри»: «Такая маленькая вещь, а замахнулась на всё».

Аяна достала телефон. Открыла чат с контактом, записанным как «Акира-сан». Номер Аяна получила через Саори, у которой он остался с концерта Рэна. Единственное сообщение между ними, одно, ушло на следующий день после «Айри»: «Спасибо, что пришла. Если когда-нибудь захочешь поговорить, я здесь».

Она написала: «Сегодня он извинился. Передо мной. Я считаю, ты должна об этом знать. Но решать, что с этим делать, тебе».

Палец завис над кнопкой.

Это не было предательством. Это не было и честностью в полном смысле. Это было что-то между: попытка держать равновесие на канате, натянутом между двумя людьми, которых она не имела права ни судить, ни спасать.

Она стёрла сообщение.

Потом, постояв ещё секунду, набрала другое, короче: «Сегодня мне было хорошо. Надеюсь, тебе тоже». И отправила.

Ответ пришёл, пока она поднималась по лестнице к квартире Саори: «Мне тоже. Сегодня был бледно-голубой день. Если хочешь, как-нибудь расскажу про цвета».

Аяна остановилась на площадке между этажами и посмотрела на экран. Из-за двери квартиры доносился голос Саори, которая что-то выговаривала кошке. Пахло жареным рисом.

«Хочу», — написала она.

Потом вошла, повесила пальто, подошла к столу и взяла в руки фиолетовое сердечко. Подержала. Положила рядом с макетом.

Утром она надела его, как всегда. Но сначала долго держала в ладони и впервые подумала, что носит его уже не по привычке. По выбору. Пока ещё.

Глава 22. Гость в генкане

Мать сказала ему в воскресенье, двадцать шестого октября, в одиннадцать вечера, когда он зашёл на кухню за водой и застал её сидящей за столом без света.

Она не плакала. Она просто сидела, положив обе ладони на столешницу, как кладут руки на что-то, что может уехать, и смотрела на дверцу холодильника, где на магнитах висели расписание Мио и счёт за электричество. Свет горел только в вытяжке над плитой, жёлтый, слабый.

— Садись, — сказала она.

Эйден налил воды. Сел напротив. Стакан в руках был холодным, и он держал его, как держат, чтобы не держать ничего другого.

— Он написал тебе, — сказала Харука. — Три недели назад.

Он не стал спрашивать, откуда она знает. Мать всегда знала. В этом она никогда не ошибалась, даже в те восемь месяцев, когда лежала лицом к стене, а он в соседней комнате считал её дыхание.

— Да.

— Ты не ответил.

— Нет.

— Почему?

Он смотрел на воду в стакане. В ней дрожал отсвет вытяжки.

— Не знаю.

— Это ответ? — Голос у неё был тихим, без упрёка. — Или «нормально»?

Он поднял глаза. Мать смотрела на него с той мягкой серьёзностью, которой у неё не было два года назад.

— Это «не знаю», — сказал он.

— Хорошо. Это честнее.

Она помолчала. Потом, не отрывая ладоней от стола, сказала:

— Он писал мне в сентябре. Письмо. Бумажное, на старый адрес, оно дошло через почту. Я читала его три дня. Потом ответила. — Она подняла глаза. — Я сказала, что он может приехать. На один ужин. Тридцать первого октября, в пятницу. Я хотела, чтобы ты знал заранее. Не хотела, чтобы это случилось, как случилось всё остальное.

Тишина встала между ними. Холодильник загудел и затих.

— Ты разрешила, — сказал он. Голос прозвучал чужим.

— Я не разрешала ему вернуться. Я разрешила ему прийти на ужин. Это разные вещи.

— Мама...

— Я не прошу тебя прощать. Я сама не знаю, простила ли. Я не прошу тебя даже быть рядом. Тебе не обязательно сидеть за столом. Ты можешь уйти. Можешь сказать «здравствуй» и уйти. Но я прошу об одном. — Она наклонилась вперёд. — Не уходи из комнаты молча. Не делай вид, что тебя нет. Мио было одиннадцать, когда он уехал. Ей сейчас четырнадцать. Она хочет увидеть, как это бывает, когда кто-то возвращается. Дай ей это увидеть.

Он смотрел на мать. На её седую прядь у виска, которой не было три года назад. На руки, лежащие на столе, чуть более сухие, чем раньше. Он вдруг понял, что она всё это время решала за себя, а не за них. И что это было самым смелым поступком, какой он видел в жизни.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду дома.

— Спасибо.

— Но я ничего не обещаю.

— Знаю. — Она встала, взяла его стакан, поставила в раковину. — Иди спать. Завтра рано вставать.

Он ушёл к себе и долго лежал, глядя на трещину в потолке. В три часа ночи достал телефон и открыл сообщение от +44. Перечитал. «I know that's not enough».

На сей раз он ответил. Одно слово: «Okay».

Отправил и выключил экран, и руки у него дрожали так, как будто он только что поднял что-то очень тяжёлое.

Пятница, тридцать первое октября, выдалась солнечной и холодной. С утра он пошёл на пары, посидел на двух лекциях, не услышав ни слова, и в обед написал Цуруко, что сегодня не придёт. Ответ пришёл через минуту, короткий, как всегда: «Знаю. Иди. Сэмбэй переживёт».

Домой он вернулся в четыре. Мио сидела на кухне с учебником и не читала его. Харука с утра не ела, только пила чай маленькими глотками и что-то готовила: тушёную курицу с овощами, рис, мисо-суп, всё простое, домашнее, ничего праздничного. В какой-то момент Эйден обнаружил, что она стоит в генкане с тряпкой и протирает нижнюю полку обувного шкафа.

Нижняя полка была чистой. Он знал это, потому что видел её последние два года, как видел лицо человека, к которому давно привык. Но она всё равно водила по ней тряпкой, медленно, сантиметр за сантиметром.

— Мам.

— Подожди.

Он остановился в дверях. Она протёрла полку до конца, выпрямилась, и оба какое-то время смотрели на пустое пространство, где два года назад лежали два прямоугольных следа от чужих ботинок.

— Он, наверное, не знает, куда поставить, — сказала она вслух, самой себе. — Мы ведь поменяли шкаф.

— Мы не меняли шкаф.

— Нет. — Она слабо улыбнулась. — Но он, наверное, так думает.

В 18:40 Мио ушла в свою комнату и закрыла дверь. Из-за неё не доносилось ни звука. В 18:55 дверь открылась, и она вышла, умытая, в чистой белой блузке, с заплетёнными волосами. Она не сказала ни слова. Встала у окна на кухне, сложив руки на груди, и стала смотреть во двор.

Эйден стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он думал о том, что сейчас сделает. Что скажет. Как посмотрит. Репетировал. Три фразы по-английски, три по-японски. «Здравствуй». «Хорошо долетел?» «Мама приготовила ужин». Всё нейтральное, как слова на вывеске.

В 19:02 прозвенел звонок.

Звонок в их квартире был старым, дребезжащим, с двумя нотами. Мио вздрогнула. Харука, стоявшая у плиты, выключила газ и посмотрела на сына. Не просила. Не приказывала. Просто смотрела.

Он пошёл открывать.

Дверь была тяжёлой. Он взялся за ручку, помедлил секунду и повернул.

На площадке стоял высокий мужчина в тёмно-сером пальто. Седины у него стало больше, и она была не красивой, серебристой, как показывают в кино, а тусклой, с желтизной, как у человека, который долго не высыпался. Лицо осунулось, глаза запали, и Эйден вдруг понял, что смотрит в зеркало, которое показывает его будущее. Те же скулы. Тот же разрез глаз, только не красно-розовых, а бледно-серых. Те же плечи, поднятые к ушам.

В руках у мужчины была коробка, обёрнутая в коричневую бумагу, и пакет с логотипом лондонского магазина.

— Aiden, — сказал Дэниел.

Голос был тем же. Низким, чуть сиплым, с британской растяжкой на гласных. Эйден не слышал его три года и три месяца, и вдруг оказалось, что он помнит каждую интонацию. Помнит, как этот голос читал ему перед сном «Хоббита», как кричал на телефонных переговорах в другой комнате, как однажды ночью говорил тихо-тихо, думая, что никто не слышит: «Прости, прости меня, я всё исправлю».

— Здравствуй, — сказал Эйден по-японски.

Дэниел кивнул. Он хотел что-то сказать, раскрыл рот и ничего не вышло. Поднял руку, будто собирался обнять, остановил на полпути, протянул вместо этого ладонь для рукопожатия, увидел, что делает, и опустил руку.

— Входи, — сказал Эйден.

Это вышло само. Он отступил назад, пропуская гостя в генкан.

Дэниел вошёл. Остановился на цементной ступеньке у порога, на уровне пола, и посмотрел вниз. Эйден увидел, как он смотрит на обувной шкаф. На нижнюю полку. Чистую, пустую, протёртую до блеска.

Тишина длилась секунд пять. Эйден считал.

— Здесь стояли мои ботинки, — тихо сказал Дэниел по-английски.

— Да.

— Я... Куда мне...

— Сюда, — сказал Эйден. Он взял из пакета на полу тапочки, которые мать поставила заранее, коричневые, мужские, купленные два дня назад, и положил на ступеньку. — Ботинки можно на нижнюю.

Дэниел медленно снял ботинки. Они были дорогими, начищенными, с тонкой подошвой, непригодной для токийской осени. Он поставил их на нижнюю полку, аккуратно, носками к стене, как положено. Сделал шаг вверх, сунул ноги в тапочки. Выпрямился.

И в этот момент в коридор вышла Харука.

Она остановилась на пороге кухни. Одна, в простом сером платье, руки опущены вдоль тела. Эйден смотрел на мать и не узнавал: лицо у неё было спокойным, чуть бледным, и в нём не было ни злости, ни радости, ни слёз. Только внимание. Такое внимание, с каким хирург смотрит на рану, которую собирается обработать.

— Здравствуй, Дэниел, — сказала она на хорошем английском.

— Haruka.

— Ты постарел.

— Да.

— Входи. Ужин остыл.

Это было всё. Больше они друг другу ничего не сказали, и это было правильнее любой речи.

Ужин длился сорок минут, и за все сорок минут Эйден не проглотил ни одного куска, который помнил бы на вкус.

Они сидели за маленьким столом. Мио с краю, поближе к матери, как можно дальше от гостя. Она ела, глядя в тарелку, и ни разу не подняла глаз. Дэниел говорил мало. По-японски у него выходило тяжело, каждое слово он вытаскивал, как гвоздь из доски, и поэтому очень быстро перешёл на английский. Харука отвечала по-японски, он понимал, и в этом странном двуязычном разговоре не было ничего неловкого. Было просто тихо.

Он рассказал, коротко и без драмы, то, что они уже знали: партнёр исчез с деньгами. Долги росли. Он уехал в Манчестер, решив, что вернётся, когда всё исправит. Исправлял два года. Не исправил. Остальное время просто не мог написать.

— Я думал, если вернусь с пустыми руками, это будет хуже, чем если не вернусь вообще, — сказал он, глядя на свои пальцы. — Это была глупость. Я понял это не сразу.

— Это называется стыд, — спокойно сказала Харука.

— Да.

— Он очень удобен. Помогает ничего не делать и считать это благородством.

Дэниел вскинул на неё глаза. Она смотрела невозмутимо, помешивая суп.

— Я знаю, — сказал он.

Эйден положил палочки. Руки были чужими. В ушах гудело, как в радиорубке перед эфиром.

— Я принёс кое-что, — сказал Дэниел, повернувшись к Мио. — Не знаю, понравится ли. Ты давно... выросла.

Он протянул ей коробку. Мио посмотрела на неё. Взяла, медленно, двумя руками. Развернула бумагу. Внутри лежал набор профессиональных маркеров, сорок восемь цветов, в металлической коробке.

Она замерла.

— Мама написала, что ты рисуешь мангу, — тихо сказал Дэниел. — Я не знал, какие у тебя... У нас в магазине был только этот набор. Если не подойдёт, можно обменять.

Мио подняла голову. Первый раз за вечер. Глаза у неё были красными, но она не плакала. Она смотрела на отца так, как смотрят на дверь, которая три года была заколочена, а теперь вдруг оказалась просто приоткрытой.

— Спасибо, — сказала она по-английски. Голос сорвался на втором слоге. — Они... они хорошие.

— Правда?

— Это «Копик». Я о таких только в журналах видела.

Дэниел улыбнулся. Улыбка была кривой, дрожащей, и вдруг по его щеке скатилась слеза. Он не стал её вытирать. Просто сидел, улыбался и плакал, и в его лице вдруг проступил тот самый человек, который читал «Хоббита».

Эйден смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то холодно, быстро сжимается. Не гнев. Хуже. Зависть. Мио могла. Она разрешала себе. Сидела в шаге от человека, который причинил ей боль, и принимала подарок, и благодарила, и не прятала глаза.

А он сидел и считал: раз, два, три.

— Эйден, — сказал Дэниел.

Он поднял голову.

— Я принёс тебе... — Отец замялся. — Я не знал, что тебе. Я не знаю, что ты любишь. Поэтому принёс только вот. — Он достал из внутреннего кармана пальто маленький свёрток. Плоский, перевязанный бечёвкой.

Эйден не двигался.

— Можешь не брать.

— Что это?

— Фотография. — Дэниел положил свёрток на стол между мисками. — Ты на ней маленький. Мы в Сэтагая, у вишни. Я нашёл её в бумажнике. Она у меня все эти три года.

Эйден не прикасался. Свёрток лежал на столе, белел на тёмной скатерти, и вокруг него было много воздуха.

— Мне надо... — сказал он, и голос был не его. — Я сейчас.

Он встал. Стул скрипнул. Он не смотрел на мать, не смотрел на Мио, не смотрел на человека в тапочках, которые купили для него два дня назад. Вышел в коридор. Дошёл до своей комнаты. Закрыл дверь.

Повернул замок.

Замок щёлкнул. Этот звук он знал до дрожи, потому что слышал его на крыше три года назад, когда мысленно запирал за собой дверь.

Он сел на пол, спиной к двери, и закрыл лицо руками.

Из кухни не доносилось ни звука. Потом он услышал голос матери, тихий, ровный: «Дай ему время». Потом голос отца: «Я знаю. Конечно». Потом тихий звук, как будто кто-то положил на стол свёрток.

В субботу утром Дэниел уехал в гостиницу в Синдзюку, а днём они с Мио пошли в зоопарк Уэно: она сама попросила, к удивлению всех. Эйден работал в лавке до девяти. Цуруко не задавала вопросов. Только когда он, стоя на стремянке, расставлял на верхней полке сборники рассказов, вдруг сказала, не поворачиваясь от кассы:

— Закрытая дверь и запертая дверь не одно и то же. Я, кажется, об этом уже говорила.

— Говорили.

— Тогда зачем повторять?

— Потому что вы считаете, что я не запомнил.

Цуруко хмыкнула. Через минуту поставила рядом с ним на стремянку чашку чая, которой он не просил.

В половине седьмого колокольчик над дверью звякнул, и Эйден, стоя на стремянке с томом Сэйсёнагон в руках, не обернулся. Он знал, кто это, как знают шаги по лестнице.

— Здравствуйте, — сказал Дэниел по-японски, неуверенно, с тем акцентом, который не исправили три года.

— Добро пожаловать, — ответила Цуруко, не моргнув. Она вообще не удивилась, что в её лавке появился высокий британец с серым пальто через руку. — Ищете что-то особенное?

— Я... — Он огляделся. — Я хотел посмотреть, где работает мой сын.

Эйден застыл на лестнице. Том в его руках стал очень тяжёлым.

— Тогда смотрите, — сказала Цуруко. — Разрешаю. Только руками не трогайте то, что не собираетесь покупать. И кота тоже.

Дэниел медленно пошёл вдоль стеллажей. Он водил пальцем по корешкам, не снимая книг, и Эйден наблюдал сверху, как отец доходит до дальней полки, где стояли иностранные издания. Там он остановился. Достал одну, потёртую, в синей обложке. Открыл.

— «The Hobbit», — прочёл он вслух и тихо рассмеялся. — Издание шестьдесят седьмого года. Невероятно.

Эйден спустился со стремянки. Остановился в трёх шагах.

— Это Цуруко-сан привезла от букиниста из Осаки, — сказал он. Голос прозвучал почти нормально. — Она там уже полгода стоит. Никто не берёт.

— Я возьму.

— Хорошо.

— Для Мио, — сказал Дэниел и, помедлив, добавил: — И для тебя. Ты же помнишь? Я читал тебе на ночь.

— Помню.

Они стояли, держа между собой потёртую синюю книжку. Часы на стене тикали. Сэмбэй в окне повернул голову.

— Я не умел читать с выражением, — сказал Дэниел. — Все голоса у меня получались одинаковыми. Ты как-то сказал: «Папа, гном и дракон разговаривают у тебя как два бухгалтера».

Эйден невольно усмехнулся.

— Это было смешно.

— Было. — Отец посмотрел на него. — Я очень давно не слышал, как ты шутишь.

— Я давно не шутил.

Цуруко за кассой кашлянула, не поднимая глаз от книги. Дэниел расплатился, три тысячи иен, и она, пробив чек, спросила: «Подарочная упаковка?» — «Нет, спасибо». Он взял книгу под мышку. Постоял.

— Я пойду. Мне не хочется мешать.

— Ты не мешаешь, — сказал Эйден и сам удивился своему голосу.

Дэниел кивнул. Поклонился Цуруко: неловко, по-иностранному, слишком глубоко. Она ответила коротким, ровным поклоном, каким кланяются равным. Колокольчик звякнул, дверь закрылась.

Эйден стоял посреди лавки, и вдруг почувствовал, что сердце колотится, как после бега.

— Он не плохой человек, — сказала Цуруко, листая страницу.

— Я знаю.

— Это не значит, что нужно сразу прощать.

— Я знаю.

— Тогда зачем стоишь? Иди, расставляй. Эта Сэйсёнагон сама на место не встанет.

Он поднялся обратно на стремянку. Руки дрожали, но том встал на полку ровно, без скрипа.

Домой он вернулся в одиннадцать. Мио спала. В кухне на столе под стеклянной крышкой стояла миска риса и записка рукой матери: «Он придёт завтра в десять. Просто чтобы позавтракать. Решай сам». Ниже, мелко: «Свёрток лежит на твоём столе».

Он зашёл в комнату. Свёрток лежал на столе, нетронутый. Он взял его. Развязал бечёвку. Бумага зашелестела.

На фотографии стояла вишня. Старая, раскидистая, вся в цвету, и под ней, на траве, сидел мальчик лет восьми с чёрными волосами и красноватыми, обычными в обычном свете глазами. Рядом стоял высокий светловолосый мужчина в клетчатой рубашке и держал мальчика за плечо. Тот смеялся, и на мужчине тоже лежала тень смеха, как лежит тень на траве от облака.

Он смотрел на неё долго. Потом положил в ящик стола.

В тот же ящик, где лежало письмо без марки, запечатанное, с адресом школы «Сэйран-гакуэн» и аккуратным почерком Аяны. Он не открыл его. Просто положил фото рядом, и две бумаги легли друг на друга, как две ладони.

Он задвинул ящик.

Воскресное утро наступило серым и сырым. Он проснулся в семь с тяжёлой головой, и первым, что увидел, был телефон на тумбочке. Экран светился.

«Какого цвета у тебя сегодня день?»

Сообщение было от Акиры. Отправлено в 6:48. Ниже, через минуту: «Я у стенда с десяти. Окабэ-сэнсэй говорит, что наш рассказ о процессе в пять вечера, не забудь. Люблю».

Слово «люблю» стояло на экране, маленькое, без точки. Она не писала его часто. Только когда было очень нужно. Он смотрел на него и вспоминал, что сегодня второе ноября, что их десятиминутный рассказ о проекте, что он обещал, что Окабэ ждёт, что она ждёт.

А за стеной уже слышались голоса: отец пришёл рано. Мио смеялась, по-детски, с хрипотцой, и вдруг по-английски что-то спросила, и Дэниел, запинаясь, ответил. Пахло яичницей. Звякнула посуда.

Эйден лежал и слушал, как за стеной его семья учится быть семьёй.

Он мог встать. Мог выйти. Мог сесть за стол и сказать «доброе утро». Всё это он знал. Знал, как знает человек, умеющий плавать, что вода держит.

Но вместо этого он лежал и слушал.

В дверь постучали, два коротких удара. Он не ответил.

— Эйден. — Голос Мио, приглушённый, со ступенчатой ломкостью. — Я знаю, что ты не спишь.

Он молчал.

— Папа спрашивает, придёшь ли ты. — Пауза. — Я не знаю, что ему сказать.

— Скажи, что я приду позже.

— Ты не придёшь.

Он закрыл глаза.

— Ты как папа, — сказала Мио через дверь, очень тихо. — Тоже запираешься, пока тебя ждут.

Звук её шагов удалился по коридору. Дверь кухни скрипнула.

Он не пошевелился. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой. Он ощутил, как тело вдруг стало тяжёлым, как это бывало раньше, в те зимы, когда мать лежала лицом к стене, а он носил на себе три жизни и ни с кем не делился.

Он взял телефон.

Большой палец лёг на экран и несколько секунд не двигался. Он мог написать Акире: «Не могу». Только это. Одно слово, которое они сами разрешили друг другу. «Не могу сегодня. Расскажу позже».

Но «позже» уже было слишком истрёпанным, и он вдруг ясно понял, что она заметит.

Он нажал кнопку сбоку и держал, пока на экране не появился круг выключения. Свайпнул. Экран погас.

В комнате стало тихо. Он положил телефон в ящик стола, на фотографию и письмо, и закрыл ящик.

«Ненадолго, — подумал он. — До вечера. Я приду в пять, как обещал. Мне просто нужно... побыть».

Он оделся, взял куртку, вышел через окно на пожарную лестницу, чтобы не проходить мимо кухни, и спустился во двор. Мокрый асфальт, запах мусорных баков, первые прохожие. Он пошёл на север, вдоль железной дороги, по узкой тропе между рельсами и заборами, считая окна в проходящих мимо вагонах.

Телефон остался лежать в ящике, рядом с фотографией, где мальчик смеялся под вишнями.

А в генкане, на нижней полке обувного шкафа, стояла пара начищенных мужских ботинок, носками к стене. Никто их не передвинул.

Глава 23. Сэйран-сай

В десять утра стенд был готов, и Акира в который раз обошла его по кругу, как обходят чужой дом, в который ещё не решили заходить.

Факультету медиа и коммуникаций отвели угол на втором этаже главного корпуса, между киноклубом и кружком каллиграфии. Два щита по полтора метра, стол, три пары наушников на подставке и экран, на котором крутилась короткая заставка: тёмный переулок, два окна, в одном горит свет. Над всем этим на белом картоне, который она вырезала накануне до половины второго ночи, было написано чёрной тушью: «СВЕТ В СОСЕДНЕМ ОКНЕ. Радиоспектакль и иллюстрации. Авторы: Блэквуд Эйден, Мидзухара Акира».

Фамилия Эйдена стояла первой. Она сама так решила, потому что история была его, а рисунки её, и это казалось честным.

На левом щите висели её листы: девять акварелей, переулок в разное время суток. Утром: узкая полоска неба между крышами и мокрый подоконник с растением. Днём: бельё на верёвке, два кота, один на каждом карнизе. Вечером, ночью и под дождём: свет, всегда один и тот же оранжевый абажур, только рамы вокруг него менялись. На правом щите выписан фрагмент текста, первая сцена: девушка в окне, юноша в окне напротив, три метра, а между ними ни слова.

Она поправила наушники на подставке и оглянулась. Коридор заполнялся людьми: родители с младшими братьями, первокурсники в одинаковых футболках, девушки в хаори с озабоченными лицами, лоточники с карамельными яблоками. Пахло жареной лапшой и мокрыми зонтами. За окнами шёл ленивый дождь.

— Ты опять пересчитываешь, — сказала Мика, появляясь с двумя картонными стаканами и пакетом онигири. — Всё на месте. Я проверила. Три раза.

— Знаю.

— Тогда перестань. — Мика сунула ей стакан. — Пей. Это какао. Мне сказали, что в нём меньше кофеина, чем в твоём нервном срыве.

Акира взяла стакан. Улыбнулась. Посмотрела на телефон, лежавший экраном вверх на краю стола.

Чат с Эйденом: её сообщение в 6:48 и второе, в 9:15: «Ты уже в пути? Я отложу тебе наушники». Оба прочитаны не были. Рядом со вторым стояла серая галочка.

— Он, наверное, едет, — сказала она вслух.

— Наверное, — согласилась Мика, не уточняя.

В десять двадцать пять к стенду подошёл профессор Окабэ. Серый кардиган, сложенный зонт, термос в руке. Он обвёл взглядом стенд, и на его лице появилась сдержанная улыбка, которую она научилась читать как высшую оценку.

— Мидзухара-сан.

— Окабэ-сэнсэй.

— Очень чисто, — сказал он. — Нет ничего лишнего. Это редкость. — Он посмотрел на второй стул, пустой, и ничего не спросил. — Рассказ в пять часов. Двенадцатая аудитория, на первом этаже. Десять минут. Вы готовы?

— Да.

— Блэквуд-кун в курсе?

— Я напомнила. Он обещал.

Окабэ кивнул и, помолчав, сказал:

— Хорошо. Если окажется, что я ошибаюсь насчёт молодых людей, я пересмотрю свои взгляды. А пока рассказывайте так, будто он слушает. Это почти всегда помогает.

Он ушёл. Мика проводила его глазами.

— Как он это делает?

— Что?

— Говорит что-то и сразу становится на пять процентов страшнее.

Первый час прошёл в приятной суете. Пришли двое второкурсников из киноклуба, послушали первую минуту спектакля и ушли очень тихие. Старик в мятом пиджаке постоял перед акварелью с котами и сказал: «Такие дома я помню в детстве», и она не стала спрашивать, в каком городе. Девочка лет десяти, привезённая кем-то из старшего поколения, долго водила пальцем по рамке переулка и потом спросила: «А они поговорят?»

— Не знаю, — честно сказала Акира. — Как ты думаешь?

— Поговорят. — Девочка сказала это так уверенно, что Мика, стоявшая рядом, невольно кашлянула, пряча усмешку. — Только надо, чтобы кто-то первый крикнул. Они же рядом.

— А кто должен?

— Тот, кому страшнее, — серьёзно ответила девочка.

Акира долго смотрела ей вслед.

В полдень она позвонила. Один гудок, второй, и вместо длинного ожидания сразу автоответчик: «Абонент недоступен или отключил телефон». Она опустила трубку и несколько секунд смотрела на неё, как на предмет, потерявший смысл.

— У него выключен, — сказала она Мике.

— Может, батарея.

— Может.

— Или он в метро.

— Или в метро.

Она не стала говорить, что он никогда не выключал телефон. Он ставил его на беззвучный, да, прятал в карман, не отвечал по полдня, но не выключал: она знала это так же, как знала число его шагов от платформы до лавки. Выключенный телефон был другим жестом. Не «я не хочу отвечать», а «меня нет».

Рядом, на столе, лежал блокнот с цветными квадратиками. Она раскрыла его на сегодняшней странице. Пусто. Взяла карандаш и в пустом квадрате ничего не написала.

В час Мика ушла за едой. Рэн, который с утра помогал группе настраивать оборудование на уличной сцене, заглянул на минуту: «Мы в 18:30, приходи с ним». В два часа Акира снова позвонила. Тот же автоответчик.

Она подумала о пункте четвёртом из своего списка. «Я не буду первой три дня». Но это работало для молчания, которое можно переждать. Выключенный телефон в день, когда он обещал быть рядом, не молчание. Это что-то другое.

Она написала: «Я не злюсь. Я просто хочу знать, что ты жив. Одно слово».

Отправила. Ожидала, что оно не дойдёт. Оно и не дошло: у чата осталась одна серая галочка.

Сёта позвонил в двадцать минут четвёртого, и она ответила на ходу, отойдя в угол коридора, где стоял кулер.

— Ну что? — Голос брата звучал громко, на фоне гудела печь и звякали противни. — Стенд открыт? Я весь день думаю о тебе и пересолил два теста.

— Открыт. Всё хорошо.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Акира. — Он понизил голос. — Тебе девятнадцать, а голос у тебя как у человека, который складывает вещи в сумку и делает вид, что просто идёт гулять. Что случилось?

Она прислонилась спиной к стене. Мимо прошли двое первокурсников с картонными мечами.

— Он не пришёл. И телефон выключен.

Сёта помолчал. Печь за его спиной щёлкнула.

— Это он, ну, твой парень?

— Да.

— Понятно. — Он выдохнул. — Слушай. Я хочу рассказать тебе одну вещь, которую ты, наверное, не помнишь. Тебе было семь. Я лежал в больнице перед операцией, и тебя оставили на утреннике в саду. Ты должна была играть дерево. Мама позвонила тебе вечером и сказала: «Мы не придём, потому что с Сётой плохо». И ты ответила: «Ничего, я не обижусь».

— Я помню.

— Я потом узнал. Мне мама рассказала. Я плакал в туалете при больнице. Не потому, что мне было страшно. А потому, что семилетняя сестра сказала «не обижусь», и я понял, что это моя вина. Что это из-за меня она научилась.

— Сёта...

— Не перебивай. Я хочу сказать: тебе можно обижаться. Слышишь? Не сегодня, не вообще. Просто всегда. Тебе можно сказать человеку, что он сделал тебе больно. Мир не рухнет.

Она зажмурилась. Горло сжалось.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Приезжай на Новый год. Я испеку тебе торт без сахара, чтобы он был безопасным.

Она засмеялась сквозь слёзы, которых не позволила себе пролить, и вернулась к стенду, где Мика, кусая губу, делала вид, что ничего не слышала.

В пятнадцать двадцать к стенду подошла Аяна.

Она появилась тихо, без предупреждения, в чёрном пальто и тёмно-фиолетовом шарфе, с чертёжной тубой за спиной: видимо, шла из архитектурного корпуса. Остановилась у правого щита, прочитала текст первой сцены, потом перешла к акварелям и долго стояла перед последней: ночной переулок, свет, пустая вторая рама.

Акира следила за ней краем глаза. Сердце стучало неровно, но не от страха. От чего-то более сложного: от признания, что человек, которому она не доверяла и не могла не уважать, стоит в трёх шагах и смотрит на её работу как на что-то важное.

— Хорошо, — наконец сказала Аяна, не оборачиваясь. — Свет правильный. Оранжевый абажур даёт более тёплый край, чем лампа накаливания. Ты это почувствовала или посчитала?

— Почувствовала.

— Тогда ты умнее, чем кажешься. — Аяна повернулась, и Акира впервые увидела, что у неё тёмные круги под глазами, как у человека, который тоже плохо спал. — Это комплимент. Я так говорю.

— Я знаю.

— Он не пришёл?

Акира сжала карандаш в пальцах.

— Нет.

— Телефон?

— Выключен. — Она сказала это слишком быстро. — Он, наверное, застрял где-то. У него семья.

Аяна медленно кивнула. Она стояла перед ней, держа тубу обеими руками, как держат оружие, которое не собираются использовать.

— Мне нужно сказать тебе одну вещь, — сказала она. — Я думала, что ты знаешь. Теперь вижу, что нет.

Акира почувствовала, как внутри что-то остановилось.

— Что?

— Мы виделись. С Эйденом. — Она говорила ровно, без нажима. — Начиная с начала октября. По четвергам. Кофе в кафе рядом с корпусом. Без темы. Я предложила, он согласился. Мы не говорили о прошлом, пока... — она на секунду сделала паузу, — пока на прошлой неделе он не извинился. Передо мной. За то, что сказал мне на крыше. Я думала, он тебе сообщил. Я была уверена, что он скажет тебе сам.

— Нет, — сказала Акира. Голос стал совсем тихим. — Он не сказал.

Мика, возвращавшаяся с лотком, остановилась в двух метрах. Акира почувствовала это, не поворачивая головы.

— Я не хотела причинять боль, — продолжала Аяна. — Я пришла сегодня не для этого. Я пришла посмотреть на ваш проект, потому что он мне интересен. Но я не могу стоять в трёх шагах от тебя и делать вид, что мы не... — Она подбирала слово. — Что мы не двое людей, которые знают, что он молчит. Я не говорю, что он плохой. Я говорю, что он пока не умеет по-другому. Это не оправдание. Но и не приговор.

— Четыре недели, — сказала Акира. — Пять четвергов.

— Да.

— Он ни разу.

— Нет.

Акира смотрела на акварель с пустой рамой. Там была пустота, нарисованная тщательно, с любовью, ради того, чтобы кто-то когда-нибудь подошёл и зажёг свет.

Внутри, там, где ещё минуту назад был страх, вдруг стало очень спокойно. Не холодно. Ясно. Как бывает, когда долго не можешь найти нужный цвет, а потом наконец смешиваешь его случайно и узнаёшь сразу.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— Что сказала сама. Не дожидаясь, пока я узнаю от кого-то другого.

Аяна чуть кивнула. Потом, помедлив, добавила:

— Хочешь, я остановлюсь на твоём докладе? В последнем ряду. Просто стоять.

— Нет, — сказала Акира. — Я справлюсь. — И, помолчав, неожиданно для себя: — Но если останешься, я не возражаю.

Аяна посмотрела на неё внимательно, и в этом взгляде не было ни жалости, ни торжества. Только то же, что у девочки с картонным стаканом: «Поговорят. Только кто-то должен крикнуть первым».

— Я приду, — сказала она. — К пяти.

Она ушла так же тихо, как появилась, и коридор сомкнулся за ней, как вода.

Мика поставила лоток на стол.

— Ты слышала? — спросила Акира.

— Часть. — Мика села на соседний стул. — Хочешь, я его убью?

— Нет.

— Хочешь, Рэн его убьёт?

— Нет.

— Хочешь, мы просто посидим и ты ничего не будешь говорить?

— Да, — сказала Акира. — Вот это.

Они сидели. Из ближней аудитории доносился смех, где-то рядом играла гитара. На экране крутилась заставка: переулок, два окна, один свет. Акира смотрела на неё и вдруг подумала: «Он написал её про меня. Или про себя? Или про нас обоих, не зная, что про нас?»

Ответа не было.

Двенадцатая аудитория была небольшой: рядов десять, проектор, кафедра, которой она не воспользовалась. В пять часов в ней сидело человек тридцать. Окабэ в первом ряду, Мика и Рэн слева, сзади знакомое чёрное пальто и тёмно-фиолетовый шарф.

Второй стул у кафедры, который она поставила по привычке, остался пустым.

— Добрый день, — сказала она. — Я Мидзухара Акира, второй курс факультета дизайна. Сегодня должен был говорить мой соавтор, Блэквуд Эйден. Он задерживается. Поэтому я расскажу вам о том, что знаю.

Голос был ровным. Она сама не ожидала.

— История началась с моего окна. Я живу в Огикубо, в квартире, из которой видно окно соседнего дома. Три метра. Я не знаю, кто там живёт. Я видела только его лампу. Оранжевую. Он оставляет её на ночь. Сначала я решила, что он боится темноты. Потом решила, что он кого-то ждёт. Потом перестала решать и просто стала на неё смотреть.

Она показала на экран: переулок, два окна.

— Мы с Эйденом придумали историю про двух людей, которые живут напротив друг друга и ни разу не поговорили. Он написал текст. Я нарисовала переулок. Мы спорили, горит ли лампа потому, что кто-то ждёт, или потому, что просто нужно, чтобы не было темно. Он считал, что второе. Я считала, что первое.

В зале кто-то тихо засмеялся.

— В итоге мы решили, что лампа горит и потому, и потому. И что человек, который её оставил, может сам не знать, зачем.

Она остановилась. Посмотрела в зал, нашла лицо Мики, лицо Окабэ, потом, мельком, дальнее чёрное пальто.

