Пока мы не проснулись

Глава 1.

Почему-то в голове больше не осталось воспоминаний. За мысли было сложно уцепиться — они плыли где-то в сознании, как прекрасные белые лебеди, расправляющие крылья.

Как её звали? Почему она здесь? Вопросы то и дело мелькали перед глазами, но думать было тяжело. Голова превратилась в огромный булыжник, об который любая мысль ударялась и тут же растворялась в зыбучем песке.

Песке? Откуда вообще появилось это сравнение? Всё казалось таким странным, неестественным — словно отрывки из сна, которые так усердно пытаешься вспомнить после пробуждения.

Перед глазами было поле. Тёмное, бескрайнее поле. На небе то появлялись, то гасли звёзды. Похоже, пролетела комета. Или это тоже просто показалось?

Листья мирно шуршали от лёгкого свежего ветерка. Колосья, так аккуратно и бережно высаженные агрономами, были готовы дать свои семена. Может быть, кто-то сможет сделать из них муку, испечь хлеб, накормить маленьких голодных детишек. Это было бы прекрасно.

Как жаль, что ночью цветы закрываются и прячут свой чудесный аромат. Как бы хотелось вдохнуть этот сладкий запах и никогда не возвращаться домой.

Сова. Где-то на дереве она сидит и «ухает». Это так мило. Всегда хотелось увидеть сову вживую. Правда ли она умеет так крутить голову, как показывают в книжках? Может, это всё сказки взрослых? А может, это даже и не сова?

Перед глазами появлялось всё больше звёзд. Они почему-то были разных цветов, словно кто-то разлил на бумаге краски, оставив разноцветные пятна на белоснежной поверхности. Она видела в них маленького красного зайчика, что бежит от жёлтого волка; розовую медузу, поднимающуюся с глубин океана; синее солнце, которое, наверное, светит в Антарктиде — ведь там так холодно… В какой-то момент они все потеряли свои краски, стали холодными, пугающими. Вот-вот упадут с неба, и тогда мир погрузится во мрак.

Сон куда-то пропал. Она взглянула на свои маленькие руки в большом и широком медицинском халате. Он был такой белый и мягкий, словно сделанный из ваты, но при этом от чего-то пугающий. Она не любила врачей и боялась даже просто заходить к ним в кабинет или видеть где-то на улице. Они делали больно. Очень больно. Но мама всегда говорила, что так нужно, что они добрые и обязательно помогут. Правда ли они помогали?

Рукава медленно окрасились в бордовый. Руки задрожали. По телу пробежал холодок. Больно.

— Ничего хорошего не стоит ждать от этого халата, — девочка фыркнула и бросила его на землю.

Сзади послышались крики. Вдруг стало очень страшно. Тёплая ночь больше не казалась дружелюбной. Луна стала тусклой и еле-еле светила с небосвода. Дыхание участилось. Ноги уже не могли стоять на месте — хотелось побежать куда-то вперёд, спрятаться и ждать маму, которая всегда приходила на помощь. Которая всегда могла защитить.

Голоса медленно приближались, становились чётче — теперь можно было различить даже отдельные слова.

— Она… Здесь… Тревога… Запретная… Тревога…

Появились странные жёлтые огоньки. Они шагали из стороны в сторону, словно солнечный лучик спустился на землю и хотел посмотреть, что там скрывается среди высоких колосьев.

Девочка испугалась и побежала в неизвестном направлении. Камешки больно резали ступни — почему-то она бежала босиком. Перед глазами всё плыло, наверное, от слёз, что быстрыми ручейками текли из глаз.

Впереди показалась железная дорога — длинные рельсы и деревянные шпалы. Интересно, появится ли поезд? Так здорово забираться на верхнюю полку и свысока смотреть на проходящих мимо людей, а за окном мелькают деревья. А какая радость наступала, когда появлялась возможность увидеть лошадей или коров, пасущихся на лугу!

«Нужно пересечь пути», — неожиданно пронеслось в голове, заставив девочку остановиться.

«Зачем мне туда?»

Она стояла в ступоре, пытаясь понять, откуда появилось это воспоминание. Казалось, она уже видела эту дорогу, словно за ней было что-то очень важное. Но что?

Позади послышались выстрелы. Девочка вздрогнула. Наверное, там просто её ждала мама — значит, всё же нужно добраться на ту сторону.

— Она где-то здесь! — кричал какой-то мужчина, светя карманным фонариком.

Маленький бледный лучик бегал из стороны в сторону, освещая траву под ногами.

Малышка решила, что взрослые дяди просто играют в войнушку, как это делали её старшие друзья со школы. Они часто собирались на заднем дворе и кидали друг в друга камешки, громко смеясь и ругаясь. Мама не разрешала дружить с этими ребятами — говорила, что они злые и могут научить чему-то плохому. Но иногда девочка тихо прокрадывалась на футбольное поле и с любопытством смотрела, как мальчишки, все в грязи и песке, играли в какие-то взрослые игры, правила которых она так и не смогла понять.

Однажды один из мальчиков, вроде бы его звали Володя, увидел её и сказал: если она когда-нибудь заметит, что дяди дерутся по-настоящему, нужно немедленно бежать и звать на помощь.

Так она и сделала.

В ушах звенело. Звуки выстрелов пугали и оглушали, сбивали с дороги, теряли ориентир, в глазах всё мелькало. Она собиралась добраться до железной дороги и убежать в лес — туда, где, скорее всего, сидела мама и волновалась о пропавшей дочке.

Она не знала, что именно ищет и как сможет спасти, но отступать уже было поздно. Ещё чуть-чуть — и пули прошли бы сквозь её крохотное тело.

Девочка споткнулась о камешек и рухнула вниз. Лицо оказалось в грязи, ладони кровоточили. Она упала во что-то вязкое и мокрое. Было холодно и страшно.

Она решила, что теперь похожа на ниндзя, который в кромешной тьме бежит по лесу и защищает свой клан. Лёгкая улыбка засияла на детском личике.

— Вон она! — прокричал человек знакомым голосом. — Она почти на границе, не дайте ей попасть внутрь!

Снова посыпался град пуль. Они падали рядом с ней на землю, одна даже отрикошетила и слегка ранила девочку в ногу. Она скривилась от боли, но кричать было нельзя — самые лучшие ниндзя ведут себя очень тихо. Она поднялась на четвереньки и медленно поползла к стальным рельсам.

Сердце билось очень быстро, словно само пространство подхватывало этот молчаливый крик, закодированный в ритме азбуки Морзе.

Морзе? Кажется, об этом кто-то рассказывал в школе. Она не помнила точно, что это значит, но слово казалось красивым и необычным.

Девочка коснулась ослабшей рукой холодного металла и подтянулась. Осталось всего лишь преодолеть препятствие — и она будет на шаг ближе к дому.

Осторожно передвигая ноги, она перешла дорогу. И тут появился яркий свет.

— Стреляйте! — выкрикнул человек.

Это был высокий взрослый мужчина в зелёной форме, как у военных, которые маршируют во время парада Победы. Он выглядел как огромная статуя: ровная, выставленная осанка, широкие плечи с погонами, армейские чёрные сапоги, на которых уже прилип основательный слой грязи. От него пахло порохом и чем-то резким, незнакомым, похожим на спирт, которым обрабатывают раны в госпитале.

Девочка испугалась и бросилась вперёд, не дожидаясь ответа на команду. Она уже была на месте — осталось лишь спрятаться, и всё будет хорошо.

Здесь начинался лес, а значит — и игра в прятки. Ни один из этих солдат не сможет её найти.

Малышка юркнула между деревьев как раз в тот момент, когда за спиной прозвучали выстрелы. Теперь она вдруг забыла о своих ранах и могла бежать так же быстро, как на соревнованиях в школе, когда они с друзьями состязались, кто первым добежит до футбольных ворот.

Под ногами вдруг появился колышек, заставивший девочку пошатнуться. Палатка! Вот оно — спасение! Она пробралась внутрь и прижалась к дальней от входа стенке.

Через мгновение рядом снова зажглись огни. Люди в форме продолжали прочёсывать местность, но, к радости девочки, найти её так и не смогли.

Внутри палатки было душно и темно. Запах сырости. Жужжание насекомых. Её собственное дыхание. Ощущение того, как грудь медленно поднимается вверх. Как опускается. Казалось, всё это собрали по памяти — со множеством швов и ниточек, свисающих с потолка, в каждой из которых была заключена своя история. В таких палатках они с родителями ходили в поход. Папа поднимал их маленький домик над землёй, а мама готовила в котелке суп из разных консервированных баночек, пока она бегала по лесу и собирала дикую землянику.

Воспоминания накрыли её, словно толстый, тяжёлый и колючий плед, которым бабушка укрывала её перед сном. В нём было неудобно, но ко всему можно было привыкнуть. И к этой палатке тоже.

Так наступил рассвет.

Глава 2.

— Не порядок! — послышался чей-то хриплый, старческий голос.

Девочка тут же открыла глаза и сощурилась от яркого света, проникающего в палатку. Перед ней на корточках сидел пожилой мужчина, одной рукой державший вход в палатку. Его лицо было морщинистым, загорелым, седые короткие волосы аккуратно зачесаны назад, скрывая появившуюся с возрастом лысину. Оранжевая рубашка в клетку была застегнута до последней пуговицы. На ногах — широкие тёмно-серые брюки.

— Не порядок, — пробурчал он вновь, прищурившись. — Уже давно начались уроки, а ты до сих пор здесь. А-ну, вылазь, внучка.

Девочка помешкала, но просьбу выполнила. Она вышла из палатки вслед за стариком.

— Ай-ай-ай, Калина, нельзя нарушать правила, — причитал он.

— Извините, я… — девочка склонила голову, как обычно делала, когда её ругали взрослые, но тут страх перерос в удивление. В груди что-то кольнуло, словно больно ударили под дых. — Подождите... как вы меня назвали?

— Калина, нельзя нарушать правила, — снова повторил дед.

Он медленно уходил вперёд, периодически поглядывая на девочку.

«Калина? Почему это имя мне так знакомо? Неужели я уже где-то слышала его?» — проносилось в голове.

— Подождите! Что вы сказали? — она догнала его и переспросила.

— Калина, все тебя давно ждут! — дед остановился и посмотрел прямо в голубые глаза девочки. — Негоже пропускать занятия.

«Все меня ждут? Неужели это мама!» — обрадовалась она. «Ну конечно, всё это был страшный сон, я заснула где-то на школьном дворе, и теперь меня отчитывает учитель!»

Она настолько обрадовалась, что чуть не запрыгала на месте.

— Калина!

— Простите…

Дорога к школе шла через старые склады и детские площадки, где давно ржавые турники и кольца для гимнастики тихо скрипели от ветра. Все здания выглядели одинаково: серые, грязные, с облупившейся штукатуркой и граффити, которые ещё не успели замазать. Их словно специально копировали друг с друга, чтобы не заморачиваться во время строительства.

Они шли по аккуратной гравийной дорожке, вокруг которой росли заросшие сорняками цветы. Казалось, никто и не думал ухаживать за этим местом.

— Я – Виктор Валерьевич, — представился мужчина. — На меня нечасто обращают внимание, поэтому, думаю, ты меня и не узнала. Я здесь за порядок, за дисциплину. А самое главное — за спокойствие. Никто не пройдёт мимо моего острого глаза. Всё должно быть по расписанию: дети на уроках, учителя в кабинетах, обед – вовремя. Понимаешь меня?

Она лишь кивнула. И вдруг услышала, как сама себе отвечает совершенно чужим, незнакомым женским голосом:

— Понимаю, товарищ Виктор.

Он улыбнулся и проводил её до входной лестницы.

Теперь здание приобрело более-менее парадный вид: огромная синяя надпись «Океан» зияла на фасаде, вокруг лестницы стояли серые бетонные статуи пионеров, держащих в руках книгу или спортивные принадлежности. Белые двери со стеклянными окошками ограждали вход.

— Умница. Старайся лучше! И не теряйся больше. Тебя все давно ждут! —прокричал Виктор вслед уходящей девочке. Его голос почему-то звучал как старая плёнка в магнитофоне: хриплый, прерывистый, будто звучащий откуда-то сверху.

Калина не ответила. Лишь взялась за круглую ручку входных дверей и зашла внутрь.

Внутри было на удивление светло. Голубая краска на стенах, коричневая квадратная плитка, уложенная узором на полу. Белые узкие двери по две в каждом проходе со стеклом и деревянными поручнями. Под потолком красовались несколько красных лозунгов: «Будь готов! Всегда готов!», «Ты труд другого уважай, сам насорил, сам убирай», чуть ниже висели инструкции о мерах пожарной безопасности, распорядок дня и несколько рисунков на бумаге, приклеенных липкой лентой.

— Калина! Где ты была? — мальчик лет восьми тронул ее по плечу. — Давай пойдем в общую комнату, пока ещё идёт перерыв.

Девочка не понимала, что происходит. Он взял ее за руку и начал вести куда-то к белым дверям. Тогда она увидела, что на ней чёрное платье до колена с длинными рукавами, а на груди белый кружевной фартучек. По щекам били две аккуратно собранные косички. Интересно, она все это время была так одета?

Общая комната, как назвал ее мальчик, представляла собой небольшое помещение с пошарпанным коричневым диваном возле окна, столиками разного размера, на которых лежали разного рода книжки, раскраски, бумага и цветные карандаши, а также множество табуретов, расставленных в хаотичном порядке. Почти все места были заняты, поэтому мальчик, одетый, как заметила Калина, в черных пиджак и брюки, подобранные ровно по размеру, сел прямо на подоконник. На его груди засиял значок в виде маленькой красной звёздочки.

— Смотри, что нарисовал сегодня, — он протянул ей мятую бумажку, где было изображено нечто похожее на машину зелёного цвета. В углу подпись: «Рома». — У отца моего такая, вырасту — сам буду ездить.

— Очень красиво, — прошептала Калина.

— Что ты такая кислая, Каля-я, — последние буквы он так долго тянул, откинув голову, что чуть не подавился воздухом.

— Я... Просто. — она не знала, что ответить: кто он такой, почему он ее знает и где они вообще. Всё это здание не было похоже на ее школу, и вообще всё казалось чужим, необычным и странным. — Я к маме хочу, — тихо всхлипнула девочка, вытирая поступившие к глазам слезы.

Всё ее очень пугало, она не видела знакомых лиц, не понимала, где находится и что теперь делать. Где-то там за железной дорогой ходят люди с автоматами, а здесь — ребята школьного возраста, которых она видит в первый раз, но почему-то каждый знает ее имя.

— Опять двадцать пять, — сказал Рома, спрыгивая с подоконника. — Да зачем тебе мама, ты посмотри, как тут здорово! Никаких домашек, строгих родителей, ходи и веселись целый день. Или тебе опять не хочется идти петь нашу песню?

— Песню?

— Мы – весёлые ребята,

Мы – ребята-октябрята.

Так назвали нас не зря,

В честь победы Октября! — запел он, маршируя и двигая руками в такт. — Если забудешь слова, тебя будут ругать.

Калина лишь в недоумении смотрела на своего нового, или уже старого, друга.

— Прием! Земля вызывает Калину! — он помахал перед ее лицом рукой и скорчил смешную рожицу. — Спишь ещё что ли?

— Ром... А мы где? — в ее больших серых глазах читалось беспокойство.

— Как где? В детском лагере «Океан». Уже как неделя прошла! — октябрёнок кинул на нее возмущенный взгляд и снова оказался на подоконнике. — Странная ты сегодня, конечно.

Он задумался, стараясь не замечать необычного поведения подруги и лишь болтал ногами, смотря куда-то в сторону.

Вокруг стало шумно, остальные ребята громко спорили, девочки хихикали. Резко звуки обострились. Она слышала каждый шорох, каждый скрип, слышала, как ломается карандаш в руках маленького шестилетнего мальчика, как шелестит лента, заплетенная в косу девочки постарше, как небольшая группа малышей громко топает по старым деревянным половицам.

— Так ты со мной или как? — отозвался Рома.

— Что..? — Калина не услышала ничего кроме последней фразы. Стало неловко.

— Вообще меня не слушаешь сегодня! — мальчик надулся и скрестил руки на груди. — С самого утра убежала куда-то, а вернулась с хмурой миной. Даже разговаривать с тобой не хочется.

— Прости меня, — ощущения были странными, с одной стороны не хотелось ругаться с единственным человеком, что относится к ней дружелюбно, а с другой – всё было таким странным и чужим, что она не знала, как быть. — Я обещаю, что буду слушать тебя, только не злись...

Она теребила в руках кончик от косички и боялась посмотреть ему в глаза.

— Ай, ладно, как на тебя можно злиться? — Рома ущипнул девочку за щеку и направился к дверям. — Ай-да, что тебе покажу!

Его светлые, почти белые волосы, словно не настоящие, было похожи на чистый снег морозным утром. Он был такой беззаботный, такой радостный и добрый, что заставило Калину невольно улыбнуться. Как можно было не последовать за этими голубыми глазами, похожими на озеро Байкал?

— Что там? — поинтересовалось девочка, идя по коридору.

— Это тайна! Поклянись, что никому не расскажешь!

— Клянусь! — звонко ответила Каля. — Слово октябрёнка!

Рома завернул за угол и поднялся по ступенькам на второй этаж. Там было множество деревянных кроватей, расставленных вдоль стен. У каждого спального места своя небольшая тумбочка. Было пусто. По всей видимости, это был блок для мальчиков, а они все сейчас резвятся где-то на улице.

Школьник подошёл к самой дальней кровати и присел, открывая нижний шкафчик тумбочки. В его руках оказалась красная коробочка спичек, какими мама обычно зажигала газовую плиту. Он поднес не к уху и прислушался.

— Смотри, как жужжит! — и в правду, что-то в коробке громко стрекотало.

В глазах потемнело, а в голове возникли чьи-то голоса.

— Калина Манн! Калина Манн! Вы уже...

Она несколько раз моргнула, стараясь прийти в себя. Что это сейчас было?

— Калина Манн, что вы тут делаете? Это блок только для мальчиков! Вам нельзя здесь быть! — строго произнес кто-то сзади.

Взрослая учительница лет сорока схватила девочку за руку и повела к выходу. На ней было лёгкое светлое платье, что почти доставало до пола. Сверху - коричневый, почти черный пиджак с тремя желтыми пуговицами. Но самое интересное - красивые бежевые туфли-лодочки, какие часто носила ее мама на праздники.

— И чтобы я тебя здесь больше не видела! — женщина больно толкнула ее в сторону и тут же пропала. Перед Калиной снова стоял Рома.

— Вот это у тебя лицо было! — рассмеялся он. — Ты что, жуков боишься? Прям побледнела вся, как только я открыл коробку. А я уж хотел предложить тебе со мной пойти ловить пожарников! Ну и ладно, Пашку значит попрошу.

Непонятно от чего, но Калине стало очень обидно, то ли из-за того, что не отругали, то ли потому, что она не могла вспомнить кто такой Пашка, а может ей самой хотелось пойти и вместе с ним ловить пожарников, складывая их в маленькие спичечные коробочки. Ведь она никогда не боялась жуков!

Прозвенел звонок. Дети вдруг разом кинулись по кабинетам.

— Вот блин. Опять эта музыка, — проворчал Рома, направляясь к какой-то двери. — Пошли, а то опоздаем.

И Калина вновь двинулась за ним.

Глава 3.

Калина едва успела проскользнуть в класс, как следом зашла она — Ольга Александровна. Высокая, стройная блондинка, в безупречном коричневом костюме. Он был идеально выглажен, без единой торчащей ниточки, без единого залома. Не было даже катышек. Она держала в руках толстую папку, видимо туда заносили всю информацию о детях, а также планы занятий, и несколько письменных принадлежностей, среди которых Калина приметила ручку с золотистым колпачком и несколько идеально заточенных простых карандашей. На ее носу изящно поблескивала тонкая, почти прозрачная, оправа очков, придававшая ее лицу особую строгость. Она была словно не из этого мира, нарисованная, списанная с литературных произведений, вырезанная из модных журналов.

Класс, где они были, был довольно просторный. Высокие потолки, большие окна, из которых лились теплые лучи солнца, окрашивающие помещение в бледно жёлтый цвет. Стены аккуратно выкрашены в бежевый цвет, кое-где облупившейся. На них висели чьи-то портреты — возможно, известных музыкантов. Но ни одного из них Калина не смогла признать. В воздухе витал запах мела и мокрой тряпки, которой вытирали доску. Парты стояли чуть поодаль, освобождая место, для стоящий детей.

Учительница остановилась у стола, разложила все свои принадлежности, повернула папку так, словно примеряла ее к какой-то идеально выстроенной линии. Затем быстро и элегантно поправила очки, осмотрев учеников поверх оправы. Она поздоровалась, ее голос звучал строго и громко, как подобает преподавателям. Калина даже вздрогнула от неожиданности.

— Начнем урок. Надеюсь, в этот раз все будут вести себя как подобает? — Ольга Александровна снова обвела взглядом толпу школьников, собравшихся в кабинете. Здесь были и девочки, и мальчики в одинаковых формах, точно таких же, что носили Калина и Рома. Все стояли в одну шеренгу по росту, выстроенную строго по росту, словно солдаты на плацу.

Калине повезло стоять возле Ромы. Хоть так ей становилось немного спокойнее — рядом его лёгкое дыхание, тихий смешок, словно всё вокруг было лишь игрой, испытанием.

— Калина! — неожиданно воскликнула Ольга Александровна. — Неужели ты у нас наконец-то появилась? Прогуливаешь музыку?

— Никак нет. — почти неслышно прошептала девочка, склонив голову. Было страшно смотреть в грозные зелёные глаза, прожигающие ее изнутри.

— Мы здесь за порядок! За равенство! За единство! — отчеканили она. — Какой пример ты подаешь своим младшим? Ты как-никак уже в третьем классе, а всё такая же бестолковая.

Калина сжала зубы, впилась ногтями в ладони. Лишь бы не плакать. Лишь бы не плакать. Нельзя. Нельзя. Она стояла не шевелясь, ожидая наказания или нового потока злобы.

Но Ольга Александровна вдруг изменилась, стала веселой, дружелюбной и милой. Строгость растворилась где-то в воздухе, лицо стало мягким, даже слегка озорным. Она села за чёрное лакированное пианино в углу комнаты — старому, но хорошо отпарированному, с белыми клавишами над которыми виднелась еле заметная паутинка пыли. На крышке стоял кувшин с водой, а в нем — маленькая розочка цвета алого заката. Почти увядшая, но не растерявшая своей красоты. Она начала играть. По комнате побежали первые аккорды. Прекрасная мелодия наполнила воздух, сделала его легче, уютнее, мягче. Она лилась так чисто и сладко, как льется свежевыжатый яблочный сок в стакан со льдом. Все начали петь — звонко, хором. Слова сами ложились на язык, будто Калина знала из всегда. От чего-то она сразу влилась в ритм, вспомнила эту странную песню октябрят, что когда-то давно слышала мельком. Не было страха, не было ошибок, всё растворилось в музыке, словно белые крупицы сахара в горячем горьком чае.

Один мальчик от чего-то закашлялся. Он согнулся и стал бить рукой по груди. Кашель был сухим, рваным, словно его горло царапали изнутри. Музыка остановилась. В кабинете повисла тяжёлая тишина, и каждый ощущал ее вес.

— Что у тебя там опять, Павел? — и вот она снова стала ведьмой. Ее голос холодный, резкий, словно сосулька, падающая с крыши.

— Ничего... всё в порядке, — он испуганно повернул свою рыжую головку в красной пилотке, стараясь выпрямиться.

Ведьма ничего не ответила, снова вернулась к пианино и начала играть. Теперь аккорды обрели силу, она стучала так, будто хотела силой выбить музыку из музыкального инструмента.

Калина любила музыку, вспоминала, как вместе с отцом пела под гитару старые песни, которые так надолго засели в душе. Иногда они сочиняли что-то самостоятельно, придумывали смешные истории и пели так громко, что даже птицы разлетались по углам. Она улыбнулась.