— Я хотела сказать, что работа научила меня одной вещи. Когда рисуешь пустое окно, нужно очень точно знать, чего в нём не хватает. Нельзя нарисовать пустоту наугад. Она получится либо равнодушной, либо жалобной. Пустоту нужно рисовать с любовью. С уважением к тому, кто здесь был. Или мог бы быть.

Она замолчала. Пауза вышла длинной. Восемь, девять секунд. Она слышала, как в первом ряду скрипнул стул Окабэ.

— И последнее. Автора текста нет в этом зале. Но лампа в нашем рассказе горит. Я хочу, чтобы вы это знали. Спасибо.

Аплодисменты были тихими, ровными, как дождь за окном. Окабэ не хлопал. Он смотрел на неё, не мигая, и потом, когда зал уже расходился, подошёл и сказал только:

— Это был лучший рассказ о процессе, который я слышал в этом университете. — Он помедлил. — И худший из тех, которые мне хотелось бы услышать.

— Почему?

— Потому что я понимаю, откуда он взялся.

Он ушёл. Акира стояла у кафедры, держась за её край, и вдруг заметила, что у неё дрожат колени.

Рэн и группа сыграли в 18:30 на уличной сцене под навесом, под моросью, и она стояла в первом ряду рядом с Микой, сжимая в кармане телефон. Песню «Последняя электричка» зал знал уже наизусть. Юта пела, не жмурясь, Нацуко вела клавиши, Сё бил по барабанам, как в дверь, и в этот вечер Акира не могла слушать слова: «Иди, пока горит чей-то свет». Они плыли мимо, как фонари за стеклом.

Телефон молчал.

В 19:15 она вернулась на второй этаж к стенду. Народ редел. Кружок каллиграфии складывал свитки. Акира, не включая верхний свет, выключила экран с заставкой, сложила наушники в коробку, сняла с щита первую акварель и осторожно, двумя руками, положила её в папку. Потом вторую. Потом третью.

В 19:40 она услышала шаги в коридоре.

Не торопливые. Усталые, медленные. Шаги человека, который долго шёл и не уверен, что пришёл туда, куда надо.

Она не обернулась сразу. Положила в папку четвёртую акварель, ту, что с котами. Разгладила уголок. Потом выпрямилась и повернулась.

Эйден стоял в дверях. Куртка была мокрой насквозь, волосы прилипли ко лбу, на ботинках блестела грязь. Лицо серое, с тем выражением, какое бывает у человека, вышедшего из долгой болезни: не облегчение, не вина, пустая усталость. В руках не было ничего. Ни телефона, ни зонта.

— Прости, — сказал он. Голос хрипел. — Я знаю, что опоздал на...

— Два с половиной часа назад закончился мой доклад, — сказала Акира. — Почти тринадцать часов назад я написала тебе первое сообщение. Пять с половиной часов назад я позвонила тебе в последний раз.

— Я знаю.

— Знаешь.

— Я могу объяснить...

— Не здесь. — Она закрыла папку. Застегнула ремешок. Руки не дрожали. Это было странно, и она отметила это про себя, как отмечают чужое чудо. — Пойдём. На улицу.

Он кивнул.

Она взяла сумку, выключила последнюю лампу, и в темноте коридора, проходя мимо него к лестнице, на секунду увидела его лицо в свете аварийной таблички. Он смотрел не на неё. Он смотрел на пустой стул у стенда.

Они спустились вниз, не разговаривая. Дождь ещё шёл, мелкий, ровный. Фонари на аллее отражались в мокром асфальте, как в тёмной воде. Она остановилась под навесом, у самой кромки света, и повернулась к нему.

— Говори, — сказала она.

Глава 24. Что я называю молчанием

Он шёл девять часов и не мог бы сказать, о чём думал хотя бы минуту из них.

Сначала была тропа вдоль путей между Накано и Коэндзи, потом Огикубо, где он прошёл мимо дома, в окне третьего этажа которого горел оранжевый абажур, и не поднял головы. Потом Нисиогикубо, Китидзёдзи, широкие улицы, по которым шли люди с зонтами и пакетами. Дождь то стихал, то возвращался, мелкий, настойчивый, как человек, который не хочет разговора, а просто стоит рядом. Он промок ещё в Огикубо и перестал замечать.

К трём часам дня он оказался у пруда Инокасира.

Он не выбирал это место. Ноги принесли сами, как приносят к двери, которую когда-то открывал. Аллея у воды была почти пустой. Голые, уже наполовину облетевшие деревья стояли в тумане, и вода под ними лежала тёмная, неподвижная, как зеркало, в котором никто не хочет смотреть. У причала покачивались лодки: прокатные, белые, с лебединой головой на носу. Одна из них отплыла, в ней сидели двое, и он видел, как девушка в жёлтой куртке смеётся, а парень гребёт неловко, и вода расходится кругами.

«Пары, которые катаются на этих лодках, расстаются», — сказала когда-то Мика, шутя, весёлым голосом, и Акира тогда ответила: «Значит, нам не надо».

Он сел на мокрую скамью и долго смотрел на воду. В голове было пусто и звонко, как в студии после эфира, когда микрофоны уже выключены, а ты всё ещё сидишь в наушниках и слышишь, как ничего не происходит.

Он думал: «Я приду в пять». Потом: «Уже пять». Потом: «Теперь слишком поздно, чтобы объяснять». Потом перестал думать вовсе.

Когда он наконец поднял голову, на фонарях вдоль аллеи уже горел свет, и пруд почернел. Часы на ближайшей станции показывали без десяти семь.

Он встал и побежал. Не потому, что надеялся успеть: успевать было нечего. Просто тело, которое весь день шло ровно, вдруг захотело двигаться быстро, как у загнанного зверя, который наконец услышал, откуда лает.

Он добежал до Митаки, сел в электричку, мокрый, задыхающийся, не глядя на людей, которые отодвигались. Сошёл на нужной станции. Шёл от неё к университету, и каждый шаг по мокрому асфальту звучал как удар в закрытую дверь.

— Говори, — сказала она.

Они стояли под навесом у главного корпуса, в полосе жёлтого света, который падал из окна вестибюля. Дождь шёл вдоль аллеи ровной серой стеной. В воздухе пахло мокрым асфальтом и жареными каштанами, которые продавал какой-то лоточник на углу.

Акира стояла прямо. В руках у неё была чёрная папка, прижатая к груди, как щит. Заколок на ней было две: красная ягодная и серебряный полумесяц. Лицо ровное, спокойное, как стекло, и это пугало сильнее, чем если бы она плакала.

— Я хотел прийти, — сказал он. — Правда. Я собирался...

— Ты собирался. — Она кивнула. — Хорошо. Дальше.

— У меня дома... — Он остановился. Горло перехватило. — Было кое-что. Семейное. Я не мог.

— Что именно?

— Не могу пока сказать.

Она молчала. Дождь шуршал по навесу.

— Ты выключил телефон, — сказала она. — Не поставил на беззвучный. Выключил.

— Да.

— Ты знал, что я напишу. Знал, что буду звонить. Знал, что сегодня мой доклад.

— Знал.

— И всё равно.

— Мне нужно было побыть одному.

— Это я понимаю. — Её голос оставался ровным. — Побыть одному ты имеешь право. Я не про это. Я про то, что за весь день ты не сказал мне ни слова. Ни «не могу», ни «потом», ни «мне плохо». Ничего. Хотя мы договорились. Я дала тебе слово, на которое можно опереться. «Не могу». Помнишь?

— Помню.

— И ты его не использовал.

— Я не мог даже... — Он не договорил.

— Даже этого?

— Да.

Она долго смотрела на него. Потом сказала, очень тихо:

— Ты выключил телефон, чтобы не слышать, как мне плохо. Ты не хотел знать.

Он дёрнулся, как от удара.

— Нет!

— Тогда зачем?

— Чтобы... — Он нашёл слово и тут же понял, что оно не подходит. — Чтобы не... не мешать. Тебе. Ты бы начала волноваться, а у тебя доклад. Я решил, что лучше...

— Ты решил.

Она произнесла это так спокойно, что слово повисло в воздухе, как нож.

— Я решил, что так будет лучше для...

— Эйден. — Она подняла ладонь. — Я сейчас скажу одну вещь. Не кричу. Просто скажу. Ладно?

Он кивнул. Большой палец вдавился в подушечку указательного так, что побелела кожа.

— Ты три недели пил кофе с Аяной.

Он закрыл глаза.

— По четвергам. Пять раз. Без темы, как она сказала. Она предложила, ты согласился. И ни разу, ни единого раза за пять недель не сказал мне.

— Она тебе...

— Она сказала сегодня. В три двадцать. У моего стенда. Сама.

— Акира...

— Не перебивай. — Голос впервые чуть дрогнул. — Я не злюсь, что ты с ней пьёшь кофе. Правда. Я понимаю, что у вас что-то незавершённое. Я бы сама хотела, чтобы это завершилось. Я злюсь, что ты решил, что я не вынесу. Что мне нужно сообщить только то, что ты считаешь безопасным. Что ты можешь отмерять мне правду чайной ложкой.

— Я не врал.

— Нет. — Она слегка улыбнулась, и улыбка была страшной. — Ты не врал. Ты просто не говорил. Для тебя это разные вещи. Я знаю. Это твоя специализация.

Он молчал. Что-то поднималось в груди, горячее и тесное, и он пытался это удержать.

— Я не врал, — повторил он глухо.

— Знаю. Это твоя специализация.

Она шагнула ближе. Теперь они стояли в полуметре, и он видел её глаза: красно-карие, в которых отражался жёлтый фонарь. Видел веснушку у виска. Видел, как у неё на шее бьётся жилка.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она тихо. — Я слушала, как она рассказывала про вашу крышу. Про то, что ты сказал. «Удобная компания». И я подумала: он не мог этого сказать. Не потому, что он добрый. А потому, что человек, который так точно умеет ранить, должен очень хорошо знать, как это больно. А ты знаешь. Просто ты решил, что лучше ранить первым, чем ждать, пока ранят тебя.

— Слушала, — медленно повторил он. — Когда?

Она не отвела глаз.

— Тринадцатого сентября. В кафе в Китидзёдзи. Мы встретились. Она рассказала мне всё, что считала нужным. — Она выдержала паузу. — Да. Я тоже не сказала тебе. Это моя ошибка, и я не буду её защищать. Я думала, ты сам начнёшь. Что если дать тебе время, ты расскажешь. Я ждала. Месяцами. Но, Эйден, разница вот в чём: я называю это ошибкой. Вслух. Прямо сейчас. А ты после этого скажешь «нормально» и уйдёшь.

— Я не...

— Скажешь.

Он открыл рот. Закрыл. Внутри было ровно столько ярости, сколько стыда, и две эти силы держали друг друга, как две ладони.

— Акира, прошу...

— Ты делаешь со мной то же, что с ней.

Он замер.

— Не словами, — продолжала она. — Словами ты сейчас ничего плохого не говоришь. Но ты решаешь за меня. Что мне можно знать. Что я выдержу. Когда мне нужно побыть одной. Ты берёшь меня, и берёшь Аяну, и каждой по очереди говоришь, не произнося: «Я лучше знаю, что тебе нужно». Это не защита. Это так же больно. Просто тише.

Слова упали между ними, как капли, которые долго собирались на краю навеса.

Он стоял и смотрел на неё. В голове что-то гудело. Он слышал собственное дыхание, ровное, как у человека, который вот-вот сорвётся. Слышал, как в аллее лоточник звякнул кассой. Слышал дождь. Это длилось, наверное, секунд десять.

Одиннадцать.

Мёртвый эфир. Он стоял в нём, как в реке, чувствуя, как течение тянет. Он должен был что-то сказать. Любое слово: «Прости», «Ты права», «Мне страшно». Любое, кроме «нормально». Он перебирал их, как карманную мелочь. Находил каждое и откладывал: не то, не то.

Потому что единственное верное слово было длиннее всех остальных. Оно начиналось с «У меня дома был отец» и заканчивалось тремя годами. Он не мог его произнести. Оно стояло в горле, как кость.

— Мне нужно идти, — услышал он собственный голос.

Акира смотрела на него, не двигаясь.

— Конечно, — сказала она.

— Я не... Я не хочу уходить. Мне просто...

— Эйден.

— Да?

— Если ты уйдёшь сейчас, я не побегу за тобой. — Она говорила тихо, ровно, почти ласково. — Я не потому, что мне всё равно. А потому, что я решила, что больше не буду бежать за человеком, который не говорит мне, куда он бежит.

Он смотрел на неё. Чувствовал, как внутри что-то обрывается, медленно, как трос, который долго держал тяжесть.

— Я позвоню, — сказал он.

— Когда сможешь.

— Акира...

— Иди.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Дождь коснулся плеча. Он повернулся и пошёл по аллее, мимо лоточника, мимо мокрых фонарей, мимо пустых скамеек, не оборачиваясь.

Сзади не донеслось ни окрика, ни шагов. Только дождь.

У ворот университета, под стеклянным козырьком остановки, стояла Аяна.

Она не ждала автобус: он мог бы пройти мимо, и она не пошевелилась бы. Просто стояла, прислонившись плечом к столбу, в тёмном пальто, с чертёжной тубой за спиной и закрытым зонтом в руке. Тёмно-фиолетовый шарф намок на концах. Увидев его, она не удивилась.

— Ты мокрый, — сказала она.

— Знаю.

— Это не комплимент.

— Знаю.

Он хотел пройти мимо. Ноги сами замедлились у остановки, и он остановился в двух шагах от неё, под дождём, не заходя под козырёк.

— Я была на докладе, — сказала Аяна. — Она хорошо говорила. Лучше, чем ты бы сам.

— Я слышал. В смысле... — Он запнулся. — Я не слышал. Я не пришёл.

— Я знаю. Я сидела в последнем ряду и смотрела на пустой стул.

Он молчал. Дождь стучал по стеклянной крыше остановки, и звук этот был ровным, как пульс.

— Я сказала ей про четверги, — произнесла Аяна. — Прости. Я думала, ты уже сказал.

— Это не твоя вина.

— Я знаю. Но говорю.

Она шагнула вперёд, протянула ему зонт. Складной, чёрный, мужской, с деревянной ручкой.

— Это Саори. Она забыла у меня. Возьми.

— Я не...

— Я не прошу ничего взамен. — Голос её был спокойным и усталым. — Я просто не хочу, чтобы ты шёл через весь Токио под дождём. Это не героизм. Это глупость.

Он взял зонт. Ручка оказалась тёплой от её ладони.

— Ты ей сказал? — спросила она. — Про отца.

— Нет.

— Почему?

— Не смог.

Аяна кивнула. Не осуждала. Смотрела на него долго, внимательно, как смотрят на здание после землетрясения: что ещё стоит.

— Телефон, — сказала она. — Он включён?

— Нет.

— Включи. — Это было сказано без нажима, просто как инструкция. — Дома. Прямо там, не откладывая. Прочти всё, что она тебе написала. Всё. И только потом решай, что делать.

— Откуда ты знаешь, что она писала?

— Потому что я бы писала. — Она слабо улыбнулась. — Иди. Тебя ждёт мама.

Он не стал спрашивать, откуда она знает про маму. Поклонился. Неловко, мокро, с зонтом в руке, и пошёл к станции.

Раскрыл он его только у самых ворот метро, когда дождь уже промочил его насквозь и открывать было поздно.

Дома было темно, только в кухне горела лампа. Мио сидела за столом над рисунком, и вокруг неё лежали маркеры, разложенные по оттенкам, как радуга, которую кто-то аккуратно разрезал. Она подняла голову, увидела брата и ничего не сказала.

— Где мама?

— Спит. — Она помолчала. — Папа уехал в гостиницу в семь. Просидел два часа за завтраком и ещё два после обеда. Он спрашивал про тебя.

— Что ты сказала?

— Что ты придёшь, когда будешь готов.

— Спасибо.

— Это неправда. Я не знаю, будешь ли ты когда-нибудь готов. — Она положила маркер. — Но я не хотела, чтобы он уехал с этим.

Эйден стоял в дверях кухни, мокрый, с прилипшей к лицу чёлкой. Мио посмотрела на него, на лужу, расползавшуюся по полу вокруг его ботинок, и вдруг, не меняя лица, сказала:

— У тебя опять всё получилось плохо.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя лицо как у мамы, когда она раньше возвращалась от врача.

Он не ответил. Прошёл к себе, снял мокрую куртку, бросил её на пол. Сел на край кровати. В комнате пахло сыростью и бумагой. Он смотрел на ящик стола, закрытый, неподвижный.

Потом открыл.

Телефон лежал на фотографии, рядом с письмом. Экран мёртвый, чёрный. Он взял, держал в ладони, как держат что-то горячее. Нажал кнопку.

Секунд тридцать ничего не происходило. Потом экран ожил, засветился, и на нём одно за другим стали появляться уведомления. Они сыпались, как будто телефон долго не мог выдохнуть: 6:48, 9:15, 9:30, 10:02, 11:45, 12:00, 13:14, 14:00, 14:05. Он не открывал. Просто смотрел, как они прокручиваются. Тридцать семь сообщений. Одиннадцать пропущенных вызовов.

Акира. Акира. Мика. Акира. Окабэ. Цуруко: «Ты жив?» Рэн: «Если что, мы в Гараже». Мио, из-за двери, в 7:30 утра: «Папа пришёл».

И в самом верху, первое по времени, сообщение, которое он видел утром и больше не открывал.

«Какого цвета у тебя сегодня день?»

Под ним, в 6:49: «Я у стенда с десяти. Окабэ-сэнсэй говорит, что наш рассказ о процессе в пять вечера, не забудь. Люблю».

Он читал это, не двигаясь.

Потом ниже, в 9:15: «Ты уже в пути? Я отложу тебе наушники».

В 12:00: «Позвонила. Не берёт. Всё хорошо?»

В 14:07: «Я не злюсь. Я просто хочу знать, что ты жив. Одно слово».

Одно слово. Она просила одно слово.

Он держал в руках телефон, и вдруг ясно, физически ясно, как будто это происходило с кем-то другим, увидел картину: стенд, акварели, девушка с заколкой в виде полумесяца, которая раз за разом смотрит на экран, ждёт, смотрит. Не злится. Просто ждёт, как ждала тогда, много лет назад, другая девушка, тоже у окна, тоже без ответа.

Только та, другая, ждала три года.

Он закрыл глаза.

«Ты делаешь со мной то же, что с ней».

Это было не обвинение. Это была констатация, спокойная, точная, как формула. Он сам всё это время называл молчанием то, что молчанием не было. Он считал, что молчит, чтобы никого не ранить. А на самом деле он каждый раз что-то решал. Решал за неё, что ей нельзя знать. Решал за себя, что он не вынесет, если она узнает. Решал, решал, решал, и каждое решение называл защитой.

Молчание было удобной вывеской. А под ней стояла пустая комната, в которой он сидел один и убеждал себя, что это забота.

Он открыл чат с Акирой. Курсор мигал в пустой строке. Он начал набирать: «Прости». Стёр. «Я жив». Стёр. «Можно я объясню?» Стёр.

Каждое слово было правдой. И каждое было слишком коротким.

Он сидел так минут двадцать. Потом положил телефон на тумбочку экраном вниз, но не выключил. Лёг, не раздеваясь. Смотрел в потолок, на трещину.

Из коридора донёсся шорох. Тихо щёлкнул выключатель на кухне. Потом шаги. Остановились у его двери.

— Эйден. — Это был не Мио. Мать. — Ты спишь?

— Нет.

— Хочешь чаю?

— Нет, спасибо.

Пауза.

— Хорошо. — Голос её за дверью был ровным, но он различил в нём что-то новое: осторожность человека, который научился не стучать громче. — Я буду на кухне. Если понадоблюсь.

— Мама.

— Да?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю, как.

Она не спросила, что именно. Не стала уточнять. Он услышал, как она опустилась на пол по ту сторону двери, тихо, привалившись спиной к стене. Они сидели так, разделённые тонкой фанерой, и не говорили. Просто дышали, один и другой.

Он потом думал, что, наверное, это был самый честный разговор за три года. В нём не было ни одного слова.

Утром он поставил будильник на семь, как всегда. Встал, оделся, умылся. Взял телефон. Сообщений от Акиры больше не было. Последним в чате осталось его собственное молчание.

Он смотрел на него минуту. Потом открыл календарь и поставил маленькую отметку на сегодняшней дате.

Он не знал, зачем. Просто у него было странное чувство, что он должен считать.

Первый день.

Он положил телефон в карман и пошёл на пары.

Глава 25. Мёртвый эфир

Второй день он провёл как человек, который несёт полный стакан воды по длинному коридору и боится не расплескать.

Он ходил на пары. Записывал лекции, отвечал, когда спрашивали, кивал, когда кивали ему. В обед купил в магазине рисовый шарик и съел его на скамейке у корпуса, где всегда сидел с Акирой. В два часа заметил её издалека: она шла по аллее рядом с Микой, в жёлтой куртке, с папкой под мышкой, и ни разу не повернула головы в его сторону. Не демонстративно. Просто смотрела прямо, как смотрят на дорогу.

Он остановился, держа в руке недоеденный шарик. Мика, проходя мимо, всё-таки взглянула. Её взгляд был коротким и тяжёлым, как удар ладонью по столу, и сразу же ушёл.

Он вернулся к скамейке, сел. Рис во рту стал безвкусным.

Вечером в лавке он расставлял книги на нижних полках и обнаружил, что третий раз подряд ставит один и тот же том не на ту букву. Цуруко смотрела на него из-за кассы поверх очков, ничего не говоря. Сэмбэй устроился на подоконнике, свесив лапу, и тоже смотрел.

— У вас странные глаза, — сказал Эйден коту. — Вы оба.

— Мы старые, — ответила Цуруко. — Нам можно.

Третий день прошёл так же. Телефон лежал в кармане, как камень, который он носил, чтобы не забыть, что носит. От Акиры не было ничего. Он не писал ей сам. Каждый вечер набирал и стирал, и к ночи третьего дня в календаре стояла уже третья отметка: маленькая точка на каждой дате, как зарубки на стене камеры.

В четверг, шестого ноября, на четвёртый день, это случилось.

Утро было обычным. Он вышел из дома в семь сорок, дошёл до станции, купил в автомате чёрный кофе и встал на платформе линии Тюо среди тех же сорока человек, что всегда. Сорок минут езды до Митаки. Он привык. Электричка приходила точно, двери открывались точно, и он занимал свой угол у дальней двери, где можно прислониться спиной и смотреть в окно.

В вагоне было тесно. Пахло мокрой одеждой, чужим парфюмом, кофе из стаканчиков. Кто-то вплотную стоял слева, кто-то справа, и между ними не оставалось и ладони воздуха. Электричка тронулась. За окном поплыли крыши.

На второй станции, на Коэндзи, вошла ещё толпа. Его вжало в угол. Рюкзак чужого человека упёрся ему в бок. И в этот момент, без причины, без мысли, без единого слова внутри, что-то произошло с сердцем.

Оно просто сорвалось.

Как будто кто-то внутри нажал и отпустил пружину: удар, ещё, ещё, быстро, неровно, всё сильнее, и он слышал его в ушах громче, чем стук колёс. Ладони стали мокрыми. Холодный пот прошёл по спине. Воздуха не хватало. Он вдохнул, но вдох будто не дошёл до лёгких, остановился где-то у горла, и грудь сжало, как обручем.

«Всё нормально, — подумал он. — Это просто духота».

Слово «нормально» прозвучало в голове и не подействовало. Впервые за годы оно не подействовало.

Он попытался сосчитать: раз, два. Не получилось. Цифры рассыпались. Вагон качнуло, стены чуть поплыли, свет ламп вытянулся в белые полосы. Люди вокруг вдруг стали очень близкими и очень далёкими одновременно. Он видел их лица, но не мог понять, что они выражают. Видел, как женщина у двери смотрит на него и что-то говорит. Не слышал.

«Я умираю, — подумал он ясно и спокойно, как думают о погоде. — Вот так. В вагоне. С кофе».

Руки онемели. Пальцы кололо. Банка кофе выскользнула и покатилась по полу, оставляя коричневую дорожку. Кто-то вскрикнул. Он отчаянно нащупал ручку двери за спиной. Большой палец, всё ещё живой, всё ещё упрямый, нашёл подушечку указательного и вдавился в неё изо всех сил, потому что это был единственный якорь, который он знал.

— Молодой человек. Молодой человек, слышите меня?

Рука на его локте. Тёплая, чужая. Женщина лет шестидесяти, в сером пальто, с авоськой, в которой торчал пучок зелёного лука.

— Дышите. Выдыхайте, вот так, долго. Вы на «Накано»? Следующая — Огикубо. Сойдём. Вставайте. Я помогу.

Он хотел сказать «нет, я в порядке». Рот открылся и ничего не издал.

На станции Огикубо он вывалился из вагона на платформу, как выпавшая из кармана монета. Колени подогнулись. Женщина села рядом, на жёсткую скамейку, не отпуская его локоть. Она говорила что-то ровное, монотонное, про дыхание, про то, что у её внука так же, что это пройдёт, это не опасно. Он не слышал слов, только тембр, низкий и спокойный, как гул трансформатора.

Минут через пятнадцать сердце начало возвращаться. Не сразу. Сначала замедлился ритм, потом отпустило горло, потом вернулись пальцы. Он сидел, сгорбившись, с мокрой спиной, и вдруг понял, что всё это время его руки держали руку незнакомой женщины.

— Простите, — сказал он хрипло.

— Ничего. — Она похлопала его по запястью, как хлопают испуганного котёнка. — Вы чем-то сильно переживаете.

Он промолчал.

— Это не болезнь, — сказала она. — Это тело. Оно держало очень долго, а потом устало. Вам нужно кому-нибудь рассказать.

— Я не могу.

— Тогда расскажите врачу. Врачам можно. Они для этого учатся. — Она встала, подняла свою авоську. — Не оставайтесь один на этой скамейке. Хорошо?

— Хорошо.

Она ушла, и он смотрел ей вслед, пока она не растворилась в толпе на лестнице. Он даже не спросил её имени. Позже он думал, что это, возможно, самая важная встреча за всю осень: женщина с зелёным луком, которая сказала «врачам можно» так же обыденно, как говорят «закройте зонт».

В Сэйран он добрался в одиннадцать. Не пошёл на пары. Поднялся на пятый этаж старого корпуса, ноги сами привели к тому коридору, где пахло сушёными грибами и бумагой, и остановился перед дверью с надписью «Профессор Окабэ».

Из-за двери слышался тихий шорох: что-то перематывалось, мягко, как шуршит пленка. Он постоял. Хотел уйти, развернулся, и ноги вдруг отказались идти. Он прислонился лбом к стене рядом с афишей «Тишина в доме».

Дверь открылась.

— Блэквуд-кун.

Окабэ стоял в проёме, в сером кардигане, с катушкой магнитной ленты в руке. Он посмотрел на студента, на его лицо, на дрожащие пальцы, и ничего не спросил. Не сказал «что случилось». Не сказал «входите».

Он просто отступил в сторону и придержал дверь.

Эйден вошёл. Сел на стул у стола, где сидел раньше. Окабэ закрыл дверь, поставил катушку на подоконник и налил из термоса чаю в маленькую керамическую чашку без ручки. Подал.

Чай был горячим и зелёным, чуть горьковатым, и от него по пищеводу прошла ровная тёплая волна. Эйден держал чашку двумя руками.

Окабэ сел напротив. Помолчал. Потом сказал:

— Я не буду спрашивать. Вы расскажете, когда захотите. Или не расскажете. Но я хочу задать один вопрос, и вы можете не отвечать.

— Хорошо.

— Это уже было раньше?

Эйден смотрел на чай.

— Нет. Ночью иногда... бывает. Сердце. Но не так. Не при людях.

— Понимаю. — Окабэ кивнул. — Тогда я скажу вам только вот что. В нашем университете есть центр. Я говорил. Там работает женщина по имени Нагаи Хитоми. Она психолог, сорок один год, умная, спокойная. Я знаю её лично. Я не говорю, что вам нужно что-то лечить. Я говорю, что сегодня вы приходите ко мне в таком виде, и я не смогу сидеть и делать вид, что всё в порядке.

— Я могу... сам.

— Можете. Вы три года могли сами. — Голос Окабэ был мягким, но не уступающим. — Вот и результат.

Эйден поднял глаза. Профессор не улыбался. Он смотрел с тем выражением, с каким смотрят на плёнку, на которой сбилась дорожка: не со злостью, не с жалостью, а с точным вниманием мастера, которому важно понять, где именно оборвалось.

— Я проведу вас, — сказал Окабэ. — Это пять минут. Я сам ей позвоню. Но идти вам.

Эйден долго сидел с чашкой. За окном шёл дождь, и по подоконнику, где стоял магнитофон, ползла тонкая вода.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Кабинет Нагаи Хитоми находился на первом этаже административного корпуса. Дверь была обычной, без таблички с громкими словами: просто номер, 103, и под ним карточка «Консультации по записи». Внутри пахло липовым чаем и свежей бумагой. Два кресла, низкий столик, на нём коробка бумажных платков и маленький песочный сад, какие продают в сувенирных лавках. На стене репродукция: тёмная вода, лодка, берег.

Хитоми оказалась невысокой женщиной с короткой стрижкой и круглыми очками, в тёмно-синем джемпере. Она встретила его без церемоний, пожала руку, показала на кресло.

— Окабэ-сэнсэй звонил. Сказал, что вы придёте. Больше ничего. Я не знаю, что с вами произошло, и не обязана знать. Присаживайтесь.

Он сел. Она заняла второе кресло, положила блокнот на колени, но не открыла его.

— У нас на сегодня пятьдесят минут. Можно потратить их как угодно. Можно говорить. Можно молчать. Я буду здесь в любом случае.

— Я не умею.

— Что именно?

— Говорить.

Хитоми улыбнулась. Не широко, но тепло.

— Вы сейчас говорите.

Он смотрел на неё. Пальцы лежали на коленях, большой палец прижимал подушечку указательного.

— Что вы делаете сейчас? — спросила она тихо. — Левой рукой?

Он вздрогнул и посмотрел вниз.

— Это... привычка.

— Когда она появилась?

— Не помню. Давно.

— Вы можете показать?

Он поднял руку. Продемонстрировал: ноготь большого пальца вдавлен в подушечку указательного, кожа вокруг белая.

— Это больно?

— Нет. То есть... да. Но это... — Он искал слово. — Это помогает не...

— Не что?

— Не уйти.

Тишина. Она не торопила. Где-то за окном капало с карниза.

— Расскажите мне про сегодняшнее утро, — сказала она. — Не про причину. Только про тело. Что происходило?

Он рассказал. Про вагон, про сердце, про банку кофе на полу. Про то, что слова «нормально» не подействовали. Хитоми слушала, иногда кивала, ни разу не перебила. Когда он замолчал, она сказала:

— Это была паническая атака. Классическая. Они выглядят страшно, но не опасны. Тело, которое долго держало напряжение, однажды отпускает его слишком резко.

— Как оно «держало»?

— А как вы думаете?

Он молчал.

— Вы сказали, что слово «нормально» не подействовало. — Она чуть наклонила голову. — Значит, оно раньше действовало?

— Да.

— На кого?

— На всех. На меня.

— Интересно, — сказала Хитоми. — Давайте об этом. Как вы считаете, зачем вы говорите «нормально»?

— Чтобы... чтобы не беспокоить.

— Кого?

— Людей.

— А что случится, если вы скажете другое слово?

— Они... — Он остановился. — Они начнут волноваться. Станут смотреть иначе. Будут осторожными. Станут... уходить.

— Уходить?

— Или оставаться из жалости. Это хуже.

— Понимаю. — Она записала что-то, наконец, одну короткую строчку. — А если вы не скажете другое слово? Если продолжите говорить «нормально»?

Он хотел ответить сразу, но слова не пришли. Секунда. Две. Пять. На пятнадцатой секунде он понял, что отвечает не ей, а себе:

— Тоже уйдут.

— Тоже.

— Только позже. И с обидой.

— Тогда я спрошу вас вот что. — Хитоми сняла очки и протёрла их краем джемпера. — Если и так, и так уходят, что именно вы защищаете?

Это был вопрос, на который у него не было заготовленного ответа. Он сидел, глядя на песочный сад. Крошечные борозды в песке, оставленные чьей-то рукой. Кто-то каждую неделю приходил сюда и проводил по нему граблями, и узор менялся, но всегда оставался похожим.

— Себя, — сказал он. — Наверное.

— От чего?

— От того, чтобы быть тем, кто... — Голос сорвался. Он сглотнул. — Тем, кому нужна помощь. Я стал таким в шестнадцать. Мама лежала и не вставала. Мио было одиннадцать. Мне нужно было быть тем, кому помощь не нужна. Иначе никто бы не...

Он не закончил.

Хитоми молчала. Не вставляла «понимаю», не трогала платки на столике. Она просто была в комнате, как лампа, которую включили и не гасят.

— Спасибо, что сказали, — произнесла она наконец. — Это очень много для первой встречи.

— Я не знаю, что я сказал.

— Вы сказали, что в какой-то момент вам нужно было стать человеком, которому не нужна помощь. И что вы стали им настолько хорошо, что не знаете, как перестать. — Она положила очки на колено. — Это не болезнь, Блэквуд-сан. Это навык. Когда-то он спас вам и вашей семье много сил. Сейчас он стоит слишком дорого.

— Что мне делать?

— Начать с малого. — Она открыла блокнот на чистой странице и вырвала её. — Я дам вам два задания. Первое: дыхание. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Когда почувствуете, что сердце снова начинает срываться. Это не волшебство, но работает. Второе сложнее. — Она протянула ему листок. — Каждый день записывайте одно предложение. Одно. Только правда. Не «нормально». Не «ничего». Что-то, что вы на самом деле чувствуете или думаете. Можно в блокноте, можно на телефоне. Никому не показывайте. Вам не нужно ни с кем делиться. Просто научитесь произносить правду для себя.

— Это всё?

— Пока да.

Он взял листок. Бумага была тёплой.

— Придёте через неделю?

— Да, — сказал он, и слово вышло лёгким, как выдох.

В воскресенье, девятого ноября, они проводили Дэниела на вокзале Уэно.

Скайлайнер отходил в 13:45. Они стояли на платформе вчетвером: Харука в тёмном пальто, Мио в белой куртке с вышитым лисьим хвостом на кармане, Эйден в чёрном, и Дэниел с одним чемоданом и тем же серым пальто, которое за десять дней стало как-то мягче, как будто привыкло к токийскому воздуху.

Все десять дней отец приходил в квартиру каждый вечер. Приносил что-нибудь: мандарины, учебник английской грамматики для Мио, коробку с хорошим чаем для Харуки. Ботинки ставил на нижнюю полку, носками к стене. Ни разу не остался ночевать. Харука не просила его уйти и не предлагала остаться, и в этом молчаливом соглашении была какая-то новая хрупкая справедливость.

Эйден сидел с ним за столом ещё три вечера. Не разговаривал: слушал. Дэниел рассказывал про Манчестер, про квартиру на втором этаже над булочной, про работу в маленькой фирме, где никто не знал его фамилии. Говорил медленно, без оправданий. Один раз замолчал и сказал: «Я не прошу тебя это принять. Я просто хочу, чтобы ты знал, как это было с моей стороны. Это не оправдание. Это...» — и не нашёл слова.

— Информация, — подсказал Эйден по-английски.

Дэниел посмотрел на него и кивнул, и в уголке его глаза что-то блеснуло.

Теперь, на платформе, он стоял, сжимая ручку чемодана. Мио протянула ему сложенный лист.

— Это что?

— Рисунок. Для тебя. Не открывай, пока не сядешь.

— Спасибо.

— Только не потеряй. Он единственный.

— Не потеряю.

Она быстро, неловко обняла его. Короткое объятие, как удар. Он замер, потом обнял в ответ, прижав её голову к плечу. Харука смотрела на них. Лицо у неё было спокойным и очень усталым.

— Хорошего полёта, Дэниел, — сказала она.

— Спасибо, Харука. За всё.

— Не благодари. Пиши, если что-то будет нужно. Для Мио.

— Хорошо.

Она кивнула. Больше они ничего не сказали.

Дэниел повернулся к Эйдену. Они стояли в двух шагах друг от друга, под табло, на котором мигали названия станций. Отец ниже ростом на сантиметр, или это Эйден вырос за три года. Серые глаза смотрели прямо.

— Я не прошу ответа, — сказал Дэниел по-английски. — Ничего не прошу. Но можно я буду звонить? По воскресеньям. Пять минут. Если не захочешь говорить, просто положи трубку. Я пойму.

Эйден смотрел на него. Он думал: «Скажи нет. Скажи, что подумаешь. Скажи что-нибудь, что оставляет дверь закрытой, но не запертой». Но на языке вертелась только одна правда, которую он вчера записал в блокнот из листка Хитоми: «Мне страшно, но я не хочу, чтобы он уходил насовсем».

— Звони, — сказал он.

Дэниел медленно выдохнул.

— Хорошо.

— Не обещаю, что буду отвечать каждый раз.

— Я не ожидаю.

— Но иногда.

— Иногда — это уже много.

Объявили отправление. Дэниел поднял чемодан, шагнул к двери вагона, обернулся и поднял ладонь, не махая, просто показывая, что она пуста. Эйден поднял свою. Двери закрылись.

Они стояли на платформе, пока поезд не растворился в тоннеле. Мио плакала тихо, уткнувшись лицом в мамин рукав. Харука гладила её по спине, глядя вдаль. Эйден смотрел на пустые рельсы и слушал, как внутри что-то оседает, медленно и без боли, как оседает муть в стакане, когда перестаёшь его трясти.

Ночью в среду, двенадцатого ноября, он сидел за столом с открытым телефоном.

Шесть дней тишины давно прошли. Прошли и семь, и восемь, и девять, и десять. В календаре стояло десять точек. Он смотрел на последнюю и думал, что, может быть, пора что-то написать, пока тишина не превратилась в нечто необратимое.

Он набрал медленно, не стирая:

«Акира. Я не прошу тебя отвечать. Я хочу просто, чтобы ты знала несколько вещей.

Первое. Мне было плохо, и я не писал, потому что не умел. Это не оправдание.

Второе. Я хожу к психологу в университете. Начал в прошлый четверг. Это то, что ты имела в виду, когда говорила про "не могу": я учусь говорить. Медленно.

Третье. Я расскажу тебе всё. Не "позже", а к пятнадцатому декабря. Сначала мне нужно сказать одному человеку, перед которым я виноват дольше всех. Потом тебе.

Мне очень жаль, что я сделал тебе больно. Это правда».

Он перечитал. Слова стояли на экране, простые, без украшений, без кроликов и без «люблю». Не потому, что он не любил. А потому, что слово «люблю» в этот вечер казалось слишком лёгким, а он хотел, чтобы всё в сообщении было весомым.

Большой палец повис над кнопкой.

Он нажал.

Серая галочка. Потом вторая. Потом «Прочитано».

Он ждал. Минуту, пять, десять. Ответа не было. Он не удивился. Он выключил экран, положил телефон на стол и впервые за много дней вдохнул так, как показала Хитоми: на четыре счёта, на шесть.

Экран мигнул на двадцатой минуте.

«Хорошо. Я прочитала. Сегодня не отвечу ничего. Но я рада, что ты написал. А.»

Он перечитал дважды. Потом прикрыл глаза.

Это не было прощением. Это не было даже надеждой. Это была открытая дверь, не распахнутая, но и не запертая. Такая, какую умела держать Цуруко.

Он взял блокнот, открыл на странице, где после слов Хитоми писал каждый день по одному предложению, и вывел чёрными чернилами:

«Мне страшно. Но я наконец сказал».

Потом выключил лампу и лёг.

Глава 26. То, что он сказал

Лавка «Хосино» стояла на узкой улице за станцией Коэндзи, между аптекой и закрытым на ночь рестораном с окнами, залепленными меню. Аяна прошла мимо неё дважды, прежде чем решилась свернуть к задней двери.

Это была её профессиональная деформация: она не могла просто войти в здание, не прочитав его. Двухэтажный деревянный дом, переделанный из жилого. Тёмная черепица, фасад с низким навесом, большая витрина, из которой весь день смотрели корешки старых книг. Над дверью фонарь с медной крышкой. Нижний свет выключен, горела только лампа внутри, у кассы, жёлтая, низкая. Она видела её сквозь стекло как маленькое тёплое пятно на фоне темноты.

Суббота, пятнадцатое ноября, пол-десятого вечера. Холодно по-настоящему. Изо рта шёл пар.

Перед выходом она показала Саори сообщение Эйдена: «Если можешь. Я скажу всё». Саори прочла, подняла бровь и спросила только: «Тебе нужен кто-нибудь по ту сторону двери?» Аяна ответила: «Нет». «Тогда возьми термос. Там холодно». Она взяла термос. Он лежал сейчас в рюкзаке, и она не собиралась его доставать, но мысль о нём согревала, как мысль о запасном выходе.

В четверг, в привычном кафе, Эйден сказал: «В субботу, после закрытия. У меня. Если ты можешь». Он смотрел при этом на стол, потом поднял глаза и повторил: «Если ты можешь». Тогда она впервые услышала в его голосе не просьбу и не защиту, а простое ожидание, как у человека, который поставил на землю тяжёлую сумку и не знает, подойдёт ли кто-нибудь помочь.

Она ответила: «Могу».

Теперь стояла у задней двери и считала. Раз, два. Пять. Девять.

Дверь открылась сама.

— Ты пришла, — сказал Эйден.

— Я сказала, что приду.

— Знаю. — Он отступил в сторону, пропуская. — Заходи.

Внутри пахло старой бумагой, воском и чаем. Узкий проход между стеллажами, лестница на второй этаж, стремянка у дальней стены. Касса с лампой. На подоконнике лежал рыжий кот, толстый, как подушка, и смотрел на неё с ленивой снисходительностью старого начальника.

— Это Сэмбэй, — сказал Эйден.

— Я знаю. Ты рассказывал.

— Он обычно не любит незнакомых.

— Я не обижусь.

Кот зевнул и отвернулся. Аяна улыбнулась. Она сняла пальто, повесила на крючок у двери, поправила шарф. Заколка-сердечко была на месте, над правым ухом. Она знала, что он её видит.

— Цуруко-сан ушла в семь, — сказал он. — Она оставила чай. Хочешь?

— Хочу.

Они сели за маленький стол в углу, под лампой, между двух стеллажей с японской классикой. На столе стоял глиняный чайник с отбитым носиком, две чашки без блюдец и тарелка с рисовыми крекерами, которые никто не тронул. Эйден налил ей чай. Рука у него дрожала. Он заметил это, поставил чайник и положил обе ладони на стол, одну на другую.

— Ты не должен начинать сразу, — сказала Аяна. — У нас вся ночь.

— У нас не вся ночь. Ты завтра рано встаёшь.

— У меня выходной.

— Тогда... — Он замолчал. Помолчал. Потом сказал очень ровно: — Если я начну сейчас, у меня получится. Если подожду, я передумаю.

— Тогда начинай.

Он кивнул. Несколько секунд сидел, глядя на свои руки. Потом поднял голову.

— Три года назад, в октябре, мой отец пришёл домой и сказал, что мы должны одному человеку очень много денег.

Он рассказывал сорок минут, и за все эти сорок минут Аяна ни разу не перебила.

Она слушала так, как слушают шум воды в трубах: не пытаясь понять сразу, просто принимая каждый звук. Он говорил медленно, не красиво, с паузами. Иногда замолкал на десять секунд, на пятнадцать. Один раз она увидела, как большой палец правой руки вдавился в указательный до белизны, и он перехватил её взгляд, не отдёрнул руку, только сказал: «Это я так. Не обращай внимания», и сам же поморщился от этих слов, и поправился: «Нет. Обрати. Это то, что я делаю, когда мне страшно».

Он рассказал про отца, британца, который вложил всё в чужой стартап, взял кредиты под дом и однажды обнаружил, что партнёр исчез вместе с деньгами. Про то, как в ноябре отец собрал чемодан и сказал: «Я вернусь, когда всё исправлю». Про то, что не вернулся. Про мать, которая лежала лицом к стене восемь месяцев и не вставала даже поесть. Про Мио, которой было одиннадцать, и которая в тот год перестала смеяться. Про проданный дом в Сэтагая, про переезд в Накано, про то, как однажды утром он встал в четыре и пошёл разносить газеты, потому что денег на следующий день не было.

— Ты никому не говорил, — сказала Аяна. Это был не вопрос.

— Нет.

— Даже мне.

— Тебе особенно.

Она сидела неподвижно. Внутри что-то медленно переворачивалось, как корабль на тихой воде.

— Я заметила, — сказала она. — Помнишь? Ты приходил в радиоклуб с синяками под глазами. Однажды уснул на пульте. Я подумала, что ты не высыпаешься из-за экзаменов. Потом нашла на твоём рюкзаке пятно типографской краски. Ты сказал, что случайно.

— Я помню.

— И я пошла в газетный киоск у станции и спросила, кто разносит у них по утрам. Мне сказали: «Парень лет шестнадцати. Красные глаза. Приходит в четыре тридцать».

Он закрыл лицо ладонью.

— Я не хотел, чтобы ты знала.

— Я знаю. — Её голос оставался ровным, и от этого было ещё труднее. — Я потом много раз думала: почему он не сказал мне? И каждый раз приходила к одному выводу: потому что он считает меня слишком мелкой для этой правды.

— Нет, — сказал он быстро. — Нет, не поэтому.

— А почему?

— Потому что... — Он убрал руку. Глаза у него были красными, совсем красными, и не от пигмента. — Потому что ты сказала, что откажешься от Киото. Подашь в Сэйран. Останешься рядом. Это было в начале декабря, на крыше. Помнишь?

— Помню.

— Ты сказала это так легко. Как человек, который просто меняет маршрут. А я стоял и думал: «Она бросает архитектуру. Свою мечту. Ради кого? Ради парня, у которого дома мать не встаёт, сестра не смеётся, а отец уехал, оставив долги». Я видел, как всё это ляжет на тебя. Как ты начнёшь приходить, готовить, сидеть с Мио, носить мне обеды. И как через два года посмотришь на меня и поймёшь, что променяла будущее на чужую беду.

Аяна не двигалась.

— И ты решил, что лучше...

— Да. Я решил, что если оттолкнуть тебя сильно, ты уедешь. И станешь архитектором. А я справлюсь сам. Так я думал.

— И сказал про удобную компанию.

— Да.

— Это было специально.

— Я перебирал слова три дня. — Он говорил очень тихо. — Хотел найти самое точное. Такое, чтобы ты не вернулась и не стала искать причину. Если бы я сказал «мне плохо», ты бы осталась. Если бы сказал «я тебя не люблю», ты бы не поверила. Мне нужно было слово, которое не оставит щели. Я знал, что ты хочешь, чтобы тебе были нужны. Что для тебя это важнее всего. И я ударил именно туда.

Тишина.

Аяна сидела, не отводя глаз. Она ждала, что внутри поднимется ярость, обжигающая, горячая, та, которую она репетировала три года. Но ярости не было. Было что-то другое: холодное, очень ясное, как вид с высоты.

— Ты знал, — сказала она.

— Знал.

— Что именно это меня сломает.

— Да.

— И сделал.

— Да.

Она кивнула медленно, как кивают на чертёж, в котором наконец нашли ошибку несущей конструкции.

— Спасибо, что не сказал «я не хотел», — произнесла она.

— Я хотел. В тот момент. Я хотел, чтобы ты ушла.

— Я знаю. Это честнее.

Они помолчали. За окном проехал велосипед, звякнул звонок. Сэмбэй спрыгнул с подоконника, потянулся и пошёл к лестнице.

— У меня есть что сказать тебе, — произнесла Аяна. — Только не как оправдание. Как факт.

— Хорошо.

— Ты решил за меня.

Он не отвёл взгляда.

— Да.

— Ты не просто сделал мне больно. Ты забрал у меня выбор. Если бы ты сказал: «У меня дома катастрофа, мне страшно, я не знаю, как с этим жить», я, возможно, всё равно поехала бы в Киото. Или осталась бы. Или приезжала бы на выходные. Или мы расстались бы по-человечески, через полгода, потому что жизнь устроена так. Но это был бы мой выбор. А ты сделал его за меня и назвал это заботой.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она мягко. — Ты сейчас знаешь. Три года назад ты не знал. Это разные вещи.

Он опустил голову.

— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я просил тебя уже в октябре. Теперь я просто говорю, что я это понимаю.

— Я тоже хочу кое-что понять. — Она взяла чашку, но не пила, держала в ладонях. — Я три года говорила себе: он жестокий мальчик. Мне это было нужно. Так легче. Жестокого можно ненавидеть, забыть, в крайнем случае, отнести в раздел «ошибки». Но я никогда в это не верила до конца. Потому что я помнила, как ты записывал для меня списки музыки на кассеты. Как ты приносил мне чай на крышу, когда мёрз я. Как ты, не говоря ни слова, оставлял в моём шкафчике конспекты по математике, которые я не успевала. Такой человек не бывает жестоким просто так. Должна была быть причина.

— Теперь ты знаешь причину.

— Теперь знаю. — Она поставила чашку. — И знаешь, что самое странное? Мне не стало легче.

Он поднял глаза.

— Я думала, станет. Что причина всё объяснит, и я смогу, наконец, поставить точку. А оказалось, что точка не ставится, потому что причина не отменяет того, что произошло. Она просто делает произошедшее... понятным. Это ещё больнее.

— Прости.

— Не надо. — Она покачала головой. — Я не для того говорю. Я хочу, чтобы ты услышал: я не скажу тебе «я тебя прощаю». Не сегодня. Возможно, не скоро. Но я скажу, что я рада, что ты это сказал. Что я пришла. Что мы сидим здесь, и я знаю правду.

— Этого достаточно.

— Нет. — Она слабо улыбнулась. — Но этого достаточно, чтобы идти дальше.

Он достал письмо в десять сорок.

Не из кармана: из рюкзака, который стоял у кассы, из внутреннего отделения на молнии, где, видимо, лежал с утра. Белый конверт, давно пожелтевший по краям, без марки и без штампа. На нём аккуратным почерком Аяны: «Радиоклуб Сэйран-гакуэн. Блэквуду Эйдену». Она тогда сама отнесла его в школу и оставила в учительской, потому что не знала нового адреса.

Она узнала его сразу. Ей показалось, что она слышит запах клея, которым заклеивала, и ощущает под пальцами шершавую бумагу.

— Я не вскрывал, — сказал он. — Он лежал в ящике стола дома. Все три года. Сегодня я взял его с собой.

— Зачем ты принёс его?

— Не знаю. Просто... хотел, чтобы ты увидела. Что я его сохранил.

Она протянула руку. Взяла. Конверт был лёгким, почти невесомым, и она подумала, что в нём, наверное, две страницы. Может, три. Она не помнила, что писала. Помнила только, что писала ночью, при настольной лампе, за один присест, и что рука к концу дрожала.

— Ты откроешь? — спросила она.

— Хочу. Но не сегодня. Я хочу прочитать его, когда буду... готов. — Он помолчал. — Это нормально?

Аяна посмотрела на него.

— В школе ты отвечал этим словом на всё, — сказала она. — На «устал», на «болит», на «не хочу». Я бы сказала, что это слово изменило значение. Но сейчас ты спрашиваешь по-настоящему, поэтому отвечу: да. — Она положила конверт на стол между ними. — Читай, когда сможешь. Я не помню, что там. Может, что-то глупое. Мне было семнадцать.

— Мне тоже.

— Тебе было шестнадцать.

— Да. — Он слегка улыбнулся. — Это точнее.

Конверт лежал между ними, белый, плоский, как маленький остров.

— Эйден, — сказала она, и он поднял голову. — Можно я скажу ещё одну вещь?

— Да.

— Скажи ей.

Он замер.

— Акире. — Она смотрела прямо. — Всё. То, что рассказал мне. И то, что скажешь ей одной, потому что у каждого человека свой кусок правды, и ты должен отдать каждому его. Я видела, как она смотрела на пустую раму в акварели. Она не спрашивает. Но она ждёт, и это молчание у неё не пустое. Оно очень точное. Если ты промолчишь ещё месяц, она научится жить без ответа. И ты потеряешь не тайну, а её.

— Я обещал ей до пятнадцатого декабря.

— Это четыре недели.

— Мне нужно... — Он сглотнул. — Мне нужно сначала поговорить с матерью. С Мио. С отцом, по телефону. Чтобы дома всё было... чище. Чтобы я мог сказать ей и не принести с собой мусор.

— Это разумно.

— Но ты говоришь «скажи».

— Говорю. — Она слегка кивнула. — Не потому, что тороплю. Потому что вижу, как ты это откладываешь. Ты сейчас не лжёшь. Но ты привык, что «чуть позже» не стоит ничего. Для неё оно стоит очень много.

Он смотрел на стол. Потом тихо спросил:

— А если она уйдёт?

— Тогда уйдёт. — Аяна не отвела глаз. — Но она уйдёт, зная, а не гадая. Это совсем другой уход.

Он ничего не ответил. Дышал неровно, глубоко, как человек, который учится заново.

Она встала. Надела пальто. Конверт оставила на столе.

— Я не вернусь, — сказала она. — Ты ведь это хотел спросить? Что я, может, вернусь. Что мы...

— Я не просил.

— Знаю. Но говорю, чтобы не осталось тумана. Я приехала не за этим. Я приехала за ответом. Получила. Остаюсь до марта, потому что это моя учёба, мой проект и моя жизнь. А потом поеду дальше. И, наверное, когда-нибудь, через много лет, мы встретимся на какой-нибудь платформе и будем знать друг о друге ровно столько, сколько захотим. Это не конец. Но это и не начало.

— Понимаю.

— Это не наказание, — добавила она мягче. — Это просто правда.

— Спасибо, что сказала.

— И тебе.

Она подошла к двери. Остановилась, положила ладонь на косяк. Кот Сэмбэй сидел на нижней ступеньке лестницы и смотрел на неё жёлтыми глазами, и ей показалось, что он что-то знает.

— Эйден.

— Да?

— Заколка. — Она коснулась фиолетового сердечка над ухом. — Я ношу её не из-за тебя. Я хочу, чтобы ты знал. Это была я. Тогда. Я была счастлива. И если я ношу её, это значит, что я не хочу забывать, какой я бывала. Это не про тебя.

— Я знаю.

— Хорошо.

Она вышла. Холод ударил в лицо, как вода. Улица была пустой, фонарь над дверью светил жёлтым кругом, и в этом круге медленно падали первые мелкие хлопья. Не снег. Просто лёгкая сырая крупа, предчувствие.

Она пошла к станции, не торопясь. Руки в карманах, шарф до подбородка. Слышала, как за спиной тихо закрылась дверь, не щёлкнула замком, просто закрылась.

Она отметила про себя, что дверь закрылась, не щёлкнув замком.

В поезде до Симокитадзавы она села у окна. Окна проплывали мимо, одно за другим, как кадры. Жёлтые, оранжевые, белые, зашторенные, открытые. В каждом кто-то жил. Кто-то ужинал, кто-то спорил, кто-то стоял, прислонившись к стеклу, и смотрел в темноту.

Она достала телефон. Открыла чат с Саори. Написала: «Еду. Не жди с ужином».

Ответ пришёл сразу: «Ты в порядке?»

Аяна посмотрела на вопрос. Подумала, потом набрала: «Нет. Но по-другому, чем раньше. Расскажу утром».

«Хорошо. Я на связи».

Она убрала телефон. Прижалась лбом к стеклу. Оно было холодным.

Она подумала о письме. О белом конверте на столе в лавке, который, может быть, откроется через неделю, а может, через месяц. О том, что в нём, возможно, нет ничего особенного: семнадцатилетняя девочка, написавшая слишком много слов тому, кто не мог их ни принять, ни ответить. Подумала, что, может, лучше, если он никогда не прочитает.

Потом поняла, что ей всё равно.

Не потому, что безразлично. А потому, что она, кажется, наконец перестала ждать. Не ответа, не прощения, не извинения: ждать вообще. Слово «ждать» стояло в ней все три года, как стоит в доме несущая стена, и вот теперь, в вагоне, она вдруг почувствовала, что стена убрана, а потолок не рухнул.

Она сидела тихо, слушала стук колёс. И впервые за много месяцев не считала секунды.

Глава 27. Киото

В Киото она ехала впервые в жизни, и ей казалось, что это неправильно: девятнадцать лет прожить в Японии и ни разу не увидеть место, о котором знает каждый школьник.

Поезд «Нодзоми» отошёл от Токио в 8:10, в пятницу, двадцать восьмого ноября. Она заняла место у окна, поставила рюкзак на колени и достала блокнот с цветными квадратиками. Два часа сорок минут. За стеклом сначала тянулись серые кварталы пригородов, потом поля, потом, на десятой минуте после Синагавы, на горизонте медленно выплыл Фудзи: белый, чёткий, с острой шапкой, и по вагону прошёл тихий шорох, как будто все разом выдохнули.

Она не стала рисовать. Просто смотрела, пока гора не ушла за холмы. Потом закрыла глаза.

Неделю назад ей пришло письмо с темой «Приглашение на очное собеседование». Нагасэ Томоко, иллюстратор, чьи книги Акира читала ещё в детском саду, не зная, что у них есть автор, писала сухо, по-деловому: «Ваше портфолио прошло отбор. Я буду в Киото двадцать девятого, на открытии выставки в галерее на улице Сидзё. Если вы можете приехать, жду вас в 11:00 в кафе при галерее. Если нет, не беда: мы проведём собеседование по видеосвязи в начале декабря».

Она прочитала, села на пол и проплакала минуты три, глядя в стену. Потом позвонила Мике. Потом брату Сёте, который сказал: «Конечно, поезжай. Я оплачу билет, и не спорь». Потом маме, которая спросила: «А ты там не потеряешься?» и после паузы добавила: «Это хорошо. Потеряться иногда полезно».

Она купила билет на следующее утро.

Эйдену она не сказала.

Не потому, что обиделась. Она сама себя спрашивала об этом, на перроне, держа в руке билет: «Почему ты ему не сказала?» И честно отвечала: «Потому что это моя дорога. Если расскажу, он начнёт сопровождать меня мысленно. А я хочу ехать одна».

Когда поезд замедлил ход у Киото, она встала и подождала, пока толпа схлынет.

Город встретил её холодным ясным светом и запахом дыма. На привокзальной площади стояли автобусы, и вдоль тротуара шли туристы с зонтами от солнца, в которых не было нужды. Она отметила, что здесь другое небо: выше, чище, цвета вымытого стекла. И что воздух пахнет не железом и жареным маслом, как в Токио, а чем-то сухим, древесным, как внутренность старого сундука.

Гостевой дом находился в переулке за Гионом: старый деревянный дом-мати́я, узкий, как пенал, с решётчатым фасадом и маленьким садом внутри, где в каменной чаше плавали последние красные листья. Хозяйка, сухонькая старушка в тёмном кимоно, показала ей комнату на втором этаже: татами, низкий столик, окно на соседнюю крышу.

— Ужин в семь, — сказала она по-киотоски, мягко, с лёгкой растяжкой. — Если захотите гулять, лучше после четырёх. Сейчас много туристов.

— Спасибо.

— Вы одна?

— Да.

— Хорошо. — Старушка оглядела её с любопытством. — Одной полезно. Особенно в таком городе. Здесь много красоты, и от неё устаёшь, если смотришь вдвоём.

Акира улыбнулась.

Она бросила рюкзак, вышла на улицу и пошла, не выбирая направления. Мимо ряда чайных, мимо лавок с веерами, мимо группы девушек в арендованных кимоно, которые фотографировали друг друга на мосту. Дошла до реки Камо. Спустилась на широкие каменные ступени. Села.

Вода текла быстро и неглубоко, по гладким камням. На другом берегу стояли голые деревья, и в них, как ягоды, горели последние жёлтые и красные листья. Над рекой летали чайки. Мальчишка с отцом кормили уток хлебными крошками.

Она достала блокнот. Нарисовала воду: серо-голубую, с серебристой нитью. Записала в углу: «28 ноября. Цвет: холодная река с солнцем. Я одна. Но не одинока».

Она посмотрела на последнее слово. Потом вычеркнула и написала: «не пуста».

Вечером, после ужина (тофу в кипящем бульоне, маринованная редька, рис с каштанами), она пошла в храм Эйкан-до. Хозяйка сказала, что в это время там ночная подсветка, и что нужно стоять в очереди, но стоит.

Очередь тянулась вдоль каменной стены. Люди говорили вполголоса, держали телефоны наготове. Она встала в конец, и через сорок минут оказалась внутри.

Сад был освещён снизу прожекторами. Клёны горели красным, алым, оранжевым, как будто кто-то зажёг изнутри каждый лист. Вода в пруду стояла чёрная и неподвижная и отражала всё: деревья, мосты, крыши пагоды, так что граница между землёй и водой исчезала. Люди шли по мосткам медленно, как во сне. Никто не торопился.

Она остановилась у перил. Смотрела, не дыша.

Это было самое красивое, что она видела в жизни. И вдруг, без предупреждения, ей стало так одиноко, что перехватило горло.

Не от пустоты вокруг. Люди были повсюду. Пары, семьи, подруги, шёпоты, смех. Она стояла в тёплой толпе, как в потоке, и ей хотелось повернуться к кому-то и сказать: «Смотри». Хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто положит ладонь на перила рядом с её ладонью и промолчит правильно.

Она подумала: «Он бы это увидел». Не «хотела бы, чтобы он был здесь». Просто констатация. Он заметил бы, что отражение дробится, когда на воду падает лист. Заметил бы старика, который держит жену за локоть. Заметил бы, как свет в листве перетекает из красного в жёлтый. Он замечал всё. Именно поэтому не мог отвечать на простые вопросы.

Телефон завибрировал в кармане.

Она достала. Эйден. Время: 21:48.

«Я не жду ответа. Я просто хочу сказать: я готов. Не по дате, а потому что готов. Когда ты сможешь выслушать, я расскажу всё. Не раньше, чем ты вернёшься. Дорога у тебя, как я понимаю, дальняя. Какого цвета день?»

Она перечитала. «Дорога у тебя дальняя». Он знал или догадывался? Мика, наверное. Рэн. Кто-то обмолвился. Она не рассердилась. Но задумалась: давно ли они стали говорить друг с другом по-человечески, а не в обход?

Она отошла от перил, нашла лавку у стены, села. Набрала:

«Красный. Много. Горит изнутри. Я в Киото. Скажу почему, когда вернусь. Ты тоже расскажешь, когда вернусь. Это справедливо?»

Через минуту:

«Справедливо».

Она долго смотрела на это слово. Потом положила телефон и подняла глаза на клёны. Подсветка мерцала, листья трепетали, и один, оторвавшись, медленно, кругами упал в чёрную воду и расплылся красным пятном.

Вернувшись в гостевой дом около полуночи, она нашла на татами подушку, свёрнутый футон и тарелку с нарезанным яблоком, оставленную хозяйкой. Она села, подтянула колени и позвонила Мике по видеосвязи.

Мика появилась в кадре в огромной пижаме с утятами, с мокрыми волосами и зубной щёткой во рту.

— Ну?! — сказала она сквозь пену.

— Эйден написал.

Мика вынула щётку.

— Что?

Акира показала экран. Мика читала, шевеля губами, потом откинулась назад и тихо присвистнула.

— «Не по дате, а потому что готов».

— Да.

— Это... хорошо?

— Я не знаю. — Акира уткнулась подбородком в колени. — Я хочу, чтобы это было хорошо. Но я боюсь, что хочу слишком сильно. И снова начну придумывать, чего он не говорил.

— Тогда не придумывай.

— Как?

— Просто верь написанному. Не больше и не меньше. — Мика серьёзно посмотрела в камеру. — Слушай. Я скажу как человек, который сидит сейчас в пижаме с утятами. Ты не обязана никуда торопиться. Он написал «когда сможешь выслушать». Не «когда захочешь простить». Не «когда захочешь вернуться». Выслушать. Это ты можешь, не обещая ничего.

Акира подняла голову.

— Выслушать, не обещая.

— Именно. — Мика сунула щётку обратно в рот и, не вынимая, добавила: — А если захочешь обещать, я тебя прибью.

Акира засмеялась. Потом, помолчав, спросила:

— Рэн рядом?

— Спит. Он вчера вечером подрался с усилителем.

— Передай ему от меня...

— Что?

— Что я рада, что вы у меня есть. Оба.

Мика на экране вдруг моргнула быстро-быстро и отвернулась.

— Иди спать, — сказала она неровным голосом. — У тебя завтра великий день.

Акира выключила экран и долго сидела в темноте, слушая, как за стеной тихо шуршит дом, как за окном проехал последний автобус, как в соседней комнате старушка-хозяйка что-то напевала себе под нос, чистя зубы. Потом легла и закрыла глаза. И заснула сразу, чего с ней не случалось уже много недель.

Собеседование было назначено на одиннадцать, а в десять сорок она уже стояла перед галереей и не решалась войти.

Галерея занимала переделанный дом мастера по изготовлению кукол. Тёмные стены, высокие потолки, на стенах крупные листы с рисунками: рыбы, облака, дети, идущие по снежной дороге. На втором этаже, за стеклянной перегородкой, располагалось кафе: шесть столиков, запах кофе, на подоконнике ряд маленьких кактусов.

За дальним столиком сидела женщина.

Лет пятидесяти пяти, может, шестидесяти. Коротко стриженные серебристые волосы, чёрный кардиган, на правом большом пальце тёмное пятно от туши, въевшееся навсегда. Она читала что-то на планшете, не поднимая головы, и когда Акира подошла, продолжала читать ещё секунд пять, давая себе и ей время.

— Мидзухара-сан, — сказала она наконец, не вставая. — Садитесь.

— Здравствуйте, Нагасэ-сэнсэй.

— Просто Нагасэ. Я не люблю «сэнсэй», от него пахнет мелом. — У неё был низкий смешливый голос. — Заказывайте. Здесь хорошие пирожные с каштанами. Мне, пожалуй, тоже.

Они заказали. Пока ждали, Нагасэ достала из сумки распечатку, и Акира увидела на ней собственные рисунки: кит, переулок, ночное окно с лампой.

— Я смотрела ваше портфолио три раза, — сказала Нагасэ. — Первый раз быстро. Второй внимательно. Третий, чтобы понять, что мне в нём не нравится.

Акира замерла.

— Вам что-то не нравится?

— Конечно. — Нагасэ улыбнулась. — Иначе какой смысл брать вас в ученики? Брать нужно того, кому есть куда расти. Скажите, как вы думаете, что не так?

Это был экзамен, поняла Акира. Мягкий, тихий, но настоящий. Она посмотрела на лист с китом, потом на переулок, и медленно, чувствуя, как каждое слово весит, сказала:

— Мне кажется, я рисую пустоту лучше, чем людей.

— Продолжайте.

— В переулке окна нарисованы очень точно. Я знаю, где свет должен падать, какого он цвета, как ложится на подоконник. А в сценах с людьми... у меня руки как будто осторожничают. Я боюсь нарисовать лицо слишком выразительно. Чтобы не обидеть.

Нагасэ молчала. Принесли пирожные: маленькие, золотистые, с кремом цвета старой слоновой кости. Она отломила кусочек, не торопясь, и сказала:

— Хороший ответ. Вы увидели главное. Я бы добавила только одно: вы боитесь не обидеть. Вы боитесь, что вас заметят.

Акира подняла глаза.

— Лицо, нарисованное точно, это заявление. Оно говорит: вот что я вижу. Вот как я это понимаю. А вы привыкли, что лучше не заявлять. Что нужно быть лёгкой. — Нагасэ положила вилку. — Я знаю этот тип. Я сама была такой. Очень милый ребёнок, который никому не мешал. Из такого вырастает очень вежливый художник. А вежливые художники скучны.

Акира сидела, не двигаясь. Внутри что-то тихо щёлкнуло, как защёлка на давно закрытом чемодане.

— Я хотела бы научиться, — сказала она. — Не быть вежливой.

— Это можно. Но придётся быть неудобной. Для себя и для других. Готовы?

— Не знаю.

— Хорошо, — сказала Нагасэ с видимым удовольствием. — Это честный ответ. Я боялась, что вы скажете «да».

Они проговорили два часа. О том, как строятся книги: когда нужно подряд пять разворотов с одним героем, а когда один, но огромный. О цвете: почему красный на фоне зелёного звучит громче, чем должно. О том, что делать, если издатель просит «сделать повеселее». О студии в Осаке: четыре комнаты в старом доме над лапшичной, три ученика, кот по имени Тофу, который спит на тубусах.

— У меня есть место, — сказала Нагасэ в конце, допивая кофе. — С апреля по март, год. Не оплачиваемая стажировка, но я даю комнату, и вы будете работать на реальных проектах. Моя подруга из издательства «Мэдзиро» хочет посмотреть ваш разворот с китом. Не обещаю ничего. Но если она заинтересуется, возможно, будет книга.

Акира слышала слова, но они не складывались в смысл. Как будто кто-то говорил на языке, который она знала, но давно не слышала.

— Вы предлагаете мне... место?

— Предлагаю. Официально подтвержу в декабре, когда проверю рекомендации. Но если вы спрашиваете, хочу ли я вас взять, ответ да. — Она слегка склонила голову. — Вы смотрите на меня так, будто я спросила, хотите ли вы умереть.

— Простите. Я просто...

— Знаю. Это страшно. Когда получаешь то, чего хотела, всегда страшно. — Нагасэ достала визитку, положила рядом с чашкой. — Подумайте. Не отвечайте сегодня. У вас есть неделя.

— Мне не нужна неделя.

— Тем более подумайте.

Акира взяла визитку. Бумага была плотной, шершавой, с маленьким оттиском: кит, уходящий в глубину.

— Спасибо, — сказала она. — Вы не представляете...

— Представляю. — Нагасэ встала, протянула руку. — Я сама когда-то сидела на вашем месте. Только мне никто ничего не предлагал. Мне пришлось отвоёвывать. А вы уже выросли достаточно, чтобы взять, не извиняясь.

Она вышла из галереи в час дня и пошла, не разбирая дороги.

Опомнилась на мосту через Камо. Река текла внизу, мелкая, блестящая, и по мосту шли люди, и никому не было дела до девушки в жёлтой куртке, которая стояла у перил с визиткой в руке и плакала. Не от горя. От чего-то другого: от облегчения, от страха, от огромной, ослепительной возможности, которая вдруг оказалась не картинкой, а дверью.

Она достала телефон и позвонила Мике.

— Ну?! — закричала Мика на втором гудке. — Что?!

— Она сказала да.

Тишина. Потом такой визг, что Акира отодвинула трубку от уха.

— Я знала! Я знала! Рэн, она сказала да!

— Мика...

— Нет, ты слушай. Я сейчас в Гараже, и Рэн сидит рядом, и он только что уронил барабанную палочку. Мы тебя любим. Все. Скажи ей, что ты согласна!

— Я не сказала. Мне дали неделю подумать.

— Зачем?

— Не знаю. Она сказала, чтобы я не отвечала сразу.

— Глупо.

— Нет, — сказала Акира. Голос стал спокойным. — Не глупо. Это нужно. Я хочу знать, что я выбираю сама. А не потому, что мне предложили.

Мика помолчала. Потом, тише:

— Ты изменилась.

— Знаю.

— Мне это нравится.

— Мне тоже.

Они ещё поговорили минут десять, о пустяках, о том, что Мика купила ей пирожные, о том, что Рэн научился варить рис. Положив трубку, Акира долго стояла на мосту. Ветер трепал волосы, и в воде внизу мелькали серебристые тени: рыбы, или облака, или свет.