Паша вновь закашлялся. Звук разнёсся по классу, как гром среди ясного неба. Все напряглись. Теперь ведьма встала. Она вдруг стала ещё больше, на три, нет, на пять голов выше ребят. От нее падала страшная тень, закрывающая половину стены. Она схватила мальчика за руку и вывела из строя.

— У нас скоро выступление, если ты будешь себя так вести, то я доложу обо всем директору, — она кричала так сильно, что даже слюни вылетали из ее рта.

— Но я ведь... — мальчик хотел оправдаться, сказать любую ложь, лишь бы не отводили к директору, но Ольга Александровна была непреклонна, ее зелёные глаза горели как два холодных фонаря.

Она вывела его в коридор и хлопнула дверью, бросив напоследок пару слов:

— Подумай над своим поведением!

В классе снова воцарилась тишина, теперь густая и тревожная...

Калине от чего-то стало жалко Пашу. Она не знала его, но эта грымза явно поступила бесчеловечно. Ведь он не мешал занятию, лишь покашлял немного. Вдруг он заболел? Или у него аллергия? Это же нормальная реакция организма. Она бросила короткий взгляд на Рому, стоящего неподвижно, и словно во сне сделала шаг вперёд.

— Манн? Что ещё такое? — вновь рявкнула учительница.

— Мне кажется, вы поступили неправильно, — она всё ещё боялась ведьму, но что-то внутри отчаянно желало бороться за права одноклассников. Ведь они были октябрятами. Одной семьёй. Разве вот так просто можно бросить товарища?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что Пашу надо было оставить! Он хороший и приличный мальчик. Он не сделал ничего плохого! — Калина лопнула ножкой и зажмурилась, как будто это могло добавить ей смелости.

Дети удивлённо вздохнули. Кто-то начал шушукаться, кто-то с восхищением смотрел на девочку, а у кого-то на лице читалось явное "ты что творишь?".

— Ты хочешь устроить мне тут беспорядки?! — воскликнула Ольга Александровна, подходя ближе. Казалось, она вот-вот растопчет ее маленькое тело или ещё хуже – оторвёт голову! Но терять уже было нечего, осталось принять поражение и идти дальше.

Вновь прозвенел звонок. Звонкий, спасительный и такой радостный, словно куранты в новогоднюю ночь. Неужели урок закончен? Калина ликовала. Ведьма не могла ничего ей сделать, ведь урок уже закончился!

— Только попробуй в следующий раз совершить какую-нибудь глупость! — она пригрозила пальцем. — Живого места на тебе не оставлю. Отправишься вслед за этим.

Но Калине уже было всё равно. Главное, она снова в безопасности. Сердце стучало, но в груди теплилась маленькая искорка гордости.

— Ну ты даёшь, — крикнул Рома, выходя из кабинета. — Вот это ты ей показала. Она тебя век помнить будет.

Ему от чего-то было весело. Он хохотал без устали, повторяя только что сказанные слова или передразнивая ведьму, изображая ее строгий взгляд и игру на пианино.

— Как хорошо, что мы только один раз в день поем эту дурацкую песню, — добавил он, ускоряя шаг. — Но самое главное, что следует за ним — плотный обед.

Рома погладил свой живот и облизнул губы.

— Ура! Кушать! — обрадовалась Калина, чувствуя, как вместе со смехом уходит весь страх.

Глава 4.

После урока музыки Калина шла вместе с Ромой вниз по коридору, чувствуя, как сердце ещё немного подрагивает от недавнего происшествия. Но страх уже растворялся в шуме перемены. С каждой ступенькой вниз становилось легче, а запах чего-то горячего и вкусного из столовой постепенно перебивал все тревожные мысли.

Столовая оказалась совсем непримечательной: несколько длинных белых столов на серых железных ножках, вокруг которых стояли по четыре маленьких деревянных табурета. Стены были выкрашены в блеклый жёлтый цвет, от окон тянуло лёгкой прохладой. У дальней стены возвышалась массивная фигура поварихи — крупной женщины в крахмальном белом колпаке и вечно закатанном фартуке. Щёки её пылали от жары, а руки так быстро раскладывали еду по тарелкам, что казалось, будто половник в её ладони живёт собственной жизнью. Казалось, она любит свою работу и превращает готовку пищи в некий ритуал, известный только ей. У нее не было других помощников, кроме дежурных, закрывающих на стол, но даже так она умудрялась накладывать идеально ровные порции в несколько десятков тарелок.

С одной стороны громоздкой тумбы лежала высокая стопка разноцветных подносов, с другой – блестели металлические ложки и вилки, пахнущие горячей водой и чем-то железным. Надежда Петровна, так звали повариху, не переставала командовать, словно на кухне шёл настоящий парад.

— Сейчас все сюда сбегутся, а у вас ещё ничего не готово! — её голос был хрипловатый, но звучал громко, как колокол. — Осталось пять минут до обеда, пошевеливайтесь!

В столовой пока было пусто – видимо, сегодня именно их класс дежурил, накрывая столы к обеду. Ребята быстро разбежались по рядам, спеша расставить тарелки и приборы. Калина вместе с неугомонным Ромой, что быстрее всех носился с тарелками от одного стола к другому, умудряясь при этом подшучивать над одноклассниками, готовила два ближайших стола.

Она старалась не обращать внимания на крики поварихи, ведь не любила, когда её подгоняют. Поэтому накрывала стол в своём темпе, тщательно, будто это было какое-то особое задание. Сегодня на обед было картофельное пюре – мягкое, пахнущее сливочным маслом, – и две маленькие розовые сосиски, от которых ещё поднимался пар. Их было расставлять проще всего: четыре места – четыре тарелки с одинаковыми порциями.

С супом всё оказалось гораздо сложнее. Красная жидкость то и дело норовила выплеснуться из глубокой чаши, оставляя тонкие следы на краю. Калина смогла аккуратно донести лишь одну тарелку борща, пока другие ребята уже справились с половиной работы. Каждый шаг сопровождался лёгким бульканьем супа, ароматом чеснока и капусты, отчего у девочки громко заурчало в животе.

— Осторожнее, Манн! — донёсся крик Надежды Петровны, когда Калина поставила вторую тарелку и чуть не пролила её на белую скатерть. — Нам тут не художественный кружок, а столовая!

Калина слегка разозлилась, но промолчала. Её смущало, что все эти взрослые — и учительница музыки, и даже повариха — только и делают, что кричат и торопят. Но всё же внутри росла тихая радость: работа почти закончена, столы аккуратно накрыты, и вот-вот в дверях покажутся дети.

На часах пробило ровно 13:00, и в столовую начали сбегаться школьники. Кто-то шумно тащил стул, кто-то шутил и толкался, от чего воздух сразу наполнился гулом голосов. Одни садились компаниями – любители читать, ходившие вместе на кружок и обсуждавшие книги; спортсмены, что неугомонно гоняли мяч на переменах; музыканты и художники. Каждый стол будто собирал вокруг себя свой маленький мир.

Калина украдкой вытерла руки о платье и оглянулась.

Девочка растерялась – людей было так много, что она не знала, куда ей лучше сесть. Шум, звон посуды, запах горячего картофельного пюре и сваренных сосисок только сбивали с толку. Тут её окликнул Рома:

— Что стоишь! Садись давай! — он махнул рукой в сторону табуретки. — Я взял нам чуть больше хлеба!

Мальчик сиял как победитель, держа на подносе три куска, и говорил с набитым ртом, будто боялся, что трофей отнимут.

Калина осторожно села напротив, с тоской глядя на свою тарелку. Есть хоть и хотелось, но почему-то содержимое тарелки отталкивало.

— С тобой явно что-то не так, — заметил Рома, разглядывая её. — Не говоришь, не ешь, жуков искать не хочешь.

— Не знаю… — протянула она. — Можно тебе секрет рассказать? Только не смейся, ладно?

Школьник важно кивнул, отправляя в рот очередную ложку пюре.

— Я как будто попала в другой мир, — тихо сказала Калина. — Всё вокруг знакомое и чужое одновременно. Я ничего не помню. Это место вроде привычное, но пугающее. В голове каша. Я не знаю, что делать…

Рома внимательно слушал, и только через пару секунд выдал короткий смешок:

— У тебя точно солнечный удар!

— Извини, глупости говорю, да… — она наклонила голову и уставилась на лакированные туфельки.

— А что ты вообще помнишь? — с интересом спросил он. — Должно же хоть что-то остаться! Давай так: ты расскажешь, что помнишь, а я расскажу про всё остальное!

— Что помню? — девочка задумалась, крутя ложкой в густом пюре. — Лес… звёзды… железная дорога… люди в форме… страх… палатка… утро… — она медленно перечисляла, стараясь не пропустить ни одной детали.

— Ты была за железной дорогой?! — глаза Ромы стали круглыми, из рук едва не выпала вилка. Он смотрел на неё так, будто она совершила научное открытие или невероятную глупость.

— Это плохо? — смущённо спросила Калина.

— Ты что! Никому нельзя ходить за пределы железной дороги! — Рома перешёл на шёпот, будто боялся, что их подслушают. — Говорят, непослушных детей туда отправляют. И никто не возвращается!

— Но что там, за этой дорогой? — Калина наклонилась ближе. Косичка с плеском упала прямо в стакан с компотом, и красные капли разлетелись по столу.

— Это ты мне скажи. Никто из наших там не был. А учителя злятся, если спросить. Это заколдованная зона, как тот самый Бермудский треугольник из книжки! — он соединил большие и указательные пальцы, показывая геометрическую фигуру. — Попасть можно, а вот вернуться…

— Но как же мы сюда приехали? Не могли же привезти в лагерь, не пересекая дорогу? — задумчиво спросила Калина.

Рома замолчал, нахмурился, казалось, его мысли уходят куда-то в пространство, путаются, пугают, доходят до истины.

— Как вообще выглядит наш лагерь? — снова спросила Калина, но ответить он не успел.

— Ребята, привет! — возле стола появилась невысокая девочка со светло-русыми волосами, заплетёнными в два тугих хвостика. На её носу весело подпрыгивали веснушки, а глаза сияли любопытством. Нина всегда двигалась стремительно, словно боялась опоздать даже к собственным мыслям.

Она опустилась рядом с Ромой, аккуратно положив на стол пару книжек, и медленно начала есть.

— А я вас везде ищу! О чём говорите?

— Она была за железной дорогой, — прошептал Рома прямо ей в ухо.

Реакция была молниеносной: круглые глаза, открытый рот, сердце словно застучало громче – даже ложка в её руке замерла.

— Ты была там?! — спросила Нина так громко, что несколько ребят за соседними столами оглянулись.

— Я плохо помню, что там было… Но, может, из-за этого я себя так странно чувствую… — тихо призналась Калина.

— Нин, скажи, с ней что-то не так сегодня, — добавил Рома, указав на подругу пальцем.

— Угу… — Нина с тоской взглянула на Калину. — Я тебя утром видела, а ты даже не поздоровалась. Я решила, что мы поссорились…

— Извини. Я правда не помню, что случилось, — шепнула Калина, чувствуя ком в горле.

Дети резко замолчали, обдумывая услышанное. Казалось, в столовой возникла какая-то невидимая тайна, и теперь она качалась прямо над их головами, словно старая люстра на ржавой цепочке.

— Я думаю всё устроено так, — нарушил тишину Рома. Его голос был уверенный, но с каждым новым словом между губ проскальзывала нотка сомнения. — Наш лагерь, с одной стороны дорога, с другой лес. Вот и всё. Ничего особенного.

— А где город? Из какого города мы приехали? — Калина наклонилась вперёд, будто стараясь прочитать что-то в сознании Ромы.

— Я из Якутска. — отозвалась Нина. — Мы приехали с востока, остановились возле дороги... и потом меня встретили здесь. Я уснула тогда, так что мало что помню.

— А я с Москвы, — задумчиво добавил Рома. — Но даже если так... Когда я приехал, железная дорога тоже была. Неужто их на самом деле две?

— А что, если это не дорог две...— голос девочки стал тише, неувереннее, словно она боялась дотронуться до чего-то очень хрупкого, чего-то, что может изменить жизнь. — А мы внутри дороги?

Слова повисли в воздухе. Даже гул столовой стал казаться отдалённым, ненастоящим. Словно звук телевизора где-то на фоне.

— Но куда тогда ведёт лес?

— Да никуда. Он бесконечный! — ухмыльнулся Рома, откидываясь на спинку стула.

— Если так подумать, — Нина украдкой посмотрела на подругу, видимо боясь сказать глупость и показаться странной. — То лес не бесконечный. Я пару раз гуляла по этим тропинкам, но каждый раз возвращалась назад, словно то, что было сзади вдруг оказывалось впереди.

— Лес... дорога... лагерь... — перечисляла Калина. — То есть мы находимся в кольце? В центре – наш лагерь, дальше по кругу лес, а за ним железные пути. Они опоясывают всё остальное, соединяясь где-то за пределами... Или прямо здесь.

— Зачем тогда такая дорога? — Рома усмехнулся, но взгляд у него стал настороженным. — По ней же поезда ездить не будут?

— Что если дорога нужна не для поездов. Что если она нужна, чтобы сдерживать...

Договорить Калина не успела. Прямо над их столом появилась огромная фигура поварихи.

— Вы долго тут ещё сидеть собрались? — её голос прорезал воздух. — А ну быстро убирайте за собой и марш по кроватям. Тихий час никто не отменял!

Дети испуганно собрали тарелки в одну кучу и бросились к дверям.

— Если бы она нас услышала! — затараторила Нина, её пальцы дрожали, когда она прижимала поднос к груди.

— Да не парься ты, — Рома был такой же уверенный как и всегда, казалось, его вообще не пугают стычки с учителями. — Знаете что? Нам надо пройтись вдоль дороги. Узнаем, права ли Каля.

— Но это опасно! Вдруг нас поймают!— Нина испуганно обернулась, словно уже ждала чьих-то шагов за спиной.

Но Калина уже не слушала их. Она медленно шла по коридору, разглядывая фотографии на стенах – отрядные снимки, весёлые лица детей. Но что-то в этих снимках не сходилось. Словно недостающий кусок пазла. Что-то в этом всем не укладывалось. Была здесь определенно какая-то тайна. Всё это не сходится. Картинка не получается. Картинка не...

Паша!

На одной из групповых фотографий вдруг появилось пустое место – странный разрыв в ряду, как будто кто-то стёр человека из снимка. Калина взглянула на него и постаралась вспомнить, кого же здесь не хватает.

— А почему тут нет Паши? Мальчика с урока музыки? — спросила девочка.

— Какого Паши? — удивилась Нина. — Здесь никогда такого мальчика не было. Или он недавно приехал? Я думала, новые смены только в начале месяца набирают.

— Да нет же, посмотрите, тут должен был быть Паша! Я точно помню! — Калина прижалась к фотографии, будто пыталась вытащить из неё ускользающую память.

Рома хлопнул её по плечу:

— Мне кажется, мы должны идти в комнаты, иначе не поздоровится.

Он развернулся и пошел к лестнице, ведущей в блок для мальчиков, оставив одноклассниц одних со странными фотографиями.

— Я бы тоже пошла спать... — Нина теребила подол платья и смотрела куда-то в сторону. — Ты ничего не подумай, просто... всё так жутко звучит.

— Ладно, пошли отдыхать. — тихо согласилась Калина. Но взгляд её всё ещё цеплялся за пустое место на фотографии.

Глава 5.

Кровать была на удивление достаточно удобная. Мягкая перина, огромное тяжёлое одеяло в наволочке с квадратной дыркой прямо посередине. Свет, падавший из окна, был тёплым и сонным, освещал ещё несколько аккуратно заправленных кроватей рядом. Почти все девочки спали, но Калина не могла унять нарастающее беспокойство. Что-то было не так.

Она хотела пройтись и всё же докопаться до правды. Девочка медленно поднялась, стараясь не загружать простыни. Несколько тихих, осторожных шагов, чтобы не разбудить девочек и не наступить на ту самую скрипучую доску, что обязательно есть в каждом доме. Дверь открылась с длинным, жалобным скрипом – будто сама жаловалась на то, что её потревожили ото сна. Калина юркнула в коридор и прижалась спиной к двери. Как хорошо, наконец-то, свобода. Но почему вдруг стало так холодно?

Лампочки дрогнули и замигали. Свет изменился: из жёлтого и мягкого он превратился в резкий, холодный, почти больничный. Коридор казался бесконечным, и по обе стороны тянулись одинаковые двери, за которыми скрывались небольшие комнаты с окнами на полстены. Калина осторожно заглянула в одно из таких окон и замерла.

Внутри – узкие металлические койки. На них лежали дети, совсем маленькие, не старше шести лет. Каждый был привязан тугими ремнями, как будто взрослые боялись, что они проснутся и начнут вырываться. Из рук торчали иглы капельниц, от которых тянулись тонкие прозрачные трубки, наполненные густой жидкостью. А над каждой кроватью висело странное сооружение, что-то похожее на огромного паука из железа и проводов — мигающие лампочки, движущиеся механизмы, тонкие шланги, что уходили прямо к их головам.

Дети, казалось, просто спали, но это был странный сон. Их веки были плотно закрыты, но под ними быстро, судорожно двигались зрачки, будто они наблюдают за чем-то, смотрят, двигаются, живут. Но на самом деле они просто лежали в кровати, накрытые белой простыней. Время от времени губы едва заметно шевелились, словно дети пытались что-то сказать в своём сне. Но звуков не было. Лишь тихий писк приборов, мерный кап-кап капельниц и странный гул, будто сам воздух вибрировал.

К одному ребёнку подошла молодая девушка в белом халате. На вид она казалась доброй – чистое лицо, спокойный взгляд. Наверное, хочет им помочь? Но её руки двигались слишком уверенно и слишком холодно. Она воткнула иглу в плечо ребёнка и влила оранжевую странную жидкость: густую, как расплавленный янтарь. Потом повторила то же самое с остальными, даже не задержавшись, чтобы взглянуть им в глаза. Ее волновали лишь процедуры, будто всё так и должно быть.

Калина почувствовала, как её дыхание сбилось. Воздух в коридоре вдруг стал липким, пах каким-то химическим лекарством, что заливают в горло врачи при ангине. Сердце билось где-то на языке. Она хотела отпрянуть, но ноги не слушались. Тело стало тяжёлым, словно её прибили к полу. Лишь зрачки стали в два раза уже от яркого больничного света.

Всё вокруг закрутилось. Почему-то теперь она видела огромное множество детей в сотнях больничных палат, что еле слышно молили о помощи. Медсестра подняла голову. Их взгляды встретились через мутное стекло окна. На лице девушки не дрогнуло ни одной мышцы – только ровная, чужая улыбка. Она шагнула к двери.

В воображении Калины всё начало меняться: казалось, что дверь открывается, её хватают за руки, втаскивают внутрь, ремни туго прижимают к койке, игла входит в вену, а жуткий паук из проводов опускается прямо к её голове. Стальные лапы шевелятся, как будто собираются проникнуть под кожу, в сам мозг.

— Калина! — грубый голос разорвал тишину. — Калина!

Всё померкло. Лампы погасли, а свет стал снова тёплым, мягким. Девочка дёрнулась, словно вырвавшись из липкой паутины сна.

— Ну же, вставай! — рядом склонилась Нина. — Тихий час уже закончился. Тебе кошмар приснился, да?

Калина, всё ещё не отошедшая ото сна, тяжело дышала, смотря на подругу.

— Что? — неуверенно прошептала она.

— Бедная ты, — грустно ответила Нина. — Не переживай, сон закончился. Теперь надо прибраться и на кружки идти. Какой ты выбрала?

Но понять, что вообще происходит вокруг, было сложно. Калина до сих пор не могла развидеть тех детей, привязанных к больничным койкам. Странная больница из сна будто не отпускала её, липла к мыслям, как холодная паутина. И тут ещё Нина со своими кружками.

— Ты иди, я тебя потом догоню, — еле выдавила из себя Каля.

— Как скажешь. Только не задерживайся тут! — девочка ещё немного постояла на месте, чтобы убедиться, что с подругой всё в порядке и вышла из общей комнаты.

Калина закрыла глаза, стараясь представить что-то хорошее. Может, она просто слишком впечатлилась, вот и снилось всякое... В голове крутилось множество мыслей, начиная с пропажи Паши и заканчивая этой странной комнатой. Всё спуталось, будто клубок острой проволоки, проникающей куда-то в глубины мозга и оставляющий там новые шрамы, что никогда не заживут.

Кровать пришлось заправить, чтобы вновь не получить выговор от воспитателей. Она аккуратно уложила подушку, расправила одеяла и в этот момент заметила маленькую девочку, сидящую на кровати возле окна.

У неё были чёрные волосы до плеч, а тонкая ночная рубашка лишь сильнее подчёркивала худой, почти прозрачный силуэт.

— Ты не идёшь? — неожиданно для себя спросила Калина.

Девочка не отвечала. Лишь покачивалась из стороны в сторону, продолжая смотреть в слегка приоткрытое окно.

— Эй! Ты как? — беспокойство кольнуло куда-то под сердцем. Вновь происходит что-то странное.

Калина подошла ближе. Никакой реакции.

— Что ты сидишь здесь? Что-то случилось? — голос начинал дрожать, от чего-то стало страшно. Хотя нет, не от чего-то, а именно от пустых жёлтых глаз одноклассницы. Совсем пустые, как будто выжженные солнцем. Они смотрели прямо на лес. Не моргали. Не шевелились. Даже зрачки не дрогнули, хотя тень Калины уже давно легла на девочку.

Внутри появилось колючее ощущение тревожности. Будто миллионы иголок кольнули куда-то в спину. Она повернула голову в сторону леса, желая понять, что же там такое. Но ничего не увидела. Лишь сосны, покачивающиеся на ветру и солнце, уже склонившееся к закату.

— Люблю лес, он красивый и спокойный, — нарушила тишину сидящая девочка. Ее голос был тонкий, еле слышный, словно она была маленькой птичкой, поющей песню по утру.

— Что говоришь? — девочка так и не изменила своего положения, продолжая двигать ногами в такт какому-то ритму в своей голове.

— Люблю лес, он красивый и спокойный, — повторила она.

— Ты... Не хочешь спуститься вниз, чай попить? — Калина не знала о чем говорить и как вызвать хоть какую-то реакцию собеседницы.

— Люблю лес, он...

— Да что с тобой! — не выдержала Калина, схватив её за плечи. Она трясла девочку так сильно, что голова так и ходила взад-вперёд, будто и вовсе не была прикреплена к шее.

— Извини... Я, наверное, не в себе, — выдохнула Калина, отпуская. Страх и отчаяние внезапно будто отступили, сменившись холодной пустотой. Будто все эти секунды это была совсем другая личность. Она села рядом, продолжая держать руку на худом плече девочки. — Как тебя зовут?

— Люблю лес, — прозвучало в ответ.

— Л-ладноо... Мне тоже нравится лес, но... — на тумбочке лежал небольшой блокнотик с надписью посередине: «Мира». Видимо именно так звали девочку.

Почему-то именно этот блокнот в глазах Калины имел странное свечение, какое обычно бывает в разных играх, где среди прочих вещей выделяются сюжетные предметы. Она почувствовала – этот блокнот важен. Его обязательно нужно было взять. Может, она найдёт там хоть какой-то ответ. Может, узнает, что случилось с Мирой...

— Можно посмотреть? — спросила она почти машинально, но ответ был тот же. Девочка раскачивалась и повторяла свою фразу снова и снова, словно заевшая пластинка. Она любила лес.

Не дождавшись реакции, Калина быстро сунула блокнот себе за пазуху. Сердце билось так сильно, что казалось – его услышит весь лагерь. Она чувствовала себя воришкой, которую вот-вот поймают на месте преступления. Она не знала, почему сделала так, почему решила оставить девочку, забрать ее вещи и просто убежать. Может это уже было в части ее истории, написанной кем-то когда-то давно? Может она правда была лишь в игре, где нужно докопаться до истины?

Попрощавшись с Мирославой, она железно пообещала принести ей что-нибудь перекусить – лишь бы уйти.

Что происходит? Откуда эта девочка?

Калина быстро спустилась по лестнице и чуть не столкнулась с Ромой.

— А, вот ты где! А мы тебя все ищем! — заулыбался он. — Какой кружок ты выбрала?

Школьница, не ожидавшая увидеть кого-то поблизости, резко подняла голову и вместо ответа неожиданно выпалила:

— Ты знаешь Мирославу?

— Чего? — мальчик удивлённо моргнул.

— Мирославу. Миру. Девочку такую... с волосами короткими, — она на секунду провела рукой по своим волосам, стараясь примерно указать длину.

— Ну да, знаю, наверное, — Рома почесал затылок, будто пытаясь вспомнить о ком идёт речь. — Не со всеми же я знаком... Видел пару раз. Она часто у окна сидит, к ней не подберешься. А что ты спрашиваешь?

— Она ведёт себя странно! — воскликнула девочка, но тут же очнулась и сбавила голос. — Повторяет одно и тоже, качается взад-вперёд... как будто не видит меня совсем.

Рома всё это время лишь кивал головой смутно понимая, о чем вообще идёт речь.

— Я не знаю, что с ней, — продолжила она уже почти шёпотом, — но мне почему-то захотелось взять её блокнот. Может, там мы найдём что-то интересное. Она постоянно твердит про лес и... — девочка вытащила из-за спины тонкую потрёпанную тетрадь и показала её Роме, как доказательство.

Тот дёрнулся, будто от огня.

— Ты что, с ума сошла? — прошептал он, наклоняясь к ней так близко, что их головы почти соприкоснулись. — А вдруг нас заметят? Ну, убери скорее! — он озирался по сторонам, будто кто-то мог выскочить прямо из окна.

В этот момент раздался звонок, оповещающий начало спортивных занятий. Он показался Калине слишком резким – как будто кто-то наблюдает, как будто всё вокруг стало настороженным.

— Я вот на спортивное ориентирование пошёл, — снова заговорил Рома, явно довольный своим выбором. — Прикинь, как круто разбираться в незнакомых местах с картой и компасом! Если ты где-то потеряешься, я непременно смогу тебя спасти. Да, мама?

Калина кивала головой, но мысли её были далеко не об этом. Ее не интересовали кружки или что-то подобное. Ей хотелось узнать правду. Разгадать тайну лагеря. Перед глазами всё ещё стоял образ Мирославы с пустыми жёлтыми глазами и этот блокнот, который жёг грудь сквозь ткань. Последние слова Ромы заставили её резко очнуться.

— Что? — она посмотрела на него с подозрением, словно проверяя, не шутит ли он. — Как ты меня назвал?

— Калина! — крикнул он прямо в ухо так громко, что девочка вздрогнула. — Как ещё тебя называть? Так ты пойдёшь со мной или нет?

Она недоверчиво кивнула, но холодный комок сомнений не растворился. Может, он просто оговорился? Или ей послышалось? Она ведь точно не может быть… чьей-то мамой? Мысль была абсурдной, но отчего-то неприятно кольнула.

— Всё, хватит стоять столбом! — Рома ухватил её за запястье и повёл к выходу.

В коридоре то и дело появлялись другие ребята, разбредающиеся по своим занятиям. Калина не знала точно, что именно тут проводится, зачем это нужно и почему каждый выбирает что-то одно, но решила довериться выбору Ромы.

Где-то позади хлопнула дверь, будто это был не обычный сквозняк, а сам лагерь томно вздохнул. Шевельнулись шторы, и девочке на миг показалось, что окна смотрят на неё – стеклянные глаза, без век, без зрачков, холодные и равнодушные. Прямо как у Миры. Она встряхнула головой, прогоняя напряжение.

Краем глаза Калина заметила стоявшую позади Ольгу Александровну, что с такой же свойственной ей злобой провожала взглядом своих воспитанников. Казалось, она считает их, следит, чтобы каждый шел в нужную сторону. Может, она даже умеет видеть сквозь стены?

Они вышли наружу. Там, где открывался вид на лес и огромное поле позади лагеря. Солнце резало глаза, пахло смолой и нагретыми соснами, но вместо привычной радости Калина почувствовала, как внутри что-то сжимается, словно лагерь не хотел их отпускать. Двор казался слишком правильным, будто нарисованным — ровные дорожки, одинаковые клумбы, даже деревья, словно под копирку.

— Пошли, сейчас уже все соберутся, — Рома потянул её за собой к группе детей у старого флагштока. Там уже строили ряды, весело переговариваясь, будто всё в лагере было нормально.

Но Калина знала – нет, что-то тут не так. И в этот момент она заметила на краю строя знакомую фигуру – Нина тоже выбрала этот кружок. Девочка улыбнулась, но взгляд её был внимательным, будто она уже ждала их.

Разговор в столовой явно оставил на себе некий отпечаток, лишь Рома продолжал делать вид, что ничего не изменилось. Нина хоть и была скромной и наивной девочкой, но даже у нее был тот самый стержень, не дающий людям упасть или отказаться от своих убеждений. В ее взгляде читалось странное спокойствие, будто она уже что-то знала. А может она намеренно выбрала именно этот кружок, чтобы вновь прогуляться в лесу?

В центре строя, между рядами детей, стоял высокий мужчина лет сорока пяти, с прямой спиной, и по военному выпрямленной осанкой, будто он сам был частью линии, которую никто не осмелился бы согнуть. Лицо у него было суровое, но не злое — резкие скулы, чуть обветренная кожа и внимательные серо-голубые глаза, которые всё замечали, даже если он не поворачивал головы. Чёрные волосы с редкими сединками аккуратно подстрижены, на висках поблескивал серебряный налёт усталости. Где-то на лбу красовался длинный шрам, рассекающий бровь – наверное, полученный где-то в экспедиции.

Одет он был не по-лагерному, а скорее как человек, привыкший к походам: тёмно-зелёная ветровка, крепкие штаны с множеством карманов, на поясе свисток, а на ногах старые, но ухоженные треккинговые ботинки. Рядом на лавке лежали связка компасов, сложенная стопкой карты на плотной бумаге и потертый, местами выцветший, кожаный планшет с ремнём – видно, он пользовался ими постоянно, а не только для занятий с детьми.

Он что-то записывал в небольшой блокнот твёрдой рукой, изредка поднимая взгляд на ребят, отмечая каждого по очереди. Иногда пальцами постукивал по планшету – привычка человека, который постоянно сверяет что-то в уме. В нём ощущалась не столько лагерная строгость, сколько спокойная собранность человека, умеющего находить дорогу даже там, где её нет. Он не казался злым или страшным, скорее как добрый дедушка или верный друг отца, что пережил многое, но даже несмотря на это был готов поделиться своим опытом и помочь детишкам. Когда он улыбался, это было коротко и сдержанно, но от этого не менее искренне – будто он не расточал тепла попусту, а давал его ровно тем, кто его заслужил. Тем, кто старается на благо команды и кто верен своему делу. Именно таким был Михаил Юрьевич – глава лагерного спортивного кружка.

Калина машинально коснулась груди, проверяя – блокнот Мирославы всё ещё на месте. Тонкая тетрадь будто жила своей жизнью, пульсировала вместе с её сердцем. Может, именно там ответы? Или ещё больше вопросов?..

Где-то далеко, в лесу, что-то глухо скрипнуло, как будто дерево сломалось само по себе.

Глава 6.

— Для начала, разбейтесь в группы по три-четыре человека, — начал Михаил Юрьевич, продолжая что-то записывать в блокнот.

Калина тут же крепко взяла Рому за руку и подошла к Нине.

— Будешь в нашей команде? — уверенно спросила она.

Нина утвердительно кивнула, будто и сама надеялась оказаться рядом с друзьями. Хоть девочка и могла легко найти общий язык с кем угодно и всегда блистала своими знаниями на уроках, быть в больших компаниях ей не очень нравилось. Она считала, что лучше всего выполнит задачу, если будет одна или на крайний случай с кем-то из близких, поэтому остальным доверяла мало. Часто случалось, что даже после большой групповой работы Нина украдкой проверяла выполненное задание за остальными участниками, боясь, что кто-то допустил ошибку.

— Я рада, что мы вместе! — смущённо улыбнулась Нина.

— Ай, опять с девчонками работать. — Рома закатил глаза и скрестил руки. Но даже так было ясно, что это всего лишь наигранные жесты. В глубине души он был рад выполнять задания с подругами. Тем более, как единственный парень, то легко сможет стать их защитником и лидером.

Калина грубо толкнула его в плечо.

— У нас серьезная миссия, — шепнула она. — Мы с вами не просто в поход играть будем.

— Правда..? — Нина слегка напряглась, уставившись на подругу.

— Смотри, что у меня, — Калина слегка приоткрыла край блокнота, торчащего из под платья.

— Как будет называться ваша команда? — раздался строгий голос Михаила Юрьевича, возникшего прямо над ними. Его взгляд был внимательным, будто ребята совершили какую-то ошибку или прослушали всё, что он говорил.

— Огнемёт! — радостно выкрикнул Рома.

Преподаватель хмыкнул, записал название в блокнот и вернулся на свою прежнюю позицию, параллельно рассказывая правила игры.

— Какой ещё огнемёт? — сквозь зубы прошептала Калина.

— А что ты хотела? Надо было быстрее название придумывать. Это же спортивное ориентирование – кто первый, тот и прав! — Рома победно улыбнулся и направился ближе к остальным участникам, чтобы лучше слышать.

— Каждой команде будет выдана собственная карта местности, — начал преподаватель. — Вам нужно найти отмеченные красным точки и забрать с них флажки. Та группа, что быстрее всех пройдет дистанцию и вернётся обратно, станет победителем.

— А будут призы? — спросил какой-то мальчишка, задрав руку. Судя по всему, вся его команда состояла из одних мальчишек, а он был их вожаком – один из тех, кого Калина мысленно называла «первым драчуном».

Михаил Юрьевич мельком посмотрел на эту компанию и тяжело вздохнул.

— Какие тебе ещё призы? Это спорт! Самая большая награда – иметь возможность выиграть и продемонстрировать свои навыки.

Он обошел каждую команду и раздал карты и компасы. Насколько поняла Калина, у каждого был свой определенный цвет флажков. Если в результате получилось пять команд, то в игре будут пять цветов — красный, жёлтый, оранжевый, белый и голубой.

Её команде достался жёлтый.

Дети быстро разбрелись по своим группам, склонившись над картами и прячась от противников, чтобы никто вдруг не узнал их тайный способ победить. Команды были разные: где-то четыре мальчика, что ругались друг с другом за право лидерства, где-то – одни резвые девочки, настолько дружные и слаженно работающие, что, казалось, они уже на шаг впереди. Остальные имели либо равное количество мальчиков и девочек, либо на одного больше. Но это не мешало ребятам бурно обсуждать полученное задание и строить планы по сбору флажков.

— Итак, — Калина развернула карту, стараясь говорить тише. — У нас есть пять точек в лесу. Мы должны не просто выполнить задание, но и изучить лес. Понять, что с ним не так и собрать хоть какие-то зацепки!

— То есть, мы не выиграем? — возмутился Рома.

— Ты можешь собирать флажки хоть зубами, если хочешь, — отрезала она, вручая ему компас. — Но главная цель – понять, что происходит! Ты со мной, Нина?

— Я... — девочка перевела взгляд с Калины на Рому. — Я не знаю. Мне кажется, мы могли бы делать всё одновременно. Мы же не знаем, что именно хотим найти, а так хоть будем постепенно идти по конкретному маршруту.

— Тоже верно, — согласился Рома. — Тогда решили! Я буду главным и буду вас вести! А вы там уже разглядывайте, что хотите!

Он расправил плечи, сжав карту как знамя. В глазах Калины мелькнула тревога – не столько из-за задания, сколько от ощущения, что этот поход может стать куда серьёзнее игры. А Нина всё так же перебирала подол платья, будто старалась убедить саму себя, что всё это лишь обычное соревнование.

Когда дети отошли в сторону, Калина наконец-то достала фиолетовый блокнотик, в центре которого таинственно было выведено «Мира». На деле он оказался совсем маленькой записной книжкой – такой, куда обычно заносят номера знакомых или близких людей, чтобы не забыть. Но этот блокнот казался особенным, внутри него скрывалась тайна. Здесь было что-то, что точно приведет их к разгадке.

— Э-э-э. И что это? — протянул Рома, разглядывая пару кривых деревьев, нарисованных простым карандашом.

Калина нахмурилась и продолжила листать блокнот с самой первой страницы. На удивление, в нем и вправду не было ничего магического или необычного: только белые листы бумаги, кое-где заляпанные грязью и потемневшие от частой носки. Мирослава рисовала здесь деревья, кусты, иногда себя в виде нескольких палочек и кружочков.

— Ничего не понимаю! — возмутилась девочка. Обида сковала горло. На плечах появился какой-то непомерный груз. Неужели всё это было зря? Неужели это правда просто блокнот странной девочки?

В нем не было ни надписей, ни знаков, ничего, что могло бы хоть как-то натолкнуть их на разгадку леса. Вот так просто.

— Каль, ну ты не расстраивайся. — прошептала Нина, пытаясь ее успокоить. — Мы всё равно можем осмотреть лес самостоятельно. Хоть просто поиграем.

— Черт с вами! — крикнула возмущенная Калина, бросая блокнот на землю.

— А я уже настроил компас! — отозвался Рома, с картой в руках. — По моим расчетам нам нужно на север!

Калина не хотела ничего слушать. Ее придуманный мир про компьютерные игры, тайны и приключения только что был растоптан обычными детскими рисунками. Она молча направилась в нужную сторону, пиная все, что попадало под ноги, будто именно земля была виновна во всех ее бедах

— Она успокоится! — Рома попытался утешить Нину, которая подняла блокнот с мокрой травы и аккуратно отряхнула его.

— Наверное, следует вернуть? — спросила она.

— Всё потом! — отрезал мальчик и шагнул в лес.

Лес встретил их холодной сыростью и вязким запахом мха. На первый взгляд он был совершенно обычным: высокие деревья, кусты, высокая трава и сорняки, под ногами то и дело появлялись скрученные корни, что словно выползали из под земли в надежде поймать новую жертву. Ветви цеплялись за одежду, а высокие стволы казались одинаковыми, сливались в серо-зеленую стену. Иногда из глубины доносился странный шелест, будто кто-то осторожно наблюдал за ними.

— Калина! Давай помедленнее! — догнал ее Рома. — Мы так не заметим ничего важного!

Она резко остановилась и огляделась.

— Тебе не кажется, что лес одинаковый? — прошептала она.

— Что? Так это же лес. Каким ему ещё быть?

— Нет, ты посмотри, мы же уже видели точно такую же корягу! — не унималась Калина, сжимая кулаки.

— Ты так сильно расстроилась? — отозвалась Нина. — Цепляешься за всё что видишь.

— Нет! — девочка топнула ногой и едва не споткнулась о камень. — Я точно уже видела такую же корягу!

— Ха! А вот и он! — Рома издал победный клич, поднимая над головой один из желтых флажков.

Он был так занят этим делом, что почти не обращал внимания на злость и отчаяние подруги. Для него выиграть это соревнование было чем-то особенным, важным, словно так он смог был получить какое-то всеобщее признание или дозаказать самому себе, что способен на всё. Он с нежностью, совершенно не свойственной игровому и непослушному мальчику его возраста, расправил карту и искал новый путь до следующей точки.

— Осталось четыре, — оповестил он с важным видом.

— Мне кажется, или путь петляет? — спросила Нина, уставившись в карту. — Смотри, все точки образуют полукруг и в итоге мы выйдем с другой стороны лагеря.

— Думаешь, лес и вправду круглый? — удивился Рома.

— Не знаю... Может, конечно, Михаил Юрьевич просто не хочет, чтобы мы заблудились, поэтому поставил метки близко к лагерю, но... — не успела она закончить фразу, как Калина стремительно направилась вперёд.

— Круглый, не круглый, я просто пойду по прямой и узнаю, где будет конец!

— Но так нельзя! — испугалась девочка. — Мы не должны сходить с дистанции. Вдруг там опасно?

— Мне плевать! Я должна узнать всё сегодня. И я буду ходить по этому лесу пока не потеряюсь или не умру!

Ветер качнул кроны деревьев, и лес будто ответил ей глухим шорохом. Ребята двинулись за Калиной.

— А вдруг они заметят, что мы ушли? — крикнул Рома, приставив по рту две ладони.

— Значит нас остановят! — отрезала она.

Девочка шла вперед, раздвигая ветки руками, морщась при каждом шорохе листьев, ломала сучки под ногами, но всё равно шла вперёд, но всё равно упорно продолжала путь, будто искала что-то, о чём и сама толком не знала.

Они не знали, сколько прошло времени. Солнце будто не сдвинулось с места — висело всё там же, каким было, когда ребята только зашли в лес. Воздух стоял неподвижно, липкий и душный, а редкие порывы ветра не приносили облегчения. Казалось, что время замерло, застряло в одном моменте и ждет их возвращения.

— Ага! — воскликнула Калина, указывая пальцем в неглубокую яму.

Рома с Ниной подошли ближе и разглядели отчетливый след, оставленный тяжёлым ботинком. На вид он был достаточно большого размера, который скорее подойдет высокому взрослому мужчине, недели девушке или ребенку. Земля всё ещё была влажной и мягкой, будто отпечаток появился совсем недавно.

— Я так и знала! — обрадовалась девочка. — Всё-таки были здесь эти люди, они охраняют железную дорогу и ловят нарушителей! Значит что-то здесь не так!

— Какие люди? — осторожно спросила Нина, разглядывая след.

— Военные! — Калина резко подняла руку ко лбу, словно собиралась отдать честь. — Они гнались за мной с оружием! Я вспомнила! Тут точно были военные.

— Ты уверена? — Нина наклонилась ближе, проводя тоненьким прутиком по краю отпечатка. — Как по мне, так это просто обычная походная обувь.

— Точно тебе говорю! — Калина едва не кричала прямо в лицо подруги. — Это всё во-ен-ны-е — протянула она. — Они точно плохие и хотят с нами что-то сделать! Сто процентов тебе говорю!

— Ха-а, ребята, смотрите что я нашел! — Рома сидел на толстой ветке дерева, сжимая в руках ещё один жёлтый флажок. Он сиял от радости, будто нашёл клад.

— Но... Как? — в один голос произнесли девочки, переглянувшись.

— А вот это уже действительно странно, — согласилась Нина. — Мы же всё время шли прямо, а по карте все метки располагались по кругу. Значит ли это...

— Это значит, что мы победим! — перебил ее Рома. Он не хотел слушать их догадки или как-то участвовать в поисках, для него было чуждо всё, кроме игры и победы. А раз на его руках было уже целых два выигрышных трофея, цель была почти достигнута.

— Давайте снова пойдем на север? — предложила Калина. — Проверим, что будет?

Нина кивнула. Идея была неплохая. Им всё-таки удалось найти странность леса, да и эта история с флажками объяснила бы как девочке удавалось всегда выходить из леса к лагерю, даже если она гуляла где-то далеко.

Они направились вперёд. Лес не изменился: одинаковые высокие ели, одинаковые камни, одни и те же переплетенные корни, покрытые зеленым мхом. Иногда казалось, что они уже проходили мимо этого дерева или этой коряги. Жар усиливался, пот стекал со лба крупными каплями, словно начал моросить дождь. Шум шагов вяз в глухой тишине. Дети выдохлись и очень устали.

— Всё, я так больше не могу, — остановился Рома. — Я не хочу больше идти вперёд. Хочу флажки!

— Но мы почти у цели! — Калина старалась приободрить друга и внушить ему надежду.

— Моя цель – флажки! — упрямо заявил он, скрестив руки на груди.

Девочки подошли к нему.

— Ну, Рома, ну, пожалуйста! — умоляла Калина.

Мальчик отвел голову в сторону, но вдруг расплылся в улыбке.

— Ага! Вот ещё! — он бросился к низкой ветке и сорвал третий по счету флажок.

— Как он их так быстро находит? — спросила Нина, глядя на счастливого мальчика. — Я не видела здесь ничего.

— Я тоже, — согласилась Калина, с подозрением разглядывая друга.

— Всё! Приключения отменяются, — радостно завопил Рома. — Теперь, раз я ваш капитан, я запрещаю вам идти в лес и приказываю искать флажки!

Он развернул карту и молча с умным видом водил пальцем от одной точки к другой.

Теперь девочек уже не занимал лес или его странности. Теперь странным был Рома. Всё слишком удачно складывалось в его пользу. Он не делал ничего, но всё равно добивался цели, словно всё вокруг специально вело его к победе. Они последовали за ним.

— Флажки, флажки, флажки, — пел он, радостно маршируя, поднимая ноги так высоко, что мог легко зацепиться за какой-нибудь куст.

— Тебе тоже это кажется странным? — шепотом спросила Калина.

— Да... — Нина ответила лишь тогда, когда Рома отошёл на безопасное расстояние и вряд-ли мог их услышать. — Давай кое-что проверим.

— Что?

— Доверься мне, — Нина подмигнула и догнала их капитана. — Ром, а я знаю, как найти четвертый флажок!

— Правда? — голубые глаза загорелись от приятного чувства скорой победы.

— Помнишь, мы решили, что наш участок это полукруг. Значит, теперь нам туда, — она нарочно указала в сторону, откуда они только что пришли. — Точно тебе говорю!

— Но мы же... — Калина было хотела возразить, но Нина быстро поднесла палец к губам, прося быть потише.

Рома какое-то время смотрел то на карту, то на компас, то на девочек, с интересом смотрящими за его движениями.

— Точно! — начал он. — Мы могли его упустить. Какая же ты всё-таки умная, Нин. Я рад, что выбрал тебя в свою команду.

Он хлопнул ее по плечу и зашагал в обратную сторону.

— И зачем это? — не понимала Калина.

— За тем, глупая, что если дело не в том, где мы находимся, а в самом Роме, то флажки появляются там, где он решит их искать, — прошептала Нина. — Мы уже шли по этому маршруту и ничего не увидели, значит там точно не может быть...

— Нашел! — Рома прислонил флажок к затылку и запрыгал, словно индеец во время ритуала.

— Ты их из кармана, что-ли, вытаскиваешь? — Калина выхватила трофей из его рук.

— Последний же остался! — его глаза округлились, стали похожими на два маленьких блюдца, отражающих солнечный свет. — Скажи, что мы его найдем! Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

— Последний должен быть прямо у лагеря, — пожала плечами Нина.

— Значит, нам на юго-запад! — скомандовал Рома.

Идти пришлось не очень долго. Мальчик тут же нашел выход из леса, словно они и не заходили в него вовсе. Деревья расступились, уступая ему дорогу, а позже и вовсе пропали, открывая вид на старое здание. Стволы редели, корни исчезали, тропа стала ровной. На маленькой ветке, качаясь на ветру, висел последний желтенький кусок ткани. Первый, что девочки видели не из рук Ромы.

Рома устремился вперёд, хватая обеими руками добычу. Тут, прямо из леса, показалась голова их противника, что так сильно желал получить вознаграждение за победу. Он бежал так быстро, что вот-вот оказался бы в победного стола. Рома напрочь забыл о своих спутницах и решительно набрал темп, догоняя соперника. Они бежали наперегонки, плечо к плечу, дыша тяжело и хрипло. На мгновение они сравнялись – и тут на стол судей опустилась рука с пятью желтыми флажками. Они победили.

— Ах ты тварь! — взревел мальчик. Из его рта то и дело падали слюни, а глаза покрылись легкой прозрачной пеленой, показывающей, что он вот-вот заплачет. Он поднял руку и хотел было ударить победителя, но тут между ними появилась фигура Михаила Юрьевича.

— А ну, ребята, никаких драк, — он расставил руки, не давая мальчикам подойти ближе друг к другу. — Умейте проигрывать достойно.

Рома показал язык обидчику, но всё равно сжал кулаки.

— Хватит! — учитель дернул обоих за руки и вывел к столу. — На этом соревнование окончено. Победила команда «Огнемёт»!