В четыре она спустилась к слиянию рек, к Камогава-делта, где две воды сходятся в одну, и по мелководью через реку перекинуты каменные плиты в форме черепах и птиц. Дети прыгали с одной на другую, смеясь. Она села на берегу, достала блокнот.

Рисовала долго. Не воду и не детей. Лицо.

Не чьё-то определённое. Просто лицо: тёмные волосы, чёлка до глаз, розово-красные глаза. Она провела линии смело, не стирая, не сглаживая. Нарисовала рот: не улыбку и не печаль, просто закрытый, замкнутый, с чуть заметным напряжением в уголке. Нарисовала скулы. Тени под глазами.

Она смотрела на рисунок и понимала: это первое лицо, которое она нарисовала так. Не осторожно. Точно.

И что оно ей нравится.

Не потому, что красиво. Потому что правдиво. Она увидела его вот таким, каким он был в ночь после выставки: серый, мокрый, с глазами человека, который слишком долго шёл. Увидела и не отвернулась.

Она подписала внизу: «29 ноября. Цвет: не знаю. Но я смогла».

Потом закрыла блокнот и достала телефон. Открыла чат с Эйденом. Написала:

«Я вернусь в воскресенье. Давай в субботу, тринадцатого декабря. Приходи ко мне, в Огикубо, к двум часам. Расскажешь всё. Я выслушаю. Что будет потом, не знаю. Но выслушаю».

Отправила. Через минуту пришёл ответ:

«Приду. Спасибо. Я буду говорить медленно».

Она улыбнулась.

Потом, подумав, добавила:

«У меня тоже есть новость. Расскажу в тот же день. Хорошая. Не бойся».

Ответ задержался. Потом:

«Хорошо. Я рад заранее».

Она убрала телефон. Над рекой уже темнело, на мостах зажигались фонари, и вода принимала их свет, не сопротивляясь. Дети ушли. На плитах остались только птицы: серые, неподвижные, как будто тоже ждали чего-то.

Она сидела на берегу и думала, что в Токио, в Огикубо, на третьем этаже, окно напротив зажжёт свет. Что Сосед, возможно, тоже вернулся. Что где-то на другом конце города человек, нарисованный ею сегодня, считает дни до тринадцатого. Что она решила и выслушает, и её собственное решение, какое бы оно ни было, будет её, не его и не чьё-либо.

В этом было что-то огромное, и страшное, и тихое. Как стоять на краю тёмной воды и знать, что умеешь плавать.

Глава 28. Письмо, которое он не вскрывал

Письмо он забрал из лавки на следующее утро после той субботы. Конверт лежал на столе у лампы, там же, где она его оставила, рядом с двумя пустыми чашками. Цуруко, пришедшая к девяти, посмотрела на конверт, потом на него и ничего не сказала. Только поставила чайник.

Дома он положил письмо обратно в ящик, на фотографию с вишнями, и задвинул. Каждый вечер он открывал ящик и смотрел на белый прямоугольник. Не вскрывал. Просто проверял, что тот на месте. Так проверяют, на месте ли ключ перед выходом из дома.

В блокноте за три недели набралось двадцать четыре строки. Он перечитывал их по воскресеньям, как перечитывают чужие письма. «Сегодня я промолчал на лекции, потому что не знал ответа, и сказал это вслух». «Мне хотелось позвонить ей, и я не позвонил, потому что не знал, что сказать. Это не то же самое, что "не хотел"». «Хитоми-сан сказала, что у меня красиво получается писать правду, когда я не стараюсь, чтобы она была красивой».

Была и такая: «Я всё ещё не сказал маме».

Он подчеркнул её дважды.

В четверг, четвёртого декабря, он пришёл к Хитоми-сан и сказал об этом первой фразой, не садясь:

— Я не сказал маме.

— Присаживайтесь.

Он сел. Она заняла своё кресло, положила блокнот на колени, не открывая.

— Что мешает? — спросила она.

— Я не знаю, как начать.

— Начало бывает разным. Можно с главного. Можно с мелочи. Можно с вопроса.

— С какого вопроса?

— Например: «Мама, можно я расскажу тебе одну вещь, которую давно скрывал?» — Хитоми слегка улыбнулась. — Это не лекция. Это приглашение. Вы даёте человеку возможность согласиться слушать.

Он молчал. Потом спросил:

— А если она скажет «нет»?

— Тогда вы узнаете, что ей сейчас нельзя. И придёте в другой раз. Это тоже информация.

— Я боюсь, что она заплачет.

— Возможно, заплачет. — Хитоми не отвела взгляда. — Вы думаете, что слёзы это поломка?

— Да.

— Это движение. — Она сняла очки. — Знаете, чем отличается вода в трубе от воды в реке? Одна стоит, другая течёт. Ваша мама, судя по всему, не плакала три года. Может быть, пора.

Он смотрел на песочный сад. Узор в нём изменился со вчерашнего дня: теперь борозды шли кругами.

— Я боюсь, что стану тяжёлым, — сказал он наконец. — Что она увидит меня настоящего и не захочет.

— А вы кто сейчас, для неё?

— Сын, который всё держит.

— А если она увидит сына, которому иногда трудно?

Он помолчал.

— Тогда, наверное, увидит правду.

— Именно. — Хитоми надела очки обратно. — И, возможно, обрадуется. Люди часто хотят знать, что тот, кого они любят, умеет страдать. Это не слабость. Это присутствие.

Он вышел из кабинета и долго стоял в коридоре, прижавшись затылком к холодной стене. «Присутствие». Слово застряло в голове, как сквозняк.

В субботу вечером он наконец решился.

В субботу, шестого декабря, он вернулся из лавки в начале одиннадцатого. Харука сидела на кухне над ворохом квитанций, а Мио, в пижаме с лисьим хвостом, стояла у холодильника и пила молоко прямо из пакета, чего ей строго запрещалось.

— Я видела, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я ничего не говорил.

— Я знаю. — Она поставила пакет. — Ты вошёл с лицом, как будто сейчас прыгнешь в воду. Мама, он что-то хочет сказать.

— Мио, — сказала мать тихо.

— Я просто констатирую.

Эйден снял куртку, повесил на крючок. В генкане, на нижней полке, стояли ботинки Мио и мамины туфли. Больше ничего. Харука больше не протирала эту полку, и он заметил это только сейчас: она стала просто полкой.

— Можно мне... — Он остановился. — Мне нужно поговорить с вами обеими. Это не очень приятно.

Харука отложила квитанции. Посмотрела на него долгим взглядом, потом на дочь.

— Садись.

Он сел. Мио тоже села, подтянув ноги на стул и обняв колени. На кухне гудел холодильник. На окне, как всегда, горела ночная лампа в виде совы.

Он глубоко вдохнул, на четыре счёта. Выдохнул, на шесть.

— Три года назад, до того как отец уехал... нет. Я начну с другого.

Он остановился. Пальцы нащупали подушечку. Он, не отдёргивая руки, продолжил:

— У меня был друг. Нет, не друг. Девушка. Аяна. Она училась в старшей школе на класс старше, мы вместе вели радио. Вы её помните, мам, она один раз приходила к нам, ещё в Сэтагая. Приносила записи.

— Помню, — тихо сказала Харука. — Тёмные волосы, глаза почти фиолетовые.

— Да. — Он замолчал. — Я с ней... в декабре, на крыше, сказал ей вещи, которые не были правдой. Нарочно. Чтобы она уехала в Киото и больше не приезжала. Я думал, что так будет лучше для неё. Что если она останется рядом со мной, то разделит с нами всё это... — Он обвёл рукой кухню, стол, квитанции. — Что она будет тратить на нас жизнь.

Мио слушала, не шевелясь.

— Я сказал, что она была удобной компанией, — продолжал он. — Что мне надоело. Это была ложь. Я знал, что это самое жестокое, что я могу сказать. И сказал.

— Эйден... — начала мать.

— Подожди. Пожалуйста. Я хочу закончить.

Харука кивнула.

— Потом я заблокировал её везде. Она писала мне письма, на школьный адрес. Я получил одно. Не прочитал. Оно лежит у меня в ящике. Три года. — Он сглотнул. — Этим летом она приехала в Токио. На обмен, в мой университет. Не случайно. Она хотела узнать, почему. Я об этом не говорил никому. Даже Акире, пока всё не рассыпалось. Я встречался с Аяной каждый четверг по кофе и не говорил Акире, потому что боялся. И в ночь на второе ноября Акира сказала мне то, что я не мог слышать три года.

— Что? — спросила Мио очень тихо.

— Что я делаю с ней то же, что с Аяной. Решаю за неё, что она вынесет.

Тишина. На кухне щёлкнул термостат.

— Это правда, — сказала Мио.

— Я знаю.

— Нет, я хочу сказать... — Она облизнула губы. — Я это видела. Давно. Ты всегда решал за нас. Ты говорил маме, что всё нормально, а сам не спал. Ты говорил мне, что деньги есть, а я видела, как ты считаешь мелочь на кухне по ночам. Ты не говорил мне про долги, но я знала. Дети знают.

— Мио...

— Я тебя не обвиняю. — Она подняла голову. В глазах у неё блестело, но голос оставался ровным. — Просто хочу, чтобы ты знал: я не просила тебя быть взрослым. Я просила, чтобы ты побыл со мной. А ты ушёл в газеты. Я понимала, зачем. Но мне было одиннадцать.

Он смотрел на сестру. Что-то внутри сломалось, но не со звоном, а тихо, как ломается лёд на пруду в первую оттепель.

— Прости, — сказал он. — Мне нужно было быть рядом. А я думал, что быть рядом, значит добывать деньги.

— Это тоже нужно, — сказала Мио. — Но не вместо.

Он кивнул. Горло было сжато так, что он не мог говорить.

Харука поднялась. Подошла к нему, встала рядом, положила ладонь на затылок. Она не обнимала. Просто держала руку, тёплую, чуть шершавую, как держат руку на плече ребёнка, который споткнулся.

— Сейчас скажу я, — произнесла она. — И ты не перебивай.

— Хорошо.

— Мне очень стыдно, — сказала она.

Он поднял голову.

— Не за то, что я упала. Это было не стыдно. Это была болезнь. Врач сказал, и я с ним согласна. Мне стыдно за то, что я позволила шестнадцатилетнему мальчику стать взрослым. Это моя ответственность. Не твоя. Я лежала и видела, как ты носишь на себе нашу жизнь, и думала: «Он справляется. Значит, можно ещё полежать». Это было неправильно. Я должна была встать раньше. Я не смогла. Но я должна была пытаться сильнее.

— Мама, ты не...

— Тихо. — Она улыбнулась. Слёзы текли по её щекам, не прерывая голоса. — Я долго готовилась это сказать. Хитоми-сан из твоего университета не одна такая умная. Я тоже хожу к врачу. Он говорит, что мне нужно произнести вслух то, что я чувствую. И я произношу. Прости меня.

— Не за что.

— Есть. — Она обняла его наконец, крепко, и он почувствовал, как у неё дрожат плечи. — Есть за что. И я не прошу тебя говорить «ничего». Я прошу тебя только слышать.

Он слышал.

Он сидел, уткнувшись лицом в её серую домашнюю кофту, пахнувшую мылом и чаем, и впервые за три года позволил себе заплакать. Не тихо, как плачут, когда нельзя, а по-настоящему, неловко, шумно, с хрипом и содроганиями, как плачут дети.

Мио подошла сзади и обняла их обоих. Её волосы щекотали ему шею. Она сказала:

— Только не говори, что тебе нормально.

Он засмеялся сквозь слёзы. Мать засмеялась тоже, тихо, по-настоящему, и от этого стало легче, и всё, что копилось три года, потекло наружу и не вернулось.

В воскресенье, седьмого декабря, в десять утра по токийскому времени, зазвонил телефон.

Он сидел за столом в своей комнате, на коленях блокнот, перед ним кружка с чаем. Экран высветил: «+44». Теперь это был не безымянный номер, а контакт, записанный просто «Отец». Он сам записал его неделю назад, после третьего звонка.

— Hello, — сказал он по-английски.

— Hello, Aiden. — Голос Дэниела в трубке был хриплым, чуть далёким, как будто его пропустили через несколько комнат. — Bad time?

— Нет. Нормально. То есть... — Он остановился и поправился: — Хорошее время.

Короткая пауза. В трубке послышался смешок.

— Мио сказала мне про слово.

— Она всем сказала.

— Она очень гордится, что вы с ней его придумали. — Дэниел помолчал. — Как дела?

Они говорили пять минут, потом восемь, потом десять, дольше, чем договаривались. Дэниел рассказал про Манчестер, про дождь, про соседа, который держит двух коз на заднем дворе и клянётся, что это для газона. Эйден слушал, и вдруг заметил, что смеётся. Тихо, но по-настоящему.

— Папа, — сказал он, и это слово прозвучало неловко. Он не произносил его три года. — Я хочу задать тебе вопрос.

— Конечно.

— Почему ты не звонил? Эти три года. Не писал. Хотя бы раз.

Тишина затянулась. Эйден слышал, как по ту сторону океана тикают часы или что-то похожее.

— Потому что я думал, что молчать легче, — сказал отец наконец. — Я каждый день хотел позвонить. Каждый день. Брал телефон, открывал номер, смотрел. И думал: что я скажу? «Прости»? Это ничего не стоит. «Я скоро вернусь»? Это ложь. «Как вы?» Это издевательство. И так каждый день я не звонил, потому что не знал, какие слова будут достаточными. А потом прошёл год. Потом два. И чем дольше я молчал, тем тяжелее было нарушить это молчание.

— Знаю, — сказал Эйден.

— Откуда?

— Потому что я сам так делаю.

Дэниел долго не отвечал.

— Ты на меня похож, — сказал он тихо. — Мио сказала. Я не хотел этого. Я всегда хотел, чтобы ты был лучше.

— Я не лучше.

— Нет. Ты... другой. — Он, видимо, подбирал слово. — Ты звонишь. Сегодня ты ответил. Это уже не то, что я.

— Я боялся.

— Я тоже. Всё время. — Дэниел вдруг рассмеялся, коротко, почти горько. — Знаешь, я читал в одной книжке, что страх и смелость отличаются тем, что смелый человек всё равно делает. Просто после. Не вместо.

— Мио говорила что-то похожее.

— Мио умнее нас обоих.

Эйден улыбнулся.

— Папа, не повторяй меня. Ладно?

— Что?

— В том, что я сделал. Одной девушке. Не повторяй. Я потом расскажу.

— Хорошо, — сказал Дэниел. Он не стал уточнять. — Постараюсь.

— Я тоже.

Они простились. Эйден положил телефон на стол. Руки не дрожали. Он сидел, глядя в окно, где за рекой крыш низко ходили облака, серые, тяжёлые, пахнущие снегом. До декабрьского солнцестояния оставалось две недели. Темнело рано.

Потом он повернулся к столу и открыл ящик.

Письмо лежало на фотографии. Белый конверт, пожелтевший по краям. Почерк Аяны.

Он вынул его. Взвесил на ладони. Лёгкий, в два листа, может, три.

Он не торопился. Достал из ящика нож для бумаги, который подарила когда-то Цуруко на девятнадцатилетие, тонкий, костяной, с маленькой вишнёвой ветвью на рукояти. Провёл по верхнему краю конверта. Бумага разошлась с мягким шорохом, как сухой лист.

Внутри лежали два листа бумаги в мелкую клетку, исписанные с обеих сторон. Почерк ровный, аккуратный, с чёткими буквами, как у человека, привыкшего чертить. Только в нескольких местах строчки слегка поплыли, как будто рука уставала.

Он начал читать.

«Эйден.

Я написала это письмо шесть раз и порвала пять. Шестое отправляю, потому что подумала: если не отправлю, придётся носить его в голове, а там уже слишком много всего.

Я в Киото. Здесь пока тихо. Общежитие, соседка по комнате смотрит корейские сериалы, и я теперь умею говорить «спасибо» на трёх языках. Я записалась на курс по традиционной архитектуре, и профессор сказал, что у меня хорошие руки. Я не знаю, правда ли это. Но приятно.

Хочу сказать сразу: я не злюсь. Сначала злилась. Две недели. Потом перестала, потому что поняла, что не верю тому, что ты сказал на крыше.

Не потому, что ты не мог. Ты можешь многое, это я знаю. А потому, что я слишком хорошо помню, как ты слушал мои передачи. Человек, который так слушает, не может считать другого "удобной компанией". Это невозможно. Это как сказать, что дом построили без фундамента, а он стоит. Что-то держит.

Я не знаю, что у тебя случилось. Я знаю про газеты. Я ходила к киоску у станции. Прости, что я так сделала, но мне нужно было понять. Я ничего не скажу никому. Обещаю.

Вот что я хочу, чтобы ты знал. Я не буду ждать, что ты ответишь. Я не буду ходить к школе. Я не буду звонить на заблокированный номер. Мне семнадцать, и у меня есть жизнь. Я собираюсь её прожить.

Но если когда-нибудь, через год или через десять, тебе будет нужно, чтобы кто-то просто был в комнате и не спрашивал ничего, я могу. Не обязана. Но могу. Это не обещание и не просьба. Это просто факт, как расписание поездов. Он существует, даже если ты им никогда не воспользуешься.

Ты не обязан быть сильным. Я не знаю, кто тебе это внушил. Но это неправда.

Я сохраню заколку. Не как знак. Просто потому, что мне она нравится.

Береги себя.

Аяна».

Он дочитал и долго сидел неподвижно.

В комнате было тихо. За окном шёл первый снег, крупный, медленный, и в свете фонаря каждая снежинка казалась отдельным существом.

Он думал: «Она знала». Не про долги. Про то, что слова на крыше были не про неё. Семнадцатилетняя девочка, которую он ударил точнее, чем кого-либо в жизни, села за стол, написала шесть писем и ни в одном не поверила ему. Не потому, что была наивной, а потому, что смотрела на него внимательнее, чем он сам.

Три года он думал, что обрубил нить. А она всё это время держала другой её конец и не тянула.

«Ты не обязан быть сильным. Я не знаю, кто тебе это внушил. Но это неправда».

Он положил листы на стол. Руки были тёплыми и странно лёгкими. Он взял блокнот, открыл на чистой странице и написал, не торопясь:

«Она знала, что я лгу. И ей понадобилось три года, чтобы я об этом узнал».

Он перечитал. Потом ниже, мелко, добавил:

«Это самое большое, что мне когда-либо дарили, и я его не открывал».

Снег за окном усилился. Он встал, подошёл к подоконнику. Двор, крыши, чёрные ветки, и всё это быстро становилось белым, мягким, чистым, как лист, на котором ещё ничего не написано.

Телефон на столе тихо мигнул. Сообщение от Акиры. Первое после их переписки из Киото.

«Какого цвета у тебя сегодня день? Я нарисовала в Киото одну вещь. Хочу показать тебе тринадцатого».

Он смотрел на экран. Потом, не торопясь, набрал:

«Белый. Первый снег. И очень тихий. Я читал письмо. Расскажу тринадцатого. Спасибо, что спросила».

Отправил. Сел на подоконник. Положил ладонь на холодное стекло.

Снег падал, и всё в городе, что три года было тёмным и неподвижным, медленно вставало под ровный свет.

Позже, ближе к полуночи, в дверь тихо постучали. Он открыл. На пороге стояла Мио в пижаме, с растрёпанной косой, и протягивала ему чёрный маркер из подаренного отцом набора.

— Это для блокнота, — сказала она шёпотом. — Чтобы строчки были жирнее. Тебе идёт.

— Спасибо.

— Только не ломай. Он единственный чёрный.

Она быстро ушла, не дожидаясь ответа. Он стоял в дверях с маркером в руке, тёплым от её ладони, и слушал, как в коридоре тихо закрывается дверь.

Глава 29. Всё

Утром тринадцатого декабря она проснулась в пять и до восьми убирала комнату.

Это был глупый, бессмысленный ритуал, и она знала это. Комната и так была чистой: одна кровать, письменный стол у окна, шкаф, низкая полка с книгами по иллюстрации, на стене карта Японии, утыканная булавками там, где она бывала. Но руки требовали работы. Она вымыла пол. Протёрла подоконник. Переставила чашки в шкафу. Заправила кровать так, как заправляла бы мама: с острым уголком и ровной складкой. Поставила чайник на плитку.

В десять прислала сообщение Мика: «Я рядом, но не приду. Захочешь поговорить после, звони в любое время. Рэн сказал, чтобы я передала, что он не будет ничего говорить. Он так и сказал: "Не буду". Я не знаю, что это значит, но звучало торжественно».

Она улыбнулась. Потом написала ответ: «Спасибо. Я справлюсь».

Это была правда. Она знала это так, как знала в Киото, у реки: что справится, что бы он ни сказал. И всё же руки дрожали, когда она ставила на стол две кружки.

Неделей раньше, в субботу шестого, она позвонила Нагасэ-сэнсэй.

Она долго сидела с телефоном, не нажимая вызов. Повторяла про себя то, что хотела сказать, и каждый раз выходило слишком вежливо. «Благодарю вас за предложение и с радостью...» Она стёрла бы это из головы, если бы могла.

Нагасэ взяла трубку на втором гудке.

— Мидзухара-сан.

— Нагасэ-сэнсэй... — Она остановилась. — Просто Нагасэ. Извините. Я хотела сказать, что я согласна.

— Хорошо. — В голосе слышалась улыбка. — Вы думали ровно неделю.

— Да.

— Это хороший срок. Я боялась, что вы решите за три минуты, чтобы не затягивать. Знаете, почему я просила подумать?

— Чтобы я не была вежливой.

— Именно. — Нагасэ засмеялась низким, смешливым смехом. — Вежливый человек соглашается сразу, потому что боится показаться неблагодарным. А вы подождали. Значит, согласились не из вежливости.

— Не из вежливости.

— Тогда добро пожаловать. Первого апреля. Комната на втором этаже, там окно во двор и слишком много света. Вы к нему привыкнете. Кот по имени Тофу будет красть вашу мазилку. Это не обсуждается.

Акира засмеялась, и вдруг заплакала, и не стала скрывать.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Рисуйте неудобно.

Положив трубку, она ещё долго сидела на кровати. За окном падал мелкий декабрьский дождь, и в окне Соседа горел оранжевый абажур. Она впервые подумала: «Я еду. Что бы ни случилось в субботу, я еду». И эта мысль не отнимала у неё ничего, а, напротив, придавала странную, твёрдую устойчивость, как пол под ногами.

В одиннадцать она села у окна.

Переулок за стеклом был узким и серым, как всегда: три метра между домами, натянутые верёвки с бельём, карниз, на котором накануне ночью лежал иней. Напротив, на уровне её глаз, стояло окно Соседа. Рама, занавеска цвета выцветшего чая, на подоконнике растение с узкими листьями. Лампа сегодня не горела. Было светло.

Она смотрела на растение и думала о том, что за три месяца ни разу не видела хозяина. Только руки. Иногда силуэт. Она не знала, женщина это или мужчина, молодой или старый, один или с кем-то. Она знала, что тот человек не ложится рано, потому что свет гаснет после двух ночи. Знала, что он забывает полить цветок по понедельникам. Знала о нём так много и так мало, что это, наверное, и называется «соседство».

В тринадцать пятьдесят во дворе хлопнула калитка.

Он пришёл на десять минут раньше, как всегда, и стоял внизу, пока она не подошла к окну и не увидела его.

Чёрная куртка, шарф, выбившаяся из-под него чёлка. Без зонта, без пакета, без ничего. Только рюкзак на одном плече. Он стоял, подняв голову, и она вдруг подумала, что он выглядит старше, чем в сентябре: не лицом, а осанкой. Плечи, которые раньше всегда были слегка подняты, теперь опустились.

Она открыла окно.

— Ты рано.

— Знаю. — Он улыбнулся, коротко, одними уголками губ. — Не хотел опоздать.

— Поднимайся.

Она слышала, как он поднимается по узкой лестнице, как останавливается на втором этаже, как идёт дальше. Постучал, два раза, коротко. Она открыла.

Они стояли в дверях и смотрели друг на друга. Минуту или две. Рядом, в кухонном углу, посвистывал чайник.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Она отступила. — Заходи.

Он снял ботинки, поставил на полку у двери, носками к стене, и вошёл. Остановился посреди комнаты, оглядываясь. Его взгляд скользнул по карте, по книгам, по кровати, по столу у окна. Он смотрел так, как смотрят на место, которое хотят запомнить.

— Красиво, — сказал он.

— Тесно.

— Тесно красиво.

Она налила чай. Села на пол у низкого столика, подтянув ноги. Он сел напротив, не торопясь, положил рядом рюкзак и достал из него блокнот в чёрной обложке. Не открыл, просто положил на колени.

— Я записал план, — сказал он. — Что хочу сказать, в каком порядке. Потом решил, что не буду читать. Но на всякий случай взял.

— Хорошо.

— Это нормально? — Он остановился и поправил себя: — Нет. Это не то слово. Это... допустимо?

— Допустимо, — сказала она. — Начинай, когда готов.

Он посмотрел на неё, и на секунду ей показалось, что он ждёт чего-то: команды, разрешения, знака. Потом он кивнул, будто сам себе, и начал.

Он говорил два часа.

Не быстро и не красиво. Он останавливался, возвращался, поправлял себя. Иногда замолкал минут на пять, и она не торопила. Чай остыл, и она долила горячего. Он выпил машинально, не заметив.

Он рассказал всё. Про отца, про долги, про мать, про газеты. Про дом в Сэтагая, который продали за неделю, и про то, как мать смотрела на пустую комнату и не плакала. Про Мио, которая перестала смеяться на год. Про то, как он научился считать иены в уме, не глядя на ценники. Про шестнадцать лет, которые закончились в одну ночь, и про то, что потом он уже не был ребёнком.

Он рассказал про Аяну. Не так, как рассказывала она в «Айри». По-другому. С другой стороны. Он описал крышу, и ветер, и то, как она стояла, держа в руках кассету с последним выпуском. Он повторил каждое слово, которое сказал, и она увидела, как ему трудно. Не потому, что стыдно. Потому что он повторял их спокойно, без смягчений, называя вещи теми именами, которыми они были.

— Я знал, что это будет больно, — сказал он. — Я подбирал слова. Я хотел, чтобы они были точными. И они были.

Она слушала, не двигаясь.

Он рассказал про письмо, которое не открывал три года. И про то, что открыл неделю назад, и что в нём было. Про то, что Аяна знала, что он лжёт, с самого начала. Про ту фразу: «Ты не обязан быть сильным».

— Я не знаю, как жить с этим, — сказал он. — Что человек, которому я причинил такую боль, всё это время думал обо мне лучше, чем я заслуживал.

— А ты думаешь, что не заслуживал?

— Я думаю, что человек, который так поступил, не должен получать ничего хорошего.

— Это не мера, — сказала Акира тихо. — Ты не бухгалтер. Нельзя взвешивать, что ты заслужил.

Он поднял на неё глаза.

— Продолжай, — сказала она.

Он продолжил. Рассказал про четверги. Про то, как это началось, и про то, почему он ей не сказал.

— Я боялся, — произнёс он. — Не того, что ты разозлишься. А того, что ты скажешь «хорошо».

Она не поняла.

— Что?

— Ты бы сказала «хорошо». Я знаю. Ты бы кивнула, улыбнулась и сказала: «Конечно, у вас много общего, я понимаю». Ты бы подвинулась. Освободила место. Как ты всегда делаешь.

Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был прав.

— Я боялся, что ты сделаешь это, — продолжал он. — А я не хотел, чтобы ты подвигалась. Я хотел, чтобы ты была... занята собой. Не мной. Не нами. Но не знал, как сказать, что это не то же самое, что «мне всё равно».

— Ты мог просто сказать.

— Мог. — Он слабо улыбнулся. — Это единственное, что я не сделал.

Она посмотрела на свои руки. Заколка в пальцах, ягодная, красная. Она не заметила, когда сняла её.

— Есть ещё, — сказал он.

— Говори.

— Паническая атака. Шестого ноября, в вагоне. Я думал, что умру. Мне помогла женщина с луком. — Он вдруг улыбнулся. — Это звучит как анекдот, но это правда. Потом я пошёл к Окабэ-сэнсэю, он отвёл меня к психологу. Нагаи-сан. Я хожу к ней каждый четверг.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты сам написал. В сообщении в ноябре.

— Верно.

— Я хотела бы услышать про это больше. Но не сейчас. Потом.

— Хорошо.

Он замолчал. Теперь в комнате стояла тишина, но не такая, как раньше. В ней не было напряжения. Она была похожа на тишину после долгого дождя: влажная, ясная, с чётким эхом.

— Это всё? — спросила она.

— Всё. — Он подумал. — Нет. Ещё одно.

— Да?

— Я боялся сделать из тебя ещё одну Аяну.

Она замерла.

— То есть... — Он подбирал слова. — Аяна была человеком, который остаётся. Который готов отказаться от всего ради того, чтобы быть рядом. Это страшно. Когда кто-то тебя так любит, что готов потерять себя. Я не хотел этого. Ни тогда, ни теперь. И с тобой я чувствовал, что ты можешь стать такой же. Что ты тоже можешь остаться, подвинуться, подождать, не сказать. Потому что ты добрая. Потому что ты умеешь прощать больше, чем нужно. И я боялся, что я буду этим пользоваться. Не нарочно. Но буду.

Он говорил тихо, глядя ей в глаза.

— Я не хотел, чтобы ты стала удобной, — сказал он.

Слово повисло в воздухе. Акира почувствовала, как внутри что-то дрогнуло и оборвалось.

Удобная.

То самое слово. То, которое он сказал Аяне. То, которое, как она знала с сентября, было клеймом для обеих. И то, которое она сама носила с детства, как невидимую табличку на шее: «лёгкий ребёнок, не доставляет хлопот».

— Я не хотела, чтобы ты был нормальным, — произнесла она. Голос сорвался. — Мне не нужен был нормальный. Мне нужен был ты.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Она вдруг заплакала. Тихо, не сдерживаясь, слёзы просто потекли по щекам, горячие, быстрые. — Ты не знаешь, что значит, когда человек, которого ты любишь, говорит «нормально», а ты видишь, что ему плохо, и не можешь ничего сделать. Потому что он тебя не пускает. Это как стоять перед закрытой дверью и слышать, как за ней кто-то дышит.

Он вздрогнул.

— Я не пускал, потому что боялся, что ты увидишь...

— Что?

— Что я не такой, как ты думаешь.

— Эйден. — Она вытерла лицо ладонью. — Я знала, что ты не такой. С самого начала. Я видела, как ты на кассе считаешь сдачу три раза. Видела, как ты вздрагиваешь от тишины. Видела, что у тебя дома что-то не так. Я не знала что. Но я знала, что ты не «нормальный». И мне это нравилось. Вот это и нравилось: что ты настоящий. А ты от меня прятал именно это.

Он смотрел на неё. В его глазах, красных, обычных, стояли слёзы, и он не вытирал их.

— Прости, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Акира. — Я знаю. И это не то, что нужно говорить сейчас. Это то, что нужно было сказать три месяца назад. Но я рада, что ты говоришь сейчас.

Они сидели, и каждый плакал по-своему: она тихо, как плачет вода в трубе, он глубоко, без звука, сжав зубы. Чай на столе совсем остыл.

Позже, когда слёзы прошли и осталась только усталость, ясная и лёгкая, она встала, подошла к столу и достала из ящика блокнот.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Она села рядом с ним, не напротив, и открыла на странице, которую нарисовала на берегу Камо.

Он смотрел на рисунок молча.

Это было его лицо. Не портрет, не слепок, не комплимент. Скулы, тени под глазами, чёлка, красноватые глаза, закрытый рот с чуть заметным напряжением в уголке. Она рисовала смело, без сглаживания, и каждая линия говорила: вот что я вижу.

— Это я? — спросил он тихо.

— Это ты, каким я тебя увидела в ночь после выставки. Мокрого. Усталого. С глазами человека, который слишком долго шёл.

Он долго смотрел.

— Это... — Он замолчал. — Ты видишь меня. Именно меня.

— Да.

— Не так, как я себе представлял.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Я тоже впервые нарисовала лицо так. Точно. Без «чтобы никого не обидеть». В Киото мне сказали, что я боюсь, что меня заметят. Что рисую пустоту лучше, чем людей. А потом я села у реки и нарисовала тебя. И поняла, что умею.

— Это хорошо.

— Это значит, что я тебя вижу. — Она посмотрела на него. — Это не значит, что я остаюсь.

Он кивнул медленно, как человек, получивший приговор, которого ждал.

— Понимаю.

— Нет, подожди. Дай я закончу. — Она закрыла блокнот. — Это значит, что у меня есть право решать. И я сама не знаю, чем это кончится. Я хочу, чтобы ты это услышал. Я не ухожу и не остаюсь. Я стою на мосту и думаю.

— Хорошо.

— Мне нужно время. Не потому, что я тебя наказываю. А потому, что я только сегодня узнала правду и мне нужно её переварить. Эта правда большая. В ней много боли и много света, и я не могу отделить одно от другого за два часа.

— Сколько?

— Не знаю. — Она помолчала. — Давай встретимся двадцать второго. Через девять дней. В понедельник, в два часа. На пруду Инокасира.

Он дёрнул плечами.

— Там, где...

— Да. Там, где всё начиналось. Первое наше свидание. Помнишь, Мика рассказывала легенду.

— Помню.

— Я не верю в легенды. Но мне нужно место, где я могу подумать. Там тихо.

— Хорошо.

— Это не ультиматум. Это просто день. Я приду, и мы поговорим. Что бы я ни решила, я скажу тебе прямо.

— Я приду.

— И ещё. — Она встала и подошла к окну. — У меня тоже есть новость. Я обещала.

Он ждал.

Она повернулась. За стеклом переулок темнел, и в окне напротив, на уровне её глаз, уже зажёгся оранжевый абажур. Она смотрела на него, и вдруг сказала то, что думала:

— Я еду в Осаку. В апреле. Нагасэ-сэнсэй берёт меня в студию на год. Я ответила неделю назад. И, возможно, будет книга: издатель смотрит мой разворот с китом.

Тишина.

Она не смотрела на него, смотрела на окно. Слышала, как он перестал дышать. Потом услышала, как выдохнул: медленно, ровно, на шесть счётов.

— Акира.

Она обернулась.

Он стоял, и лицо у него было мокрым, но улыбался: настоящей, редкой, огромной улыбкой, от которой у неё перехватило дыхание.

— Это самое лучшее, что я слышал за этот год, — сказал он.

— Правда?

— Правда. Я скажу это вслух, потому что раньше бы промолчал. Я очень рад. Ты заслужила. Больше, чем что-либо.

Он не сказал «а как же я». Не сказал «останься». Не сказал «может, мы...». Он просто стоял и радовался, и она видела, что это не жертва, не игра, а то, что он действительно чувствует.

И вдруг ей стало так больно и так светло одновременно, что она не смогла ничего сказать. Только подошла и обняла его: коротко, крепко, как обнимают на платформе перед отъездом.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты не попросил меня остаться.

Он не ответил. Только обнял крепче.

Он ушёл в пять, когда за окном уже стояла темнота.

Она проводила его до двери. Он обулся, выпрямился, посмотрел на неё долгим взглядом, как смотрят, запоминая.

— Двадцать второго, в два, — сказал он.

— Да.

— Я приду.

— Знаю.

Он вышел. Шаги по лестнице затихли. Хлопнула калитка внизу.

Она подошла к окну. Увидела, как он идёт по переулку, чёрная фигура на сером асфальте, мимо мусорных баков, мимо бельевых верёвок. На углу остановился. Не оглянулся. Просто постоял секунду, как человек, который хочет оглянуться и не позволяет себе. Потом пошёл дальше и скрылся за поворотом.

Она стояла у окна, пока не закоченели пальцы.