Девочки облегченно выдохнули – наконец-то они выбрались из этого странного, петляющего леса. Но вопросов стало только больше.

Рома, забыв о своём гневе, прыгал рядом, повторяя, какой он крутой и как всех обошел. Он громко смеялся над соперниками, выходящими из леса с усталыми и недовольными лицами. Когда все собрались, сигнал возвестил о начале ужина.

Глава 7

В столовой снова появились тарелки и приборы. Лёгкий запах горячей пищи ударил в нос, перемешавшись с ароматом хлеба и цикория. В помещении стоял ровный гул голосов – дети переговаривались, смеялись, кто-то стучал ложкой по краю тарелки. Стало вдруг тепло и уютно, словно весь тяжёлый день растворился в этих простых звуках и запахах. В желудке тут же заурчало при виде кусочков нежного белого мяса, лежащего на белых тарелках. Рядом аккуратно выложенный гарнир из картофельного пюре и ярко-зелёные огурцы. В воздухе витал пар, от которого во рту сразу же появились слюни.

Калина поспешила к столу, где они ещё утром сидели с друзьями. Вскоре вся троица собралась вместе.

— Все ещё дуешься? — обратился Рома к Калине, даже не смотря ей в глаза. Он ковырял вилкой картошку, делая вид, что занят только едой. — Мы же выиграли, расслабься уже!

— Не дави на нее! — перебила Нина, кладя руку на плечо подруги.

Девочки всё ещё пребывали в странном состоянии. С одной стороны, они были рады новой зацепке, с другой – в этом всём явно был замешан Рома.

— Как давно ты занимаешься спортивным ориентированием? — тихо поинтересовалась Калина.

— Не знаю, — он почесал затылок. — Может год, может меньше. Какая тебе разница вообще? Мы круто поиграли. Сейчас поедим и спать. Я так устал водить вас по этому лесу, что уже просто валюсь с ног.

Рома откинулся на стуле, развел руки в стороны и закрыл глаза, демонстрируя свою усталость.

— Угу, устал… — пробормотала Калина. — Только почему-то у тебя всё так легко получалось.

— Потому что я лучший! — тут же расплылся он в самодовольной улыбке и схватил вилкой сразу три куска мяса. — Вот увидите, завтра тоже буду первым.

Видимо, получить ответы не получится.

— Я тоже устала, — поддержала Нина, откладывая вилку. — Может, мы с тобой не пойдем смотреть фильм, а сразу отправимся в комнату?

Она посмотрела прямо Калине в глаза, в надежде, что та поймет ее намек.

— Можно, — коротко ответила школьница.

Ужин подходил к концу. Кто-то шумно смеялся за соседними столами, кто-то жадно доедал хлеб, а в углу мальчишки спорили, кто завтра будет капитаном во время футбольного матча.

Когда трапеза была окончена, дети разбрелись кто куда. Рома с другими мальчишками снова отправились на улицу, погонять мяч под закатным лучами солнца, кто-то пошел смотреть фильм в кинозал, другие уселись в креслах с книгами или занялись привычными лагерными делами, какие делают дети в свое свободное время. Девочки же отправились в комнату, переглянувшись на ходу – в их голове вертелся один и тот же вопрос: что всё это значит?

В помещении было пусто. Дюжина идеально заправленных кроватей стояла ровными рядами, словно солдаты на плацу. Тишина и покой обволакивали комнату мягким коконом. Лишь стрекотание сверчков, доносившееся с улицы, нарушало хрупкую гармонию этого места для сна. В воздухе витал запах свежей стирки и чуть-чуть влажного дерева, будто стены ещё хранили прохладу дневного зноя.

— Ты веришь ему? — неожиданно спросила Нина, запрыгивая на свою кровать. Она подогнула ноги и села в позу лотоса, параллельно снимая свои туфельки и аккуратно ставя их возле тумбочки.

— Роме? — уточнила Калина.

Их кровати стояли недалеко друг от друга, так что разговаривать можно было тихо, не боясь, что кто-то услышит или нарушит уединение.

— Да... — она запнулась, будто испугалась своих же слов. Ведь как можно думать такое о своем друге?

— Не знаю, — Калина вздохнула, стараясь избавиться от тяжёлого груза, появившегося с недавних пор на ее плечах. — Всё с самого первого дня здесь странное. Я даже не знаю, как сказать... но я чувствую, что всё здесь какое-то неправильное. Я не помню ничего, что было до. Меня пугает эта неизвестность, пугает их поведение. Я снова и снова оказываюсь в огромном лабиринте, и как только нахожу путь – он снова становится лишь игрой моего воображения.

— Ты не говорила об этом раньше, — Нина посмотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Такое чувство, что я другая, — продолжила Калина, сжимая в пальцах край покрывала. — Что меня не должно здесь быть, понимаешь? Честно, я даже не знаю, как мы с вами познакомились. Не обижайся, но вы для меня чужие люди, которые вот так вдруг стали друзьями. Я не знаю, как мне быть. Не знаю, правда ли всё это? Я не могу вспомнить даже то, что было вчера. Как после этого мне говорить о доверии к кому-то?

— Знаешь... — протянула Нина, задумчиво склонив голову. — Я чувствую что-то похожее. Словно всё здесь – лишь сон, который я сама для себя придумала. И... Я тоже не могу вспомнить, как мы встретились. Будто мы были знакомы всегда. Будто это часть меня, которую нельзя убрать или забыть.

— Но ты же помнишь, как приехала сюда?

— Помню. Но эти воспоминания постоянно расплываются. Я не могу ухватиться за детали: за чьи-то лица или голоса. Мы просто приехали и всё.

— А родители? Когда они приедут за тобой?

— Родители... — Нина вздрогнула и замолчала. По её виду было ясно, что это больная тема. Она отвечала неохотно, с большими паузами. Девочка уставилась вниз, туда, где между ножками кроватей собиралась пыль. — Моя мама была хорошей. Она работала на заводе, шила – платья или что-то вроде того. Мы часто проводили время вместе, каждый ее выходной она забирала меня со школы, тогда я училась в первом классе и была рада всему новому; мы ходили в парк, ели мороженое, катались на качелях и... — Она судорожно втянула воздух. — Потом что-то случилось. Папа, ходивший всегда в одном и том же костюме, стал появляться раз в несколько дней, потом очень сильно ругал маму. Что-то говорил про меня. Он не хотел жить «так». Она плакала. Постоянно плакала и тихо пела строчки из старой книжки, которую никому нельзя было брать, так как она могла вот-вот развалиться. Но для нее эта книжка была важна. Она говорила, что молится Богу о здоровье и отдаст всё, лишь бы всё наладилось. А потом они сильно поругались с папой и я оказалась здесь.

Нина на мгновение прикрыла глаза. Слёзы стояли так близко, что её голос задрожал.

— Наверное, им нужно отдохнуть и разобраться со всеми делами, но... Иногда мне кажется, что они оставили меня здесь навсегда. Может, я тогда сделала что-то не так. Может, я была плохой дочкой. Или им не нравились мои оценки, или я была непослушной и просила слишком много подарков на праздники, — она начала тараторить и стала заговариваться. — Если бы можно было вернуть всё назад, я бы всегда-всегда хорошо училась, и не хотела бы на новый год большого плюшевого мишку, и кашу бы всегда кушала. Лишь бы мама с папой не ругались из-за меня...

Нина сжала свое платье так сильно, что костяшки побелели, а руки начали трястись.

— Прости... — прошептала Калина, садясь подле подруги. Ей было страшно и больно слышать это. Она не знала, что сказать, но хотела показать, что рядом, что она здесь. Её ладонь осторожно легла поверх руки Нины.

— Слезы это хорошо, — неожиданно для себя продолжила Калина. — Мне мама говорила, что они лечат, забирают с собой всё плохое, что копится в душе. С ними уйдет боль и станет легче.

Девочки обнялись. Некоторое время в комнате слышались лишь тихие всхлипы и далёкий стрёкот сверчков. За окном вдруг пробежал яркий огонёк и тут же исчез где-то в лесу.

— Что там? — спросила Нина, вытирая опухшие глаза.

— Не знаю, — Калина пожала плечами и подошла к окну.

Там, на улице, на задней части лагеря, именно там, где они играли в лесу, чей-то силуэт с ручным фонариком, блуждал среди деревьев.

— Это же Мира! — воскликнула девочка, тут же позабыв про слезы.

Подруги переглянулись и, немедля, побежали к выходу. Пока не настал тихий час на улицу можно было выходить без лишних подозрений.

Прямо возле дверей их встретил Рома.

— Куда вы так бежите? — поинтересовался он.

— Тихо! — скомандовала Калина, не сбавляя темп. Нельзя было потерять Миру из виду. — Сейчас мы точно всё выясним!

— Ты про Миру? Я тоже ее видел, — ответил он, стараясь догнать девочек. — Она пошла туда!

Рома указал пальцем в глубь леса, где все ещё тускло горел маленький бледный лучик фонарика.

— Мира! — прокричала Калина, стараясь обратить на себя внимание девочки. — Мира, подожди!

Но та лишь продолжала медленно идти в лес, ни разу не обернувшись. Её силуэт казался ненастоящим, словно тень, что скользила меж стволов.

— Да что это такое! — дыхание сбилось, и Калина на секунду остановилась. — Она вообще нас не слышит, как будто...

Звуки исчезли. Стало так тихо, что было слышно сердцебиение. Оно гулко стучало в ушах, превращалось в рёв диких зверей, что готовы вот-вот выскочить из темноты.

— Ребята..? — девочка несколько раз обернулась, но никого не увидела. Ни Ромы, ни Нины рядом не было. Даже свет от фонарика Миры перестал освещать путь.

— Где вы?.. — её голос дрожал.

Лес будто сомкнулся вокруг. Калина металась от одного куста к другому, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Впереди появился небольшой холм, на который она тут же забралась, надеясь увидеть кого-то с высоты. Но там наверху ее ждал лишь более глубокий и темный лес и заросшая травой колея от тяжёлых колес крупных сельскохозяйственных машин.

— Ребята! — снова позвала Калина. В ответ – только чьи-то шаги. Со спины послышались грубые мужские голоса. Она замерла, вцепившись в подол платья. Солдаты. Они осматривали местность. Сердце упало вниз: значит, их теория была верна – железная дорога точно была с двух сторон от лагеря. Но почему тогда они не смогли найти ничего раньше?

Калина упала на землю и прислушалась. Стало почти совсем темно, поэтому слиться с окружающей средой было проще простого. Однако ее красивое чёрное школьное платье было явно недовольно столь ужасным поведением. Вся её одежда покрылась тонким слоем грязи, где-то прилипли листья, опавшие с деревьев, чулки местами порвались, а косы уже давно растрепались от насыщенного дня.

Звуки становились всё тише. И когда они полностью умолкли, Калина решила выйти из своего укрытия.

Местность перестала быть ей знакомой, всё казалось ещё более чужим и страшным. Деревья смешались, тропинки путались. Она даже не могла вспомнить откуда пришла. Единственным решением было идти вниз по дороге — так она могла бы вернуться в лагерь или добраться до железной дороги. Ведь должна же она куда-то вести?

По ощущениям она шла уже около получаса, но так и не смогла дойти до какого-либо населенного пункта. Ноги ныли от усталости, а в голове то и дело крутилась мысль: «Зря мы пошли сюда».

Сзади вновь послышался шум. Вскоре дорогу прорезал яркий свет фар. Машина. Калина испугалась и бросилась к ближайшим деревьям. Но автомобиль затормозил, а из водительского места вышел высокий мужчина в кепке и камуфляжных штанах.

— Эй! — позвал он низким голосом. — Ты же из лагеря, верно?

Он приложил ладонь козырьком ко лбу и щурился, пытаясь разглядеть девочку. Прятаться было бесполезно. Калина дрожащими шагами вышла из кустов и со страхом взглянула на незнакомца.

— Ты не бойся, — мягко сказал он. — Меня дядей Ваней звать. Я в ваш лагерь еду вожу каждый вечер, чтобы нянечки успели к утру всё приготовить.

Он добродушно улыбался и даже чуть согнулся, будто хотел казаться менее опасным и не напугать юную спутницу. От него пахло бензином и табаком. В голосе слышалась усталость, но и странная, натянутая приветливость.

— Ай, смотри-ка, — дядя Ваня взглянул куда-то в сторону дороги. — Опять багажник плохо закрылся. Коробки вывалились. Ты поможешь мне? — обратился он к девочке. — Я отвезу тебя обратно, если хочешь.

Калина кивнула и подошла к упавшим коробкам. Из них и вправду вывалились несколько банок с тушёнкой, из которой варили суп. Она подобрала несколько банок. Дядя Ваня подхватил оставшиеся продукты.

— Так-с, что тут у нас, — он взглянул на полуоткрытый багажник «Буханки» – микроавтобуса, который часто использовали для перевозки вещей или большого количества рабочих. — Можешь поставить там.

Он указал на пустое место между дверцей и остальными коробками с пропитанием.

— Надо поглядеть, как бы до конца пути ещё что не выпало. — мужчина оставил девочку с провиантом и пошел искать какие-то инструменты, чтобы починить дверь. Калина молча разглядывала коробки. На каждой из них стояло клеймо, информирующее о товарах внутри. Здесь были яйца, сок, консервы, и что-то ещё не совсем понятное. Она хотела поближе разглядеть полустертый знак на одной из коробок и тут заметила кусок ткани, торчащий у стены. Калина потянула за один конец и в ее руках появилась красивая красная пилотка, которую иногда носили мальчики в лагере.

Она осмотрела ее. Руки задрожали, чуть не выронив заветную ткань. Калина подняла испуганные глаза наверх, на ходу придумывая план отступления. Ведь там, внутри обыкновенной пилотки, обычного головного убора, который есть в каждом доме, была маленькая нашивка, еле видимая в скудном свете фар. Сперва она не смогла прочитать кривые буквы, написанные явно детской рукой, но как только до нее дошло, она жутко испугалась.

«Паша». Было на той пилотке. И она вспомнила. Вспомнила, как мальчика выгнали из музыкального класса, как он размахивал своим головным убором, как исчез с фотографий. И теперь она держала живое подтверждение, что всё это не было сном. Паша правда был в их лагере. И как-то был связан с этим мужчиной.

— А, вот же он, — дядя Ваня наконец-то нашел нужный инструмент, но подле багажника уже никого не было.

Девочка пулей метнулась в глубь леса, стараясь не оборачиваться. Она бежала так быстро, что даже не могла защитить свое лицо от веток и листьев.

«Лишь бы не потерять» — шептала она себе, крепко сжимая в маленьких ручках пилотку Паши.

Глава 8.

— Калина! Вот ты где! — прозвучал обеспокоенный голос Нины. — Где ты была? Мы так долго тебя ищем!

На ее щеках, казалось, застыли маленькие ручейки, по которым совсем недавно катились слёзы. Нина бросилась к Калине в объятия и сомкнула руки на ее шее так крепко, будто боялась снова потерять.

— Калина! — всхлипнула она, прижимаясь сильнее. — Я так испугалась за тебя. Так испугалась!

— Всё хорошо, я... — начала девочка, но тут же умолкла. Перед ними появилась высокая пугающая фигура Ольги Александровны. Калина ещё не отошла от увиденного. Её дыхание сбилось, пульс бешено стучал в висках. Она всё ещё чувствовала опасность за своей спиной, слышала воображаемый треск веток и чьи-то шаги. Её ноги в памяти всё ещё бежали куда-то вглубь леса, стараясь унести подальше от ужаса. В руках все ещё была сжата красная пилотка.

Ольга Александровна оттащила Нину от девочки и грозно взглянула на подруг.

— Что вы себе позволяете! — продолжила она. — Хотите, чтобы я запретила все вечерние игры и заперла вас в комнатах?

— Нет! Извините нас, мы просто заигрались и... — щебетала Нина, глотая слова.

Калина, чувствуя, как учительница вот-вот заметит её находку, аккуратно наклонилась к подруге. Руки дрожали, пальцы словно окаменели, но она всё же сумела незаметно завести руку за спину. Под шум возмущённых слов Ольги Александровны она прижала пилотку к ладони Нины. Девочка мгновенно поняла, что нужно делать: крепко сжала ткань в своих маленьких трясущихся руках, накрыв её платьем, будто бы поправляла складку ткани. Движение вышло естественным – строгий взгляд учительницы не заметил тайной передачи.

— Ты будешь наказана! — прокричала Ольга Александровна, хватая за руку Калину. — Три дня! Нет! Пять дней ты будешь дежурить в столовой и одна убирать всю комнату для девочек. Поняла меня?

Калина молча кивнула, стараясь прошептать подруге последние слова, прежде, чем ее уведут.

— Посмотри, что там! Это важно! — она шевелила одними губами, надеясь, что девочка сможет распознать ее сигналы и продолжит поиски.

Калину силой повели обратно в дом. Остальные дети, явно перепуганные происходящим, разбрелись кто куда, бурно обсуждая новость. Всех вскоре созвали в актовый зал.

— После этой дурной выходки! — кричала ведьма. — Никто из вас больше не ступит за порог леса! Никаких игр! Никаких кружков! Ничего!

Михаил Юрьевич сидел на стуле, покачиваясь на одной ножке возле небольшой деревянной сцены. Его взгляд был усталым и печальным – словно всё происходящее и ему казалось несправедливым.

— Скажите спасибо ей за ваше наказание! — закончила она, отпуская девочку на растерзание недовольному обществу.

— Вот блин! — слышались голоса. — Только мы придумали новую игру. Какая она бестолочь. Теперь из-за нее не поиграешь на улице. Придется ютиться на заднем дворе.

Калину охватила паника. Она не была готова оказаться совсем одной среди толпы детей, чьи взгляды полыхали ненавистью. Казалось, стены начали сжиматься, приближаясь всё ближе. Голоса становились всё громче, в голове они сливались в один гул. Её окружали лишь вытянутые пальцы, указывающие на неё из темноты, и проливной дождь из обвинений.

— Как ты могла!

— Ты не смогла никого спасти!

— Это всё твоя вина!

— Они умерли из-за тебя!

Мир закружился. Лица расплылись, краски растеклись, и она больше не могла устоять на ногах. Её тело словно провалилось в бездну, где ждала только тьма и вязкие лужи крови.

— Эй! Как ты? — Нина хлопала ее по щекам, сбрызгивая лицо водой. — Вот злюка! Наговорила про тебя такое и оставила одну.

В зале стало тихо. Дети разбрелись по своим комнатам. Уже давно наступила ночь.

— Нина, она ушла! — слёзы полились по щекам Калины, голос дрожал, а руки вцепились в плечи подруги. — Я не смогла её найти. Её больше нет. Понимаешь? Её нет!

— Тише... — школьница гладила ее по голове, стараясь успокоить. — Не плачь, всё будет хорошо, мы справимся.

— Нет! Ты видела? Видела то, что я тебе дала? Это конец! Нина, это конец! Мы все окажемся там. За железной дорогой! Что, если в тех ящиках была вовсе не тушёнка! Нина! — она кричала, а большое пространство зала хватало каждый ее звук и эхом разносило по коридорам. — Что это такое? Почему всё так? Где мы, Нина?

— Тебе нужно поспать, — мягко ответила девочка, не разжимая объятий. — Мы разберемся со всем завтра. Отдохни. Так ты делу не поможешь. Я обещаю, мы справимся с этим.

— Ты видела же, да? Скажи, что видела! — она не могла унять страх и отчаяние, сковавшие грудь стальными цепями.

Нина лишь грустно кивнула, помогая Калине подняться.

— Завтра. Всё завтра, — шептала она самой себе, пока по щеке медленно катилась соленая одинокая слезинка.

***

Сон был беспокойный, прерывистый, пугающий. Девочки в комнате даже не смотрели в ее сторону, а если и смотрели, то только искоса, осуждающе. Никто не желал ей доброй ночи, никто не поворачивался к ней лицом во время сна. Лишь Нина иногда шептала слова поддержки, осторожно поправляла сползающее одеяло и укрывала её ночью, когда Калина уже не имела сил даже на то, чтобы поднять руку.

Калина проснулась раньше всех, но старалась не подавать виду. Она лежала тихо и слушала, как дышат остальные. Она не хотела сталкиваться с чужими лицами и чувствовать удушающую вину снова.

Через какое-то время девочки по очереди вставали, заправляли кровать, обсуждали планы на день и с таким же презрением проходили мимо кровати Калины. Будто она была тенью, что нарушает их порядок.

Шум стихал, комната пустела. Яркие солнечные лучи попадали в окна и освещали кровати, создавая иллюзию уюта. Казалось, мир снова дышал, жил и радовался каждой секунде. Но для Калины всё ещё стояла ночь. Она всё ещё была в лесу. Там, где исчезла Мира. И никакие лучи солнца не могли разогнать эту темноту внутри.

— Так и будешь лежать тут? — спросила Нина, садясь у ее ног и осторожно касаясь края одеяла.

Калина не ответила, лишь укрылась с головой, будто хотела спрятаться не только от подруги, но и от всего мира.

— Они будут ещё больше злиться, если ты останешься в стороне, — девочка мягко погладила подругу по спине. — Сейчас нельзя отступать. Мы почти у цели! Я спрятала твою находку, чтобы не переживать. Но это правда жутко... Я даже не могу представить, что тебе пришлось пережить.

— Миры больше нет, да? — шепнула она из под одеяла. — Ее, как и Пашу, забрали куда-то за железную дорогу?

— Не знаю... — Нина поникла. С одной стороны, не хотелось настраивать и так подавленную подругу, а с другой — правду просто не получится скрыть. — Я ее больше не видела. Да никто не искал...

— А на фотографиях? Она есть на фотографиях? — внезапно оживилась Калина, скинула с себя тёплое и тяжёлое убежище и, прямо в ночнушке, босиком выскочила в коридор.

Её шаги гулко раздавались по пустым деревянным доскам пола. Она бегала от картины к картине, от фотографии к фотографии. Разглядывала каждое лицо, каждую улыбку, каждую юбочку. Но нигде не было и намёка на Миру. Даже на стенах, где тысячи детских пальчиков год за годом, несмотря на строгих воспитательниц, оставляли свои отпечатки, рисунки и надписи, теперь зияло маленькое пустое, идеально чистое место. Словно её никогда и не было.

Это было странное чувство. Казалось, что мозг ее обманывает. Ведь она только вчера виделась с этой тихой и немного странной девочкой. Смотрела в ее глаза. Бежала за ней в лес. А теперь, всё исчезло. Пустота. Не было ни единого упоминания, ни единой крохотной детальки, которая могла бы выслать ее присутствие здесь.

Калина вернулась в комнату. Даже кровати теперь стояли иначе. Возле окна, в том дальнем углу, больше не было вещей Миры. Теперь там спала другая девочка. Словно так и должно быть.

К глазам подступили слёзы. Она стояла у окна, и не могла даже поднять руку, чтобы стереть солёные капли, ручьями бегущие по щекам.

— Мы их найдём, — заговорила Нина и обняла её со всей силы, прижимая к себе, будто боялась, что Калина тоже растворится. — Нельзя сдаваться! Ты сильная. Ты всё сможешь преодолеть

Верилось слабо. Как они могут всё преодолеть, если даже не знают, что происходит? У них нет ничего. Ни зацепок, ни следов. Даже спросить об этом было не у кого. Она не знала, что делать, где искать. Будут ли продолжаться эти исчезновения? Вдруг здесь вовсе никого не останется?

— Скоро завтрак, нам нужно идти, — Нина отпрянула и посоветовала скорее переодеться. Она не могла позволить себе частое непослушание, да и кушать всё равно хотелось. Девочка поправила свои косички, отряхнула платьице и вышла за дверь, ещё раз бросив взгляд на подругу.

Калина сделала несколько глубоких вдохов. Нина была права. Отчаиваться рано. Это была лишь попытка. Одна из многих. Если сейчас опустить руки, то всё может стать только хуже. Сдаваться нельзя!

Убедив себя прожить ещё один день, она привела кровать в порядок, аккуратно натянула простынь, расчесала волосы и оделась. Но ткань сковывала движения, рукава казались наручниками, чулки – кандалами. Даже воздух теперь был тяжёлым, словно каждая его частица давила сверху, и каждый шаг требовал усилий.

Медленно пробираясь в столовую, она вновь почувствовала приятный запах. Тёплая овсяная каша с маслом, сладкая булочка, от которой тянуло ароматом ванили и свежей выпечки, горячий чай с лимоном. Всё это должно было поднять ей настроение и заставить желудок радоваться утру. Но даже эти приятные ощущения не смогли растопить лёд в её сердце.

Шум стоял привычный: звяканье ложек о тарелки, звонкие голоса ребят, громкий смех мальчишек из дальнего угла. Солнечный свет скользил по длинным деревянным столам, а белые скатерти были кое-где испачканы каплями каши и пролившегося чая. Возле окна висели тяжёлые занавески, но даже они не могли скрыть утреннего света, заполняющего всю столовую.

— А! Калина! — воскликнул Рома из-за среднего ряда столов, задирая руку, чтобы его заметили. Его лицо сияло самодовольством, будто он только что сделал что-то великое.

Рядом с ним уже сидела Нина, старательно расправляя салфетку на коленях. Пришлось подойти.

— Доброе утро, — поздоровалась Калина, садясь на своё место.

— Ну ты вчера, конечно, всех напугала! — начал мальчик, подаваясь вперёд. — Потеряться в лесу ещё надо было! Всё-таки зря ты постоянно не ходишь на ориентирование. Я бы там в жизни не потерялся.

Он говорил громко, стараясь, чтобы услышали и другие ребята за соседними столами. Пока Рома хвастался, Калина переглядывалась с Ниной, показывая ей взглядом, что пока всё в порядке и она ещё в состоянии бороться.

— Теперь нас не выпустят на улицу без сопровождения, — всё говорил он, ковыряя ложкой в каше. — Даже музыку сдвинули, и мы пойдём петь песню сразу после завтрака.

Но мысли Калины блуждали где-то в другом месте. Может быть, даже в лесу. Каждая новая крупица информации пыталась сложиться в пазл, добраться до истины, но всё было безуспешно. Деталей не хватало. Возможностей тоже. Теперь придётся искать другой способ обуздать тьму, не заходя в лес.

— Да вы вообще меня слушаете? — голос Ромы вдруг прозвучал резко и обиженно, словно он вот-вот сорвётся с места и уйдёт прочь. — Весь вечер вчера вдвоём провели, с утра тоже со мной не разговариваете. Да что с вами такое? Вы обиделись на меня, что ли?

— Нет, что ты, Ром, — ответила Нина, стараясь смягчить свой тон. Она поставила чашку с чаем обратно на блюдце и посмотрела прямо ему в глаза. — Мы просто очень беспокоимся. Да, Каль?

— Чего? — Калина не улавливала сути разговора, лишь иногда качала головой, показывая свою включённость в беседу. — А, да... Беспокоимся.

— Вы от меня что-то явно скрываете! — не унимался Рома, скорчив раздражённую мордашку и постукивая пальцами по столу. — Кинулись в лес, ничего не сказали. Вообще странно себя ведёте!

— А ты где был? — голос Нины дрогнул. Она не любила ругаться, поэтому было очень странно слышать, как она повышает интонацию. — Где ты был, когда Калина пропала? Ты не ждал её возле леса, не бегал подле учителей, не срывал голос, выкрикивая её имя! Что ты делал?

На лице Ромы на миг мелькнула тень – словно его застали врасплох, и он не нашёл, что ответить.

— Ай-й, — протянул мальчик, поспешно вставая из-за стола и отодвигая стул так, что он заскрипел по полу. — На музыку опаздываем. Опять Ольга Александровна кричать будет.

Он быстро сгреб остатки каши, убрал поднос и стремительно покинул столовую, словно и вправду боялся опоздать на урок, но больше – как будто хотел сбежать от разговора.

— Да как он вообще может себя так вести! — Нина надула губы, её руки нервно сжимали салфетку, а в глазах сверкало возмущение.

— Разберёмся, — ответила Калина,последовав примеру Ромы. — Может, нам стоит с ним поговорить?

— Думаешь? — Нина с сомнением прикусила губу, оглядываясь на дверь, за которой исчез Рома.

***

Вскоре прозвенел звонок, заставивший все коридоры опустить. Дети, расстроенные тем, что им не дали вдоволь порезвиться в их время отдыха, были вынуждены отправиться заниматься музыкой.

— А вот и наша виновница торжества! — грозно произнесла Ольга Александровна из-за пианино, как только девочки зашли. — Стыдно тебе?

Но Калина не ответила, ей не хотелось тратить силы на перебранку с учителем, тем более, уйти победителем из этой ситуации было невозможно. Она молча встала в строй и стала непринужденно рассматривать уже привычную музыкальную комнату.

Ничего не изменилось. Наоборот, она стала ближе, теплее и роднее. Будто Калина и правда уже многие дни каждое утро посвящала здесь музицированию и исполнению песен октябрят.

Хором ребята поздоровались с учителем. Зазвучали первые аккорды. Голоса слились в унисон, словно в прекрасном ансамбле на сцене Большого театра. Музыка не просто звучала — она была осязаемой. Казалось, её можно потрогать, коснуться этой волны, что заполняла всё помещение. Она проникала куда-то вглубь, заставляя голос звучать мягче и послушнее.

Вдруг стало легко. Голова опустела, мысли исчезли. Хотелось закрыть глаза и раствориться в этом странном сладком сне.

Звуки оборвались. Урок закончился неожиданно, словно кто-то резко выключил свет. Прозвенел звонок и Ольга Александровна вышла из кабинета, даже не соизволив одарить класс очередной колкостью.

— Мы пойдем играть? — спросил Рома прямо над ухом.

Калина вновь потеряла нить бытия и лишь хлопала глазами, смотря на мальчика. Она словно только что-то проснулась или наоборот оказалась в сладком сне. Было настолько приятно, что она не могла связать ни единого слова. Мысли пропали. Она словно всё забыла. Не могла ухватиться за даже самую простую мысль.

— Калина! — юношеский возглас резал перепонки, эхом раздавался где-то в черепной коробке, гуляя от одного угла к другому. Она словно забыла свое имя. Не понимала, кого окликают. Хотелось обернуться, посмотреть за свою спину. Найти того, кто мог владеть этим именем.

— Мы пойдем, да, — куда-то в сторону произнесла Калина, и ее тут же под руки вывели из кабинета.

— Давай почитаем! Я нашла такую книгу в библиотеке, тебе обязательно понравится! Там такие картинки! — радостная Нина держала девочку за руку и стремительно двигалась по коридору, размахивая своими косичками из стороны в сторону.

— Книжки – это скучно! — отверг эту идею Рома. — Ты всегда читаешь только «Чиполлино». Как вообще овощи могут разговаривать? И зовут их всех очень странно. Графини Вишни, – он нарочно исковеркал слова, вытягивая гласные и активно жестикулировал. — То ли дело Том Сойер! Он крутой и бесстрашный! Настоящий герой! А овощи... Я их бы просто съел!

— Нет же! Я нашла совсем другую. — оправдывалась Нина. — Ты читал «Незнайку»?

— Как я могу читать книгу, если ты ее названия не знаешь?

— Да нет же! — она остановилась и топнула ножкой. — «Приключение Незнайки и его друзей» – книга такая про маленьких человечков. А Незнайку так зовут просто. Он непослушный и непоседливый. Всегда мешает другим ребятам!

— Незнайка, говоришь — задумался Рома. — Что-то слышал такое.

— Там ещё картинки! — убеждала друзей Нина. — Каль, а ты что читаешь?

— Я..? — Калина задумалась, ей казалось, что она о чем-то забыла. О чем-то важном. Что она явно собиралась обсуждать не книжки. — Мне Алиса в стране чудес нравится.

Ребята дошли до небольшой комнаты в восточном крыле здания. Здесь пахло старыми книгами, цветами и пылью. Казалось, они попали совсем в другой мир, где оживают картинки, а из окна вместо солнечных лучей проникают персонажи из книг.

Хоть комната была и не такая большая, количество книг впечатляло. Вдоль стен и просто посреди комнаты в каком-то понятном лишь строителю порядке располагались деревянные стеллажи с огромным количеством книг. Один только шкаф мог вмещать в себя больше сотни книг разных размеров, аккуратно уложенных на полочках.

Как и во всех библиотеках здесь была банальная навигация по алфавиту. Однако понять что именно было в таком порядке — названия книг или автор, было трудно.

Дети сели за небольшой столик возле окна. Он больше походил на две соединённые вместе парты, нежели на полноценный стол, какие обычно ставят в подобных заведениях.

Нина принесла заветную книгу, на обложке которой яркими буквами было выведено «Приключение Незнайки и его друзей». Пока Рома с девочкой рассматривали картинки и восхищались каждому новому сюжету, Калина продолжала думать. Что-то всё равно было не так.

Она осматривала комнату, стараясь понять, что же всё-таки было утрачено из ее памяти. Это занятие походило на «возвращение к началу», когда человек выходит из комнаты, чтобы вспомнить, зачем сюда пришел. Слишком много книг. Слишком тихо. Воздух гудел в ушах, словно сама библиотека следила за каждым их движением.

Взгляд зацепился на небольшом блокноте, лежащем на столе.

— Это твой? — спросила Калина, указывая на него.

— Да, ношу с собой иногда, — ответила Нина, не отрывая голову от книги. Она одной рукой подвинула блокнот ближе к подруге. — Не помню правда, когда последний раз его открывала. Но можешь посмотреть, если хочешь.

Калина взяла в его руки и осмотрела. На обложке кривыми буквами было выведено «Мира».

— Мира... — прошептала Калина.

И тут она поняла. Лагерь, блокнот, исчезновение, пилотка Паши. Все воспоминания разом хлынули в голову, что даже потемнело в глазах.

— Нина! — вскрикнула она, поднимаясь с места. — Они что, стирают нам память? Посмотри на это! Скажи, что ты помнишь Миру!

— Кого? — спросил Рома, смотря на обеспокоенную подругу.

— Ну Миру! Мирославу! — повторяла она.

— Нет, — ребята в унисон показали головой. — Такая была здесь?

Калина вернула раскрытый блокнот на стол и пролистала пару страниц.

— Вот же! Вот! — шумела она. — Вы должны вспомнить.

Нина взяла блокнот в руки и задумалась. Вдруг в ее глазах блеснули слезы.

— Это же... — Рома украдкой заглянул в страницы.

На несколько секунд повисла тишина, во время которой каждый осознавал, что происходит.

— Она ушла вчера в лес, — еле слышно произнесла Нина. — Но как я могла забыть это?..

— Вы нашли что-то ещё? — Рома вдруг стал очень серьезным. Он посмотрел на Калину в ожидании ответа.

— Вчера в лесу я... Нашла пилотку Паши. Который тоже исчез, — дыхание замерло. Она словно произнесла что-то незаконное, неправильное, страшное. Ребята смотрели друг на друга и никто не мог найти слов. Даже пошевельнуться не было возможности.

— Почему вы не сказали раньше? — нарушил тишину Рома, но тут же продолжил, не дожидаясь ответа. — Это же настоящая зацепка! Как в детективных историях. Что ж. Теперь я Шерлок Холмс, а вы мои верные помощники.

— Ты серьёзно? — Нина всхлипнула. — Думаешь, это смешно?

— Не все здесь взрослые, — спокойно ответил мальчик. — Только с юмором можно справиться с проблемами. Иначе она снова будет плакать.

Он указал на Калину и выждав небольшую паузу подошёл к книжному шкафу.

— Раз мы теперь детективы, — его голос снова приобрел озорные нотки. — То нам нужна карта!

Глава 9.

— И что нам твои карты? — Калина подняла на Рому холодный, недоверчивый взгляд.

— Опять вам объяснять всё, — фыркнул мальчик и стал раскладывать по столу несколько широких полотен, от которых пахло старой бумагой и пылью. Шершавые листы расползались по столу, напоминая странный узор. — Смотрите, всё на свете помечают на картах, чтобы можно было найти дорогу, так?

Девочки переглянулись и неохотно кивнули.

— Значит, тут должен быть и наш лагерь и все прилегающие к нему местности, — с жаром продолжил он, словно учитель, уверенный в своем праве говорить последнее слово.

— А что, если они специально нарисовали бракованную карту, чтобы скрыть следы? — Нина настороженно переворачивала огромные листы один за другим, которые были почти больше неё самой. Бумага мягко шуршала, словно листья в ночном лесу.

— Не будут же они переделывать все карты, верно? — упрямо возразил Рома, вглядываясь в условные знаки. Его пальцы быстро бегали по листам, он что-то сверял с легендой карты и тихо бурчал себе под нос. Глаза его горели, как у настоящего сыщика, наткнувшегося на улики.

— Так... Это всё не то. Это... Здесь? Нет, вряд-ли. А если... Вот как! — он резко остановился, почти ударив пальцем по листу.

Девочки могли лишь удивлённо следить за его хаотичными движениями и надеяться на лучшее.

— Всё просто. Это, — он указал на стопку карт справа. — Карты для спортивного ориентирования, которые были созданы, по всей видимости, самим Михаилом Юрьевичем. А это, — его рука скользнула чуть левее. — Карты всего Приморского края, где мы с вами и находимся.

— Но там же плохой масштаб, мы едва увидим наш лагерь, — Нина оперлась руками о деревянную поверхность стола и наклонилась ближе, словно боялась упустить хоть малейшую деталь. — Наши карты более детальные, да и скорее воображаемые. Мы же просто играем.

— Нет, не просто! — Рома резко поднял голову. Он хотел стукнуть кулаком по парте, но вовремя остановился, чтобы не испортить хрупкие карты. — Даже такие карты стараются делать с максимальной точностью, чтобы мы не ушли с дистанции. Да, может они и не совсем достоверные и охватывают небольшую площадь, но это всё равно карта!

— Допустим, — Калина не сводила с него взгляда. — И что?

— А вот что! — Рома достал по одной бумажке из разных стопок. — Видите вот эти маленькие точки, образующие квадратики?

Он ткнул пальцем в едва заметные знаки. Девочки наклонились так близко, что их косички падали на бумагу.

— Это особый знак, показывающий разрушенные или полуразрушенные здания, — пояснил он и, почти торжествуя, приложил одну карту к другой. — А теперь сравните их с нашими лагерными.

Нина поднесла лист ближе к глазам, пальцы дрожали.

— Не может быть... — прошептала она. — Как это... разрушен?

— А вот так. Нет здесь никакого лагеря. Руины, — Рома ещё раз поднес листы ближе друг к другу. — И здесь, и здесь одинаковые дороги, лес, с той стороны Уссурийский залив и Японское море. Это точно координаты нашего лагеря. И он давно разрушен.

Повисла тишина. Не было слышно даже дыхания. Словно весь мир на секунду замер. Словно всё и правда было лишь сном. Кошмаром, заставляющим резко вскочить на кровати посреди ночи. Но они не просыпались. Они всё ещё были здесь.

Даже старый шкаф, казалось, замер, и книги перестали дышать своей пыльной жизнью. Воздух стал вязким, как сироп, будто мир не хотел пускать их дальше.

Калина первая нарушила молчание:

— Но... Мы же здесь. Мы сидим в библиотеке, говорим, дышим. Как это может быть руинами? Вдруг карты ошибаются?

— Исключено, — Рома быстро вытянул из-под груды ещё несколько ватманов. Бумага хрустнула, и на каждом были те же самые значки. — Они все говорят одно и то же.

— Но зачем хранить такие карты... — пробормотала Нина, озираясь по сторонам так, словно кто-то прямо из-за стен мог подслушать её слова. — Мы же часто ходим в библиотеку, вдруг нашли бы?

— Нам обычно сразу дают в руки то, что нужно, — пояснил Рома. — Никто не даст детям бродить по залам в поисках. Да и кто из вас видел эти стопки раньше? Кто вообще в лагере будет читать что-то, кроме сказок? Ты сама то знала, что здесь есть карты?

Нина отрицательно покачала головой.

— А сам-то откуда знаешь? — Калина вдруг посмотрела на него с подозрением. В её голосе прозвучали нотки страха.

— Я, в отличие от вас, бестолочей, люблю походы и часто практикуюсь создавать маршруты. Вот и беру эти карты.

— И тебе это разрешили?

— Да, я часто общаюсь с Михаилом Юрьевичем и он дал добро на использование любых материалов. А остальные не спрашивали.

— Ну ты даёшь, Рома, — Нина впервые за это время улыбнулась, но даже так улыбка была неловкой и скорее тревожной. — Ты и вправду оказался умнее нас. Чтобы мы без тебя делали. Прости, что не рассказали всё сразу.

— Забудь, — отмахнулся он, собирая ненужные карты. Его лицо вновь стало серьёзным. — Теперь перед нами другая задача. Понять, почему здание было разрушено.

— И как мы это сделаем? — Калина не отрывала глаз от условных знаков, словно надеялась найти в них спасение.

— Книги! — ответил Рома, метаясь между полок, то вскакивая на носки, то резко наклоняясь, заглядывая в нижние ряды. — Если информация есть на карте, значит будет и где-то ещё.

— И что ты в них хочешь найти? —осторожно спросила Нина, переглядываясь с Калиной.

— Да что угодно! — раздраженно бросил он и стал стаскивать на стол несколько потёртых томов. На одних крупно красовалось «История», на других — «Приморский край», на третьих — «Детский досуг». Корешки были полупотрёпанные, страницы пожелтевшие, а от некоторых пахло так, будто их десятилетиями никто не открывал. — И что, я один всё это делать должен? Помогайте наконец!

Девочки покорно встали и направились к стеллажам с книгами. Здесь было много научной литературы, которую преподаватели могли использовать для своих уроков. Некоторые книги были с уклоном на конкретную специальность. Так, кое-где лежала нотная грамота или пособия по музицированию. Были книги по истории, труды о войне и портреты известных личностей. Всё это больше походило на склад случайных знаний, сваленных в беспорядке. Ищешь одно — а находишь сотню ненужных вещей.

Калина устало вздохнула. Это было как искать иголку в стоге сена. Ничего непонятно, искать скучно, книги все располагаются в каком-то хаотичном порядке, а информация в них была безжизненной, словно просто скопирована из одного источника.

Но вдруг её взгляд зацепился за что-то в дальнем углу. Там, отдельно от всех остальных, прямо на верхней стенке шкафа, лежала пыльная книга, название которой было невозможно прочитать из-за грязно-серого налёта.

Девочка осторожно подтащила к себе стул и встала на носки. Кисть еле пролезала в тонкую щель между потолком и шкафом. Но спустя несколько попыток, книгу все же удалось достать. Несколько раз она чуть не потеряла равновесие, но, упорно тянувшись, наконец ухватила корешок. Книга со скрипом выскользнула.

Она стряхнула с нее пыль и прочитала: «План здания». Книга была совсем тоненькая и потёртая. Листы казалось вот вот из неё выпадут. Пожелтевшие страницы шуршали от каждого движения, а обложка, на которой были изображены странного рода фигуры, была готова вот вот оторваться.

— Ребят, — произнесла Калина, всё ещё стоя на стуле. — Мне кажется, я что-то нашла.

Рома подбежал к ней и слегка подпрыгнул, стараясь разглядеть, что же было у девочки в руках.

— Я тоже! — крикнула Нина из другого конца зала, сжимая в руках какой-то пожелтевший лист.

Они втроём снова собрались за столом. На него легли и книги, и карты, и какие-то старые газеты.

— Пятого ноября 1993 года в известном лагере «Океан» произошла трагедия, — дрожащим голосом читала Нина вырезку из газеты. — В результате пожара, начавшегося по вине одного из сотрудников, было полностью разрушено несколько корпусов. Дети, к счастью, не пострадали. Однако государству пришлось приостановить работу лагеря на неопределенный срок. — Нина перевернула несколько страниц и продолжила читать. — Прошло уже несколько лет после трагедии в лагере, однако восстановить ущерб так и не удалось... Была потрачена огромная сумма, однако в результате коррупции ни одна монета так и не пошла на строительство нового здания.

— Это значит... — прошептала Калина. Слова застряли в горле.

— Что мы и вправду находимся в сгоревшем и заброшенном здании, — закончила за нее фразу Нина.

— Не может быть, — Рома судорожно перебирал множество разложенных по парте листов, будто надеялся найти на них опровержение.. — Сейчас же явно не 1993.

— Ты прав, — девочка с русыми косичками положила перед ним старую чёрно-белую фотографию, на которой было изображено множество ребят, сидящих напротив главного здания. Они смеялись, обнимались, махали руками. Но сердце девочки остановилось, когда взгляд зацепился за одну из фигур. — Сейчас 1986 год. А это, — она указала на одну из сидящих девочек. — Наша Калина Манн.

— Но как это возможно? — Калина схватила фотографию и поднесла к лицу. На ней и правда была она. В черном платье с двумя аккуратно собранными хвостиками. Однако остальные дети были ни на кого не похожи. Здесь не было Нины, Ромы, Паши, даже знакомых учителей. Все лица — чужие, но одновременно странно знакомые. Где-то глубоко внутри от них исходило тепло, будто это были её друзья… когда-то.

— Не знаю... Может это всё какая-то шутка, — Нина перебирала подол платья и уже не с таким азартом смотрела на друзей.

— Не унывать, — резко сказал Рома, хотя в его голосе дрожали нотки страха. — Мы на пути к разгадке. Мы уже знаем, что что-то здесь не чисто. Нам стирают память каждый раз, когда мы поем песню, вокруг нас железная дорога, которой нет на картах, мы находимся в здании, которого уже давно не существует. Точнее, мы находимся тогда, когда лагерь ещё существовал, но газеты ушли далеко в будущее.

— Я запуталась, — тихо призналась Нина.

— Каль, а ты что нашла? — он повернулся к подруге, всё ещё разглядывающей фотографию.

Калина всё ещё не могла оторвать взгляд от фотографии. Её пальцы судорожно сжимали края снимка. Лица ребят на нём будто оживали, улыбки становились теплее, а взгляд девочки на фото был таким же упрямым, как и её собственный. С каждой секундой ей казалось, что она знает этих детей, просто забыла их. Мальчики, девочки, стоявшие рядом с ней отзывались в душе какой-то невероятной теплотой. Она долго пыталась понять откуда могла их знать и почему никого из них не было в настоящем. Кем могли быть эти люди?

— Земля вызывает Калину. Приём! — Рома помахал перед не лицом рукой.

— Я… — она с усилием положила фото на стол и выдохнула. — Я нашла планы зданий.

Ребята тут же склонились над столом. Рома пододвинул планы к себе и начал медленно и вдумчиво листать страницы.

— Так, это корпус для мальчиков, это — для девочек, — проговаривал он. — Вот тут столовая, библиотека...

— А это что? — Нина указала пальцем на небольшой темный прямоугольник располагающийся возле главного здания.

— Наверное, технические помещения? — предположила Калина.

Рома встал и направился к окну. Прижавшись лбом к холодному стеклу, он вглядывался в лес за пределами лагеря.

— Там ничего нет, — крикнул он, подзывая девочек.

— Может окна не на ту сторону выходят? — Нина облокотилась на подоконник и тоже взглянула вниз.

— Нет. Всё правильно, — Рома прищурился, ещё раз сверяя план и вид за окном. — Оно должно быть прямо там.

Он обернулся. В его глазах горел тот самый огонёк, от которого девочкам стало не по себе.

— Пойдём, сходим? — тихо предложил он.

Глава 10.

Как только ребята собрались выйти на улицу, их тут же перехватила Ольга Александровна. Она словно вынырнула из воздуха прямо в дверях библиотеки, скрестив руки на груди и вперившись в них взглядом поверх очков.

— И куда вы собрались, молодые люди? — холодно спросила она, расставив руки в боки. — Или захотели прогулять обед?

Дети замерли. И вправду, пока они возились с картами и старыми книгами, время пролетело незаметно, и уже давно настал обед. В животах жалобно заурчало.