Потом взяла блокнот, открыла на сегодняшней странице. Взяла карандаш. Подержала над бумагой. Цвета у дня не было. Был свет: ровный, без оттенков, как бывает в комнате, где открыли окно после долгой зимы.

Она записала: «13 декабря. Цвет: прозрачный. Это не боль. Это ясность. Бывает и такая».

Потом посмотрела в окно напротив. Оранжевый абажур горел спокойно, ровно, как будто кто-то поставил его сюда на всю ночь. На подоконнике, рядом с растением, вдруг появилась рука: тонкая, с длинными пальцами. Она взяла маленькую лейку и аккуратно, не торопясь, полила цветок. Потом исчезла.

Акира улыбнулась.

Это была первая настоящая улыбка за много дней. Она не знала, что будет двадцать второго. Не знала, что скажет. Не знала, что почувствует, когда увидит его у пруда. Но знала одно: что бы ни случилось, это будет честно.

Глава 30. Пруд зимой

Двадцать второго декабря она пришла к пруду за сорок минут до назначенного часа и села на скамейку у моста Нанай-баси, откуда видна вся вода.

Зимой Инокасира выглядела иначе. Голые деревья по берегам стояли чёрные, тонкие, как нарисованные тушью, и ни одного листа на них не осталось. Вода лежала серая, тяжёлая, чуть тронутая рябью. В центре пруда, у островка с храмом Бэндзайтэн, плавали утки, сбившись в тёмную кучку. Над всем этим висело низкое белое небо без единого просвета. Холодно было так, что у неё онемели щёки.

Лодки стояли у причала, лебединые носы в ряд, укрытые брезентом. Прокатная будка заперта, на двери табличка: «С декабря по февраль перерыв». Старика в нарукавниках не было.

Она достала из рюкзака термос. Налила в крышку горячего чая: имбирного, чуть сладкого, как делала мама, когда ей было плохо. Держала в ладонях и смотрела на пар.

Девять дней она думала. Не каждую минуту: по-разному. Утром, в душе, когда вода стекала по плечам. Вечером в студии, когда раскладывала листы. Ночью, лёжа на кровати, глядя на потолок, на котором от фонаря за окном дрожала косая полоска света. Она думала и записывала. В блокноте за эти дни не было ни одного цвета. Только слова, короткие, без украшений.

«Я люблю его».

«Это правда».

«Это не единственная правда».

«Я могу любить человека и не оставаться».

Последнюю фразу она подчеркнула два раза и сама испугалась. Потом разгладила бумагу ладонью и написала внизу: «Это не предательство».

Она пришла сюда не с готовым решением. Решение пришло вчера ночью, тихо, без драмы, как приходит усталость: просто в какой-то момент она поняла, что уже знает, и ничего нового не прибавится. Она пыталась спорить с ним, находить аргументы против, подыскивать другие пути, и все они вели в одно и то же место.

Она сделала глоток чая. Он обжёг язык.

На часах было без пяти два.

Он пришёл ровно в два.

Не раньше. Она заметила, что он вышел из-за поворота аллеи и остановился на краю моста, и по тому, как он остановился, поняла, что он тоже не спал. Чёрное пальто, серый шарф, руки в карманах. Лицо спокойное, но очень бледное, и под глазами лежали тени, чуть глубже, чем две недели назад.

Он увидел её, не улыбнулся, а просто кивнул, и пошёл навстречу медленно, как идут к человеку, которого не хотят испугать.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Можно?

— Конечно.

Он сел рядом, оставив между ними ровно столько места, чтобы поместился её рюкзак. Она убрала рюкзак на колени. Он ничего не сказал, но она видела, как у него чуть дрогнули плечи: может, от холода, может, от чего-то другого.

— Хочешь чаю? — спросила она. — Имбирный.

— Спасибо.

Она налила во вторую чашку, которую брала для себя про запас. Он взял обеими руками, как держат тёплое в мороз, и долго не пил, просто смотрел на воду.

— Помнишь, как мы здесь были в июне? — сказал он.

— Помню.

— Ты рисовала меня на скамейке.

— Вон на той. — Она кивнула вдоль аллеи.

— Я сказал, что это не я.

— А я сказала, что это ты, когда не следишь.

Он улыбнулся уголком рта.

— Ты была права.

— Я часто права. Это иногда очень утомительно.

Он тихо засмеялся. Потом замолчал. Они сидели, глядя на воду. Где-то далеко, у храма, кричала ворона.

— Я хочу сказать первой, — произнесла Акира. — Если можно.

— Да.

Она поставила чашку на скамейку между ними. Руки были холодными, но не дрожали.

— Я решила не продолжать, — сказала она.

Слова вышли ровными, без заминки. Она ожидала, что голос подведёт, но он не подвёл. Только где-то в груди, глубоко, что-то коротко и сильно сжалось, как кулак.

Он не вздрогнул. Не отвёл глаз. Смотрел на неё очень внимательно, как смотрят на человека, с которым хотят запомнить каждую секунду.

— Не потому, что я тебя не люблю, — продолжила она. — Я хочу, чтобы ты это услышал в первую очередь. Я люблю тебя. Это не изменилось. Это не изменится быстро. Но любить и оставаться не всегда одно и то же.

— Понимаю, — сказал он тихо.

— Нет. Подожди. — Она подняла ладонь, и он замолчал. — Я скажу по порядку. Первое. Ты ничего не сломал. Ты не плохой. То, что ты сделал с Аяной, ужасно, и ты сам это знаешь, но я не считаю тебя жестоким человеком. Я считаю тебя человеком, который очень долго нёс слишком много в одиночку. И который теперь только учится ставить это на землю.

— Да.

— Второе. Я не ухожу из-за Аяны. Это важно. Я не ревную. Не злюсь на неё. Я даже, кажется, сочувствую. Мы с ней обе были рядом с тобой, когда тебе было плохо, и ни одной из нас ты не сказал. Это не её вина и не моя. Это твой способ.

— Я знаю.

— Третье. — Она сглотнула. — Самое трудное. Я ухожу из-за себя.

Он ждал.

— Я всю жизнь была лёгкой. Помнишь, я рассказывала? Про брата, про бабушку. Я научилась занимать мало места. Подвигаться. Не мешать. И вот я встретила тебя и... — Она остановилась, подбирая слова. — И снова начала. Только в этот раз у меня было красивое оправдание: ты нуждался в тишине, во времени, в терпении. Я ждала. Подстраивалась. Читала твои «нормально» как шифровки. Я так умею, это моя сильная сторона, и она же моя слабость. Я могу очень долго быть рядом с человеком и не замечать, что от меня остаётся всё меньше.

— Акира...

— Я не обвиняю. Ты не заставлял. Я сама. — Она помолчала. — Но мне теперь надо научиться другому. Быть не лёгкой. Быть собой. А с тобой, прости, это трудно. Не потому, что ты плохой. А потому, что рядом с тобой я автоматически возвращаюсь в роль. Ты нуждаешься, я подстраиваюсь. Мы оба знаем этот рисунок. Мы повторяем его, даже когда не хотим.

— Я мог бы...

— Нет. — Она покачала головой мягко. — Ты не можешь это изменить. Это не про тебя. Это про то, кто я рядом с тобой. И я хочу узнать, кто я без этого. В Осаке. Одна. В студии над лапшичной, с котом, который спит на тубусах.

Он молчал.

— И ещё, — добавила она. — Четвёртое. Я не хочу стать твоим терапевтом. У тебя есть Хитоми-сан. У тебя есть мама, Мио, отец, Окабэ-сэнсэй, Цуруко-сан. Теперь у тебя много людей. Тебе не нужно, чтобы я была одним из них. Тебе нужно, чтобы ты был сам по себе. Хоть какое-то время. Иначе ты опять станешь тем, кто держится за человека, а не за себя.

Она закончила. В тишине было слышно, как на пруду плещется утка.

Он долго не отвечал. Она не торопила. Это было её четвёртое решение за последние дни: не торопить.

Потом он поставил чашку на скамейку рядом с её чашкой и заговорил. Медленно, подбирая каждое слово, как человек, который идёт по тонкому льду и проверяет каждый шаг.

— Я хочу сказать честно. Одну вещь. Она тебе не понравится.

— Говори.

— Я не знаю, смогу ли я не сделать этого снова. — Он поднял на неё глаза. — Не с тобой. Вообще. Я хочу. Я работаю над этим. Но я не могу обещать, что в следующий раз, когда мне будет очень страшно, я не выключу телефон. Или не замолчу. Или не решу за кого-то. Хитоми-сан говорит, что это не переключатель. Что нужно время. И что я буду срываться. Я не хочу говорить: «Я изменился, я больше никогда». Это было бы ложью. А я больше не хочу лгать, даже красиво.

Акира смотрела на него.

Внутри что-то медленно поворачивалось, как дверь на хорошо смазанных петлях.

— Это самое честное, что ты когда-либо мне говорил, — сказала она.

— Я знаю.

— И самое трудное для меня.

— Я знаю.

— Если бы ты сказал: «Я больше не буду», я бы, может, осталась. Потому что я хотела бы в это поверить. — Она слабо улыбнулась. — А так я не могу. Потому что ты сказал правду, и она тоже правда.

Он опустил голову.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— Знаю.

— Но я рад, что сказал.

— Я тоже.

Они сидели рядом, не касаясь друг друга. Ветер дул с воды, холодный, пахнущий тиной и снегом. Над островком прошла стая серых птиц.

— Мы тогда сели в лодку, — вдруг сказала Акира.

— Что?

— В июне. Мы сели в лодку. Я знаю, что глупо... — Она тихо, сквозь подступившие слёзы, засмеялась. — Но когда мы тут стояли, я вспомнила легенду. Богиня ревнует. Пары, которые катаются на лодках, расстаются. А мы катались. И хохотали. И ты смеялся в голос, первый раз при мне. И я подумала: ну и пусть. Пусть расстаёмся когда-нибудь, лишь бы смеяться вот так.

Он поднял голову. Глаза у него были красными, по-настоящему красными, мокрыми.

— Легенда сработала, — сказал он.

— Нет, — Акира покачала головой и вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Легенда не сработала. Лодка тут ни при чём. Просто мы оба выросли, и каждый в свою сторону. Это не наказание богини. Это... — Она остановилась. — Это просто жизнь.

— Я не верю в богинь.

— И я. Но было смешно.

Он засмеялся. Тихо, коротко, как смеются, когда больно, и вдруг эта боль вышла наружу вместе со смехом, и он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Она не обняла его. Это было самым трудным: сидеть рядом и не обнимать. Она только положила ладонь на скамейку между ними, ладонью вверх, открытую, как делала раньше.

Он, не поднимая головы, нашёл её руку. Сжал. Они сидели так минуту, две, может, пять.

Потом она осторожно высвободилась.

— Мне пора, — сказала она.

— Я знаю.

— Я не хочу, чтобы мы расставались плохо.

— Мы не расстаёмся плохо. — Он поднял лицо, мокрое, усталое, но спокойное. — Я бы даже сказал, что это самое честное расставание из всех, что я видел.

— Много видел?

— Одно. — Он слабо улыбнулся. — И то своё.

Она встала. Поправила шарф. Подняла рюкзак. Заколок на ней было две: ягодная и серебряный полумесяц. Она коснулась полумесяца кончиками пальцев.

— Я оставлю её, — сказала она. — Если ты не против.

— Это твоя.

— Не вместо. Просто чтобы было.

Он вздрогнул. Это были его слова, те, что он сказал ей в июне, на концерте, когда отдавал заколку. «Не вместо. Просто чтобы было».

— Да, — сказал он. — Просто чтобы было.

— Ты не побежишь за мной?

— Нет.

— Хорошо. Это правильно.

— Знаю. — Он смотрел на неё снизу вверх. — Я не буду держать. Я учился этому. Это самое трудное, что я когда-либо делал.

Она кивнула. Горло было сжато так, что она не смогла ничего сказать. Наклонилась, быстро, неловко, поцеловала его в висок, как целуют человека, которому желают лёгкого пути. И пошла.

Не оглядываясь. Это было правилом, которое она придумала для себя заранее: идти, пока не дойдёт до конца аллеи, и только там, у поворота, позволить себе один взгляд.

Она дошла. У поворота, под голым платаном, остановилась.

Он сидел на скамейке один. Спина прямая, руки на коленях, лицо повёрнуто к воде. Не смотрел ей вслед. Не вскочил, не побежал. Он сидел и дышал: она видела, как поднимаются и опадают плечи, четыре счёта, шесть.

«Он научился», — подумала она. И не поняла, радостно ей от этого или больно. Скорее всего, и то и другое.

Она повернулась и пошла дальше.

Мика ждала её у выхода из парка, на углу, у закрытого киоска с тайяки, закутанная в шарф до самых глаз.

Она не сказала ни слова. Просто взяла Акиру под руку и повела в маленькую кофейню напротив, где за стойкой стояла полная женщина с седой косой, а над кассой висели детские рисунки. Заказала два горячих шоколада. Села напротив и стала смотреть, как Акира держит чашку.

— Я не плачу, — сказала Акира.

— Вижу.

— Я хочу, но не получается.

— Это пройдёт.

— Я знаю. — Акира подняла глаза. — Мика, я правильно сделала?

— Не знаю. — Мика ответила не сразу, и в этой паузе было больше любви, чем в любом утешении. — Мне кажется, ты сделала то, что должна была. А правильно или нет, это узнают потом. Через год. Через пять лет.

— Это страшно.

— Да.

— Он не побежал за мной.

— Ты просила не бежать.

— Я знаю. Но всё равно... — Она закусила губу. — Мне хотелось, чтобы он хотя бы обернулся.

Мика протянула руку и положила ладонь поверх её руки.

— Он не обернулся, потому что ты его научила, — сказала она. — Не делать то, что ты просишь не делать. Это хорошо. Это то, чего ты хотела.

— Да.

— Но всё равно больно.

— Да.

Они сидели молча. Женщина за стойкой включила радио, тихую джазовую запись, и по маленькому залу поплыл рояль. На окне, затянутом изморозью, кто-то нарисовал пальцем кривую улыбающуюся рожицу, и Акира смотрела на неё, пока слёзы не пришли сами. Тихо, без всхлипов, просто потекли по щекам горячими ровными полосками.

Мика не говорила «не плачь». Достала из рукава бумажный платок и положила рядом.

— Теперь можно, — сказала она.

И Акира плакала. Долго, спокойно, как плачет человек, который наконец позволил себе то, что откладывал много недель. Шоколад остыл. Рояль за стойкой играл что-то про осень.

Когда она наконец подняла голову, Мика сидела напротив, смотрела на неё и сама тихо, беззвучно плакала, смахивая слёзы тыльной стороной ладони.

— Ты чего? — спросила Акира.

— Не знаю, — сказала Мика, шмыгнув. — Просто красиво.

И они засмеялись обе, одновременно, мокро и неловко.

Он не побежал.

Сидел и считал: вдох, раз-два-три-четыре. Выдох, раз-два-три-четыре-пять-шесть. Пока сердце не перестало биться в горле, пока не отпустило плечи, пока не вернулась способность видеть.

Видел он пруд. Серую воду. Лодки под брезентом. Уток. Остров с красной крышей храма. Видел, как над водой тянется тонкая дымка, и вдалеке, на другом берегу, женщина с коляской идёт по аллее. Мир оставался на месте. Он ожидал, что что-то в нём рухнет, обвалится, но ничего не рухнуло. Было больно, да. Очень. Но эта боль была другой, чем раньше. Она не пряталась. Она стояла рядом, как стоит человек, которого не позвали, но он всё равно пришёл.

Он достал блокнот. Руки не слушались, но он справился. Вывел на чистой странице:

«22 декабря. Она ушла. Я не побежал».

Подумал. Дописал:

«Это больно, но это не конец света. Это просто конец».

Закрыл блокнот.

Телефон завибрировал в кармане. Мио: «Ну?»

Он смотрел на экран. Потом набрал: «Всё. Она сказала, что не продолжит. Я не спорил. Я цел. Приду домой».

Ответ пришёл через секунду: «Я приготовила рамен. Мама сказала, что можно с яйцом. Приходи».

Он улыбнулся. Спрятал телефон.

Встал. Подошёл к краю пруда, к деревянному причалу, где в ряд стояли лодки под брезентом. Положил ладонь на ближайшую, на холодный пластик лебединой шеи, чуть влажный от изморози. Постоял.

— Богиня, — сказал он вслух, тихо, не веря ни в какую богиню. — Спасибо за июнь.

Утка плеснула. Ветер тронул брезент.

Он убрал руку и пошёл прочь.

Дома пахло рисом и имбирём. Мио с матерью накрывали на стол, и когда он вошёл, обе замолчали, посмотрели на него, и Мио первая подошла и ткнулась лбом ему в плечо. Ничего не сказала. Харука поставила перед ним миску, потом положила ладонь ему на голову, на секунду, как кладут руку на камень, чтобы проверить, тёплый ли он.

Он съел всё. Рамен был пересолен, яйцо переварено, и ему показалось, что он никогда не ел ничего вкуснее.

После ужина он ушёл к себе. Сел за стол. Достал из ящика письмо Аяны и положил его сверху, рядом с фотографией, чтобы видеть. Потом встал и подошёл к окну.

Подоконник у него в комнате был узким, с облупившейся белой краской. Снаружи, во дворе, в темноте, горели два фонаря и один жёлтый квадрат окна на втором этаже соседнего дома. Больше ничего.

Он вспомнил профессора Окабэ, его катушечный магнитофон и тихий вопрос: «Как лампа? Она горит?» И свой тогдашний ответ: «Выключена».

Он вернулся к столу, взял настольную лампу, которую привёз ещё из Сэтагая: простую, с гибкой шеей и зелёным колпаком, купленную когда-то в магазине канцтоваров по случаю поступления в школу. Размотал шнур. Поставил её на подоконник, повернув колпак к стеклу, чтобы свет падал наружу, на двор. Включил.

Мягкий жёлтый круг лёг на стекло, на облупившуюся краску, на тёмный асфальт внизу.

Он не знал, для кого. Для Акиры, которая вернётся в свою комнату в Огикубо? Для Аяны, которая слушает тишину в Симокитадзаве? Для Мио, для матери, для отца за океаном? Для себя самого, того шестнадцатилетнего, который стоял на крыше и не оставил ни одной лампы горящей?

Может, для всех. Может, ни для кого. Хитоми говорила: «Не нужно всегда знать, зачем».

Он постоял у окна, глядя на свет, который наконец горел, и впервые за долгие месяцы ему не хотелось ничего исправлять, ничего решать, ни за кого придумывать. Он просто стоял. Дышал. И лампа светила в окно, обычная, ничем не примечательная, на всю ночь.

Глава 31. Первая неделя

Следующие пять дней были похожи на плохо смонтированную плёнку: звук есть, а картинка идёт с опозданием.

Он вставал в семь, умывался, ел то, что оставляла на столе мать, ехал в лавку. Цуруко закрыла университетские каникулы словами «Работы много», и это была правда: к концу года люди словно вспоминали, что давно хотели прочитать что-нибудь толстое. Он принимал, упаковывал, расставлял, считал сдачу трижды. Улыбался, когда нужно. Говорил «спасибо за покупку». Всё получалось правильно и ничего не значило.

Он не плакал больше. Ни в тот вечер на пруду, ни в следующие. Плакать было нечем, как будто внутри кончился запас. Хитоми-сан, у которой он был двадцать третьего на последнем приёме перед каникулами, сказала: «Так бывает. Тело отдыхает после большого усилия. Не принимайте это за онемение, это пауза». Он спросил, как отличить. Она ответила: «Онемение пугает. Пауза просто тихая».

Он не знал, какая у него. Пока было просто тихо.

Двадцать девятого, в последний рабочий день года, Цуруко закрыла лавку в пять и велела ему остаться. Они вдвоём перемыли полки, как это делалось каждый декабрь: сняли с верхнего ряда книги, протёрли дерево уксусной тряпкой, поставили обратно, ни разу не перепутав порядок. Сэмбэй ходил следом и мешал.

Когда всё было закончено, Цуруко села на стремянку, достала из кармана фартука карандаш, воткнула в седой узел волос и сказала:

— Мне шестьдесят три.

— Я знаю.

— Колени у меня уже не как у тебя. Руки тоже. Лавка, сам видишь, стоит на мне. — Она помолчала. — Мой муж говорил, что книги не продают, их отпускают, как птиц. Нужно уметь смотреть, кому какую отдать. Это не наука. Это слух.

Эйден слушал, придерживая стремянку.

— Я не прошу тебя ни о чём, — продолжала она. — Тебе девятнадцать, ты учишься, у тебя своя жизнь. Но я хочу, чтобы ты знал: у лавки есть место. Если оно когда-нибудь тебе понадобится, оно будет. Не потому, что ты хороший работник. Хотя ты хороший. А потому, что ты умеешь слушать, что человеку на самом деле нужно, когда он говорит, что ищет просто что-нибудь почитать.

Она достала из другого кармана ключ: маленький, на красной шёлковой нитке. Положила ему на ладонь.

— Это от задней двери. Дубликат. Мой вечно теряется, так что пусть будет у тебя.

Он смотрел на ключ. Металл был тёплым от её руки.

— Спасибо.

— Не за что. Это просто ключ. — Она встала, опираясь на его плечо. — А теперь иди домой. Ты уже три дня ходишь, как человек, который боится, что если остановится, то упадёт. Остановись. Ничего не случится.

Он поклонился ей глубоко, как кланялся только матери. Цуруко хмыкнула, отвернулась и принялась с преувеличенным вниманием поправлять корешки на ближайшей полке.

Ключ он положил в карман куртки. Дома повесил рядом с ключом от квартиры, на один крючок.

Каждый вечер он писал в блокноте одну строку. Двадцать третьего: «Я не позвонил ей, и это правильно, и мне плохо». Двадцать четвёртого: «Сегодня мама испекла имбирное печенье, и я съел шесть штук, потому что не мог остановиться». Двадцать пятого: «Рождество. В Японии оно не про семью, а про влюблённых. Весь день старался не смотреть на пары в метро. Не получилось».

Двадцать шестого строки не было. Он открыл блокнот и сидел над пустой страницей, пока свет не погас в коридоре. Потом закрыл. Написал на следующий день: «Вчера не смог. Это тоже правда».

В субботу, двадцать седьмого декабря, в половине девятого вечера, в дверь лавки постучали.

Он закрывал кассу, и звук раздался так неожиданно, что он выронил на стойку горсть монет. Цуруко ушла в семь, сказав, что поедет проведать сестру в Тибу. Сэмбэй, дремавший на подоконнике, поднял голову.

Эйден подошёл к двери, повернул ключ.

На пороге стоял Рэн Касуга.

Высокий, в тёмной куртке с поднятым воротником, с шапкой, натянутой до бровей, и гитарным чехлом за спиной, из которого, как всегда, торчал гриф. Он выглядел так, будто пришёл с репетиции и по дороге передумал заходить домой. В руках у него был бумажный пакет с эмблемой пекарни на Китидзёдзи.

— Я не буду ничего говорить, — сказал он.

— Хорошо.

— Можно войти?

Эйден отступил в сторону.

Рэн зашёл, стряхнул с шапки капли дождя, оглядел лавку с таким видом, будто бывал здесь сотню раз, хотя пришёл впервые. Остановился у стеллажа с поэзией.

— Мика сказала, что ты не расскажешь, — сказал он. — Поэтому я пришёл послушать. Не прошу, не требую. Просто хочу сидеть. — Он протянул пакет. — Булочки. С фасолью. Они ещё тёплые.

— Спасибо.

— Это не взятка.

— Я понял.

Они сели на заднем крыльце, на ступеньке, где Эйден привык проводить закрытые вечера. Дождь стих, остался тонкий туман, в котором горел фонарь на углу, обведённый мутным кругом. Из автомата Эйден достал две банки: себе чёрный кофе, Рэну сладкий молочный чай, потому что у Рэна было лицо человека, который любит сладкое и никому в этом не признаётся. Рэн взял, покосился, сказал: «Откуда ты знаешь?» — «Видел, как ты пьёшь на репетициях». Рэн хмыкнул и открыл банку.

Некоторое время они молчали. Булочки были мягкими, чуть сладкими, пахли ванилью и тёплым тестом. Эйден ел и думал, что давно не сидел так: без необходимости что-то говорить и без желания это прекратить.

— Мика мне всё рассказала, — наконец произнёс Рэн. — Не по кусочкам. Целиком. Я спросил, можно ли ей, и она сказала, что Акира не против. Это не сплетни. Просто так устроено: если Мика знает, знаю и я. Мы так договорились.

— Понимаю.

— Я не пришёл ругать. И не пришёл жалеть. — Рэн отпил чаю. — Я пришёл, потому что у меня есть одно наблюдение, и я хочу тебе его сказать. Можно?

— Да.

— Я пять лет писал слова для песен, потому что вживую у меня не получалось. Ни с родителями, ни с друзьями, ни с девушкой, ни с учителями. Я мог написать красивое про любовь, а потом стоять рядом с человеком и молчать. Мика однажды сказала мне: «Рэн, ты поёшь о том, чего не можешь сказать, и все тебя слушают, а я стою рядом и ничего не слышу». — Он слегка улыбнулся. — Это было как пощёчина.

— И что ты сделал?

— Ничего. Месяца три. Потом начал говорить. По одной фразе в день, просто вслух, ей. Сначала глупости: «Мне нравится твой шарф». «Я рад, что ты пришла». Потом про страх, про родителей, про то, что я иногда боюсь, что группа развалится. Мне казалось, что это ничтожно мало. Оказалось, что это единственное, что вообще работает.

Эйден смотрел на свою банку.

— Одна фраза в день.

— Что?

— Мне то же самое посоветовала психолог. Только я пишу, а не говорю. Пока.

— Тогда ты на правильном пути, — сказал Рэн и неожиданно легко, как будто они говорили о погоде, добавил: — Я не думаю, что ты плохой человек. Я думаю, что ты очень умный и очень напуганный, и это опасная смесь. Но если бы я был на твоём месте и сидел сейчас здесь, я бы хотел, чтобы кто-нибудь просто сказал мне, что дальше будет не хуже.

— Это обещание?

— Нет. — Рэн повернулся к нему. — Я не могу обещать. Но у меня есть ощущение. Оно основано на том, что я видел за год. Ты за этот год сменил три кожи. Сначала был человек, у которого всё нормально. Потом человек, который ломается. Теперь человек, который просто сидит с банкой кофе и не убегает. Это движение. Оно идёт в одну сторону.

Эйден молчал. Горло снова сжалось, но по-другому: не болью, а чем-то тёплым, неловким.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Рэн достал из кармана сложенный лист. — Вот. Это тебе.

Это была афиша. Простая, чёрно-белая, напечатанная на принтере. «ПОСЛЕДНЯЯ ЭЛЕКТРИЧКА. Прощальный концерт. 31 марта. «Гараж», Симокитадзава. Начало 19:00».

— Прощальный?

— Мы выпускаемся в марте. Нацуко уезжает в Осаку, Юта в Нагою, Сё остаётся, но его заберёт отцовское дело. Мы решили закончить красиво. — Рэн помолчал. — Приходи. Если захочешь. Без обязательств. Просто если захочешь.

— Акира там будет?

— Конечно. Это её группа тоже. Она придумала логотип.

Эйден долго смотрел на афишу. Логотип: маленькая электричка, в окнах которой горели жёлтые огоньки. Нарисован от руки, мягко, с любовью. Он узнал линию.

— Я подумаю, — сказал он.

— Хорошо.

Они допили. Рэн встал, поправил гитарный чехол на плече.

— Эйден.

— Да?

— То, что вы с Акирой сделали на пруду... расстались честно. Мика сказала, что она никогда не видела, чтобы люди так делали. Обычно они либо врут, либо сжигают мосты. А вы просто... — Он развёл руками. — Закрыли дверь и не заперли.

Эйден усмехнулся.

— Тебе Цуруко-сан не говорила это сама?

— Что?

— Ничего. Просто фраза знакомая.

Рэн ушёл в туман, к станции, с гитарой за спиной, и Эйден долго смотрел ему вслед. Потом сложил афишу вчетверо и положил в карман куртки, рядом с блокнотом.

Тридцать первого декабря они встречали год втроём, как три года подряд, но по-другому.

Раньше этот вечер был похож на дежурство. Мать готовила что-то простое, Мио смотрела телевизор с выключенным звуком, а он делал вид, что читает. В полночь все говорили «С Новым годом» ровными голосами и расходились по комнатам, не глядя друг на друга.

Этот вечер был другим.

Харука с утра готовила осэти: чёрные бобы в сладком сиропе, рулетики из рыбной пасты, золотистые каштаны, маринованную репу. Мио, стоя у плиты, пыталась ей помогать и всё время что-то роняла. Эйден чистил корни лотоса и слушал, как они переговариваются: тихо, по-домашнему, перебивая друг друга. Мать смеялась. Не так, как раньше, коротко, из вежливости, а долго, чуть хрипло, запрокинув голову.

В девять вечера они сели ужинать. Лапша тосикоси-соба в прозрачном бульоне, длинная, как положено, чтобы жизнь была долгой. Мио ела жадно, оставляя капли на подбородке. Эйден смотрел на них обеих и думал, что у него есть эта кухня, этот свет, эти двое людей, и что этого, наверное, достаточно, чтобы пережить многое.

В одиннадцать сорок включили телевизор, звук на минимум. Показывали храм, толпу, огромный колокол. Ударов будет сто восемь: каждый за одно человеческое желание, от которого нужно избавиться. Мио сидела, прижавшись к матери, и считала шёпотом.

В полночь в трубке зазвонил телефон.

— Hello, Aiden. Happy New Year.

— С Новым годом, папа.

В трубке послышались голоса, тихий звон бокалов и смех, и Эйден понял, что отец не один: соседи, друзья, кто-то, с кем он встречает год. Это было хорошо. Он давно хотел, чтобы у Дэниела был кто-то рядом.

— Что вы там делаете? — спросил он.

— Ничего особенного. Пьём чай. Мой сосед с козами, помнишь, пригласил меня. Говорит, что я слишком тощий, и нужно откормить.

— Хорошо.

— А у вас? Как мама?

Эйден посмотрел на кухню. Харука показывала Мио, как держать палочки, и при этом смеялась.

— Хорошо, — повторил он и добавил: — Правда. Не «нормально». Хорошо.

В трубке стало тихо. Потом Дэниел сказал мягко:

— Я рад, сынок.

Слово «сынок» прозвучало неловко, по-английски, как «son», с лёгким сбоем. Эйден сжал телефон и не ответил, но не потому, что не мог. Просто знал, что слова не нужны.

— Я позвоню в воскресенье, — сказал Дэниел.

— Хорошо. Если захочешь, можешь сегодня ещё раз. Мио тоже поговорит.

— Спасибо.

Они ещё поболтали минуту. Потом он передал телефон сестре, и Мио завизжала, затараторила по-английски с чудовищным акцентом, и мать зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться.

В час ночи они пошли в святилище.

Маленькое, у станции Накано, не знаменитое, с узкой каменной лестницей и деревянными воротами тории, покосившимися от времени. Но в эту ночь вокруг толпились сотни людей, в тёплых куртках, с термосами, с красными от мороза носами, и пахло дымом, мандаринами и жареными кальмарами с лотка. Они встали в очередь. Двигались медленно. Мио держала мать под руку. Эйден шёл позади, засунув руки в карманы.

У ящика для пожертвований они бросили монеты, хлопнули в ладоши, поклонились. Он закрыл глаза. Загадал не то, что загадывал раньше: ни «пусть всё будет хорошо», ни «пусть она вернётся». Загадал просто: «Пусть я не побегу».

Потом вытянули записки-предсказания. У Мио вышло «великая удача», и она сразу показала всем, прыгая на месте. У матери «средняя удача», она улыбнулась и сказала, что ей хватит. У Эйдена был клочок бумаги с надписью «малая удача, с задержкой». Он прочитал внизу пояснение: «Желанное не приходит само. Дорога открыта, но потребует времени. Не торопись с выводами».

— Это про тебя, — шёпотом сказала Мио, заглянув через плечо.

— Это про всех.

— Нет, это про тебя.

Он сложил записку и привязал к ветке рядом с сотнями других. Ветер колыхал бумажные полоски, они трепетали, как белые птицы, пытающиеся взлететь. Он стоял и смотрел на них, и вдруг подумал, что год закончился, и он в нём всё-таки выжил.

Пятого января, в понедельник, он ехал в университет на первую в году встречу с Окабэ.

Утренняя электричка была наполовину пустой: праздники ещё не закончились, многие остались дома. Он занял привычный угол у дальней двери. В окне плыли серые крыши, подсвеченные тусклым зимним солнцем.

На станции Митака пересел. Следующий поезд подошёл почти сразу. Он шагнул в вагон и остановился.

Место справа от него, у окна, было свободным.

Просто сиденье. Серое, потёртое, с чуть продавленной подушкой. Он стоял и смотрел на него несколько секунд. Потом сообразил, что на этом месте, в апреле, мае, июне, он так часто сидел рядом с девушкой в жёлтой куртке, которая в конце каждой поездки засыпала, положив голову ему на плечо, и мягко пахла яблоком и красками.

Он сел. Не у окна, а с краю, прижимая рюкзак к груди. Пустое место осталось рядом.

На следующей станции в вагон вошла женщина с сумкой и поколебалась, глядя на него. Он понял, что она хочет сесть. Передвинул рюкзак. Она села, кивнула, достала телефон и уткнулась в экран.

Он смотрел на неё и ждал, что что-то случится: ком в горле, сжатие сердца, привычный провал. Ничего не случилось. Женщина листала новости, поезд стучал, за окном ехало зимнее солнце. Это было странно и даже немного обидно. Как будто место, которое он считал священным, оказалось просто сиденьем.

И одновременно ему стало легче.

Он отвернулся к окну и впервые за два месяца начал считать. Не секунды. Окна.

Вот серый дом, в окне горит лампа, и видно силуэт человека за столом. Вот зелёные занавески, на подоконнике кошка. Вот балкон с бельём, замерзшим жёстким коробом. Вот окно, где мальчик лет шести прижимается носом к стеклу и смотрит на поезд, и поднимает руку. Эйден поднял в ответ.

Он помнил, как читал окна раньше: как книгу, в которой нет его. Теперь он читал их по-другому, как читают письма, на которые не нужно отвечать. Просто знал, что там живут люди, у которых что-то горит и что-то закончилось, у которых тоже есть своя тишина.

Окабэ ждал его в кабинете, как всегда, за столом, с чашкой чая и катушечным магнитофоном под рукой. На подоконнике, рядом с грибами, стоял маленький горшок с зелёным ростком, которого раньше не было.

— Блэквуд-кун. С Новым годом.

— С Новым годом, сэнсэй.

— Садитесь. — Профессор налил ему чаю в чашку без ручки. — Как каникулы?

— Тихо.

— Хорошо. — Окабэ кивнул, и Эйден понял, что он знает. Не подробности, но главное. Это читалось в том, как он не задал ни одного лишнего вопроса. — У меня предложение.

— Какое?

— Университетская радиостанция в весеннем семестре ищет ведущего вечернего эфира. Раз в неделю, час. Тема на ваш выбор. Они давно просят меня порекомендовать кого-нибудь с голосом. — Окабэ помолчал. — У вас хороший голос. Низкий, ровный. И вы умеете слушать, что редкость.

Эйден смотрел на чашку.

— Я... ведущий?

— Да.

— Я не говорил в эфире три года.

— Я знаю. — Окабэ улыбнулся. — Поэтому предлагаю. Вы же рассказывали про одиннадцать секунд?

Эйден поднял голову.

— Откуда...

— Аяна-сан упомянула на занятии. Не называя вас. Она просто рассказала про мальчика, который однажды не смог начать передачу. Я догадался.

Он замолчал. Окабэ ждал, сложив ладони на столе.

— Мёртвый эфир, — сказал наконец Эйден тихо, — это когда ты слышишь собственное дыхание и понимаешь, что тебя слушают.