— Уже идём, — поспешно вмешалась Нина. Она улыбнулась слишком натянуто, чтобы это выглядело искренне, и быстро схватила неугомонного Рому за рукав, будто опасалась, что он захочет преодолеть это препятствие в виде учителя и сбежать на улицу.

— А ты, Калина? — Ольга Александровна слегка прищурилась, переводя взгляд на девочку. — Разве не должна сегодня дежурить в столовой?

Калина застыла, будто её окатили холодной водой. Она ощущала, как сердце гулко стучит в груди, выдавая волнение.

— Разве? — выдохнула она, нарочито хлопая глазами и стараясь разыграть удивление. Она решила, что нельзя дать им узнать, что они вернули себе память. А раз всё было стёрто, то и наказания никакого не было. — Я думала, мы дежурили за завтраком недавно. Или я в чем-то провинилась?

На лице Ольги Александровны промелькнула тень усмешки. Она чуть заметно приподняла уголки губ — так непривычно, что ребятам даже могло показаться, будто она умеет улыбаться. Но улыбка эта не несла тепла.

— Нет, — ответила она. — Но можете получить выговор все втроем, если сейчас же не явитесь на обед!

В этот момент её взгляд скользнул по столу, заваленному разными книгами и бумагами. На секунду она прищурилась и сделала шаг ближе, будто собираясь рассмотреть, что же дети оставили после себя. Рома тут же резко шагнул вперёд, прижимая к груди свёрнутый план здания и небрежным движением прикрывая ладонью открытую книгу.

— Мы просто хотели почитать что-нибудь интересное. Нина говорила про «Незнайку», — быстро сказал он, даже слишком поспешно, но голос звучал дерзко. — Но мы ничего не нашли, одни скучные учебники.

Ольга Александровна ещё мгновение всматривалась в стол, потом медленно выпрямилась и вновь смерила их тяжёлым взглядом.

— Вон отсюда, — произнесла она тихо, но так, что у детей по спине пробежал холодок. — И быстро, пока я не передумала.

Пришлось повиноваться, однако Калина была рада, что получилось так легко ускользнуть от ведьмы. Они покинули библиотеку быстрым шагом, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Ольги Александровны, пока та не скрылась за дверью.

— Мне кажется, она догадывается, — шепотом произнесла Нина, пока они шли в столовую. Она старалась говорить тихо, но напряжение дрожало в её голосе. — А ты вообще головой не думаешь, — эти слова уже были адресованы Роме. — У тебя в руках был план здания! Что могло случиться, если бы она заметила?

— Не заметила же! — беспечно ответил Рома. Он развернулся и пошёл спиной вперёд, чтобы видеть лица девочек, и, словно нарочно, ухмыльнулся, будто вся ситуация была забавной.

— Ты должен быть аккуратнее! — Нина уже потянулась дёрнуть парня за рукав, но он ловко выкрутился, скорчил озорную гримасу и забежал в двери столовой.

Внутри было на удивление спокойно. Дети разбились на те же группы, сидели за теми же столами, и, казалось, обсуждали что-то похожее. По пути Калина заметила девочку, что как и в прошлый раз, сидела за столом одна.

С одной стороны лежал поднос с едой, с другой — несколько листков бумаги, исчерченных странными линиями. Девочка держала в руках короткий карандаш, старательно водила им по бумаге и, похоже, совсем не замечала происходящего вокруг. У нее были темные, слегка волнистые волосы, собранные в низкий хвост, из которого всё время выбивались пряди. Чёлка закрывала высокий лоб, делая взгляд ещё более скрытным. На ней было то же самое чёрное платье, что и на остальных девочках, белые чулки, простые туфли. Обычная форма. Но при этом в ней было что-то, что выбивалось из общего строя: бледная кожа, слишком тонкие запястья и этот неестественно сосредоточенный взгляд, направленный только в бумагу.

«Неужели она такая же, как Мира?» — пронеслось у нее в голове.

— Привет, — произнесла она вслух.

Ответа не последовало. Девочка лишь чуть заметно вздрогнула и продолжила рисовать. Карандаш скрипел по бумаге, оставляя всё новые и новые линии, будто одна и та же фигура повторялась раз за разом. В углу каждого из них можно было заметить небольшую подпись — Ася.

— Ты в порядке? — поинтересовалась Калина, кладя руку ей на плечо.

Её глаза на секунду метнулись к Калине — странно пустые, как будто в них отражалась не столовая, а что-то совсем иное.

— Д-да, — произнесла она глухим, будто надломленным голосом и тут же перевернула лист, начиная рисовать то же самое заново.

— Уверена? — не отступала Калин

— Д-да, — повторила Ася тем же интонационно «сломленным» тоном и отвернулась, показывая всем своим видом, что не желает продолжать разговор.

— Я могу посмотреть? — Калина нагнулась ближе, стараясь взять в руки отложенный лист бумаги.

Калина нахмурилась и, когда девочка снова склонилась над листом, легким движением стащила один из рисунков. На бумаге — переплетение линий, словно лабиринт или карта. В центре тянулась чёрная клякса, будто пятно, не поддающееся объяснению.

Постояв у стола ещё пару секунд, Калина поняла, что смысла нет. Девочка не собиралась общаться.

Она догнала друзей и села рядом.

— Что, опять сосиски? — возмутилась она, смотря в тарелку.

— Конечно, сосиски! Сегодня же вторник! — крикнул какой-то мальчишка с соседнего стола.

— Но вчера тоже они были! —нахмурилась Калина.

— Не может быть! Вчера был понедельник, значит и обед другой, — уверенно парировал мальчишка и тут же занялся своей едой.

Калина спорить не стала, только переглянулась с ребятами и кивком указала на Асю.

— Мне кажется, она будет следующей... — тихо прошептала она.

— Почему? — Нина наклонилась вперёд, чтобы лучше слышать.

— Она ведёт себя как Мира. Рисует что-то странное... — Калина протянула ребятам листок. — И не говорит.

Нина подолгу разглядывала лист, затем аккуратно сложила его и спрятала в блокнот Миры. После резко обернулась к Роме, который в этот момент с наслаждением уплетал сосиски.

— Тебе всё равно, да? Только и думаешь, что о еде.

— Неправда! — возмутился Рома, проглотив кусок и запив его чаем. — Я, вообще-то, думаю, как нам найти то здание. А на голодный желудок думается плохо!

Нина закатила глаза и опустила голову на руки.

— Знаете... — вновь шепнула Калина. — Я тут ещё подумала. Что, если мы не сможем найти ответы за один день и нам снова сотрут память?

В этот момент казалось, что все звуки в столовой стихли, люди пропали, осталась лишь эта троица, подсвеченная тусклым светом из окна.

— То есть, мы можем всё снова забыть?

— Именно, — Калина почувствовала, как по спине пробежал холод. — Мне кажется, всё происходит именно из-за песни, что мы поем на музыке. Не знаю, как это происходит, но мы потеряли память именно после урока Ольги Александровны.

— Это всё частота, — перебил Рома. — Видимо, они как-то действуют на наш мозг.

— Это что, биологическое оружие? — испуганно прошептала Нина.

— Скорее гипноз, — ответил он и пожал плечами, будто говорил о чём-то обыденном.

— И что тогда нам делать? — Калина уткнулась в еду, есть всё-таки хотелось.

— Нам нужен тайник с информацией, — заметил Рома, укладывая грязную посуду на поднос. — Что-то, что сможет напомнить нам о нашей миссии!

— Может его? — Нина достала блокнот Миры, куда до этого убрала листок Аси. — Он сам по себе может многое напомнить, а если мы запишем что-то, то точно будем знать.

— Отличная идея! — похвалила Калина подругу. — Так мы точно не забудем!

— Я могу сама записывать всё необходимое, главное, чтобы мы вместе могли найти его в нужный момент.

— Уж, думаю, справимся, — с этими словами Рома поднялся и направился к выходу.

— Он всегда так будет делать? — надулась Нина.

— Я пошел выполнять задание! — он поднял руку вверх, как бы прощаясь с подругами.

— И без нас? — Нина оставила поднос на столе и поспешила за ним.

Калина задержалась на мгновение. Она снова посмотрела в сторону Аси. Девочка всё так же сидела одна, рисуя один и тот же узор. Карандаш скрипел, словно застрявшая пластинка, повторяющая одну и ту же ноту.

Калину передёрнуло. Она встала и торопливо пошла за друзьями.

Время близилось к дневному сну.

Глава 11.

Рома убежал так быстро, что девочки даже не заметили в какую именно сторону он направился.

— Ты запомнила, где находится это место? — спросила Калина, подходя к двери.

— Оно должно быть там, куда выходят окна библиотеки, значит нужно обогнуть здание, — ответила Нина, стараясь поспеть за подругой.

Они шли торопливо, почти бегом и не обращали внимание на ребят, играющих на улице. Все вдруг резко забыли про наказание. Про то, что на улице находиться опасно и что теперь они всё время будут проводить только в стенах лагеря. Детей больше не держал страх. Жизнь продолжалась, они снова играли в догонялки, в прятки, занимались в кружках и просто отдыхали на природе от занятий и городской суеты. Лагерь снова жил своей обычной жизнью.

Это было хорошее место: флора здесь будто была создана для детских шалостей и игр. Тут тебе и деревья с кустами, где можно было устраивать базу или наблюдательный пункт; и разноцветные полевые цветы, которые можно было засушить или сделать из них красивый букет; здесь и просторные поля, где можно бегать, играть в футбол или тренировать меткость. В общем, место и вправду было хорошим. Как будто именно тут можно было остановиться, прилечь на траву и всматриваться в жгучее яркое солнце, что так мягко греет твои уставшие конечности, словно сама природа подыгрывала лагерю, закрывая глаза на его тайны.

— Смотри! Вот он! — Нина указала пальцем на силуэт в тени. — Рома! Подожди нас!

Но Рома, казалось, не слышал. Он ходил взад-вперёд, что-то отчаянно сверяя с картой, которую держал в руках.

— Да где же он?.. — донёсся до девочек его недовольный голос, когда они подошли ближе.

— Не нашёл? — осторожно спросила Калина, осматривая место.

Структура лагеря выглядела простой, почти правильной, как на бумаге. От главного входа тянулась широкая дорога, ведущая к железной дороге, откуда Калина впервые пришла сюда. По одну сторону дороги располагался корпус для девочек, соединённый с главным зданием длинным коридором на втором этаже. По другую сторону, симметрично, стоял корпус для мальчиков. За ними простирался задний двор — самое шумное место лагеря, площадка для игр. Там было почти пусто от построек, если не считать нескольких сараев с утварью, которые можно было увидеть прямо из окон столовой.

Но вот по бокам, в стороне, куда выходили окна библиотечных залов и спален, всё выглядело иначе. Там тянулись узкие тропинки, по которым редко ходили дети. Там стояли ещё несколько небольших зданий, в которых, скорее всего, хранили припасы или жили остальные рабочие лагеря, включая Виктора.

Здесь было тихо, обычно дети не забегали в эту сторону и ограничивались только задним двором или выходом в лес. Это было место взрослых, которые ходили от одного корпуса к другому, следили за порядком и в целом вели весь быт лагеря. Их шаги, их голоса, их хозяйственные заботы. И это место дышало какой-то чуждой прохладой.

— Я уверен, оно точно здесь! — сказал Рома, завидев девочек. В его глазах блестела смесь азарта и раздражения.

— Я ничего не вижу, — вздохнула Нина, тревожно озираясь по сторонам.

Между главным зданием и корпусом было небольшое пространство. Жуткое, темное. Казалось, что стены вот вот сомкнуться и раздавят всех, кто зашёл на чужую территорию.

Калина, почувствовав нарастающее напряжение и раздражение, что тянулось за ней с самого утра, вдруг пнула камень под ногами. Камень покатился и со звоном ударился о металлическую поверхность. Гулкий звук разнёсся в тишине, словно удар колокола. Все замерли. Здесь и правда где-то была дверь.

— Ты слышала? — прошептала Нина, вцепившись Калине в локоть.

— Здесь что-то есть, — выдохнул Рома и бросился к месту, где прозвенел звук.

Он жадно ощупывал руками стены, скользил пальцами по шершавой штукатурке, пока вдруг не наткнулся на странный изгиб. И тут же, словно выросшая из тени, показалась узкая лестница, ведущая вниз. Каменные ступени скрывались в темноте, уходя под землю.

Но вела она не к подвалу здания, как можно было бы ожидать. Лестница спускалась куда-то в сторону, словно открывая проход к другому корпусу, тайному коридору, соединяющему всё это место в единую сеть.

В груди у Калини похолодело.

— Это... — она сглотнула. — Это точно не должно быть здесь.

— Вот он, наш проход! — глаза Ромы загорелись, и он уже был готов шагнуть вперёд.

— Подожди! — Нина схватила его за рукав. — Ром, мы не знаем, что там. Это может быть опасно.

— Опасно или нет, — он вырвал руку. — Но если мы не посмотрим, мы никогда не узнаем!

И в этот момент тьма узкого прохода словно придвинулась к ним ближе, дыша сыростью и тайной.

Ребята переглянулись и медленно преодолели несколько ступенек. Внизу пахло сыростью, плесенью и какой-то вечной мерзлотой, что обычно селиться в подвалах.

— Ну что, — Спросил Рома. — Идём внутрь?

Калина потянулась к ручке двери. Холодный металл соприкоснулся с кожей, оставив на ней лёгкий кисловатый запах ржавчины.

— Фадеев Роман Валерьевич, вы что себе позволяете? — послышался голос сверху.

Калина не успела обернуться, чтобы разглядеть того, кто обратился к Роме. В тот же миг ее руку обдало странным жжением и резкой болью, уходящей куда-то в мозг. Перед глазами всё поплыло, во рту появился странный привкус, словно ее вот-вот могло вырвать.

Она прижала ладонь ко лбу, почувствовала, как град пота стекает по лицу. Девочка не могла пошевелиться, тело обмякло и медленно спускалось вниз. Рука, держащая ручку, ослабла. Ее словно ударило током. Она старалась моргать быстрее, чтобы вернуть себе зрение, но с каждым новым «выходом из темноты» она переставала узнавать окружающий не пейзаж.

Сначала были только белые стены и резкий писк монитора сердечного ритма. Линия на экране прыгала, оповещая о каждом ударе сердца. Неожиданно удары прекратились, звук стал ещё более пронзительным и резким. Он давил на голову, въедался в уши, эхом раздавался где-то в районе ее собственного сердца.

Вдруг стало очень больно, но эта боль была другой, не физической. Совсем новой. У нее будто вырвали лёгкие, оставив ее без малейшего шанса на новый вдох. Она чувствовала, как из глаз лились слёзы, как крик застывает в горле. В этот момент она уже не была маленькой девочкой, что только-только начинает свой школьный путь и ищет новых друзей. Здесь она была другой, чувствовала по-другому. Словно что-то сломалось, что-то, что безвозвратно исчезает в миллиарде клеток и импульсов, атомов и молекул, испаряется, превращается в пепел, сливается с воздухом и больше никогда не вернётся, но навеки останется огромным осколком, что поселится в сердце и будет задерживать кровь.

— Калина! — ее били по щекам. — Калина, а ну очнись. Очнись же!

Она с трудом открыла глаза. Над ней склонилась Нина, бледная и испуганная, крепко держащая её лицо.

— Проснулась! — выдохнула она, садясь на землю.

Солнце слепило глаза, Калина совершенно не понимала, что произошло. Как позже объяснила Нина, один из работников, по всей видимости тот самый Виктор, заметил Рому на лестнице и позвал на подмогу. К счастью, заметили только его и мальчик чудом успел выбежать из подвала, обратив всё внимание на себя. Он долго беседовал с преподавателями. Он специально закричал, что «искал подвал ради веселья», выставил всё так, будто действовал один. Он громко спорил с преподавателями, вытаскивал из кармана карту и пытался доказать, что просто хотел «сыграть в разведчика». Его слова были полны наигранного дерзкого хвастовства, но именно это отвлекло всех.

Пока Рома тянул время, Нина успела вытащить Калину наверх и спрятать её в кустах возле мальчишеского корпуса. Девочка почти не шла, ноги едва двигались, но Нина тащила её вперёд, шепча молитвы, чтобы взрослые не обернулись. Им повезло: все внимание было приковано к мальчику.

— Он пожертвовал собой ради нас, — тихо сказала Нина, глядя в сторону лагеря. — Они отвели его обратно в лагерь. Наверное, теперь накажут...

— Про нас он ничего не сказал? — спросила Калина, поднимаясь на локтях.

— Нет, я слышала, как он ответил, что был один, — она заметно погрустнела и, казалось, вот вот расплачется. — И что в библиотеке сам лично искал всякие документы, пока мы «читали сказки».

— Нам нужно его найти, пока с ним что-нибудь не сделали! — Калина поднялась на ноги, хотя тело ещё дрожало, и отряхнула платье.

— Аккуратнее! — спохватилась Нина, поддерживая подругу под руку. — Лучше объясни, что с тобой было? Почему ты потеряла сознание?

— Не знаю, — она коснулась ладонью лба и зажмурилась, стараясь привести мысли в порядок. — Я видела что-то странное. Не знаю, как объяснить, но это явно что-то плохое. Очень плохое.

Она открыла глаза и крохотная слезинка стремительно побежала по щеке.

— Нужно отыскать Рому, — повторила она.

Девочки ещё раз огляделись, проверяя, не следят ли за ними. Потом быстро направились на задний двор. Там всё шло своим чередом: дети складывали игрушки, собирали мячи, готовились ко сну, будто ничего и не случилось.

— Как думаешь, где он? — спросила Калина, вслушиваясь в каждый звук. — В кабинете Ольги Александровны? Или где-то ещё?

— Не знаю, — Нина покачала головой.

Они вошли внутрь. Калина останавливалась возле каждой двери и прислушивалась, может быть, она смогла бы услышать его голос или что-то ещё, связанное с пропажей. Тишина глотала её ожидания.

— Каль... — тут Нина испуганно вздрогнула.

— Ты нашла его? — она мигом оказалась подле подруги.

— Смотри... — ее палец указывал на небольшой снимок, сделанный в начале смены. На нем их отряд, где были все знакомые ребята. Но теперь, прямо посередине оказалась дыра, пропасть, которую никто не заполнял. На этом месте определенно должен был быть Рома.

— Его больше нет, — шепнула Нина.

К горлу подступили слезы. Не может быть. Всё не может быть так. Неужели они забрали его? Неужели они просто увезут его в лес? Неужели его больше нет?

Вопросом было много, как и нахлынувших эмоций. Тревога пульсировала в висках, сбивала дыхание, не давая сделать новый вдох. Руки задрожали, перед глазами снова возникла пелена. Его больше нет. Она чувствовала вину, чувствовала ненависть и отвращение, к этому месту, к этим людям, к самой себе. Ей казалось, что она ещё могла его спасти, вернуть всё на место. Она была во всем виновата, нельзя было идти всем вместе. Это была только не битва. Только она хотела вернуть себе память и во всем разобраться. Ее друзья здесь не причем. Они точно были не причем!

Калина прислонилась спиной к холодной стене, хватаясь за горло, словно стараясь снова научить себя дышать.

И тут, откуда-то издалека, разлились звуки пианино. Медленные, ровные ноты. Вскоре к ним присоединились голоса — детский хор пел знакомую песню. Она накрыла всех мягкой, липкой волной. Мысли путались, образы стирались. Музыка шаг за шагом уносила память, превращала её в зыбкий сон.

Калина закрыла глаза, и мир стал исчезать.

Глава 12.

Музыка медленно обволакивала тело, становилось настолько приятно, что больше не хотелось шевелиться. Она словно плыла в бескрайнем море, где есть только плеск волн и палящее солнце. Или грелась возле камина прохладной зимней ночью, когда солнце уже давно зашло, но мама продолжает хлопотать на кухне, позабыв, что пора спать.

Это ощущение было таким тёплым и уютным, что Калина, боясь его потерять, лишь сильнее закатывала глаза, чтобы остаться в этом странном музыкальном мире подольше.

Перед ней открылся пляж. Белый песок раскалился под солнцем и приятно жёг ступни, оставляя на коже мягкие тёплые следы. Волны медленно откатывались от берега и возвращались вновь, забирая с собой крошечные камешки, будто выбирали самые красивые. Интересно, зачем они морю? Неужели оно тоже хочет играть?

Калина подняла несколько гладких красивых переливающихся на солнце камушков и аккуратно бросила в воду.

— Надеюсь, тебе понравится! — крикнула она, в надежде, что стихия сможет её услышать.

Волны ласкали ее ступни, покрывая их раз за разом маленькими пузырьками пены. Солнце ярко светило, отражаясь в морской глади тысячей бликов, и казалось, будто всё пространство вокруг наполнено светом.

— Не уходи далеко! — раздался женский голос где-то позади.

Калина обернулась. Ей навстречу бежала молодая женщина лет двадцати пяти. Длинные тёмные волосы, влажные от воды, прилипали к её спине и плечам, оставляя блестящие солёные капли. На ней был ярко-красный слитный купальник, подчёркивающий изящную фигуру, а на голове — огромная соломенная шляпа с широкими полями, чуть перекошенная от ветра. Женщина улыбалась так тепло и нежно, что сердце Калины наполнилось чем-то щемящим и до боли родным.

— Нельзя ходить в море одной! Ты можешь утонуть, милая, — девушка села на корточки возле Калины и обняла ее за плечи, прижав к себе.

Ее руки были такими теплыми, нежными, родными... В них можно было утонуть. От них не хотелось уходить.

Рядом опустился мужчина — высокий, с короткой стрижкой под машинку, в простых чёрных плавках. Он сел прямо на песок, вытянув ноги и подставив лицо солнцу. Его плечи блестели от капелек воды, а улыбка была спокойной и уверенной. Он протянул руку, потрепал Калину по волосам и наклонился, чтобы поцеловать жену.

В воздухе ещё сильнее запахло морской солью, теплым песком и чем-то домашним, нежным.

— Дочурка снова решила поплавать? — спросил он, в голосе звучала добродушная насмешка.

— Она вся в тебя, — улыбнулась женщина, прижимая Калину ближе.

Они улыбались. Они были семьёй. И ничего в этот миг было не нужно.

— Расскажешь мне, как провела выходные в лагере? — мягко спросила мама, поправляя шляпу.

Калина хотела ответить, но картинка дрогнула, словно отражение на воде. Волны вдруг стали тяжёлыми, пляж растворился. Вместо них появились классы, спальни, детские голоса, запахи столовой и книг.

Она стояла возле множества ребят, что плотно стояли друг с другом. В центре находилась взрослая женщина слегка за сорок. Все смеялись, жмурились от солнца, кто-то махал рукой.

Яркая вспышка ослепила глаза. Фото было сделано. Их совместное лагерное фото.

Дальше всё, как в тумане: школьные работы, контрольные, выпускной, где она стояла в длинном платье с необычно уложенными волосами, университет с белыми халатами и приборами, первая любовь и…

Снова пустота. Она уже не манила, не дурманила, не ласкала. Просто стало темно. Не было ни звуков, ни образов — только тишина.

Калина резко открыла глаза.

Она проснулась с головной болью. Всё вокруг было привычным — детские кровати, девочки, которые вполголоса болтали обо всём подряд, лишь бы не спать после обеда.

Калина была накрыта одеялом. Она молча смотрела в потолок, стараясь прийти в себя.

— Какой странный был сон, — пронеслось в ее сознании. — Всё было... Таким реальным, что я будто прожила чужую жизнь.

Комната начинала оживать. Тихий час заканчивался. Девочки, оживленные этой новостью и возможностью ухватить вкусных фруктов на полдник, быстро надевали свои платьица и наперегонки бежали вниз по лестнице. Только смех и топот маленьких каблучков, что в воображении превращали их в статных взрослых дам, слышался в коридоре.

— Утречка! — окликнула ее Нина. — Опять ты встаёшь позже всех! Неужели ты не хочешь успеть на полдник?

— Хочу... Наверное, — Калина села на кровать.

Сон всё ещё не выходил из ее головы, всё было таким странным и запутанным, что реальный мир ушел куда-то на второй план. Она не могла связать и двух слов, прилагала множество усилий, чтобы услышать, о чем говорила Нина. У нее как будто начался жар, но не от палящего летнего солнца, а от чего плохого, живущего где-то у нее внутри.

— А давай сегодня сделаем красивый разворот в моем блокноте? — обрадовалась Нина. — Я хочу собрать от всех своих друзей в лагере по маленькому воспоминанию.

— Да, хорошая идея, — Калина потеряла глаза и протянула руку. — Давай блокнот, я напишу тебе что-нибудь, — и после добавила. — Только ты не читай сразу! Это секрет! Вот вернёшься домой, будешь по мне скучать, тогда и посмотришь.

Нина кивнула. Её глаза блестели от нетерпения. Она залезла в маленькую тумбочку, и достала из нее фиолетовый блокнот, но на секунду помедлила. Что-то было не так. Сердце как-то по особенному застучало.

— Держи, — протянула она блокнот Калине.

Они вместе устроились на кровати и начали перелистывать страницы. Листы были исписаны аккуратным детским почерком, украшены странными рисунками и...

— Опять! — в унисон выдохнули девочки.

— Ты тоже всё вспомнила? — они испуганно смотрели друг на друга.

Дыхание сбилось, голова закружилась ещё сильнее.

— Рома... — шепнула Калина, опуская голову на руки. — Мы должны его найти!

Она сказала это так громко, что слова отразились эхом от стен. Слёзы подступили к глазам. Всё это было так тяжело, что она на секунду подумала, как здорово было бы всё это вновь не вспоминать. Просто не помнить, не знать, не чувствовать. Но...

— Мы должны пойти в тот подвал, — прошептала она с решимостью.

— Но нас поймают! — на глазах Нины блеснули слёзы.

— Нужен план, — твёрдо сказала Калина. — Они скрывают от нас подвал. Там что-то важное. Очень важное.

Девочки быстро оделись и вышли из комнаты. Шаги их были неслышными, но глаза бегали по сторонам, проверяя, нет ли рядом взрослых. Первым делом, нужно было отвлечь Ольгу Александровну и того, кто вечером дежурил на улице.

— Будь тут Рома, мы бы уже давно всё решили, — грустно сказала Нина, спрыгнув с последней ступеньки.

— Тихо ты! — Калина положила руку ей на плечо. — Мы его найдем. Обязательно найдем!

В коридорах было шумно, дети с кефиром и яблоками в руках носились из угла в угол, стараясь как можно дольше насладиться короткой трапезой.

— И что мы будем делать? — Нина тревожно оглядывалась.

— У меня есть план, но ты должна подыграть мне, если что-то пойдёт не так. Хорошо? — Калина прищурилась, глядя в окно на играющих детей.

Нина хотела спросить, что именно она задумала, но, обернувшись, поняла — Калина уже исчезла. В следующую секунду её голос разнёсся по всему коридору:

— Учительница! — кричала Калина на весь коридор, стараясь привлечь к себе внимание. — Учительница,скорее!

Из кабинета выпорхнула напуганная Ольга Александровна. Лицо её было встревожено, брови грозно сошлись. Она наклонилась к девочке и одним лишь грозным взглядом заставила ее прекратить кричать.

— Что случилось? — спросила она басом, от которого девочки обычно съёжились.

— Ольга Александровна! Там, там на улице, — Калина, по всей видимости, разыгрывала волнение. — Катя на улице сказала мне, что ей сказал Вова, что Ася ушла в лес! — Калина тараторила так быстро, что даже преподавательница не могла в полной мере понять, о чём идёт разговор.

— Так, всё по порядку, кто кому что сказал?

— Ася в лесу! У Кати даже есть какие-то ее бумажки с рисунками. Ещё она сказала, что точно видела, как Ася уходит в лес! — она запнулась и задумчиво посмотрела в пол. — Или это видел Вова... Они сказали мне ничего не говорить! Но я боюсь! Нельзя же вот так!

— Так, оставайся здесь, — Ведьма провел рукой по ее спине и направилась к выходу. — Я пойду проверю.

Она поспешно направилась к выходу, бормоча что-то под нос. Девочки услышали, как с улицы она окликнула Виктора, и поняли: всё, внимание отвлеченно.

Калина тут же схватила Нину за руку и прошептала:

— Бежим!

Сердце колотилось в груди, когда они осторожно выскользнули на улицу. Тени от деревьев легли на дорожку, и казалось, что даже ветер знает об их тайне. Девочки бежали к подвалу, стараясь держаться в стороне от шумных компаний ребят, пока Ольга Александровна и Виктор пытались выяснить, кто именно из детей на улице нарушает правила.

— А если они поймут, что ты обманула их? — спросила Нина, стараясь восстановить дыхание после бега.

— Пусть. Ася уже начала лагать, значит скоро придет ее черед. Даже, если они поймут, что никто в лес не уходил, им придётся тратить время, чтобы выяснить, кто из детей знал про Асю. Но мы будем уже там, внизу.

Нина замерла, сердце её сжалось.

— А если с Асей что-то случится из-за нас?..

— Не случится, — твёрдо ответила Калина. — Мы узнаем всё раньше, чем они поймут, что их провели.

Они подбежали к знакомой двери. Холодное железо отдавало сыростью. Калина схватилась за ручку и потянула её на себя.

Внутри было темно и пыльно. Воздух пах затхлостью и чем-то давно забытым. Пока глаза привыкали к сумраку, они осторожно ступали по ступенькам. Дверь скрипнула, и Нина, дрожа, всё же решилась затворить её за собой.

Тишина накрыла их с головой.

Комната была небольшой и давящей: низкие потолки, серые бетонные стены, не покрытые никаким материалом, будто это вовсе не жилое, а техническое помещение. От сырости по углам выступали темные пятна, воздух казался тяжелым и затхлым, пахло пылью, старыми книгами и железом. По стенам стояли массивные стеллажи с книгами, похожие на библиотечные, только здесь они выглядели чуждыми, будто оказались не на своем месте. Книги были вперемешку с какими-то папками, коробками и непонятными приборами, от которых во все стороны тянулись тонкие провода, соединяясь между собой, исчезая в щелях и уходя вверх — в вентиляцию.

По бокам можно было разглядеть несколько замурованных дверных проёмов, грубо заложенных кирпичом, и это наводило на мысль, что когда-то здесь действительно проходили подземные ходы. Теперь же всё выглядело как заброшенный пункт связи или лаборатория.

В дальнем углу стоял письменный стол. На нём — большой белый компьютер, экран которого был погашен, но клавиши слегка поблескивали в тусклом свете лампочки под потолком. Рядом с ним располагался видеомагнитофон и несколько коробок с кассетами. Клавиатура казалась массивной и тяжёлой, с большими квадратными кнопками, на которых уже местами стерлись буквы. Сам корпус компьютера гудел тихим низким звуком, словно в нём продолжали работать вентиляторы, несмотря на то, что всё вокруг было покрыто слоем пыли.

Калина отчего-то не удивилась ни самому компьютеру, ни странно горящим лампочкам. Будто ожидала увидеть это. Но Нина тут же ахнула, прижимая руки к груди.

— У них столько приборов! — воскликнула она, прогуливаясь по подвалу. — Это же всё так дорого, откуда у них такие деньги? Компьютеры поставить не каждый богач может, а тут он ещё и в подвале пылится. Чудеса...

Девочки подошли ближе. Калина осторожно провела рукой по столу, оставив след на толстом слое пыли. Нина, не выдержав, нажала пару клавиш. Экран мигнул, загудел, и вдруг озарился белым светом, выхватив их лица из полумрака.

— Пароль? — растерянно прочитала Нина, переводя взгляд с экрана на подругу. — Какой пароль?

— Нужно осмотреться. Может, где-то есть подсказка, — прошептала Калина, наклоняясь ближе к компьютеру и щурясь, будто пыталась рассмотреть что-то между строк.

Они совершенно не представляли, из чего мог состоять пароль. Были ли это цифры, какое-то слово или вообще несвязанный набор символов, придуманный кем-то из учителей? Разглядеть что-то было затруднительно, тусклый свет позволял лишь видеть четкие очертания, но надписи или мелкие детали глаза, к сожалению, упускали.

Открывать каждую книгу в поисках нужного слова было как искать иголку в стоге сена. Долго и бесполезно. А времени у них не было. Нужно было решать эту задачу быстрее.

Калина сначала осматривала все стеллажи по очереди, чтобы найти хоть что-то, что могло показаться интересным. Но ни одна книга или черная коробочка с проводами не выделялась среди прочего интерьера. Она заглянула в несколько коробок, сложенных возле стен. Однако и в них были лишь провода, различные инструменты и размотанная пленка. В одной из таких коробок попались кассеты. Черные прямоугольники, каждая с белой наклейкой и кривыми надписями. Девочка достала одну и попыталась разобрать буквы. «Программа ДС-1», «Главный корпус», «Лагерь „Океан“», «Воспоминания»... И вдруг взгляд зацепился за слово, отчего сердце ухнуло вниз.

«Калина».

— Калина? — девочка вытащила пыльную кассету и поднесла ее к лицу, чтобы удостовериться.

Девочка держала кассету в руках так крепко, что ногти впились в пластик. Буквы дрожали перед глазами. Её имя, выведенное криво и неровно, будто чужая рука писала его в спешке. Совпадение? Или они всё время знали... про неё?

— Может ли это быть просто случайностью... — прошептала она, чувствуя, как внутри холодно сжимается живот.

— Получилось! — радостная Нина смотрела на интерфейс включенного компьютера.

— Ты смогла найти пароль? — Калина быстро уложила оставшиеся кассеты в коробку, и со своей находкой подошла к компьютеру.

— Помнишь картинки, что рисовали девочки? — Нина раскрыла свой блокнот. — Смотри, здесь везде есть деревья или полоски или какие-то определенные черты и у каждого одно и тоже количество. Я это заметила ещё тогда, когда ты отдала мне рисунок Аси. Вот, — она ткнула пальцем на одно из деревьев. — Видишь, тут три ветки, тут пять, тут восемь и эти значения повторяются на всех рисунках. Я решила, что это может быть важно и попробовала ввести.

— Нина, ты гений! — Калина на секунду забыла о кассете и обняла подругу.

— Как думаешь, что на ней? — тихо спросила Нина.

Калина не ответила. Словно во сне, она сунула кассету в видеоприемник. Прибор медленно втянул коробочку, скрипя механизмами. Экран на компьютере сначала засветился белым, потом дернулся, зашумел, и на нём начала проступать видеодорожка.

В комнате стало ещё тише. Даже их дыхание казалось слишком громким.

Глава 13.

— Здравствуйте! Меня зовут Калина Манн, я заведующая лабораторией и по совместительству автор программы «Детский сон». Сегодня 2036 год, восьмое октября и с этого дня я начинаю вести видеоблог по разработке программы.

На экране появилась девушка в белом халате, настолько ослепительно белом, что на фоне пыльного подвала он казался почти нереальным. Её волосы были туго стянуты в высокий хвост, и от этого черты лица выглядели ещё строже и напряжённее. Под глазами виднелись тени усталости, но взгляд оставался ясным, живым и полным решимости. В одном из кармашков халата торчала ручка, как будто она могла в любой момент пригодиться.

Сзади простиралась лаборатория. Ровные металлические столы были уставлены стеклянными колбами, пробирками, приборами с мигающими индикаторами. Провода переплетались, как корни дерева, тянулись к огромным блестящим машинам в углу. В воздухе стоял лёгкий туман, создавая ощущение стерильности и в то же время — чего-то опасного, чуждого. Холодный свет ламп бил сверху, делая всё вокруг резким и безжизненным.

Экран начал медленно дрожать, словно пленка не могла выдержать всего происходящего, специально искажая изображение, не давая девочкам узнать правду. Голос девушки, хоть и уверенный и твердый, эхом отдавался из глубины, создавая ощущение, что она находится совсем рядом и может вот-вот схватить их за руку.

Калина молча смотрела на экран. Сердце в груди сжалось. Девочка видела женщину, что назвала себя ее именем. Женщину с теми же чертами лица, с такими же волосами и тем же голосом. Только теперь она была взрослее, серьезнее. Она казалась чужой. От этого зрелища по коже побежали мурашки, холодный ком медленно поднялся к горлу.

— Неужели это... я?.. — шепнула она, едва веря в происходящее.

Видеозапись продолжалась. Женщина поправила халат, на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с мыслями, и продолжила:

— Я должна фиксировать каждый шаг, чтобы не потеряться в том, что мы делаем. Эта программа... она сможет изменить всё. Спасти всех нас.

Её голос дрогнул. Она улыбнулась натянуто, так, как улыбаются люди, которым слишком страшно, но они твердо стараются спрятать тревогу под маской уверенности.

Нина стояла рядом с подругой и судорожно сжимала её руку. Её дыхание стало быстрым, прерывистым. В подвале и без того было душно, но теперь казалось, будто воздух и вовсе исчез.

Калина не могла отвести глаз от экрана. Внутри неё всё переворачивалось: её имя, её лицо, её будущее? Или это просто совпадение, страшная игра взрослых?

И всё же... она чувствовала. Это было не случайно.

— День первый, — продолжилось видео. Голос женщины в белом халате стал более сухим, почти отчуждённым, как будто она нарочно старалась скрыть эмоции. — Вирус поразил уже около пятнадцати детей в возрасте от шести до тринадцати лет. Пока все находятся в стадии ожидания, подключённые к аппаратам жизнеобеспечения.

Экран дрогнул, и картинка сменилась. В кадре возник длинный больничный коридор, тускло освещённый белыми лампами. Камера пошла дальше, и перед глазами девочек открылись палаты. Внутри, ровными рядами, стояли металлические койки, на которых лежали дети.

Они были слишком тихими. Слишком неподвижными. Маленькие, худые, бледные, будто высохшие от болезни. Их губы были серыми, ресницы почти сливались с кожей. Казалось, они давно уже мертвы, и только тонкие трубки, уходящие в их вены и носы, удерживали их здесь. От тел в разные стороны тянулись провода — словно паутина, связывающая их с машинами. Экраны приборов ритмично мигали, показывая пульс, температуру, дыхание. И где-то в тишине отбивался звук сердца — тук-тук, тук-тук — напоминающий, что жизнь всё ещё держалась в них.

На секунду камера снова показала её саму. Её лицо стало бледнее, чем в начале записи, губы поджаты, глаза блестели, будто она сдерживала слёзы. На фоне позвякивали металлические лотки, гудели аппараты.

— К сожалению, это только начало, — сказала она, и на её лице впервые появилось выражение, в котором смешались усталость, страх и странное упрямство. — Я обязана найти решение. Ради них. Ради их всех.

Экран мигнул, будто сам не выдержал тяжести этих слов.

— День третий, — на экране снова появилась Калина. Голос её был хриплым, будто пересохшее горло не позволяло говорить, но она всё же продолжала. — Детей в палатах становится всё больше… всего за пару дней вирус охватил целый школьный класс.

Её лицо было освещено резким холодным светом ламп. Тени падали на осунувшиеся скулы. Камера дрожала в её руке, изображение то и дело расплывалось из-за помех — и каждый раз, когда её фигура исчезала, это лишь усиливало ощущение тревоги, словно вместе с картинкой из реальности исчезала и она сама.

— Многие дети погибли… — слова застряли в её горле, и она на мгновение замолчала, опустив глаза. Пальцы судорожно сжали камеру так, что костяшки побелели. — Оставшихся также перевели к нам под наблюдение.

— Мы продолжаем разрабатывать особое пространство… поддерживаемое искусственным интеллектом… где дети смогут продолжать жить и не потеряют возможность развиваться.

Она на мгновение замолчала, словно старалась перевести дыхание, пока силы медленно покидали ее тело. Она резко вернула головой, будто пыталась привести себя в чувство и отогнать поступившие слезы.

— На данном этапе было утверждено создать прототип лагеря «Океан», куда в скором времени переведут все сознания детей.

После этих слов камера вновь наклонилась вниз, было заметно, как дрожит ее рука, сжимающая металлические поручни возле стены. Тишина в кадре длилась дольше обычного — и эта пауза, наполненная стуком сердца и невидимыми рыданиями пугала больше любых слов.

— День двадцать три, — видео бежало так быстро, что отдельные кадры не успевали улавливаться взглядом, словно кто-то намеренно проматывал их, отрывая целые куски времени. Всё сливалось в сплошной поток — тени, лица, мелькающие надписи на экране.

— День тридцатый, — голос Калины звучал натянуто, сдавленно, словно каждое слово она произносила с усилием. — Сегодня первый запуск программы ДС-1. Мы уверены, что всё получится… — пауза, короткий вдох. — Было выбрано несколько детей, чьи мозговые клетки начали активно разрушаться. Сейчас я буду постепенно вводить их в систему.

Калина отошла от камеры, открывая вид на три койки, расположенные прямо в ее лаборатории. Дети находились в полусидячем состоянии, будто кто-то всё время поддерживал их за спину. Закрытые глаза, маленькие бледные ослабшие ручки и ножки, почти прозрачные в ярком свете ламп.

От их головы отходили длинные провода, оплетая тела тоненькой сеткой, уходящей в странные металлические устройства. Лампочки на приборах вспыхнули ровным светом, заливая комнату красным и зелёным мерцанием. На миг всё это выглядело так упорядоченно, что почти можно было поверить в обещание Калины: «Всё получится».

В кадре появились несколько лаборантов. Их лица были сосредоточенными. Руки двигались быстро. Они вводили препараты в тонкие вены детей. Шорох ампул, металлический звон инструмента, тихое шипение аппаратов — всё это складывалось в пугающую симфонию.

На миг можно было решить, что это лишь кадр из фильма. Что-то нереальное. Чужое. Но каждая секунда этого видео оставляла еле заметный рубец на душе школьниц, застывших перед экраном.

Калина медленно отошла от камеры. Теперь было видно ее профиль: собранные в спешке волосы уже не сияли своей чистотой как раньше, тени, падающие на лицо, делали его ещё более тревожным и напряжённым. Она прикусила губу, пальцы сжали край стола так сильно, что костяшки побелели.

И вдруг — лампочки замигали быстрее, резкими, лихорадочными вспышками. По экрану пробежали полосы помех, картинка дёрнулась. Раздался резкий треск, и вся лаборатория на секунду озарилась ярким ослепляющим светом.

Потом — темнота.

На записи остался лишь хаос звуков: гул приборов, лязг металлических конструкций, спешные шаги и обеспокоенные голоса:

— Выключай!… Скорее выключай.

— Нельзя допустить поломки системы.

— Отключай детей! Ну же!

Крики слились в одну единую симфонию паники. Лишь учащенное дыхание повзрослевшей Калины выбивалось из этого письма. Ее сдавленный, почти истеричный шепот, обращённый то ли к коллегам, то ли к самой себе.

— Выключай!...

— День сорок пятый.

Калина выглядела иначе. Словно из неё выжали всё тепло. Под глазами залегли тёмные круги, не маскируемые ни косметикой, ни светом ламп. Белый халат, ещё недавно безупречный, теперь висел на ней мятой тряпкой: на ткани проступали разводы от препаратов, пятна не отстирывающихся чернил, следы от поспешно вытертых рук. Волосы выбивались из прически, а взгляд казался усталым, пустым, едва удерживающимся на камере.

Она заговорила хрипло, словно слова давались ей слишком тяжело: — Заболел Рома. Мой малыш... — она закрыла глаза, будто само признание обжигало. — Мы не сумели уберечь его от эпидемии. Как оказалось, вирус действует лишь на детей в определённой категории — чаще всего это школьники до пятого класса. Мы всеми силами верили, что нашего мальчика это не коснётся.

Она глубоко вздохнула и несколько секунд просто смотрела на экран, по которому то и дело пробегали черные полосы помех: — Наши опыты пока не увенчались успехом. Дети продолжают погибать. А те, что остаются… скорее всего, никогда не выйдут из комы. Их разум слабеет, нейронные связи не формируются. Возможно, каждый из них навсегда останется с нарушениями… если, конечно, вообще будет выведен из состояния сна.

Следующие записи не сопровождались никакими звуками. Холодные коридоры, палаты, длинные ряды коек. Камера скользнула по очередному залу — и девочки вдруг узнали лицо. Рома.

Его было страшно узнать. Бледная, словно восковая кожа; резкие, ввалившиеся скулы; губы с синюшным оттенком, едва дрожащие при каждом вливании препаратов. Он словно постарел за считанные дни: волосы выпали клочьями, глаза будто утонули в орбитах, кожа растрескалась и покрылась пятнами, похожими на ожоги.

Дальше кадр перевели на остальных детей, что в таком же состоянии ждали помощи. Видимо, опыт повторяли снова. Те же мигающие лампочки мерцали над их головами. Если не смотреть на аппаратуру, можно было почти обмануть себя: дети просто спят. Вот-вот они проснутся, чтобы снова играть в игры и беззаботно гулять вместе с родителями.

Но это была иллюзия.

Неожиданно послышался радостный возглас. Лаборанты кричали, прыгали, обнимали друг друга, размахивали руками. Получилось.

На компьютере возник их лагерь, где на данный момент прогуливались несколько детей. Сначала картинка напоминала компьютерную игру — яркую, словно ожившую стратегию, где можно управлять маленькими человечками. Но это были не игрушечные фигурки. Это были дети. Настоящие дети. Их шаги оставляли следы, их лица сияли улыбками, их глаза смотрели друг на друга, живые, тёплые.

Они были там. Внутри.

— День шестьдесят восьмой. Больше половины заболевших было перенесено в ДС-1, — голос женщины звучал непривычно радостно, почти ликуя, хотя глаза выдавали усталость. — Все опыты прошли успешно. Теперь дети живут в симуляции, где каждый день проходят занятия, как в обычной школе. Их память была слегка подкорректирована, чтобы не вызывать диссонанса и депрессий.

— На данный момент всё стабильно. Было введено несколько искусственных «взрослых» — преподавателей, что следят за порядком и ищут возможные нарушения. Для перезагрузки придумана песня, позволяющая детям забывать прошедший день, если в нём случалось что-то неправильное. Таким образом устраняются баги и неточности. Система самообновляется ежедневно: обычно в полдень или после утренних занятий. Добавляются новые дети, новые активности — это стимулирует мозг школьников и помогает клеткам не отмереть окончательно.

Слова отдавались гулким эхом в тишине подвала.

— По тестам, дети получили возможность обучаться и социализироваться. Никто из них не догадывается о происходящем. Можно сказать, они находятся в прекрасном сне… идеальном сне, где нет смерти и боли.

Картинка сменилась. На мониторе промелькнули кадры знакомых комнат лагеря. Девочки, затаив дыхание, смотрели, как первые дети заходят в классы, улыбаются, поднимают руки, садятся за парты. На экране появилась Ольга Александровна, преподающая музыку — та же, что совсем недавно раздавала задания в лагере. Они видели, как система незаметно перезапускается: едва дети заканчивали петь, пространство менялось, словно кто-то тихо переставлял предметы местами. На столах вдруг оказывались новые книги, в классах появлялись карты, в коридорах — скамейки, которых раньше не было.

Это было одновременно чудом и кошмаром. Мир оживал прямо на их глазах, но его искусственность чувствовалась каждой клеткой. К Нины на глазах выступили слезы.

— Наши сотрудники активно участвуют в лагерной жизни, следя за каждым ребенком, находящимся в системе. Мы проверяем работу искусственного интеллекта, и вносим новые пункты, если того требует система.

Камера снова переключилась на лабораторию. Перед ними возник целый зал, уставленный рядами компьютеров. Мониторы горели холодным светом, мигая цифрами и диаграммами. За каждым сидел лаборант в белом халате, сосредоточенно что-то печатавший или следивший за показателями. Их лица были усталыми, серыми, но глаза горели странным фанатизмом, как будто они видели не детей — а только объекты эксперимента.