— Именно. — Окабэ кивнул. — И знаете, в чём прелесть? В радио нет ничего страшнее мёртвого эфира. И нет ничего более честного. Если вы выдержите одиннадцать секунд, потом всё остальное будет проще.

— Можно подумать?

— Конечно. До конца недели.

— Хорошо.

Он встал, поклонился, пошёл к двери. На пороге остановился.

— Сэнсэй.

— Да?

— Лампа горит, — сказал он. — Теперь. Вы спрашивали.

Окабэ долго смотрел на него поверх очков. Потом очень тихо ответил:

— Я знаю. Заметил ещё в дверях.

Эйден вышел в коридор. Остановился у окна. За стеклом шёл снег: мелкий, редкий, почти воздушный. Он стоял и смотрел, как белые хлопья ложатся на голые ветки, и в груди шевелилось что-то, чему он ещё не знал имени. Не радость, ещё нет. Но и не страх.

Что-то вроде начала.

Глава 32. Тихая квартира

Первые две недели января Акира научилась тому, чему не учила ни одна студия: жить в тишине, которая не ждёт ответа.

Раньше тишина в её комнате была особой, с оттенком. Это было молчание перед сообщением. Она сидела над телефоном, и пространство вокруг было наполнено ожиданием, как банка водой: чуть тронь, и польётся. Теперь она вставала утром, и комната стояла пустая, ровная, без напряжения. Телефон лежал на полке экраном вниз. Она могла весь день не брать его в руки.

Это было странно. И первые дни почти невыносимо.

Она не знала, куда девать руки. Привычка, выработанная месяцами, требовала проверять экран, писать «Какого цвета день?», ждать, придумывать, что значит каждая пауза. Теперь делать это было некому, и рука сама тянулась к карману, нащупывала пустоту и опускалась.

На третий день она нашла выход. Положила телефон в ящик и достала из него карандаш.

Рисовала всё подряд. Чашку на столе. Подоконник с инеем. Свои ступни в шерстяных носках. Руки Мики, которая прислала фото очередного кекса. Лицо Сёты, по памяти, с мукой на носу. Чем меньше она думала, тем легче выходило. Карандаш двигался сам. Она закрывала глаза и видела линии, как будто они уже лежали на бумаге, а ей оставалось только обвести.

Нагасэ-сэнсэй прислала письмо в первый рабочий день года: «Приветствую. Прикрепляю список литературы, которую советую прочитать до апреля. Не спешите. Читайте, когда хочется, а не когда надо. И нарисуйте мне двадцать лиц. Не красивых. Живых. Можно с натуры, можно из головы. Присылайте по пять в неделю».

Она нарисовала двадцать за девять дней. Двенадцать порвала. Остальные восемь отправила и получила ответ в одну строку: «Третье и шестое хороши. Остальные вежливы». Она засмеялась так, что слёзы выступили, и повесила два рисунка над столом.

Субботним вечером, семнадцатого января, пошёл густой снег.

Он падал с утра, мелкий, потом всё крупнее, и к вечеру переулок под её окном превратился в белое ущелье. Крыши оделись в мягкие шапки. Верёвки с бельём, ещё утром провисавшие под тяжестью замёрзших простыней, теперь выглядели тонкими нитками с бахромой. Мусорные баки внизу стали холмиками. Кошка, которая каждое утро сидела на карнизе соседнего дома, исчезла.

Акира достала из шкафа старое тёплое пальто и пошла выносить мусор.

Спустилась по лестнице, толкнула дверь подъезда, вдохнула морозный воздух. Тихо было так, будто город выключили. Только скрип её ботинок по снегу и далёкий гул электричек.

У баков стояла женщина.

Маленькая, сухая, лет семидесяти пяти, в вязаной шапке и тёмно-синем пальто с большими деревянными пуговицами. В одной руке она держала мешок, в другой трость, на которую опиралась всем весом. Она пыталась одновременно удержаться на льду и открыть крышку бака. Крышка не поддавалась.

— Давайте я, — сказала Акира.

— Ох, спасибо, милая. — Женщина отступила. — Эти крышки к зиме совсем вредные.

Акира подняла крышку, женщина бросила мешок и вздохнула с облегчением. Они стояли рядом в темноте, под фонарём, в котором медленно кружились снежинки.

— Вы Мидзухара-сан? — спросила женщина. — Из дома напротив, с третьего этажа?

— Да.

— Я знала. — Старушка слегка улыбнулась. — По окну. У вас вечно горит маленькая лампа и разложены какие-то бумаги. Я думала, вы архитектор.

— Я иллюстратор. Ну, учусь.

— Это ещё лучше. — Женщина протянула руку в перчатке. — Мацумото Фуми. Я из окна напротив. Видимо, ваш Сосед. Или Соседка.

Акира замерла.

— Откуда вы знаете, что я...

— Я не знаю. — Мацумото-сан засмеялась, тихо, как шуршит бумага. — Но недавно к вашему окну приклеили рисунок: переулок и два окна, свет в одном. Я подумала, что это про нас. А потом решила, что нет, показалось. Но вот вы сами говорите «Сосед» с большой буквы.

— Я не говорила.

— Но подумали.

Акира покраснела. Мацумото-сан смотрела на неё с мягким, совсем не стариковским любопытством.

— Я нарисовала это в октябре, — призналась Акира. — Для проекта. Я не знала, кто живёт напротив. Видела только лампу. Оранжевую.

— Абажур. — Женщина кивнула. — Мой муж выбирал. Он любил читать вечером в кресле и говорил, что белый свет режет глаза. Покупал абажуры в лавке на Китидзёдзи, у старика, который шил их сам. Этот последний.

— Он...

— Умер два года назад. — Ответ был спокойным и ровным. — Весной. Во сне. Это хорошая смерть, но для тех, кто остаётся, не легче.

— Простите.

— Не надо. — Мацумото-сан похлопала её по рукаву. — Я скажу вам одну вещь, раз уж мы познакомились. Вы смотрели на мою лампу и думали, что я кого-то жду. Так?

Акира кивнула.

— Многие так думают. Даже я сначала так думала. Каждый вечер включала и говорила себе: «Он вернётся». Это, конечно, глупо, но первые полгода я сидела у окна и ждала. А потом однажды утром проснулась и поняла, что я не жду. Лампа горит, потому что я привыкла. Потому что без неё вечером тревожно. Потому что мой дом должен быть домом, где есть свет. Не для кого-то. Просто для дома.

Снег ложился на её шапку, на плечи.

— Свет оставляют не для тех, кто придёт, — сказала она. — А чтобы место знало, что оно ещё живое. Люди этого не понимают. Думают, что любая лампа в окне это сигнал. А это иногда просто лампа.

Акира слушала, и в груди что-то медленно расправлялось.

Она подумала об Эйдене. О его лампе на подоконнике. О том, что он, наверное, тоже включил её не для неё. А для себя, как говорила Мацумото-сан: для дома.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что объяснили.

— Я ничего не объясняла. Просто поболтала. — Старушка подняла трость. — Я пойду, пока не замёрзла. Приходите как-нибудь на чай. Я пеку очень плохое печенье, но чай хороший.

— Приду.

— Хорошо. — Мацумото-сан обернулась. — И рисунок оставьте в окне. Мне нравится смотреть на себя со стороны.

Она ушла, медленно, опираясь на трость, оставляя в снегу круглые ямки. Акира смотрела ей вслед и улыбалась. Потом подняла голову и нашла взглядом окно на третьем этаже дома напротив. В нём горел оранжевый абажур, и в этом свете снег за стеклом казался тёплым.

Она не ожидала, что это будет так просто. Три месяца придумывать целую историю, и узнать, что за ней стоит старая женщина, чашка плохого чая и лампа, которую зажигают просто потому, что так заведено.

Она постояла ещё минуту. Потом пошла домой.

Чай у Мацумото-сан случился в первую субботу февраля, в четыре часа дня, при свете того самого абажура.

Квартира на третьем этаже оказалась точной копией её собственной, только перевёрнутой, как отражение. Узкая прихожая, кухонный угол, комната с низким столиком. Но на стенах висели десятки фотографий в рамках, и повсюду стояли маленькие вещи: фарфоровые кошки, бумажные журавлики, чашечки без блюдец. Пахло сушёной хурмой и старым деревом. У окна, на подоконнике, зеленело то самое растение с узкими листьями, о котором Акира столько думала.

— Это хлорофитум, — сказала Мацумото-сан, заметив её взгляд. — Простенький. Ему всё равно, поливают его или нет. Я поливаю по понедельникам, потому что в понедельник у меня плохое настроение.

Она поставила на стол чайник и тарелку с печеньем. Печенье было каменным. Акира откусила, чуть не потеряла зуб и мужественно сказала: «Очень интересное».

— Не лгите, — сказала старушка, довольная. — Оно ужасное. Муж говорил, что им можно забивать гвозди. Но я пеку его с шестьдесят третьего года и не могу остановиться.

На стене над столиком висела фотография: молодая пара у моря. Он высокий, худой, в светлой рубашке с коротким рукавом, она маленькая, смеющаяся, держащая шляпу обеими руками, чтобы её не унёс ветер.

— Это мы в шестьдесят восьмом, — сказала Мацумото-сан. — В Камакуре. Нас тогда только поженили. Он взял меня на пляж и забыл полотенце. Мы сидели на песке и сохли на солнце, как рыба.

— Вы счастливо жили?

— Как все. — Старушка пожала плечами. — Ссорились. Раз он ушёл из дома на неделю, потому что мы разругались из-за мебели. Я думала, никогда не вернётся. А он вернулся с этим абажуром. Поставил на стол и сказал: «Мне кажется, нам нужен свет, который не слепит». — Она тихо рассмеялась. — Это было его «прости».

Акира улыбнулась. Налила себе ещё чаю.

— Я хотела спросить, — сказала она. — Вы не скучаете по такому? Когда рядом был человек.

— Каждый день. — Ответ был спокойным. — Но скучать не значит жить прошлым. Это как держать окно приоткрытым: сквозит, но воздух свежий.

Она посмотрела на Акиру внимательно, чуть склонив голову.

— Вы пережили что-то недавно. По глазам видно.

— Расставание. В декабре.

— Понимаю. — Мацумото-сан кивнула. — Хотите совет от старой женщины, которая пекла плохое печенье шестьдесят лет?

— Хочу.

— Не торопитесь называть это потерей. Иногда люди расходятся, а любовь остаётся, просто становится другой. Как вода: была в реке, потом в тучах, потом в дожде. Та же самая, только форма иная.

Акира смотрела на неё. Что-то в этих словах отозвалось глубоко, тихо, как в пустой комнате отзывается один звук.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Старушка пододвинула тарелку. — Ешьте печенье.

— Оно ужасное.

— Знаю. Но ешьте.

Акира взяла и откусила. Печенье хрустнуло, как кость. Они обе засмеялись, и смех этот наполнил маленькую комнату, где всё ещё жил чей-то свет.

Мама приехала в Токио десятого февраля, на конференцию аптекарей, и остановилась у Акиры на две ночи.

Эми Мидзухара приехала с огромной сумкой, из которой достала рис, маринованные сливы, банку домашней пасты из чёрной фасоли и свёрток от Сёты, где лежали шесть пирожных с каштанами, аккуратно прослоенных бумагой. Всё это разместилось на крошечной кухоньке, и комната в одну секунду наполнилась запахом дома.

— Ты похудела, — сказала Эми, оглядев дочь с головы до ног.

— Нет.

— Да. На килограмма два.

— Мама, я ем.

— Я вижу, чем ты ешь. — Мать открыла холодильник и тихо вздохнула. — Лапша быстрого приготовления и йогурт. Это не еда.

Она сняла пальто, закатала рукава и принялась готовить. Акира сидела за столиком и смотрела, как мамины руки, маленькие, быстрые, с коротко остриженными ногтями, режут морковь, помешивают бульон, вытирают, переставляют. Руки, которые всю жизнь что-то вытирали и что-то оберегали.

Ужинали молча. Рис был горячий, суп с имбирём густой, пирожные Сёты на десерт. После еды Эми налила чай, села напротив и посмотрела на дочь прямо.

— Расскажешь?

— Что?

— Всё.

Акира замялась.

— Мика сказала, что ты рассталась, — продолжила мать. — Она позвонила мне, не от себя, а потому что волновалась. Я не стала расспрашивать. Хотела, чтобы ты сама.

— Я рассталась. Двадцать второго декабря.

— Из-за чего?

Акира посмотрела на свои руки.

— Не из-за плохого. — Она помолчала, подбирая слова. — Он хороший человек. Он очень старался. Но я поняла, что рядом с ним я снова становлюсь... лёгкой. Той, которая подстраивается.

Мать не ответила сразу. Помешала чай. Звякнула ложка.

— Ты была такой с семи лет, — сказала она наконец.

Акира подняла глаза.

— Когда Сёту положили в больницу, а тебя отправили к бабушке, — продолжила Эми тихо. — Ты не плакала. Ни разу. Бабушка звонила и говорила: «Она ест, спит, не просит ничего». Мы с отцом радовались. Думали: какая мудрая девочка. А потом поняли, что это не мудрость. Это страх. Ты решила, что если будешь удобной, мы вернёмся скорее.

— Мама...

— Я не говорила тебе этого раньше. Не знала как. — Мать положила ладонь поверх её руки. — И хочу сказать сейчас. Мне жаль, что ты стала такой из-за нас. Мы не хотели. Но это на нас. Не на тебе.

Акира смотрела на мамину руку. На короткие ногти, на тонкие вены, на обручальное кольцо, чуть потёртое.

Что-то давно закрытое внутри открылось тихо, без боли.

— Я не виню вас, — сказала она.

— Знаю. Именно поэтому и хочу извиниться. — Эми слегка улыбнулась. — Ты никогда никого не винишь. А надо иногда.

— Я научусь.

— Научишься. Ты упрямая. — Мать погладила её по руке. — Я рада, что ты ушла, если тебе так лучше. И не рада, что тебе больно. Это разные вещи, можно чувствовать обе.

— Можно.

— И ещё. — Эми встала, подошла к сумке и достала из неё что-то маленькое, завёрнутое в бумагу. — Это тебе. От отца.

Акира развернула. Внутри лежала миниатюрная деревянная катушка для ниток, потемневшая от времени, с вырезанной на боку буквой «А».

— Он нашёл её на чердаке. Это твоя, из детства. Ты играла ею, когда жила у бабушки, и привезла обратно. Он сказал: «Передай, что она всегда может вернуться, если захочет. Но пусть сначала поедет в Осаку».

Акира сжала катушку в ладони. Дерево было тёплым.

— Папа так сказал?

— Слово в слово.

Она засмеялась и заплакала одновременно, и мама обняла её, коротко, крепко, пахнущая рисом и мылом, и это было совсем не то, что объятия в вокзальной толпе. Это было как вернуться домой и узнать, что дом всё это время стоял.

Двадцатого февраля ей позвонили из издательства «Мэдзиро».

Редактор, госпожа Цукамото, молодая, звонкая, с лёгким кансайским акцентом, сказала: «Мидзухара-сан, мы получили от Нагасэ-сэнсэй ваш разворот и ещё три эскиза. Мы хотим издать "Кита, который боялся глубины". Тираж три тысячи, выход следующей осенью. Если вы согласны, мы пришлём договор».

Акира сидела на кровати, держа телефон двумя руками.

— Я... согласна.

— Прекрасно! Только это не всё. — В трубке послышался смешок. — Нагасэ-сэнсэй сказала мне, что вы очень вежливая. Так вот. На встрече я попрошу вас быть неудобной.

— Это то, о чём она говорила мне.

— Она говорит это всем. Но вам, кажется, особенно. — Цукамото помолчала. — Я прочла ваш текст. В нём есть место, где кит наконец спускается вниз и видит, что там не страшно, а тихо. Это очень красиво. Но я хочу, чтобы вы нарисовали, как ему там одиноко. Не вместо тишины. Вместе с ней.

Акира закрыла глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.

— Это всё, что нужно. До связи.

Положив трубку, она минуту сидела неподвижно. Потом встала, подошла к окну. Оранжевый абажур напротив горел ровно, как всегда. На подоконнике рядом с растением стояла чашка. Она подумала, что Мацумото-сан, наверное, пьёт чай и смотрит на город, и что можно было бы помахать ей рукой.

Она помахала. Через несколько секунд в окне напротив появилась маленькая фигурка и тоже подняла руку.

Двадцать восьмого февраля, в субботу, в кафе возле станции Китидзёдзи Акира встретилась с Мио.

Девочка сама написала накануне: «Ты можешь в субботу? Я хочу тебе кое-что отдать. Это не про брата. Это про меня». Акира ответила: «Конечно».

Мио пришла раньше, сидела за угловым столиком в чёрном свитере с белым воротничком, с огромной сумкой через плечо, и смотрела в окно так, как смотрят люди, много репетировавшие речь. Увидев Акиру, она вскочила, неловко поклонилась и села снова.

— Привет.

— Привет. Что пьёшь?

— Горячий шоколад.

— Тогда и я.

Они заказали. Мио достала из сумки толстую тетрадь в клетку, перевязанную резинкой.

— Это мои «Хроники Тихой Башни». Первый том. Я закончила его в январе. Двадцать четыре страницы, целая глава. Я хотела, чтобы ты первая прочла.

Акира взяла тетрадь. Развязала резинку. На обложке аккуратным детским, но уверенным почерком было выведено название, а ниже нарисована башня на холме, над ней огромная луна.

Она читала долго. Мио сидела, обхватив чашку, и не смотрела. Акира перелистывала страницы: девочка с мечом идёт через лес, говорит с лисой, встречает старика, который знает дорогу, но не расскажет. И в конце, на последней странице, брат-воин, которого она искала, стоит перед ней и впервые произносит слово.

Одно слово. Крупно, на весь разворот. «Прости».

Акира подняла глаза.

— Он говорит, — сказала Мио тихо. — В первых главах я не знала, что он скажет. Думала, он так и будет молчать, а она будет идти и идти. А потом он однажды заговорил, и я поняла, что так нужно.

— Это очень хорошо, Мио.

— Спасибо. — Девочка взяла чашку, но не пила. — Я хотела сказать тебе кое-что. Мне не нужно, чтобы вы вернулись. Я это поняла. Мама объяснила, что так бывает. Что люди расходятся не потому, что кто-то плохой.

— Твоя мама мудрая.

— Она очень изменилась. — Мио впервые подняла глаза и посмотрела прямо. — Но я хочу, чтобы ты осталась в моей жизни. Не в его. В моей. Если можно.

Акира замерла.

Это было так неожиданно и так просто, что у неё перехватило горло.

— Конечно, можно, — сказала она. — Я даже не хотела бы по-другому.

— Правда?

— Правда. Ты пишешь мне раз в неделю. Или мы встречаемся. Или я присылаю рисунки. Как захочешь.

Мио заулыбалась, широко, по-детски, и вдруг стала похожа на ту, четырнадцатилетнюю, какой и была.

— Тогда присылай. Я буду показывать маме.

— Договорились.

Они допили шоколад, поговорили про мангу, про то, как рисовать руки, про Осаку, про кота по имени Тофу. На выходе Мио остановилась на крыльце, в снегу, перед стеклянной дверью.

— Акира-сан.

— Да?

— Он каждый вечер включает лампу. На подоконнике. Я сначала думала, что для тебя.

Акира подняла брови.

— А потом, — продолжила Мио, — спросила его. Он сказал: «Не для неё. Не для кого. Просто чтобы горела». — Она пожала плечами. — Я не поняла. Но мне понравилось.

Акира улыбнулась.

— Я поняла, — сказала она.

И пошла по заснеженной улице, не оглядываясь, с чувством, будто вынула из кармана камень, который давно носила.

Глава 33. Юноки

Перед итоговой защитой Аяна переделала макет заново.

Это случилось в январе, в тот вечер, когда она, как обычно, сидела над ним до трёх ночи и вдруг увидела его чужими глазами. Бальзовые стены, бумажный кафель, картонная труба с наклоном в два градуса. Всё было точно. Всё было красиво. И всё было про прошлое. Профессор Мори сказала это в октябре: «Музей чужого одиночества». Аяна тогда обиделась. Теперь, глядя на макет при настольной лампе, она поняла, что Мори была права ровно настолько, насколько это было неприятно.

Она вынула раздевалку. Целиком. Разобрала на части, отложила в коробку. Потом сидела полчаса, глядя на пустое пространство внутри здания, и думала о Ватанабэ-сан, который сказал: «Люди приходили, чтобы побыть рядом с другими людьми, ни о чём не разговаривая».

«Ни о чём не разговаривая», — повторила она вслух.

И поняла, чего не хватало. Не комнаты для тишины. Тишина в здании уже была, она копилась там с две тысячи девятнадцатого. Не хватало второй половины: места, где тишина могла закончиться. Где человек, насидевшись рядом с другими, мог встать, подойти к соседу и сказать что-нибудь. Пусть одно слово. Пусть «здравствуйте».

Она сделала новую раздевалку: длинный зал со скамьёй вдоль южной стены и с низким столом посередине, за которым можно сидеть лицом друг к другу. Вместо канала с водой, который разделял людей, проложила воду по кругу, вокруг стола, так, чтобы журчание было слышно из любой точки, но не мешало разговору. Убрала запрет на часы. Поставила одни, большие, круглые, над входом, с чёрными стрелками. Пусть тикают. Тишина с часами честнее, чем без.

К рассвету макет стоял на столе обновлённый. Труба по-прежнему клонилась влево на два градуса.

Саори, проснувшись в десять и выйдя на кухню, остановилась в дверях и долго смотрела.

— Ты опять всё сломала.

— Починила.

— Так не бывает. — Саори села на край стола, взяла в руки крошечные бумажные часы и повертела. — Это про него?

— Это про здание.

— Ага. — Подруга усмехнулась. — Хорошо. Я не стану спрашивать, про кого ещё.

Вечером в воскресенье, накануне защиты, они сидели за кухонным столом, и Саори чистила мандарин. Кошка Тётя устроилась на коленях у Аяны, что случалось редко и, видимо, означало перемирие.

— Ты нервничаешь, — сказала Саори.

— Нет.

— Ты три раза поправила одну и ту же вывеску.

— Она криво висела.

— Она висела прямо. — Саори отделила дольку и протянула ей. — Я знаю, что тебе нужно. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что всё получится.

— Я не просила.

— Знаю. Поэтому не скажу. Скажу другое. — Она помолчала, глядя на макет. — Когда ты приехала в августе, ты ходила по моей квартире, как человек, который осматривает чужое здание перед сносом. Каждый угол ощупывала. Каждую тень проверяла. А сейчас ты сидишь, и кошка у тебя на коленях. Это тоже проект. Ты его, кажется, тоже защитила.

Аяна взяла дольку, положила в рот. Кисло-сладкий вкус разлился по языку.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Я просто констатирую.

Они доели мандарин молча. Тётя мурлыкала, как маленький мотор, и за окном, в доме напротив, зажёгся свет. Обычный, жёлтый, без особого смысла.

Защита была назначена на понедельник, девятое февраля, на два часа дня, и проходила не в аудитории, а в самом «Юноки».

Это придумал профессор Накамура, тот самый, что дремал в октябре и вдруг открыл один глаз. «Если здание живое, — сказал он на январской встрече кафедры, — пусть оно присутствует при собственной защите». Договорились с хозяином. Господин Ватанабэ, получив письмо, позвонил Аяне сам: «Приходите. Я открою ставни».

В два часа дня тринадцать человек стояли в женском отделении старой бани. Жюри, тот же состав, и ещё двое незнакомых из городской управы, которых привёл Накамура. Студенты кафедры, человек десять, жались вдоль стены. У окна сидел Ватанабэ-сан в тёмном костюме и застёгнутой до горла рубашке, и руки у него, красные, большие, лежали на коленях, как у ребёнка на торжественном обеде.

Ставни были открыты. Впервые за шесть лет в зал вошёл дневной свет. Он лёг на кафель длинными косыми полосами, подсветил пыль, расписанную гору Фудзи над ванной и облупившуюся, потемневшую голубизну её неба. Аяна, стоя с указкой в руке, почувствовала, как у неё перехватывает горло. Не от страха. От того, что здание дышало.

Она говорила пятнадцать минут. Про раздевалку-зал. Про часы над входом. Про воду по кругу. Про то, что мёртвые бани по всему городу не нужно «возрождать» как кафе или галереи, потому что это насилие над их природой.

— Баня, — сказала она, — это единственное общественное здание, где людей просят снять всё и войти в одну воду. В ней нет иерархии. Нет «кто вы». Есть «вы здесь». Это нужно сохранить. Не форму. Способность.

Профессор Мори слушала, не снимая очков. Накамура, на этот раз бодрый, кивал в такт. Когда Аяна закончила, наступила пауза, и она услышала, как где-то под потолком капает вода.

— Кто придёт, — спросила Мори, — теперь?

Это был тот же вопрос, что в октябре. Аяна улыбнулась.

— Те, кому нужно не только побыть рядом, но и в какой-то момент заговорить.

Мори сняла очки.

— Это лучше, — сказала она. — Здесь меньше памяти и больше будущего. Хотя я всё ещё считаю, что вы слишком любите это здание.

— Да, — согласилась Аяна. — Люблю.

— Это не критика. Это диагноз. — Мори почти улыбнулась. — Но он, возможно, нужен архитектору.

Оценка была высшей. Из городской управы один из незнакомых мужчин подошёл потом, представился и сказал, что в апреле будет рассматриваться программа поддержки закрытых бань, и что он хотел бы передать её проект на заседание. Аяна поблагодарила. Голос не дрожал.

Ватанабэ-сан встал последним. Подошёл к ней, медленно, на негнущихся ногах. Остановился. Руки у него дрожали.

— Вы оставили трубу, — сказал он.

— Да.

— Я боялся, что вы её выровняете. — Он помолчал, глядя в пол. — Мой отец строил её сам. Говорил, что кладка у него «живая». Мне всегда хотелось её починить. Но я не стал, потому что... — Он замолчал.

— Потому что она тоже живая.

— Да. — Он кивнул. Потом неловко, по-старчески, поклонился ей в пояс. — Спасибо.

— Это вам спасибо, Ватанабэ-сан. За то, что открыли ставни.

Он выпрямился, и она увидела, что у него мокрые глаза. Он ничего не сказал. Просто достал из кармана большой ключ, ржавый, на потёртом шнурке, и протянул ей.

— До конца месяца можете приходить, когда хотите. Я попросил соседа не беспокоить.

Она взяла ключ. Он был тяжёлым и тёплым.

Письмо из Хиэя пришло в среду, одиннадцатого. Аяна достала его из почтового ящика у входа, на лестнице, и прочла стоя, не поднимаясь: «Уважаемая Куросаки-сан, рады сообщить, что вы утверждены на годовой обмен в Академию архитектуры в Роттердаме, Нидерланды. Начало занятий: первая неделя сентября».

Она перечитала дважды. Потом села на ступеньку и сидела, держа лист.

Роттердам. Она подавала документы осенью, ещё до того, как поняла, что останется в Токио. Тогда это казалось побегом: как отменить план и выбрать другой, самый далёкий. Теперь, глядя на строчки, она ощутила спокойную, глубокую радость человека, который сам построил здание и вдруг обнаружил, что в нём есть окно.

Она позвонила матери.

— Роттердам, — сказала Рэйко после паузы. — Это далеко.

— Да.

— Дождливо.

— Знаю.

— Ты уверена?

— Да, мама.

Долгая тишина. Потом:

— Хорошо. — Голос оставался ровным, но Аяна услышала в нём что-то, чего не слышала прежде: мягкость, которую мать долго не позволяла себе. — Твой отец будет доволен. Он всегда говорил, что ты должна увидеть Европу.

— А ты?

— Я буду скучать. — Короткая пауза. — Это не просьба остаться. Это просто информация.

Аяна закрыла глаза. Горло сжалось, но слёз не было.

— Спасибо, — сказала она. — За информацию.

— Береги себя. И... Аяна.

— Да?

— Я рада, что ты поехала в Токио. Не из-за ответа. А потому, что ты там выросла.

Аяна не смогла ответить сразу.

— Я тоже, — сказала она наконец.

Она написала ему в пятницу, тринадцатого февраля, утром, коротко: «Сегодня вечером, в семь. "Юноки". Ватанабэ-сан дал мне ключ. Если хочешь, приходи».

Ответ пришёл через минуту: «Приду».

Без вопросов, без уточнений. Это тоже изменилось: раньше он обязательно спросил бы «Зачем?» или «Ты уверена?». Теперь просто писал «Приду». Она заметила, что ей нравится.

Без пяти семь она стояла у боковой двери бани с ключом в руке. Вечер был холодным и ясным, над крышами висели первые звёзды, и труба «Юноки» чернела на фоне темнеющего неба, наклонённая, как всегда, на два градуса влево.

Он пришёл ровно в семь. Чёрное пальто, шарф, чуть более прямая, чем в декабре, спина. Остановился у ворот, посмотрел на здание, на трубу.

— Красиво, — сказал он.

— Она кривая.

— Именно.

Она открыла дверь. Внутри пахло сыростью, мылом, холодным кафелем. Она нашла выключатель, щёлкнула, и под потолком зажглись две лампы, тусклые, жёлтые, дрожащие, как свечи.

Они прошли по узкому коридору в женское отделение. Он шёл медленно, оглядываясь, касаясь пальцами стен. В большом зале остановился. Над ванной, в дрожащем свете, была видна расписная гора, облупившаяся, голубая с тёмными пятнами.

— Я никогда не был в бане, — сказал он тихо.

— Вообще?

— В детстве с отцом ходили в «онсэн» один раз, в Хаконэ. Но не в обычную. Не такую.

— Тогда садись. Я покажу.

Она провела его в бывшую раздевалку. Скамья вдоль южной стены, низкий стол посередине, новые, ещё пахнущие деревом, которые Накамура-сэнсэй, как выяснилось, оплатил из кафедральных денег для защиты. Над входом висели круглые часы. Тикали.

— Это я придумала, — сказала Аяна. — Часы.

— Они громкие.

— Да. Это нужно. Если слышишь, что время идёт, молчание перестаёт пугать.

Он сел на скамью. Она села напротив, за стол. Между ними стоял чайник, который она принесла из дома, две чашки, тарелка с мандаринами.

Некоторое время они просто сидели и слушали, как тикают часы.

— Я не знаю, зачем ты меня позвала, — сказал он. — То есть... знаю. Но не совсем.

— Я тоже не совсем. — Она налила чаю. — Хотела, чтобы мы закончили здесь. В месте, которое я сделала, пока не знала, что сделаю.

— Закончили?

— Да. — Она посмотрела на него. — Мне осталось месяца три, потом Роттердам. Тебе семестр, потом лето. Мы можем встретиться ещё, в марте. На кофе. Но я чувствую, что это последний разговор такого рода. Не последний вообще. Последний, который нужен.

— Роттердам?

— Одобрили в среду.

Он улыбнулся, и улыбка вышла неожиданно светлой.

— Это здорово.

— Спасибо. — Она помолчала. — А у тебя?

— Окабэ-сэнсэй предложил вечерний радиоэфир. Я согласился.

— Правда?

— В апреле. Раз в неделю, час, по средам. Пока придумываю название.

Аяна смотрела на него. Что-то внутри мягко, без звука, перевернулось.

— Ты будешь говорить в эфире.

— Да.

— Одиннадцать секунд.

— Да. — Он усмехнулся. — Я решил, что если оно случится, я просто подожду двенадцатой.

Она засмеялась. Это был не тихий, сдержанный смешок, а настоящий смех, с запрокинутой головой, от которого дрогнул пар над чашкой. Он тоже смеялся, и звук в пустой бане расходился и возвращался от кафельных стен, как эхо в горах.

Когда они успокоились, стало тихо, но по-другому. Часы тикали. На столе остывал чай.

— Я хотела сказать тебе кое-что, — произнесла Аяна. — Не как извинение. И не как обвинение. Как факт.

— Хорошо.

— Помнишь, в ноябре я сказала, что не могу сказать «я прощаю»? Что мне не стало легче от правды?

— Помню.

— Теперь могу.

Он не двигался.

— Но слушай внимательно, потому что тут есть нюанс, который важен. — Она подняла ладонь. — Я прощаю не тебя. То есть не только тебя. Я прощаю себя. За то, что три года ждала. За то, что приехала сюда с ожиданием, что кто-то объяснит мне мою жизнь. За то, что хотела, чтобы ты был виноват, потому что тогда я была бы права. Мне не нужна была твоя вина. Мне нужен был ответ. Теперь он у меня есть. Остальное я могу отпустить.

— Но...

— Подожди. — Она снова подняла руку. — Я скажу и про тебя. Ты поступил жестоко. Это правда, и она остаётся. Не как приговор, а как факт. Как труба, которая наклонена. Но я не хочу, чтобы эта труба определяла всё здание. Ты был... — Она подбирала слово. — Ты был лучшим, что случилось со мной в семнадцать. И худшим тоже. Обе вещи правда. Я больше не пытаюсь выбрать одну.

— Спасибо, — сказал он очень тихо.

— Не за что.

— Есть за что.

Она улыбнулась. Потом подняла руку к голове и коснулась маленького хрустального сердечка над правым ухом. Пальцы нащупали застёжку. Она медленно расстегнула.

Заколка легла на ладонь: фиолетовая, холодная, с гранями, поймавшими свет двух жёлтых ламп. Она посмотрела на неё. Три года она носила её каждый день, кроме того утра в октябре, когда забыла. Она думала тогда, что это память. Потом, что упрямство. Теперь поняла, что это был способ не закончить предложение.

— Это твой подарок, — сказала она. — На мой день рождения. Я хочу его вернуть.

— Аяна...

— Не из злости. — Она протянула руку через стол. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я отдаю её как удар. Она красивая. Мне нравилась. Но я устала носить вещь, которая всё время что-то обещает. Мне нужно, чтобы она просто лежала где-то и не была знаком.

Он смотрел на ладонь. Не брал.

— Это твоя, — сказал он.

— Тогда пусть будет у тебя на хранение. — Она улыбнулась. — Если когда-нибудь захочу, заберу. Если нет, выбросишь. Или отдашь Мио. Она давно на неё смотрит.

Он тихо хмыкнул, потом осторожно, двумя пальцами, взял заколку. Подержал на свету. Фиолетовые грани вспыхнули.

— Я сохраню, — сказал он.

— Хорошо.

— Не как знак.

— Нет, — согласилась она. — Просто чтобы было.

Они сидели и пили остывший чай. Он ел мандарин, очищая долгими, аккуратными движениями. Она смотрела на его пальцы и думала, что вот так, наверное, и выглядит конец: не в слезах, не в хлопанье дверями, а в очищенном мандарине и тиканье часов.

— Можно мне сказать последнее? — спросил он.

— Да.

— Ты была права насчёт письма. Что я не обязан быть сильным. Я прочитал его в декабре. Это было... — Он остановился. — Я не знаю, как назвать. Это было самое большое, что мне кто-либо давал. Я хочу, чтобы ты знала, что я его получил.

Аяна положила ладонь на стол. Чуть-чуть, на секунду, рядом с его рукой, не касаясь.

— Я знаю, — сказала она. — Я узнала по тому, как ты на меня смотришь.

Они вышли из бани в десятом часу. Он закрыл дверь, она повернула ключ. Железо щёлкнуло, мягко и глухо, и этот звук был не как замок на крыше. Как точка в конце предложения.

Улица была тихой. Фонари светили жёлтыми кругами, в них носились мелкие снежинки. Труба «Юноки» стояла чёрной на небе, наклонённая, живая.

— Я пойду на станцию, — сказал он. — Тебя проводить?

— Нет. Я хочу пройтись.

— Хорошо.

Они стояли друг напротив друга под фонарём. Он поднял руку, не обняв, просто коснулся её плеча, коротко, как касаются человека, которого не хотят забыть.

— Береги себя.

— И ты.

Он пошёл налево, к станции. Она осталась стоять и смотрела ему вслед, пока он не завернул за угол. Не считала шаги. Не считала секунды.

Потом повернулась и пошла направо, по узкой улице, мимо закрытых магазинов и тёмных окон. В кармане лежал тяжёлый ключ. Над головой висело ясное зимнее небо с тонким серпом луны.

Она шла, и ей казалось, что она впервые за много лет идёт налегке: не потому, что что-то потеряла, а потому, что перестала нести лишнее.

На перекрёстке остановилась. Подняла руку к голове, туда, где раньше была заколка. Волосы лежали ровно, мягко, без тяжести. Она улыбнулась.

И пошла дальше.

Глава 34. Белый день

Студия университетского радио помещалась на третьем этаже медиакорпуса, в конце коридора, где пахло горячей пылью от аппаратуры и немного кофе. Две комнаты, разделённые двойным стеклом: аппаратная с пультом и маленькая дикторская, обитая серым войлоком, в которой помещались стол, два кресла и микрофон на гибкой стойке.

Он пришёл туда в первый раз во вторник, двадцать четвёртого февраля, и остановился на пороге дикторской, не заходя.

Микрофон стоял в середине стола, чёрный, тяжёлый, с поролоновым ветрозащитным колпаком, и смотрел на него, как смотрит собака, которую давно не гладили. Над дверью, на стене, висела красная лампочка с надписью «В ЭФИРЕ». Сейчас она не горела.

Он вдруг почувствовал, как память, спрятанная глубоко, под всем остальным, поднимается и встаёт перед глазами. Школьная крыша радиоузла. Два стула. Лампочка над дверью, зажёгшаяся без предупреждения. Девочка, которая сказала: «Начинай, мы в эфире». И секунда, вторая, третья, одиннадцать, во время которых он сидел и не мог произнести ни звука.

Он стоял, держась за косяк, и слушал собственное сердце.

— Не торопитесь, — сказал Окабэ из аппаратной через открытое окошко. Голос его в динамике звучал мягко, чуть искажённо, как шёпот в трубке. — Вы можете сегодня только посидеть. Дотронуться до микрофона. Больше ничего не нужно.

Эйден кивнул. Вдохнул на четыре. Выдохнул на шесть.

Вошёл.

Сел в кресло. Кожа на подлокотниках была тёплой, как будто кто-то только что вставал. Он положил руки на стол, и увидел, что они не дрожат. Подвинул микрофон чуть ближе. Дотронулся пальцем до поролона. Тот был мягким, чуть влажным.

Больше в тот день он ничего не сделал. Просидел двадцать минут, глядя на микрофон. Окабэ за стеклом молча пил чай и перематывал какую-то плёнку. Когда Эйден встал, профессор сказал в динамик: «Хороший первый эфир». Он удивился: «Но я же ничего не...» — «Вы сидели тихо и слушали. Для радио это половина дела».

В последнюю неделю февраля случилось то, чего Хитоми-сан называла словом «откат».

Началось оно в субботу, двадцать восьмого, с сообщения от Мио, отправленного в шесть вечера, когда он ещё стоял за кассой в лавке: «Я виделась с Акирой-сан. Мы пили шоколад. Она тебя не вспоминала, но передала привет Сэмбэю. Она в порядке. Я просто хотела, чтобы ты знал».

Он прочитал сообщение трижды. Потом положил телефон на кассу экраном вниз и принялся пересчитывать мелочь. Раз, два. Сбился. Начал заново. Опять сбился.

«Она в порядке», — повторил он про себя.

Это было правдой. И хорошей новостью. И всё же что-то в груди дёрнулось, как нога у спящего, и под рёбрами разлилась знакомая, вязкая тяжесть. Он вдруг ясно увидел её: в кафе, с горячим шоколадом, смеющуюся, легко разговаривающую с его сестрой, у которой он сам не сумел вовремя спросить, как дела. И эта картина почему-то ударила сильнее, чем всё, что было после пруда.

Он закрыл лавку в девять. Дошёл до станции. В вагоне стоял, держась за поручень, и считал окна, но не получалось, цифры путались, свет в стёклах расплывался.

На станции Накано он сошёл, прошёл по знакомой улице, остановился у дома. Постоял у подъезда. Потом достал телефон и выключил его.

Не специально. Просто палец нажал на боковую кнопку и удерживал, пока экран не потемнел. Он стоял у двери с чёрным кирпичиком в руке и чувствовал странное облегчение, знакомое, как запах старой куртки. Тишина. Никто не напишет. Никто не позвонит. Можно перестать.

Он вошёл в подъезд. Поднялся на третий этаж. Мио и Харука были на кухне и пили чай, и обе подняли головы. Он кивнул и прошёл к себе. Закрыл дверь.

Не запер.

Сел на кровать. Телефон лежал рядом. Выключенный. Он смотрел на него и ощущал, как в голове складывается привычная цепочка: «Поздно. Никто не ждёт. Завтра скажу. Или не скажу. Какая разница».

Он просидел так минут сорок. Потом вдруг, без перехода, вспомнил Хитоми-сан и её спокойный голос: «Если вы почувствуете, что тянет выключить телефон или замолчать, остановитесь. Спросите себя: кого я сейчас защищаю? И попробуйте сказать вслух. Одно предложение. Хоть кому-нибудь».

Он встал. Подошёл к двери. Приоткрыл.

В коридоре было темно, только из кухни пробивался жёлтый свет и слышался тихий разговор. Он вышел. Остановился в проёме.

— Мама. Мио.

Обе обернулись.

— Я выключил телефон, — сказал он. Голос был немного хриплым. — Сорок минут назад. Мне было плохо. Я не знаю, почему. Точнее знаю, но не хочу говорить. Просто хочу, чтобы вы знали, что я его выключил. И что сейчас включу.

Мио смотрела на него широко раскрытыми глазами. Харука спокойно поставила чашку.

— Хорошо, — сказала она.

— Это всё.

— Это много.

— Принято, — добавила Мио и вдруг улыбнулась. — Я не буду спрашивать, что было.

— Спасибо.

— Но если захочешь рассказать, мы здесь.

Он кивнул. Вернулся в комнату. Взял телефон, нажал кнопку. Экран вспыхнул белым, потом синим. Забегали полоски загрузки. Пришло одно сообщение, от Цуруко: «Завтра меня не будет до одиннадцати. Откроешь сам?» Он ответил: «Открою».

Потом достал блокнот. Написал: «28 февраля. Выключил телефон на сорок минут. Сказал об этом через сорок одну. Это откат, но короткий. Лучше, чем три недели».

Подумал. Подчеркнул последнюю фразу.

На приёме в четверг он рассказал всё Хитоми. Она слушала, кивала, один раз улыбнулась.

— Вы сказали вслух, — подытожила она. — В течение часа.

— Да.

— Раньше сколько бы это заняло?

— Месяц. Или никогда.

— Тогда это не откат, — сказала она. — Это скорее репетиция. Вы сымитировали старый сценарий и вовремя нажали на паузу. Скажу вам честно: самое трудное будет не сорваться, а исправлять после срыва. Вы только что показали, что умеете.

Он вышел из кабинета с каким-то странным чувством, как будто его похвалили за то, в чём он считал себя виноватым.

В воскресенье, первого марта, в десять утра по токийскому времени раздался видеозвонок.

Это было ново. До сих пор отец звонил голосом, и Эйден привык к тому, что на экране светится только имя. Сейчас на нём появилось лицо: немного размытое, в рамке чужой комнаты, с нахмуренным лбом и растрёпанными седыми волосами.

— Hello? Can you see me? Aiden, can you hear...

— Вижу, — сказал он по-английски. — Слышу. Ты слишком близко к камере.

Лицо отодвинулось. Дэниел сидел за маленьким столиком в кафе, с чашкой на блюдце, и за его спиной проглядывали окна с каплями дождя и стена с картинами в ярких рамах. Он выглядел старше, чем в ноябре, но лучше: щёки порозовели, и в глазах появилось что-то живое.

— Это моё новое место, — сказал отец. — Я прихожу сюда по воскресеньям. Называется «Бёрдс». Хозяйка из Ливерпуля, говорит, что хуже моего акцента только мой кофе. Но кормят хорошо.

— Ты работаешь?

— Да. В понедельник начал на полставки в маленькой фирме. Консультации по базам данных. Деньги небольшие, но честные. — Он помолчал. — Я откладываю. Каждый месяц.

— На что?

— На то, что должен вам. Не всё, это долго. Но каждый месяц буду присылать твоей маме. Она не просила, но я знаю, что нужно.

Эйден смотрел на экран. Отец говорил просто, без пафоса, и в этом была новая, непривычная прямота.

— Я рад, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Они помолчали. Дэниел отпил кофе, поморщился: остыл.

— Покажи мне, — вдруг сказал он. — Мио говорила, что у тебя есть лампа. На подоконнике. Я хотел бы увидеть.

— Лампа?

— Она сказала, что ты включаешь её каждый вечер. Просто чтобы горела.

Эйден помедлил. Потом встал, взял телефон и, держа его в вытянутой руке, подошёл к окну.

Лампа стояла на подоконнике: гибкая шея, зелёный колпак, жёлтый круг на стекле. В тусклом свете дня она казалась почти ненужной, но он знал, что вечером она будет сиять.

— Видишь?

— Вижу, — сказал отец очень тихо. — Это та же? Из Сэтагая?

— Да.

— Я купил её тебе. Когда ты поступил в школу.

— Знаю.

— Ты помнишь?

— Помню. — Эйден слегка улыбнулся. — Ты сказал, что человеку, который читает по ночам, нужен свет, который не слепит. И что она должна быть зелёной, потому что зелёный не портит зрение.

Дэниел молчал. На экране он закрыл глаза ладонью, и плечи его чуть дрогнули.

— Я не думал, что ты помнишь.

— Я всё помню, папа. Просто... долго не знал, что с этим делать.

— А теперь?

Эйден посмотрел на лампу, на свет, на стекло с отпечатками его пальцев.

— Теперь она горит.

Отец убрал руку. Лицо у него было мокрым, но он улыбался.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.

Они говорили ещё полчаса. О Манчестере, о Мио, которая прислала отцу открытку с лисой, о том, что хозяйка кафе угощает его пирогом с мясом и называет «наш тощий японец». В какой-то момент Дэниел сказал:

— Приезжай в августе.

Эйден замер.

— Не прошу. Предлагаю. У меня есть комната. Маленькая, над булочной, но с окном. Можешь привезти Мио, если мама разрешит. Мы поедем на север, там есть озёра.

— Я подумаю.

— Хорошо.

— Но я хочу, — добавил Эйден и сам удивился, как легко это прозвучало. — Хочу поехать. Просто мне нужно... сначала сказать маме.

— Конечно.

— Спасибо, что позвал.

— Спасибо, что ответил.

Он положил телефон. Долго стоял у окна, глядя на лампу. Потом подошёл к столу, открыл блокнот, написал: «Хочу поехать в Англию. Это не страх и не долг. Просто хочу».

Строка стояла на странице, ровная, чёрная, как мазок туши.

Четвёртого марта, в среду, он записал первую пробную передачу.

Окабэ сидел в аппаратной за пультом, один, без студентов, без помощников. Он выключил верхний свет и оставил только настольную лампу. Эйден вошёл в дикторскую, сел в кресло. Надел наушники. Мир стал тихим и плотным, как вода.

— Микрофон открыт, — сказал Окабэ в наушниках. — Красная лампа загорится через пять секунд. Вы начинаете, когда будете готовы. Хоть через минуту. Хоть через десять.

— Хорошо.

— Пять. Четыре. Три.

Лампа над дверью вспыхнула красным.

Он смотрел на неё, и на секунду его снова бросило в ту крышу. Холодная, осенняя. Ветер. Девочка в зелёной куртке: «Начинай». Он открыл рот и ничего не вышло.

Раз. Два. Три.

Сердце колотилось, но не срывалось. Он дышал. Вдох на четыре. Выдох на шесть. Видел микрофон. Видел собственные руки на столе: тонкие, чуть побелевшие в костяшках. Слышал в наушниках тишину, плотную, живую, наполненную мелким шумом, как комната, в которой кто-то есть.

Четыре. Пять. Шесть.

«Это мёртвый эфир, — подумал он. — Вот так он звучит. Не как пустота. Как внимание».

Семь. Восемь.

Он вспомнил профессора. «Тишина тоже высказывание». Вспомнил Хитоми: «Это не болезнь, это навык». Вспомнил отца в кафе. Мать на кухне. Мио с её «принято». Рэна на крыльце с булочками. Цуруко с чашкой чая. Аяну, которая сказала: «Ты не обязан быть сильным». Акиру, которая сказала: «Я просто хочу знать, что ты жив. Одно слово».

Девять. Десять.

Одиннадцать.

Тишина длилась ещё секунду. Одну. Он чувствовал её, как чувствуют край ступеньки в темноте: вот он, последний сантиметр перед шагом.

Двенадцать.

— Добрый вечер, — сказал он.

Голос был ровным. Тихим, чуть хриплым, низким, и от этого каким-то настоящим. Он слушал собственные слова в наушниках, как слушают чужие.

— Это университетское радио Сэйран. Меня зовут Эйден. Я не знаю, кто вы и слушаете ли вы вообще. Но если слушаете, я хочу сказать одну вещь.

Он замолчал на секунду, не от страха, а чтобы дать словам место.

— В этой передаче иногда будет тишина. Не бойтесь её. Это не поломка. Просто иногда человеку нужно время, чтобы найти слово, которое будет правдой. И в этот момент лучшее, что можно сделать, подождать. Я подожду. Вместе с вами.

Он говорил ещё минут шесть: коротко, без подготовленного текста, о том, как однажды не смог начать, о том, что одиннадцать секунд бывают очень длинными, о том, что двенадцатая всегда наступает. Закончил просто: «Это была первая передача. Она называется "Двенадцатая секунда". Спасибо, что были здесь».

Красная лампа погасла.

Он сидел, не двигаясь. В наушниках шуршало, потом щёлкнуло, и голос Окабэ, не мягкий и не профессорский, а очень тихий, произнёс:

— Это было хорошо, Блэквуд-кун.

— Правда?

— Правда. — Пауза. — Я записал. Хотите послушать?

— Нет, — сказал Эйден. — Не сейчас. Я хочу просто посидеть.

— Конечно. Сколько нужно.

Он снял наушники, положил на стол. Закрыл глаза. Сердце стучало ровно и громко, и вдруг он почувствовал, что улыбается. Не широко, не радостно, а как улыбаются люди, которые пересекли очень длинный, очень тёмный коридор и увидели в конце дверь.

Когда он вышел из дикторской, Окабэ уже стоял в проёме аппаратной с чашкой в руке. Профессор выглядел так же, как всегда: серый кардиган, тонкие очки, спокойное лицо. Но в том, как он держал чашку, чуть выше обычного, было что-то непривычно оживлённое.

— Знаете, что самое интересное? — сказал он. — Я записал не только вас. Я записал и тишину. Одиннадцать секунд. Они у меня на плёнке. Если хотите, когда-нибудь я их вам отдам.

— Зачем?

— Затем, что у каждого человека должна быть запись его самой трудной паузы. Это как шрам: напоминает, что вы выжили.

Эйден посмотрел на него. На профессора Окабэ, сорок лет писавшего радиопьесы, который однажды слушал, как двести человек звонят на станцию, думая, что началась война.

— Спасибо, — сказал он. — Я возьму. Но не сейчас.

— Когда будете готовы.

— А вы? — вдруг спросил Эйден. — Ваша пауза. Та, сорокасекундная. Вы её слушали потом?

Окабэ помолчал. Потом тихо засмеялся.

— Каждый год в тот день, — сказал он. — Тридцать лет подряд. Сорок секунд. Они не стали короче, но я перестал их бояться.

Он поднял чашку, как в тосте.

— За паузы, Блэквуд-кун.

— За паузы, сэнсэй.

Они чокнулись чаем, и обоим было совершенно не смешно, и обоим было очень хорошо.

Тринадцатого марта вечером он сидел на подоконнике, рядом с лампой, и смотрел, как на улице зажигаются фонари.

Завтра был Белый день: четырнадцатое марта, когда мужчины, получившие шоколад на Валентина, должны отдарить ответным подарком. Дурацкий праздник, придуманный кондитерами. Но в этом году он вдруг обрёл для него смысл.

В феврале ему никто не дарил шоколад. То есть Мио подарила, шутливо, из набора «для всех мужчин семьи», и Харука тоже, и даже Цуруко-сан сунула ему плитку с запиской «Для храбрости». Но от неё не было ничего, и это было правильно. Он понимал.

Он взял телефон. Открыл чат с Акирой. Последние сообщения там были декабрьские, и он не открывал их с тех пор. Два с лишним месяца тишины.

Он набрал медленно, не торопясь:

«Акира. Это Эйден. Я не прошу ничего вернуть и ничего начать. Я хочу сказать две вещи.

Первое: у меня есть для тебя напечатанный экземпляр "Света в соседнем окне". Окабэ-сэнсэй сделал для нас обоих по копии в переплёте. Он лежит у меня. Я хотел бы отдать тебе его лично.

Второе: у меня началась радиопередача. Называется "Двенадцатая секунда". Я говорил про одиннадцать, которые было не вытерпеть. Теперь я знаю, что двенадцатая наступает. Хочу, чтобы ты знала.

Если ты свободна двадцать восьмого марта, в субботу, можем встретиться в Инокасире. Если нет, ничего страшного. Я отправлю книгу почтой.

Мне хорошо, что у тебя Осака. Правда».

Перечитал. Убрал слово «ничего страшного», оставил: «Если нет, я отправлю книгу почтой». Нажал.

Серая галочка. Потом вторая. Потом «Прочитано».

Он ждал. Положил телефон рядом с лампой. Смотрел на улицу, на тёмные крыши, на огни электрички вдали, ползущей по мосту, как гусеница. Прошла минута. Две. Пять.

Телефон вздрогнул.

«Двадцать восьмого, в два. Пруд. Я принесу то, что обещала нарисовать. Рада про радио. Когда эфир?»

Он прочитал. Пальцы дрогнули. Он набрал: «По средам, в девять вечера. Уже в апреле. Но первая запись есть. Если захочешь, пришлю».

«Пришли. Я послушаю в поезде».

Он смотрел на последнюю строку. «Я послушаю в поезде». Простая, ровная. Не обещание, не прощение, не начало чего-то. Просто то, что можно сделать в электричке.

Он написал: «Хорошо». Потом, подумав, добавил: «Какого цвета у тебя сегодня день?»

Ответ пришёл не сразу. Минут через десять:

«Голубой. С белым. Как на небе перед весной. А у тебя?»

Он повернулся к окну. Фонари горели ровно, и за стеклом, в просвете между домами, на секунду показалась полоска неба, тёмно-синего, с первыми звёздами.

«Зелёный, — написал он. — Как колпак у лампы».

Она отправила маленькую картинку: нарисованную от руки, кривоватую, с сердечком-смайлом. Лампа. Зелёный колпак. Жёлтый круг на подоконнике.

Он улыбнулся и не стал отвечать.

Просто положил телефон на подоконник рядом с настоящей лампой и долго смотрел, как они вдвоём светятся в темноте: одна на экране, другая в стекле.

Глава 35. Сакура

К двадцать восьмому марта сакура в парке Инокасира расцвела вся сразу, будто кто-то договорился.

Акира узнала об этом ещё из окна электрички, ещё до станции. Над крышами Китидзёдзи, над серыми стенами и рекламными щитами, стояли белые облака. Не небесные: земные, низкие, тёплые, с розоватой подсветкой изнутри. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела, как они приближаются. Рядом сидела женщина с коляской, и ребёнок в коляске тоже смотрел, широко раскрыв глаза, и тянул к окну ладошку.

В парке было людно, как бывает только в эти три дня в году. Вдоль аллей, на траве, под каждым деревом, расстелены синие брезенты. На них сидели компании с картонными коробками, банками пива, пластиковыми контейнерами с онигири. Пахло жареной курицей, сладкими булочками и мокрой землёй. Музыка играла сразу из нескольких колонок, не перебивая друг друга. Кто-то пел по-караоке тонким пьяным голосом. Кто-то смеялся. Дети бегали между деревьями и ловили падающие лепестки, потому что по поверью поймать лепесток до земли значило исполнить желание.

Она шла вдоль воды. Лепестки лежали на пруду сплошным розовым ковром, у берега густо, дальше реже, и вода под ними была тёмной, спокойной, как всегда. Они медленно плыли, кружились, собирались в узоры, расходились. Это называлось «ханаикада»: цветочный плот. Она остановилась у перил и долго смотрела.

В сумке лежал свёрнутый в трубку лист ватмана. Она рисовала его три ночи и один раз порвала. Теперь он был перевязан красной лентой, которую она купила для этого специально.

Первый вариант она порвала в среду ночью.

Он был очень красивым: переулок под дождём, одно окно тёмное, второе погасшее, и пустая верёвка между ними, на которой ничего не висело. Она рисовала его с тем самым чувством, которое Нагасэ-сэнсэй называла «вежливой болью»: когда всё очень точно, очень правильно и слегка преувеличено, чтобы зритель наверняка понял, что нужно грустить. Она закончила в три часа, положила карандаш и долго смотрела. Потом взяла лист за верхний угол и разорвала пополам.

Мика, ночевавшая у неё после репетиции, проснулась от звука.

— Ты что?

— Это враньё.

— Красивое враньё.

— Именно. — Акира села на пол, подтянув колени. — Я рисовала не то, что чувствую. Рисовала то, что положено.

— А что ты чувствуешь?

Она долго не отвечала. За окном в окне Мацумото-сан ещё горел абажур: старушка легла поздно.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Что-то, что похоже на утро. Не радость. Просто когда рассвело, и нечего больше ждать, потому что и так видно.

Мика села рядом, обняла её за плечи.

— Тогда нарисуй утро.

— Это не по теме.

— Это ровно по теме. Ты просто ещё не поняла, по какой.

Акира нарисовала утро в следующую ночь. Сразу, без черновиков, без сомнений, и лампы в обоих окнах на этот раз были погашены не с горечью, а потому, что стало светло.

Было без десяти два.

Он ждал у моста Нанай-баси, на том же месте, где она сидела в декабре.

Она увидела его издалека: высокая тёмная фигура на фоне цветущих деревьев, без пальто, в чёрной рубашке с закатанными рукавами и тонком сером шарфе. Он стоял, опершись о перила, и смотрел на воду. Лепестки падали ему на плечи, на волосы, и он их не стряхивал.

Она остановилась в десяти шагах. Постояла. Потом пошла дальше.

— Привет, — сказала она.

Он обернулся. Улыбка вышла лёгкой, не натянутой: просто открытой.

— Привет.

— Ты в рубашке.

— Тепло.

— Но ты замёрзнешь.

— Нет. — Он коснулся рукава. — Мио сказала, что чёрное на фоне сакуры выглядит драматично. Я хотел выглядеть прилично.

— Тебе удалось.

Она засмеялась, и он тоже.

Они стояли рядом у перил. Между ними оставалось полметра, не как в декабре, ровно столько, чтобы свободно дышать. Сакура шумела над головой, тихо, как шумит большая вода. Лепестки опускались на них обоих, и она заметила один в его волосах, розовый, почти белый, и не сказала.

— Ты хорошо выглядишь, — произнёс он.

— Ты тоже.

— Это правда. Я не просто вежливость.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Ты теперь так не умеешь.

Они помолчали.

— Я слушала запись, — сказала Акира. — В поезде. Как договаривались.

— Да?

— В тот же вечер. Ехала из Китидзёдзи, было почти пусто. Достала наушники. — Она остановилась, подбирая слова. — Там есть момент. Когда ты молчишь. Одиннадцать секунд, да? Я считала.

— Да.

— Я никогда не слышала, чтобы тишина так звучала. Она не пустая. Она слушает вместе с тобой. — Она вдруг почувствовала, как у неё дрогнул голос. — Я заплакала. В вагоне. Люди смотрели.

Он опустил глаза.

— Прости.

— Это был хороший плач. — Она улыбнулась сквозь влажное. — Я правда рада. Что ты смог.

— Спасибо. Это... — Он выдохнул. — Это много значит.

— Знаю.

Она достала из сумки трубку, перевязанную красной лентой, и протянула ему.

— Это тебе. Я обещала.

Он взял. Подержал. Потом осторожно развязал ленту, раскатал бумагу на перилах и придержал ладонями углы.

Это был их переулок.

Узкая полоска между двумя домами, три метра, верёвки с бельём, карниз. Два окна друг напротив друга: её и Соседа. Всё как на девяти акварелях, висевших на ноябрьском стенде. Но свет был другим.

Утро. Первое, холодное, прозрачное, с бледным розоватым небом над крышами. Лампы в обоих окнах погашены. Не потому, что никого нет: на подоконнике слева стоит чашка, и от неё идёт пар. В окне справа раскрыта створка, и на карнизе сушится одинокая варежка. Между домами, на верёвке, висит белая простыня, чуть надутая ветром, и сквозь неё, как сквозь дымку, пробивается солнце.

Внизу, в углу листа, тонкой линией: «Утро. Для тех, кому лампа больше не нужна».

Он смотрел долго. Она не мешала.

— Это не конец истории, — сказала она наконец. — Я думала, что нарисую погасшее окно. Что-то грустное, правильное. Но потом поняла, что лампа гаснет не потому, что кто-то ушёл. Иногда просто рассвело.

— Да, — сказал он тихо.

— Это единственное, что я хотела тебе сказать. И нарисовала.

Он провёл пальцем по краю листа. Рука у него дрожала, чуть-чуть.

— Спасибо, — сказал он. — Это самое красивое, что я когда-либо... — Он замолчал. — Я бы сказал «получал», но это неверно. Это то, что мы сделали. Оба. Я просто... держал нужное слово.

— Знаю. Именно поэтому там одна строчка.

Он улыбнулся, и в уголках глаз блеснуло. Потом достал из рюкзака, стоявшего у ног, толстую папку в чёрной бумажной обложке.

— Теперь моя очередь.

Она взяла. На обложке серебристыми буквами: «Свет в соседнем окне. Авторы: Блэквуд Эйден, Мидзухара Акира». Внутри были шестнадцать страниц: его текст, аккуратно набранный, и её рисунки, отпечатанные в цвете. Бумага плотная, шероховатая, пахнущая типографской краской.

Она листала, и знакомые листы вставали один за другим: переулок утром, днём, вечером, под дождём. Девушка в окне. Юноша в окне. Три метра.

В конце, на последней странице, где раньше было пусто, теперь стояла одна строка, отпечатанная его шрифтом: «Лампа горит. Не обязательно для кого-то».

Она подняла глаза.

— Это ты добавил?

— Окабэ-сэнсэй разрешил. Я хотел, чтобы последнее слово было её. Не моё.

— Чьё?

— Лампы.

Она рассмеялась и закрыла папку, прижав её к груди.

— Спасибо.

— И тебе.

Они стояли у перил, держа каждый свою вещь, и вдруг одновременно, не сговариваясь, посмотрели на воду. Лепестки сплывались у причала плотным розовым слоем, и между ними, из-за поворота, появилась лебединая лодка: белая, с жёлтым клювом, с двумя пассажирами. Парень и девушка, оба очень молодые, хохотали во весь голос. Девушка визжала, когда парень гнал лодку на мелководье, где плавали утки.

Акира смотрела на них и вдруг сказала:

— Давай сядем.

— Что?

— В лодку. — Она повернулась к нему. — Мы тогда в июне сели, и всё случилось, как говорила Мика. Теперь мы уже расстались. Нам нечего бояться.

Он смотрел на неё секунд пять. Потом, не сдержавшись, засмеялся.

— Это ужасная идея.

— Знаю.

— Богиня обидится.

— Она нас уже наказала. Пусть теперь просто посмотрит.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём.

Очередь на лодки растянулась на сорок минут, и всё это время они стояли рядом и разговаривали о чём угодно: о том, что у Рэна в группе заболел Сё и пришлось звать замену. О том, что Нацуко уже упаковала клавиши в чемоданы. О том, что Мика с Рэном решили съехаться, и что Рэн ни за что не признается, но уже купил две зубные щётки. О радиопередаче, о том, сколько человек, по подсчётам Окабэ, слушает её по средам: тридцать семь. «Это много, — сказал Эйден. — Тридцать семь человек, которые согласились прослушать тишину».

В кассе у причала сидел старик в нарукавниках, тот самый, с острыми глазами и фуражкой, и когда они подошли, он поднял голову и посмотрел поверх очков.

— Вы, — сказал он.

— Мы, — подтвердила Акира.

— Были в июне.

— Были.

— Богиня, помнится, ждала вас обоих. — Он взглянул на Эйдена. — Вы ещё сказали: «Нас легенда не касается».

— Я думал, что так будет, — сказал Эйден.

— Она любит порядок, — повторил старик. — Всё запоминает. Но прощает. Иногда.

— Мы хотим лодку, — сказала Акира. — На час.

Он оглядел их долгим взглядом. Потом достал из ящика ключ на верёвке, положил на стол.

— Номер четырнадцать. Не забывайте: на воде нельзя падать.

— Не будем.

— Все так говорят. — Старик улыбнулся. Это была первая его улыбка, которую они видели: редкая, сухая, но настоящая. — Хорошего часа.

Лодка покачивалась у причала, белая, с облупленным клювом, совсем не такая торжественная, как казалась с берега. Эйден помог ей сесть, сам сел рядом, взялся за педали. Оттолкнулись.

Они плыли медленно. Вода под ними была тёмной, прозрачной, и в ней отражалась сакура, целиком, вся, до последней ветки: перевёрнутый розовый лес. Лепестки кружились вокруг лодки, садились на борта, на плечи, на её колени. Один упал ей на ладонь, и она подержала его, невесомый, влажный, и сдула.

— Я никогда не думала, что здесь так красиво, — сказала она.

— Мы были здесь осенью.

— Нет. Я о другом. Что если смотреть на неё вот так, снизу, с воды... — Она повела рукой. — Всё становится больше.

— Да.

Они не говорили. Минут десять. Вокруг плыли другие лодки, раздавался смех, пискнула где-то чайка. Ветер приносил запах воды и цветов. Эйден крутил педали ровно, не торопясь, и она смотрела на его руки на руле: тонкие, с белым шрамиком у большого пальца, которого она раньше не замечала.

— Акира, — сказал он.

— Да?

— Можно я скажу одну вещь? Не прося ничего.

— Говори.

— Спасибо за июнь. За май. За лето. — Он смотрел вперёд, на воду. — Это были лучшие месяцы за очень много лет. Не потому, что всё было идеально, а потому, что я впервые за долгое время был не один. Даже когда молчал. Ты просто была рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы я начал понимать, что можно иначе.

Она не отвечала. Горло сжалось.

— Я не говорю, что жалею. Я не жалею. Я говорю, что рад. Что всё это случилось. Что ты была. Что я смог тебе это сказать.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда. — Она повернулась к нему. — Это были лучшие мои месяцы. Не только потому, что я тебя любила. А потому, что я начала понимать, чего хочу. Это тоже ты. Не потому, что ты был идеален. А потому, что рядом с тобой я впервые увидела, как выглядит пустота, которую заполняют не тем. И захотела заполнить своим.

Он кивнул медленно.

— Мы не враги, — сказал он.

— Нет.

— И не забудем.

— Нет.

— Мы просто...

Он не договорил. Она подумала: «Мы просто». Что? Что они такое теперь? Не пара, не друзья. Не чужие, пока нет. Что-то, для чего ещё нет слова. Что-то, для чего слово появится позже, когда пройдёт время.

— Давай не будем называть, — сказала она.

— Хорошо.

Они плыли дальше. Лодка мягко качнулась, налетев на плот из лепестков, и те разошлись вокруг, как занавес, и сомкнулись снова за кормой.

Они сошли на причал в четыре. Старик в окошке кивнул им, не говоря ни слова. Акира вернула ключ.

На берегу гудела толпа. Солнце уже клонилось к западу, и свет стал золотистым, густым, лёг на лепестки, на воду, на лица. Под деревом неподалёку компания студентов хором пела какую-то песню, и один, самый тонкий голос, сорвался на высокой ноте, и все засмеялись.

— Мне на станцию, — сказал Эйден. — Инокасира-коэн. А тебе?

— Китидзёдзи. Пешком.

— Тогда здесь.

— Здесь.

Они стояли друг напротив друга. Папки в руках, у неё перевязанная красной лентой, у него та, что с её рисунком. — Лента у тебя? — спросила она. — Красная.

— В кармане.

— Оставь.

— Хорошо.

Он поднял руку и коснулся её плеча. Не обнял. Коротко, легко, как касаются человека, которого не хотят испугать. Она сделала то же самое: положила ладонь на его рукав, на тёплую чёрную ткань.

— Какого цвета у тебя сегодня день? — спросил он.

Она улыбнулась.

— Розовый. Много. — Подумала. — И немного золотого. Под вечер.

— Мой белый. С розовым.

— Хороший цвет.

— Да.

Он кивнул. Посмотрел на неё ещё секунду, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни прощания. Только внимание, которое она знала с первых недель: то, как он видел её, не прося ничего взамен.

— Береги лампу, — сказала она.

— Ты тоже. Свою.

— Береги себя.

— И ты.

Они повернулись одновременно и пошли в разные стороны. Она по аллее вдоль воды, к выходу в сторону Китидзёдзи. Он по тропинке под цветущими деревьями, к станции.

Она шла и не оглядывалась. Это было правилом, как в декабре, до самого поворота. Лепестки падали на волосы, на плечи, на папку, которую она прижимала к груди. Над головой гудела сакура, тихо, ровно, как огромный живой механизм.

У поворота она остановилась.

Позволила себе один взгляд.

Он шёл, не торопясь, под розовыми ветвями, высокий, в чёрной рубашке, с большой папкой под мышкой. Лепестки сыпались на него и оставались в волосах, и он не стряхивал. Дойдя до развилки, он остановился и поднял голову, как поднимают, чтобы посмотреть на что-то очень красивое. Постоял. Потом, не оборачиваясь, поднял одну руку, не махая, просто показывая, что она свободна.

Она подняла свою.

Он не мог этого видеть. Но она подняла.

И пошла дальше, под сакурой, под падающими лепестками, в сторону станции, где ждала электричка на запад, к завтрашнему дню.

Он дошёл до развилки и остановился.

Там, у скамейки, у самой воды, лепестки лежали такой плотной массой, что в них можно было бы утонуть. Он смотрел на них, и вдруг подумал, что уже не помнит, как выглядит её лицо, когда она смеётся. Не потому, что забыл. Потому, что лицо, которое он сегодня видел, было другим: спокойным, взрослым, с тонкими морщинками у глаз. Таким он его ещё не знал.

Он стоял и дышал. Вдох на четыре. Выдох на шесть. В груди было больно, тихо, чисто. Как болит, когда расстаёшься с чем-то, что было правильным.

«Я не побегу», — подумал он.

Он и не побежал. Просто постоял минуту. Потом достал телефон, открыл блокнот и вписал:

«28 марта. Мы катались на лодке. Она сказала: "Мы не враги". Я сказал: "Не забудем". Мы не стали называть, что мы теперь. Это самое честное, что я слышал о себе».

Убрал телефон. Взял папку под мышку и пошёл к станции, по тропинке, по которой шла сегодня половина Токио.

На полпути он остановился и поднял голову.

Над ним стояла сакура: огромная, старая, раскинувшая ветви на полнеба. Лепесток упал ему на лицо, лёг на ресницы. Он закрыл глаза и постоял так, чувствуя тёплую, лёгкую тяжесть.

Потом открыл глаза и увидел, что дерево цветёт, и что оно будет цвести ещё три дня, а потом все лепестки облетят и на ветках появятся листья. Так всегда. Так и должно.

Он улыбнулся.

И пошёл дальше.

Глава 36. Последняя электричка

Аяна уезжала в воскресенье, двадцать девятого марта, утренним «Хикари» в 9:23, и всё утро ловила себя на том, что проверяет, на месте ли вещи.

Два чемодана. Рюкзак с тубами. Сумка с макетом «Юноки», упакованным в три слоя пузырчатой плёнки. В боковом кармане паспорт, билет, ключ от квартиры Саори, который она, по совести, должна была оставить, но Саори сказала: «Оставь. Вернёшься, а ключ тебя ждёт. Это как лампа в окне». Аяна не стала спорить.

На платформе Токийского вокзала было людно, как всегда по выходным, но тихо, по-вокзальному: гул голосов, шорох колёсиков, объявления, в которых слова сливались в ровную мелодию. Саори стояла рядом, в своей вечной зелёной куртке с накладными карманами, с фотоаппаратом на шее. Обычно она снимала всё подряд. Сегодня камера висела нетронутой.

— Ты не фотографируешь, — заметила Аяна.

— Сейчас не хочу.

— Это на тебя не похоже.

— Я хочу запомнить глазами. — Саори пожала плечами. — Иногда это нужно.

Они помолчали. Рядом семья с тремя детьми пыталась запихнуть в багажную полку огромный чемодан. Старик читал газету. Поезд ещё не подали.

— Я тебя люблю, — сказала Саори неожиданно ровно, без нажима. — Ты знаешь. Просто сказала.

— Знаю. Я тоже.

— Если он напишет...

— Не напишет.

— Если Акира напишет...

— Напишет. — Аяна улыбнулась. — Нас теперь трое, помнишь? Три человека, которые хранят чужую тишину. Это нас связало.

— Звучит жутко.

— Звучит правдиво.

Саори засмеялась и вдруг шмыгнула носом, быстро, злясь на себя, и вытерла нос рукавом. Аяна обняла её. Сильно, неловко, в обнимку с рюкзаком. Саори пахла проявителем и яблочным шампунем, и этот запах был ей так же знаком, как запах родного дома.

— Приезжай летом, — сказала Саори ей в плечо. — В Киото. Я привезу плёнки.

— Приеду.

— И не пропадай.

— Не пропаду.

Они стояли так, пока по платформе не пошёл ветер: с юга, пахнущий дымом и горячим металлом. Гул нарастал. Из тоннеля выплыл поезд: длинный, белый, с синей полосой и острой мордой. Двери открылись.

— Аяна-сан!

Она обернулась.

По платформе, сквозь толпу, лавируя между чемоданами, шла Акира. В жёлтой куртке, с распущенными волосами и красной заколкой над ухом. Запыхавшаяся, с маленьким бумажным пакетом в руке.

— Я успела, — выдохнула она, остановившись перед ней. — Мика сказала, что ты в 9:23, а я перепутала платформы. Бежала от шестнадцатой.

— Ты не должна была.

— Знаю. Но хотела.

Они стояли друг против друга. Саори, которая секунду смотрела на обеих, вдруг сказала: «Я пойду куплю воды» и отошла тактично, как отходят от чужого разговора.

Акира протянула пакет.

— Это тебе. Небольшое.

Аяна взяла. Внутри лежала карточка из плотной бумаги, размером с открытку, на которой от руки был нарисован цветной квадрат: смесь сиреневого и серого, как небо после грозы, с бледной золотой полоской по краю. Под ним подпись: «29 марта. Цвет: дорога».

— Я так записываю дни, — сказала Акира. — У меня целый блокнот. Хотела, чтобы у тебя был один.

Аяна смотрела на карточку. Горло сжалось.

— Спасибо, — сказала она. — Я... У меня тоже кое-что.

Она достала из кармана куртки маленький свёрток в бумажной салфетке. Развернула. На ладони лежал осколок кафеля: белый, с тонкой синей линией по краю, с отбитым уголком.

— Из «Юноки». Ватанабэ-сан разрешил взять один. Он сказал, что кафель лежит с пятьдесят шестого года, и что он повидал много людей, которые молчали вместе. Хочу, чтобы он был у тебя. Чтобы ты помнила, что тишина бывает хорошей.

Акира взяла осколок обеими руками, как берут птенца. Повернула. Синяя линия поймала свет.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Он тяжёлый. В Осаку возить неудобно.

— Мне не тяжело.

Они стояли и улыбались, обе чуть растерянные, не зная, что дальше. Поезд гудел, до отправления оставалось семь минут.

— Он хороший, — сказала Аяна. — Эйден. Я не знаю, нужно ли мне это говорить, но говорю. Он учится. По-настоящему.

— Знаю.

— И ты правильно сделала. Что ушла.

— Я знаю, — повторила Акира. — Это тоже я знаю.

Аяна кивнула. Потом неожиданно для себя сказала:

— Спасибо, что пришла тогда. В «Айри». В сентябре. Я не говорила тебе. Ты могла не приходить.

— Я боялась, — призналась Акира. — До дрожи. Но Мика сказала: «Не отменяй себя». Я пришла.

— Я рада.

— Я тоже.

Они коротко, неловко обнялись: два человека, которые никогда не были подругами и никогда не были врагами и теперь не знали, как назвать то, что между ними было. Аяна почувствовала, как острые лопатки Акиры дрожат под курткой.

— Береги себя, — прошептала Акира.

— И ты. Рисуй неудобно.

— Что?

— Это мне сказали на защите. Что нужно быть неудобной. Я теперь стараюсь.

Акира засмеялась.

Дверь вагона издала предупредительный писк. Аяна подняла чемоданы, один, потом другой, и шагнула на подножку. Обернулась. На платформе стояли две женщины: одна в зелёной куртке с лишней камерой на шее, другая в жёлтой, с красной заколкой и карточкой цвета дороги в руке. Обе улыбались. Обе чуть влажно моргали.

Она села на своё место у окна. Поезд тронулся.

Платформа поплыла мимо, быстрее, быстрее. Она смотрела, пока обе фигуры не слились с толпой. Потом откинулась на спинку.

В окне побежали токийские кварталы. Серые крыши, мосты, рекламные щиты. Потом начались предместья, потом поля. Она сидела с карточкой на коленях и вдруг поймала себя на том, что не считает секунды. Не считала с самой бани. Только сейчас заметила.

Рука поднялась к голове, к тому месту, где раньше была заколка. Волосы лежали свободно. Она улыбнулась.

Через час, над горизонтом, показался Фудзи: белый, острый, чёткий. Она прислонилась лбом к стеклу.

Концерт «Последней электрички» начался во вторник в девятнадцать пятнадцать, с опозданием, потому что Юта забыла в метро гитарный шнур.

«Гараж» был забит до предела. Люди стояли плечом к плечу вдоль стен и в проходах, сидели на ступеньках перед сценой. В воздухе висели тепло, пот, запах пива и чего-то сладкого, ванильного. Кондиционер, починенный в сентябре, гудел под потолком, но не справлялся. На стенах, поверх афиш прежних групп, висели распечатанные фотографии: Юта, Нацуко, Сё, Рэн, все четверо в разные годы, на разных сценах.

Эйден стоял в самом конце зала, у дальней стены, рядом с дверью на пожарную лестницу. Он пришёл в начале восьмого, взял банку чая у стойки и занял место, где можно было видеть всё и быть почти невидимым. Привычка. Но сегодня он заметил, что прислоняется к стене не для того, чтобы спрятаться, а потому что так удобнее стоять.

Рэн нашёл его за двадцать минут до начала: пробрался сквозь толпу, на ходу сматывая гитарный шнур, взъерошенный и уже мокрый от волнения.

— Пришёл.

— Пришёл.

— Это хорошо. — Рэн оглядел его с головы до ног и вдруг улыбнулся. — Ты выглядишь... не знаю. Как человек, который выспался.

— Так и есть.

— После концерта не уходи сразу. Я хочу сказать тебе кое-что.

— Хорошо.

— Не страшное. — Рэн хлопнул его по плечу. — Просто спасибо. За то, что пришёл тогда. Нет, это я пришёл. Тем более. Спасибо, что открыл дверь.

Он убежал, а Эйден остался стоять с остывающим чаем и думал, что за этот год открыл больше дверей, чем за предыдущие десять.

После концерта Рэна, конечно, не нашлось: его утащили Мика и Нацуко, обе с розовыми от слёз глазами. Эйден не обиделся. Спасибо уже было сказано.

Акира была у сцены. Он нашёл её сразу, как находят свет в тёмной комнате. Жёлтая куртка на спинке соседнего стула, красная заколка над ухом, волосы чуть растрёпаны. Рядом с ней Мика, в огромном кардигане, махала кому-то руками. Он смотрел на них, и вдруг Акира, как будто почувствовав, обернулась.

Они встретились глазами через весь зал.

Она не улыбнулась и не нахмурилась. Просто посмотрела, спокойно и прямо. Он кивнул. Она кивнула в ответ. Потом повернулась к сцене, и всё.

Он выдохнул. Это был не вздох боли, а выдох человека, который сделал что-то, чего давно боялся, и обнаружил, что это не страшно.

Группа играла полтора часа. Старые песни, новые, одну, написанную Рэном на прошлой неделе, с кривым текстом и чудесной мелодией. Юта пела, как всегда, не жмурясь, и когда голос её дрожал на высоких, зал подхватывал. Нацуко оттягивалась на клавишах с таким видом, будто в последний раз. Сё колотил по барабанам, не меняя выражения лица, но один раз, во время вступления к предпоследней песне, вдруг улыбнулся. Улыбка была как вспышка: короткая и очень настоящая.

Последней сыграли «Последнюю электричку».

Рэн вышел вперёд с басом, встал к микрофону. Зал затих. Он молчал секунд пять, оглядывая людей, и Эйдену показалось, что он ищет кого-то.

— Это наша последняя песня, — сказал он. — В этом составе. Мы пять лет играли вместе. Нацуко едет в Осаку, Юта в Нагою, Сё останется помогать отцу. Я пока не знаю, что будет. — Он слегка усмехнулся. — Мика говорит, что я стану учителем музыки. Я пока не согласен.

В зале засмеялись.

— Эту песню я написал три года назад. Тогда мне казалось, что она про одиночество. Про человека, который идёт пешком вдоль путей, потому что не может сесть в поезд. Теперь я думаю, что она про другое. — Он замолчал. — Она про то, что даже если ты идёшь один, где-то горит чей-то свет. Не для тебя. Просто горит. И этого достаточно, чтобы идти дальше.

Он кивнул барабанщику. Сё отсчитал.

Музыка началась тихо, одним басом, потом вступила гитара, потом клавиши. Юта запела. Голос её, низкий, чуть хриплый, поплыл над залом, и Эйден закрыл глаза.

«Иди, пока горит чей-то свет. Иди — и значит, ты не один».

Слова были знакомые. Он слышал их пять раз за год. Но сегодня они прозвучали иначе. Не как утешение, а как факт. Просто факт, как расписание поездов. Он стоял у стены, держа в руках остывшую банку, и слушал, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, что-то раскрывается: не больно, а мягко, как раскрывается ладонь после долгого напряжения.

Он думал об окнах. О тех, мимо которых проезжал каждое утро. О лампе на своём подоконнике. О лампе Мацумото-сан, о которой знал от Мио. О тысячах окон по всему городу, в которых кто-то оставил свет не ради другого человека, а ради себя, ради дома, ради того, чтобы ночь была не такой плотной.

Песня закончилась. Зал взорвался. Кто-то свистел, кто-то кричал, и Нацуко, обычно сдержанная, вдруг упала на клавиши лбом, смеясь и плача. Юта схватила микрофон и сказала: «Спасибо. Вы лучшие». Рэн стоял с басом, ошарашенный, счастливый, и Мика, у сцены, прыгала, как девчонка.

Эйден смотрел на Акиру. Она стояла неподвижно, прижав обе ладони к щекам, и плакала, не вытирая слёз. Потом, как будто услышав его взгляд, снова обернулась.

На этот раз она улыбнулась. Так, как улыбаются людям, которым многое хочется сказать и ничего не нужно.

Он улыбнулся в ответ.

Это было всё.

Домой он ехал почти последней электричкой.

Вышел из «Гаража» в половине одиннадцатого, один, не прощаясь ни с кем, потому что прощаться было не с кем и не нужно. Пересел на станции Симокитадзава на линию Инокасира, потом в Китидзёдзи на Тюо. Вагон в этот час был наполовину пустым и очень тёплым: пахло усталыми людьми и чуть-чуть пивом.

Он сел в углу. Достал блокнот. Но не стал писать: просто держал на коленях.

За окном плыли огни, жёлтые, белые, рассыпанные вдоль путей, как хлебные крошки. Он не считал их. Смотрел.

На станции Огикубо в вагон вошёл мужчина лет пятидесяти, в мятом сером костюме, с галстуком, сбившимся на плечо, с большим портфелем и бутылкой воды в руке. Он шёл слегка неуверенно, покачиваясь, видимо, после долгого корпоратива, и когда сел напротив, из кармана пиджака вывалился бумажник и упал на пол с глухим шлепком.

Мужчина не заметил. Он уткнулся в телефон.

Эйден смотрел на бумажник. Тёмно-коричневый, потёртый, из хорошей кожи. На полу в проходе. Двери вагона ещё не закрылись.

Раньше он бы промолчал. Не потому, что не хотел помочь: потому что представил бы, как нужно привлечь внимание, как заговорить с чужим человеком, как подобрать слова. Сердце бы забилось, ладони вспотели, и он остался бы сидеть, убеждая себя, что кто-нибудь другой подскажет.

Сейчас он встал. Наклонился, поднял бумажник. Подошёл к мужчине. Тот поднял голову, мутными глазами.

— Господин, — сказал Эйден спокойно, — вы уронили бумажник. Вот. Проверьте, пожалуйста, всё ли на месте.

Мужчина моргнул. Взял. Раскрыл, посмотрел внутрь, захлопнул.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Спасибо, молодой человек. Вы... очень добры.

— Не за что.

— Нет, правда. — Мужчина покачал головой. — Сейчас редко кто... Спасибо.

— Хорошей дороги.

Эйден вернулся на место. Сел. Двери закрылись. Поезд тронулся.

Он сидел и вдруг понял, что только что произнёс три предложения подряд, чужому человеку, в вагоне, ночью, без подготовки, без счёта, без палец-на-подушечке. Не придумывал. Не репетировал. Просто сказал.

Он почувствовал, как внутри, тихо, без грома, что-то встало на место. Как ключ входит в замок после того, как долго подбирал.

Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Худой парень с чёрной чёлкой и усталыми глазами, который сидит в последнем поезде и слегка улыбается.

«Это я», — подумал он.

Поезд шёл сквозь ночь. За окнами плыли огни. В одном из окон, мелькнувшем на секунду, он увидел лампу: не оранжевую, обычную, с белым колпаком, на подоконнике, в тёмной комнате. Она горела спокойно, ровно, как будто тоже ждала чего-то или не ждала ничего.

Эйден поднял руку, не махая, просто приложил ладонь к холодному стеклу.

Потом убрал.

В среду, первого апреля, в шесть утра, Акира заперла дверь и опустила ключ в почтовый ящик хозяйки, как договорились.

В комнате за её спиной было пусто. Не гулко: просто чисто, ровно, как бывает в пустом доме, из которого вынесли всё лишнее. Чемодан стоял на лестничной клетке, рюкзак с тубами на плече. На карте Японии над кроватью, которую она сняла вчера вечером, остались светлые прямоугольники, и она, уходя, оглянулась на них.

На улице было свежо. Над крышами висело бледное предрассветное небо цвета молока с лёгкой голубизной. Воробьи кричали в проводах. Она спустилась по лестнице, выкатила чемодан на узкую мостовую переулка и остановилась.

Подняла голову.

Окно напротив, на третьем этаже, было открыто. В нём стояла маленькая фигурка в тёмно-синем кардигане, с седыми волосами, прихваченными заколкой. Мацумото-сан. В руке у неё была чашка. На подоконнике рядом с растением стоял оранжевый абажур, выключенный. Утро. Лампа не нужна.

Акира подняла руку.

Старушка подняла в ответ чашку, высоко, как поднимают бокал на празднике.

Акира засмеялась. Потом поклонилась, глубоко, в пояс, как кланяются людям, которые оказались важнее, чем казалось. Когда выпрямилась, окно уже закрывалось, и в стекле на секунду мелькнуло отражение неба.

Она взяла чемодан и пошла к станции.

Шла по пустому переулку, мимо баков, мимо верёвок, мимо стены с облупившейся краской. В кармане куртки лежал осколок кафеля из «Юноки» и деревянная катушка с буквой «А». На плече болталась папка с «Светом в соседнем окне», на обложке серебряными буквами два имени.

На станции Огикубо было пусто. Только дворник, подметающий лепестки, да старик с газетой на скамье. Она встала на платформе, у жёлтой линии, и достала блокнот.

Раскрыла на чистой странице. Взяла карандаш. Подержала над бумагой.

Рисовать цвет не хотелось. Хотелось записать. Она написала:

«1 апреля. Цвет: утро».

И ниже, мельче:

«Я иду. Не к кому-то. Не от кого-то. Просто иду».

Подумала. Добавила:

«Спасибо».

Закрыла блокнот.

Из тоннеля, в конце платформы, показались два жёлтых глаза: фары первой электрички. Она пришла тихо, плавно, почти бесшумно, и остановилась ровно напротив неё. Двери открылись.

Акира вошла. Села у окна. Поставила чемодан между коленями.

Электричка тронулась. За стеклом поплыла платформа, потом переулок, потом крыши, и над ними, на мгновение, она увидела третий этаж, окно, в котором стоял оранжевый абажур и пустая чашка. Потом дома сомкнулись, и всё исчезло.

Она сидела и смотрела, как просыпается Токио. Серые стены становились золотыми, потом розовыми. Окна загорались одно за другим, как будто кто-то зажигал их по очереди от самой дальней.

Она подумала: «Где-то в одном из них сейчас сидит человек, который не знает, что я проехала». И что она его не знает. И что это, наверное, самое прекрасное и самое грустное в большом городе: столько жизней рядом, и почти никто никого не знает по имени.

Она улыбнулась и положила ладонь на стекло.

Электричка шла на восток. К вокзалу. К поезду. К Осаке.

Эпилог. Через год

Красная лампа над дверью дикторской загоралась за пять секунд до эфира, и за год он научился считать эти секунды не как отсчёт перед прыжком, а как вдох.

Среда, двадцать четвёртое марта, без двух минут девять. Студия университетского радио пахла горячей пылью, чаем и чем-то ещё, неуловимым, что Окабэ называл «запахом хорошей тишины». На столе перед ним лежали три листа с набросками, исписанные мелким почерком, и один чистый. Микрофон, поролон которого за год потемнел от прикосновений, стоял на привычном месте.

— Как вы? — спросил Окабэ из аппаратной. В динамике его голос звучал тепло, чуть сухо, как всегда.

— Нормально, — сказал Эйден и сам услышал, как слово это легко и без привкуса лжи выскользнуло из него. Он улыбнулся. — То есть правда нормально. Не то, что раньше.

— Я различаю.

— Знаю.

Профессор за стеклом приподнял чашку, как поднимают бокал. Эйден надел наушники. Мир стал тише и плотнее.

Тридцать девятая передача. Последняя в сезоне. По подсчётам студенческой радиостанции, слушало её уже больше двухсот человек: в основном студенты, но попадались и люди, о которых он ничего не знал. Таксист из Нерима, который включал приёмник на ночных заказах. Женщина из Тиба, написавшая на адрес станции длинное письмо про свою мать. Пожилой господин, подписывавшийся «Бывший слушатель», присылавший открытки с одной строчкой: «Не торопитесь».

Лампа над дверью вспыхнула красным.

Пять. Четыре. Три.

Он проснулся этим утром в шесть сорок, как всегда, без будильника, от света на потолке: тонкая полоса из-под шторы, бледно-золотая, весенняя. Лампа на подоконнике, включенная с вечера, тихо догорала в дневном свете. Он выключил её, как делал каждое утро, и вспомнил, что год назад не знал, зачем она.

Теперь знал, но объяснить не умел. Просто горела.

На кухне пахло мисо и жареным рисом. Мио, пятнадцатилетняя, в новенькой тёмно-синей форме старшей школы, стояла у плиты и ругалась с яичницей. Харука, в строгом сером костюме, который она носила на работу, пила чай и просматривала бумаги. Она с октября вышла на полставки в небольшую бухгалтерскую фирму на Синдзюку, и в первые недели возвращалась домой серая от усталости, но довольная, как человек, который снова умеет что-то делать.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе утро.

— Ты сегодня поздно? Эфир?

— До десяти.

— Мио приготовит ужин.

— Я приготовлю, — возразила Мио. — Если яичница перестанет быть врагом.

— Она не враг, — сказал Эйден. — Она просто тебя не уважает.

Мио швырнула в него полотенце. Харука засмеялась, коротко, чисто, и этот смех всё ещё иногда заставлял его замирать, как замирают, услышав забытую мелодию.

Он выпил чай стоя, у окна. Во дворе, на ветке старой сливы, набухли почки. Третья неделя марта. В Токио скоро расцветёт сакура, а потом облетит, и всё повторится: розовые облака над крышами, синие брезенты в парках, запах жареного кальмара.

Он давно не ходил в Инокасиру. Не потому, что боялся. Просто там, на пруду, всё оставалось точным, и ему не хотелось добавлять лишнего.

Зато в августе он был в Манчестере.

Они с Мио летели вдвоём, девять часов, с пересадкой в Хельсинки, и Мио всю дорогу рисовала в блокноте самолётные кресла, пассажиров и стюардессу с огромными ресницами. Отец встретил их в аэропорту. Стоял у барьера в светлой куртке, с картонкой, на которой неровным почерком было выведено: «MY KIDS». Увидев Мио, он бросил картонку и побежал, неловко, как бегают люди, давно не бегавшие. Она налетела на него, как маленький снаряд, и они долго стояли, обнявшись, а Эйден шёл следом с двумя чемоданами и думал: «Как же долго это не случалось».

Комната над булочной оказалась крошечной и очень светлой. В окне виднелись красные кирпичные крыши и купол какой-то церкви. По утрам снизу пахло горячим хлебом. Дэниел отдал детям единственную кровать, сам спал на раскладушке, и ни разу не пожаловался.

Они поехали на север, на озёра, в арендованной машине, которая пахла собаками. Шли по тропинке вдоль воды, и отец, показывая рукой на холмы, говорил: «Здесь я бывал мальчишкой. Мой дед приводил меня сюда ловить форель». Эйден слушал, и вдруг понял, что слушает не историю, а человека. Отец рассказывал про свой страх. Про то, как в двадцать лет боялся стать никем. Про то, как потом, в сорок, боялся оказаться слабым перед сыном.

— Ты меня никогда не подводил, — сказал Эйден.

Дэниел остановился.

— Подводил.

— Нет. Ты ошибся. Это другое.

Они долго стояли на тропе над серой озёрной водой. Мио убежала вперёд собирать камушки. Ветер трепал куртки.

— Я не уверен, что смогу простить тебя до конца, — сказал Эйден честно. — Но я хочу, чтобы ты был в моей жизни. Это разные вещи.

— Да, — сказал отец. Голос у него дрогнул. — Это очень разные вещи. Я принимаю обе.

Они пошли дальше, рядом, не торопясь.

В последний вечер Дэниел достал из чемодана небольшой свёрток и протянул ему. Внутри лежала новая зелёная лампа, точь-в-точь как та, на подоконнике в Накано, только блестящая, ещё в плёнке.

— Запасная, — сказал он. — Вдруг перегорит.

Эйден засмеялся и обнял его, неловко, крепко, впервые за все эти годы по собственной воле. Лампа в свёртке тихо стукнулась о его бок.

Он привёз её в Токио и положил в шкаф. Включать не стал. Та, на подоконнике, всё ещё горела.

В «Хосино» днём было тихо.

Он зашёл на два часа до эфира, как заходил по средам: просто проверить, как идёт день. Цуруко, в тёмном фартуке, с карандашом в седых волосах, сидела за кассой и читала детектив. Сэмбэй, ставший за год ещё круглее, лежал на подоконнике, раскинув лапы на ярком мартовском солнце. Из колонки на стеллаже, очень тихо, доносилось радио: старая пластинка с джазовым роялем.

— Явился, — сказала Цуруко, не отрываясь от книги.

— Явился.

— Чаю?

— Да.

Она кивнула на чайник. Он налил две чашки, поставил одну рядом с ней. Постоял у стеллажа с новыми поступлениями.

На самой нижней полке, у окна, куда, по замыслу Цуруко, дотягивались только дети и очень внимательные взрослые, стояла стопка тонких книжек в светло-голубых обложках. Он знал эту обложку наизусть. Огромный кит, плывущий в сине-зелёной глубине, и внизу, едва заметной точкой, свет.

«Кит, который боялся глубины». Текст и рисунки: Мидзухара Акира. Издательство «Мэдзиро». Осень.

Книга вышла в октябре. Он узнал об этом из вечернего сообщения Мио, которая, не говоря ничего лишнего, просто переслала фотографию: белый стол, обложка и палец на ней. Мио подписала: «Пришла от неё. С запиской. Хочешь посмотреть?» Он ответил: «Нет. Потом». И потом, через две недели, купил в магазине на Китидзёдзи два экземпляра. Один для лавки.

Цуруко поставила их на нижнюю полку, под табличкой, которую написала сама, красивыми, чуть дрожащими иероглифами: «Для детей и для тех, кто давно не ребёнок».

Он присел на корточки и взял верхнюю книжку. Бумага была плотной, гладкой, чуть шероховатой на ощупь, и пахла типографской краской. Он открыл на первой странице.

Он читал её много раз. Не потому, что не помнил, а потому, что каждый раз видел что-то новое. Кит боялся глубины. Он плавал у самой поверхности, там, где светло и тепло, и смотрел вниз, в тёмную воду, и не решался. Но однажды, когда над океаном прошла большая буря и волны стали выше гор, он нырнул, потому что больше некуда было деваться. И на глубине оказалось не страшно, а тихо. Очень тихо. Он плыл в этой тишине долго, и ему было одиноко. Как будто никого на свете больше нет.

А потом, на последнем развороте, там, где вода становилась почти чёрной, он увидел свет.

Маленький, тёплый, оранжевый, как абажур. Кто-то оставил его на дне. Не для кита: просто оставил. Кит не знал, кто. Не знал зачем. Но он поплыл рядом, медленно, держась на расстоянии, чтобы не спугнуть.

Эйден долго смотрел на эту страницу. Она нарисовала глубину очень точно: тяжёлую, плотную, с лёгкой дрожью воды. И одиночество. Не вместо тишины. Вместе с ней. Редактор просила. Она сделала.

Он перелистнул на последнюю страницу, где обычно стоят благодарности, и прочёл мелким шрифтом: «Окну напротив».

Он перечитал дважды.

«Окну напротив».

Это могло быть для кого угодно. Для Мацумото-сан, о которой рассказывала Мио. Для Нагасэ-сэнсэй, выбравшей её. Для Мики, Сёты, мамы. Для него. Возможно, для него, но не обязательно. И именно в этой необязательности, он вдруг понял, было что-то правильное: она не написала имени. Не оставила намёка, который можно было бы прочесть как признание или упрёк. Просто окно. Просто напротив.

Он закрыл книгу и поставил на место.

— Хорошо получилось, — сказала Цуруко из-за кассы, не поднимая головы.

— Да.

— Берут. За неделю продали пять штук.

— Рад.

— Девочка на днях заходила. Лет восьми, с матерью. Прочитала тут, на полу, не вставая. Потом сказала: «А он не одинокий, он просто глубоко». — Цуруко перевернула страницу. — Умная девочка.

Он улыбнулся и ничего не ответил.

Сэмбэй открыл один глаз, посмотрел на него, закрыл.

Сообщение от Аяны пришло в половине пятого.

Он узнал его по значку: маленький фиолетовый кружок. Контакт был записан не именем с самого начала, и он так и не поменял. Не из сентиментальности, из привычки. Теперь этот кружок значил просто «человек, который пишет раз в два месяца с другого края света».

В этот раз на экране была фотография.

Рядом с ней стояло слово: «Нашла».

Он открыл. Здание из красного кирпича, на узкой улице с трамвайными рельсами. Серое голландское небо. Над крышей торчала высокая труба. На дверях висела табличка на нидерландском, которую он не мог прочесть. Окна заколочены.

«Старая баня. Закрыта с девяносто восьмого. Нашла случайно, шла от университета. Труба, как видишь, ровная. Я стояла и думала, что скучаю по кривой. Это глупо?»

Он засмеялся. Тихо, у кассы, в тёплом свете лампы, и Цуруко подняла на него глаза.

Он набрал: «Не глупо. Как идут занятия?»

Ответ пришёл через минуту, как будто она ждала: «Хорошо. Тяжело. Много дождя. Профессор говорит, что я слишком люблю старые здания. Я сказала, что это диагноз, но не болезнь».

Он снова улыбнулся. Потом, после паузы, она добавила: «Как лампа?»

Он подумал. Посмотрел на жёлтый круг над кассой, на кота, на нижнюю полку с голубыми книжками.

«Горит», — написал он.

«Хорошо».

Пауза.

«Заколку оставь себе. Или Мио. Не присылай. Я так решила, пока шла сюда».

«Хорошо», — ответил он.

«Я рада, что ты есть. Не как раньше. Просто рада».

Он перечитал последнюю строчку. Потом написал: «Я тоже. Спасибо, что пишешь».

Больше ничего не пришло. Он знал, что не придёт: следующее будет через два месяца, или три, или никогда. Это было нормально. Не то слово, а настоящее: нормально.

Он убрал телефон в карман.

Фиолетовая заколка-сердечко лежала в ящике его стола дома, рядом с двумя листами в клетку, фотографией вишни и вскрытым конвертом без марки. Он не доставал её. Не потому, что боялся. Просто она была там, как лежат вещи, которым есть место. Серебряный полумесяц Акира оставила себе, и он, наверное, никогда не узнает, носит ли она его. Это было нормально.

— Добрый вечер, — сказал он в микрофон. — Это университетское радио Сэйран. Меня зовут Эйден. Это тридцать девятая передача «Двенадцатой секунды», и она последняя в этом сезоне.

Красная лампа горела ровно. В наушниках шуршала тишина, плотная и тёплая, как комната, в которую кто-то только что вошёл.

— Весь год я рассказывал вам разные истории. Про людей, которые не могли сказать главное. Про слова, которые застревают в горле. Про то, как долго длятся одиннадцать секунд. Сегодня я хочу рассказать вам одну, последнюю.

Он помолчал. Не от страха. Просто давая тишине место.

— Два года назад я встретил человека, который изменил мне жизнь. Не так, как в кино. Не сразу и не с громким звуком. Просто однажды я заметил, что рядом со мной кто-то есть. Что я больше не один в комнате. Этот человек не знал, что делает. Просто пришёл и остался. И в какой-то момент я понял, что мне больше не нужно прятаться.

Он смотрел на микрофон, на поролон, на красную лампу. Слышал собственное дыхание, ровное, спокойное.

— Потом мы расстались. Не потому, что кто-то был виноват. Просто каждый понял, что ему нужно идти в другую сторону. Мы сделали это честно. Это было, наверное, самое тяжёлое и самое правильное, что я когда-либо делал.

Тишина. Три секунды. Пять.

— Я не буду рассказывать, чем всё кончилось. Скажу только, что иногда, в тишине, я до сих пор слышу её голос. Не как боль. Как радио, которое осталось включённым в соседней комнате: тихо, ровно, и можно не вслушиваться.

Он опустил глаза на лист. Строчки плясали.

— Мы с вами сейчас вместе. Вы слышите меня, я не вижу вас. И, наверное, это тоже форма близости: быть рядом, не зная лиц. Но она заканчивается, когда я говорю «спасибо, что были». Вы выключаете радио. Я выключаю микрофон. И мы остаёмся чужими, как были. Только чуть-чуть меньше.

Он улыбнулся.

— Спасибо, что были здесь. Не торопитесь.

Красная лампа погасла.

Он сидел, не двигаясь. В наушниках слышалось ровное шипение. Потом щёлкнуло, и голос Окабэ сказал тихо:

— Хорошо, Блэквуд-кун. Очень хорошо.

— Спасибо.

— Идите домой. Вы устали.

— Да.

Он снял наушники. Положил на стол. Подержал ладонь на тёплом поролоне микрофона. Потом встал, выключил лампу в дикторской и вышел.

Электричка шла по Тюо сквозь мартовскую ночь. Вагон был тёплым и полупустым. Он сидел в углу у окна, привалившись плечом к стенке, и смотрел, как за стеклом плывут огни. Не считал. Просто смотрел.

Они проплывали один за другим: жёлтые, оранжевые, белые, зашторенные, открытые. В одном горела настольная лампа, и силуэт склонился над книгой. В другом шторы были раздвинуты, и семья ужинала, и отец что-то рассказывал, размахивая палочками. В третьем никого не было, но свет горел, ровный, терпеливый, как будто окно просто решило не гаснуть.

На станции Огикубо на платформе стояла девушка с короткой стрижкой, и на секунду, ровно на секунду, пока двери были открыты, ему показалось, что это она. Сердце не дрогнуло. Он просто отметил: нет, не она. Чужая. Просто девушка, которая ждёт электричку.

Поезд тронулся.

Он думал о том, что где-то в Осаке сейчас, наверное, тоже горит свет. В студии над лапшичной, где кот по имени Тофу спит на тубусах. Что Акира, наверное, сидит над новым разворотом, высунув кончик языка, как делала всегда, когда рисовала что-то трудное. Что она счастлива, или почти. Что у неё свои дни и свои цвета, о которых он не узнает. Что в Роттердаме идёт дождь, и у Аяны в руках зонт, и на стене у неё висит чертёж кривой трубы. Что отец в Манчестере допивает кофе в «Бёрдс» и, наверное, вспоминает, что завтра воскресенье, и надо позвонить.

Он думал о том, что у каждого из них теперь своя жизнь. И что это не потеря. Это просто то, что происходит с людьми.

Мы не стали врагами. Мы не забыли друг друга. Мы просто однажды перестали быть частью повседневной жизни друг друга. И, наверное, именно это и значит — стать чужими.

Он повторил это про себя, медленно, как повторяют строчку из песни, которую давно знаешь. Не с грустью. С тихим, чистым признанием.

Электричка вошла в тоннель, и стекло стало чёрным, зеркальным. В нём отразился парень лет двадцати, худой, с чёрной чёлкой, с красновато-розовыми глазами, которые в этом свете казались совсем обычными. Он смотрел на него без жалости и без упрёка.

Потом тоннель кончился, и в окно снова хлынули огни.

На станции Накано он вышел. Прошёл по знакомой улице, мимо закрытых магазинов, мимо круглосуточного автомата с чёрным кофе. Остановился у дома.

На третьем этаже, в крайнем окне, горел свет. Его окно. Мио, наверное, оставила лампу, как делала в последние месяцы, когда он возвращался поздно. Зелёный колпак, жёлтый круг на стекле. Он стоял внизу и смотрел на него, как смотрят на что-то очень обычное, и подумал, что вот так, наверное, и выглядит дом: не громко, не красиво, просто окно, в котором горит свет.

Он вошёл в подъезд и поднялся по лестнице.

Благодарности

Эта книга появилась потому, что рядом были люди, которые умеют слушать.

Спасибо тем, кто читал первые страницы и говорил честно, даже когда честность была неудобной.

Спасибо тем, кто молчал рядом, когда слова не находились, и не торопил.

Спасибо городу, в котором светятся окна вдоль железной дороги: он научил меня видеть чужие жизни и не требовать от них объяснений.

Спасибо вам, читатель, за то, что дошли до последней страницы. Надеюсь, в какой-то момент вы узнали в героях себя или тех, кого когда-то любили.

И отдельное спасибо тем, кто оставляет свет в окне. Не обязательно для кого-то.

Борзых Д.Ю.