— День девяносто шесть, — слова прозвучали тихо, будто сорвались сами собой прямо с уст. Калина сидела напротив камеры, но не смотрела в неё. Её взгляд был пустым, стеклянным, устремлённым куда-то за объектив, как будто там, в темноте, стоял кто-то, кого она уже никогда не увидит.

— Рома погиб… — голос дрогнул, и наступила долгая пауза, во время которой было слышно только шипение плёнки и далёкий гул аппаратуры. Она моргнула, смахивая слёзы, которые всё равно текли по щекам. — Он… его тело не справилось. Пульс перестал биться. Всего несколько секунд — и моего мальчика больше не стало. Он исчез… исчез…

Она начала громко плакать, закрывая руками лицо, повторяя, что совершила ошибку, что готова вот-вот прекратить их лечение. Она плакала уже не сдержанно, а громко, захлёбываясь, как человек, которому нечем дышать.

— Я совершила ошибку… я виновата… я готова всё прекратить! — слова срывались на крик, в голосе звучала боль, переходящая в отчаяние. — Вытащить всех детей из программы, прекратить исследования, больше никогда… никогда…

Она резко встала, отодвинув стул, ударив его ногой так, что он упал. Её руки дрожали. Она металась по лаборатории, смахивая со стола стеклянные колбы, которые падали и разбивались с глухим, вязким звуком. По полу растекалась прозрачная жидкость, смешиваясь с краской, вылившейся из раздавленных маркеров и ручек.

— Он мог быть жив! Если бы только мы поняли раньше… Если бы мы знали, как его спасти… — кричала она, не глядя в камеру, будто разговаривала с кем-то невидимым, кто мог услышать её в этой пустоте.

Её губы дрожали, руки сжимались в кулаки, ногти оставляли белые отметины на коже ладоней.

— Я хочу быть с ним… я хочу уйти к нему! Пусть я отправлюсь туда вместо него… пусть заберут меня! — шептала она, и снова переходила на крик, ища всё, что могло попасться под руку и хорошо билось.

В этот момент камера захватила кусок лаборатории: колбы, приборы, пульсирующие огоньки на панелях, мигающие лампы, холодный свет. Всё вокруг выглядело как сцена катастрофы. Мир Калины рушился на глазах.

Резкий хлопок. Пауза. Чёрный экран. Шипение плёнки. И только голос, уже почти беззвучный:

— Если бы…

Кадр оборвался.

— День сто пятьдесят. Ромы нет уже больше месяца. Они запретили мне сдаваться, пока остальные дети всё ещё способны жить. Мной было обнаружено… — она тяжело сглотнула, словно каждое слово царапало горло. — Что какая-то часть сознания Ромы, даже оторванная от аппарата, осталась внутри системы. Нашим учёным удалось воссоздать его образ и превратить в некое подобие проводника, что встречает вновь прибывших детей. Теперь он словно тень, хранитель, проводящий их в лагерь. Они доверяют ему, идут за ним, и только его присутствие удерживает многих от паники.

Их теперь больше тысячи... Дети продолжают заболевать. Но не у каждого есть возможность перевести ребёнка в оборудование и внести его сознание в ДС-1. Умерло огромное количество детей. Тысячи родителей, потерявших своих малышей, не могут прийти в чувство. Начинаются восстания, митинги, уличные протесты. Появляются подпольные организации, отчаянно пытающиеся воссоздать нашу систему самостоятельно. Но каждый раз это приводит лишь к новым смертям: некачественные прототипы сжигают сознания, и души детей исчезают без следа.

Мы стараемся охватить каждый город, но не во всех лабораториях возможно разместить столько пострадавших. Очереди у больниц бесконечны. Люди ночуют прямо на асфальте, обнимая застывших в лихорадке детей, надеясь, что их допустят к аппаратам. Начинается хаос. Мы не справляемся.

— День двести четырнадцать, — кабинет изменился. Теперь здесь стало светлее, появилось больше людей, мониторы мерцали десятками окон, а сама Калина выглядела бодрее, хотя под глазами всё ещё залегли синяки. — Мы заключили контракты со всеми больницами мира, — сказала она более уверенным голосом. — Оборудование отправляется за границу, и мы помогаем детям вне зависимости от пола, расы и национальности.

Так появились первые вариации ДС, каждая связанная с определённым регионом, чтобы дети со всего мира могли чувствовать себя «дома».

В Японии был создан мир вечного цветения сакуры возле небольшой школы, где дети в белых формах собирались под розовыми облаками лепестков. В Европе — спортивные лагеря, тематические кемпинги и замки, где в коридорах звучали детские голоса. В Америке — целые кварталы, школы и районы с площадками и парками, полные смеха. В Африке — деревни под баобабами и береговые лагеря с кострами. Даже в холодных регионах с вечной зимой создавались фантастические станции, где дети катались по сверкающим склонам и играли с искусственными пингвинами.

Каждый день мы совершенствуем систему, делимся наработками с учёными и улучшаем механизмы. Программы теперь способны включать в себя десятки тысяч заболевших. Однако первоисточником и всеобщей реликвией остаётся ДС-1 — детский лагерь «Океан» на просторах СССР. Там всё начиналось, и там, среди сосен и деревянных корпусов, всё ещё можно встретить Рому. Его образ блуждает меж детей — кто-то видит его вожатым с тёплой улыбкой, кто-то другом, кто-то братом. Для каждого он свой, но все зовут его одинаково: Рома.

Почему именно лагерь? Потому что лагерь — это модель замкнутого мира, где всё под контролем. Внутри него легко организовать распорядок, создать ощущение безопасности и детства, которого лишила болезнь. Но главное — структура системы.

Железная дорога здесь идёт по кругу. Это не случайность. Круглая железная дорога стала своеобразным символом: поезд идёт, но никогда не уезжает, дети будто путешествуют, но всегда возвращаются домой. Замкнутый круг защищает от выхода сознания за пределы симуляции, не даёт системе распасться или выпустить ребёнка в пустоту.

Лес вокруг корпусов — ещё одна защита. Он густой, бесконечный, уходящий за горизонт. Это иллюзия границы, стена из природы, чтобы дети не искали выхода. Но и для нас он имеет функцию: лес шифрует пространство, искажает сигналы, делает невозможным вмешательство посторонних ИИ.

Военные в системе — это охрана. Они нужны не для детей, а для самой программы. Каждый из них — не человек, а алгоритм-страж. Они патрулируют периметр, чтобы вирус или чужие программы не смогли проникнуть внутрь. Ребёнок видит в них просто строгого вожатого или охранника лагеря, но на самом деле это фаервол, барьер между миром и хаосом.

Так лагерь стал не только домом, но и крепостью. Тюрьмой и раем одновременно. Дети бегают, играют, учатся, но каждый шаг их жизни здесь заранее продуман. Даже смех и свобода — часть контроля.

Кадры сменялись один за другим, показывая глобальное распространение симуляции. Огромные школы с флагами, палаточные лагеря, побережья океанов, пустыни с оазисами и искусственные города — весь мир поместился в одной маленькой программе, в бесчисленных её отражениях, в единственном компьютере, где теперь живут миллионы детей. Но за пределами этого мира всё рушилось: пустые классы в школах, опустевшие детские площадки, игрушки, лежащие в пыли.

— Прошло уже больше года после активации программы, — продолжала Калина. — Мы начали работать над антидотом, который сможет вывести детей из комы. Многих уже удалось спасти, предотвратить их погружение в сон. Мы не до конца понимаем, на что именно влияет вирус и какие части мозга поражает, но верим, что скоро сможем медленно вытаскивать детей.

— День… — она замолчала, стараясь вспомнить, сколько уже ведёт этот видео-дневник. — Неважно, какой день. Всё снова выходит из-под контроля! Искусственный интеллект взбунтовался. Теперь каждый неверный шаг ребёнка или даже попытка вспомнить о настоящем мире вызывает негативную реакцию со стороны учителей. Они ощущают угрозу и стараются не исправить ситуацию, а наоборот — подавить её. Сознания автоматически перемещаются в пустоту. Дети начали умирать. От аппарата уже было отключено несколько детей из-за нарушений в программе. Их становится всё больше. Мы не знаем, как предотвратить смерть остальных.

Камера бегала из стороны в сторону, демонстрируя всеобщее напряжение. Девочки крепче схватились за руки, не в силах смотреть запись дальше. В комнате стоял ледяной воздух: приборы тихо гудели, мигающие индикаторы словно отсчитывали каждую секунду.

Вдруг картинка засияла ослепительно белым светом. Теперь на медицинском кресле сидела сама Калина. Она была погружена в сеть сенсоров: к её голове были прикреплены проводки и прозрачные сенсорные контакты, руки обхватывали металлические рукоятки, ноги закреплены ремнями. Через прозрачный шлем с плавным охлаждением по коже стекал холодный гель, чтобы обеспечить плотное соединение с нервной системой. Голос за кадром продолжал:

— Происходит подключение Калины Манн к системе. Принято решение разобраться в проблеме лично и выявить ошибку в коде. Подключение через три… два… один…

С каждым номером сенсорные индикаторы на шлеме загорались мягким синим светом. Ток проходил через нервные окончания, заставляя Калину слегка подёргиваться. Лазание постепенно становилось ровнее. В комнате ощущалась тяжесть от ожидания: каждый приспособленный провод, каждый мигающий индикатор казался предвестником чего-то необратимого.

Экран снова потух. Пленка словно несколько раз прокрутилась где-то в приёмнике. Только настоящая Калина решила заговорить, как монитор вновь засиял холодным белым светом, отражаясь в её сосредоточенном взгляде.

— Калина! Калина, ты должна послушать меня. Тебе не девять лет. Ты взрослая женщина с учёной степенью. Ты находишься в симуляции! Послушай меня! Придётся ненадолго стереть себе память, чтобы система не приняла меня сразу же за угрозу. Ты должна найти ядро — главный код программы, и понять, почему искусственный интеллект воспринимает всех как угрозу. Ты должна спасти детей! Только ты сможешь это сделать! Я уверена, мы сможем всё вспомнить. Пожалуйста, верь мне. Давай постараемся ещё чуть-чуть. Ради Ромы…

Последние слова звучали так тихо, что казались шепотом внутри её собственных мыслей. Калина обернулась к подруге, которая с ужасом в глазах наблюдала за черным экраном и выходящей из приёмника кассетой, на которой был записан дневник событий. Видео бегало по кадрам хаотично: лица детей в панике, учителя, движущиеся словно тени по пустым коридорам, мигающие индикаторы системы и мерцающие на стенах лампы. Каждый кадр давил на сознание, вызывал тревогу и ощущение неизбежной опасности.

— Так значит... Мы все... — Нина не могла пошевелиться, она сжала свое платье и прикусила губу, словно боясь произнести ответ вслух.

Калина, к которой медленно возвращались воспоминания, совсем иначе смотрела на ситуацию. Теперь это была не ее подруга, с которой связано множество воспоминаний. Это была тяжело больная девочка, родители которой были вынуждены отдать ее на лечение. Она вспоминала, как лично беседовала с ее отцом, вложившим немалую сумму денег в исследования, лишь бы спасти свою дочь. Она вспоминала ее мать, что не смогла вынести такой долгой разлуки и на этой почве развелась с мужем и бросила семью. Её тревога переросла в безысходность, которая постепенно выливалась в отчуждение. Она пыталась быть сильной, но каждое посещение больницы разбивало её сердце заново. Сначала они спорили, кто прав, кто виноват, как лучше действовать, как спасти ребёнка. Потом ссоры становились всё более ожесточёнными, обострялись на фоне ночных дежурств и бессонных тревог. Калина помнила их крики, как они стоя в больничном коридоре покрывали друг друга оскорблениями.

В какой-то момент мать не выдержала. Она развернулась и ушла, не договорив последних слов, оставив мужа с ребёнком, с аппаратом, с бесконечными отчётами врачей и учёных. Развод был лишь формальностью: они уже жили в разных мирах — один — в больничных коридорах, другой — в собственной боли и разочаровании.

Но для Нины это было лишь бесконечное путешествие в лагерь, куда ее отправили провести лето. Только теперь не было той семьи, что могла бы ждать ее возвращения.

— Малышка моя, — Калина притянула девочку к себе и мягко погладила по волосам, ощущая, как тонкое тело дрожит от страха и усталости. — Я всё исправлю, обещаю тебе.

Нина пыталась вырваться, но силы были на исходе. Она лишь уронила голову ей на плечо и громко всхлипнула, позволяя Калине обнимать её, словно защищая от всего мира.

— Пожалуйста, дорогая, спой песню. Не вини себя. Ты не могла ничего сделать. Тебе нужно жить дальше и радоваться этому миру. Прошу тебя. Забудь всё, что ты увидела. Ради меня.

Но Нина не собиралась сдаваться. Она отрицательно покачала головой, не в силах произнести и слова, смахнула слёзы с лица и с какой-то невыносимой тоской и сожалением посмотрела в лицо заведующей лабораторией. В её глазах отражалась вся тяжесть детских страданий, бессилия и непонимания, как будто она осознавала масштаб трагедии, который было невозможно измерить одним словом.

Калина сжала её маленькую руку, и сердце сжалось от боли.

— Я буду рядом, Нина. Я не позволю тебе страдать, — тихо прошептала Калина, чувствуя, как слёзы её самой едва не прорываются. — Я всё исправлю. Всё.

И в этот момент, среди потухших огоньков, тусклого света ламп и огромных слоев пыли, Калина поняла, что должна не просто исправить систему, но и сохранить в этом маленьком искусственном мире заботу и тепло, которых так не хватало покинутым детям. Она прижала Нину к себе ещё крепче, тихо шепча ей на ухо обещания, что ещё в силах исполнить.

Глава 14.

Она помнила свою жизнь. Помнила, кто она, зачем здесь, и какой ценой всё это досталось. Но, несмотря на осознание, она всё равно оставалась в теле маленькой девочки — хрупкой, уязвимой, не имеющей доступа к чему-то значимому.

Нина тихо всхлипывала у неё на плече. Эти детские руки, дрожащие от страха, обнимали её с такой теплотой, с какой, казалось, не обнимал никто во всём мире. Пока мысли заполняли голову, открывали запертые двери — одну за другой, будто лучи света осторожно пробивались сквозь пыльное окно, освещая уголки сознания, где слишком долго царила тьма.

Нужно было взять себя в руки. Закончить миссию. Сделать всё, ради чего она пришла сюда. Но как же больно было чувствовать теплые объятия маленькой девочки, которую она сама лично подключала к аппарату. Всё и вправду казалось сном.

С одной стороны, Калина была рада, что всё в этом лагере живёт собственной жизнью, что всё идёт по плану и дети вместе проживают эти тяжёлые искусственные дни. Но с другой — она знала, что всё это лишь симуляция, обман, красивая ложь, тщательно запрограммированное утешение, а где-то там за пределами сна их ждало только разочарование и боль. Многие родители не выдержали тяжкого бремени и ушли, покончили с собой, или вовсе отказались от своего дитя и решили построить новую жизнь, забыв о грехе, что они совершили. Этих детей теперь там, в настоящем, почти никто и не ждал. В их мире больше не было дома.

Все хотят как можно скорее вернуться из сознания в реальность. Но что будет с миром потом? Сколько приютов придётся открыть, чтобы разместить тысячи осиротевших тел? Сколько судеб будет искалечено нищетой, голодом, равнодушием? Что ждёт их в мире, где любовь закончилась, а человечность потеряла смысл?

Они не были готовы вернуться. Как и не были готовы попасть сюда в начале эпидемии.

Мир жесток и несправедлив. Единственное, что оставалось — дать возможность жить им здесь, в идеальном мире, пока там бушует хаос. Пусть обман, пусть иллюзия — но здесь дети смеялись, играли, пели песни. Здесь было солнце, чистое небо и место, где никто не плакал.

Пока там, за пределами сна, бушевала буря, здесь останавливалась жизнь. Хрупкая, выдуманная, но настоящая для ее обитателей.

Калина медленно отстранилась и посмотрела в сторону выхода.

— Пора, — произнесла она, словно ставила последнюю точку.

— Я пойду с тобой! — крикнула заплаканная Нина, жмуря глаза от отчаяния, будто одним только усилием могла удержать Калину рядом.

— С ума сошла? Нет, конечно, — голос Манн дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я не позволю кому-нибудь ещё пропасть... Тем более тебе.

— Это опасно, — Нина шагнула ближе, хватаясь за её руку, будто боялась, что Калина прямо сейчас растворится в воздухе. — Ты не можешь пойти туда одна.

Калина лишь покачала головой. Она не могла объяснить ей, что именно может произойти там, в ядре, где соединяются все процессы. Она сама не знала, что сможет там найти и что придется предпринять.

Она видела в Нине лишь ребёнка, хрупкого и доверчивого, которого нужно защитить. Но Нина напротив видела в ней свою подругу, единственного близкого человека в этом зыбком мире сна. Это было сложно.

— Тебе нужно вернуться в лагерь, пока они не заметили пропажу, — настойчиво продолжила Калина. — Скорее всего, Ольга снова запустит обновление и сотрет всем память.

— Но как же ты?

— Я знаю как это работает и как этого избежать, — Калина слабо улыбнулась. — Меня не коснется всеобщее забвение. Учителя же здесь тоже ничего не забывают.

— Но я не хочу забывать тебя! Хочу помочь тебе. Мы должны вместе спасти... — она осеклась. На губах застыло имя, которое больше не принадлежало живому человеку. Он был просто проводником и помощником. Набором нулей и единиц, витающих где-то в цифровом пространстве. — Прости...

— Отдай мне блокнот, — твердо попросила Калина, протягивая руку.

— Нет! — вскрикнула девочка, прижимая фиолетовую обложку к себе. — Он мой! Я хочу все вспомнить. Хочу помочь тебе. Я не хочу снова остаться одна.

Она плакала, всхлипывая с каждым вдохом, вытирая слёзы рукавом. Слёзы текли без конца, капали на пол. Девочка опустилась на колени, сжалась, свернулась в клубок — как испуганный зверёк, которого загнали в угол. Она молила оставить всё как есть, боялась, что вот-вот у нее отнимут единственное, что связывало их вместе.

С ее друзьями. Теми, кто был с ней рядом всё это время. И пусть они были не настоящими, пусть Рома был ей другом, только потому что ее считали изгоем, а программа не могла позволить себе разочаровать ребенка. Пусть Калина пришла сюда только для того, чтобы спасти этот искусственный мир. Пусть она была одна. Пусть так. Но ей хотелось помнить хотя бы те недолгие моменты, когда она чувствовала себя нужной. Когда могла на кого-то положиться. Она вспоминала их совместные прогулки, игры, смех. То, как Рома многократно выпутывал их из передряги, как она помогала им со сложными задачами, как они вместе каждый день собирались в столовой. И им больше никто не был нужен. Здесь она снова обрела семью.

— Так нельзя, — тихо произнесла Калина, садясь подле девочки. — С тобой всё будет хорошо. Я налажу систему и в твоей жизни ничего не изменится. Всё будет как раньше. Лагерь, игры, веселье.

— Не будет! — Нина резко подняла голову. Глаза горели слезами и злостью. — Не было никогда этого веселья! Не было жизни и не будет! — она говорила в пол, сжимая блокнот до боли в пальцах. — Это не жизнь. Я не хочу быть в вечном забвении. Я не хочу быть без тебя!

— Я вытащу вас, обещаю, — ответила Калина. — Сначала починю систему, а потом найду способ вытащить всех вас из сна. Ты веришь мне?

Нина подняла взгляд. В нём было столько боли и надежды, что Калина едва выдержала. Мягкая, тёплая рука скользнула по её щеке, и девочка судорожно вдохнула, будто этот жест мог удержать её здесь, в этом мгновении. Было невыносимо больно.

— Я буду там, — прошептала Калина. — Обещаю. Мы выберемся и я всегда буду с тобой. Нужно лишь ждать и верить. Ты же сможешь это?

— Честно? — её голос дрогнул, будто Нина собиралась принять самое важное решение в ее жизни.

— Честно-пречестно. Я буду первой, кого ты увидишь, когда проснешься. Только дай мне шанс все исправить. Отдай мне блокнот.

Нина долго молчала. Потом тяжело вздохнула, словно с каждым вдохом теряла часть себя, и неохотно протянула фиолетовую обложку Калине.

— Ты молодец. Правда, — ответила она, поднимая девочку с колен. — А теперь беги в класс и дай мне шанс сделать всё правильно.

Нина кивнула. И вдруг, сама того не понимая, бросилась ей на шею, сжимая изо всех сил.

— Я буду тебя ждать. Даже, если мне сотрут память, я тебя никогда не забуду, — произнесла она прежде, чем в воздухе снова послышалась знакомая мелодия.

Нина вздрогнула, закрыла уши Калины ладонями, будто это могло ей помочь, и произнесла сквозь слёзы:

— Я тебе верю.

По щеке Манн скатилась одинокая слеза. Она не могла позволить себе плакать. До тех пор, пока все эти дети находятся здесь, она не могла позволить себе сдаться. Теперь всё зависело только от неё.

Нина медленно погружалась в сон, её тело становилось всё тяжелее, слабее, пока она окончательно не обмякла, оставаясь в объятиях Калины. Та чувствовала, как дыхание девочки стало ровным, тихим — без боли, без страха. Осторожно, чтобы не разбудить, Калина подняла её на руки и вынесла на улицу. Воздух был прохладным, пропитанным запахом сосен и влажной земли. Над головой мерцали искусственные звёзды — те, что никогда не гасли.

Она дошла до корпуса, где всегда было людно днём, но теперь царила тишина. Лишь слабое мерцание фонарей освещало дорожку. Калина аккуратно уложила Нину на деревянную скамейку у стены, поправила воротник и откинула выбившуюся прядь с её лба.

— Спи, моя дорогая, — прошептала она, почти касаясь губами её лба. — Пусть твои сны будут добрыми.

Музыка уже наполняла пространство — та самая мелодия, мягкая и монотонная, взывающая к забвению. Для всех она была обычной песней, гимном, восхваляющим их труд. Но Калина знала, что за этими звуками скрыт приказ: стереть память, начать всё заново, забыть, кем они были.

Однако на неё музыка не действовала.

Ещё в самом начале программы, когда она только вошла в симуляцию, Калина встроила в свой идентификатор специальный протокол защиты — «якорь сознания». Он связывал её память с внешним носителем, физическим устройством в реальном мире. Каждый раз, когда система пыталась перезаписать её сознание, можно было активировать якорь, чтобы он посылал обратный импульс, сохраняя личность нетронутой.

Она чувствовала, как волны музыки проходят сквозь неё, как будто через стекло — слышимые, но не достигающие сути. С каждым аккордом её грудь сжималась сильнее, словно сердце сопротивлялось не только забвению, но и самой программе.

Калина закрыла глаза и уши, настраиваясь на совершенно другую волну, что играла в ее сознании. Тихо напевая песню — колыбельную из детства, которая и стала ее якорем, она легко преодолела обновление и осталась собой.

Калина выпрямилась, в последний раз посмотрела на Нину. Тонкие пальцы девочки чуть дрогнули во сне, будто она всё ещё держала её за руку.

— Прости меня, — прошептала Калина. — Я должна закончить то, ради чего пришла.

Осталось лишь добраться до места, откуда каждый раз выезжала машина, чтобы забрать очередные напоминания о сломанных детях.

Глава 15.

Какое оно? Место, куда отправлялись все «сломанные дети»…

Калина помнила лишь отдельные фрагменты программы: её архитектуру, алгоритмы, схемы подключения — но не то, что ждало её внутри. Даже она, создатель, не могла предсказать, что там теперь происходит.

Идти было тяжело. Каждый шаг давался с усилием — будто кто-то неощутимый тянул её назад за невидимый тугой кнут, в лагерь. За спиной всё медленно погружалось в сон: домики, тропинки, застывшие детские смех и голоса. Мир позади жил по своему циклу, как заводной механизм, возвращаясь к исходной точке, где всё должно было быть спокойно и предсказуемо.

Но там, вдалеке, в этом страшном и замкнутом лесу находилось небольшое помещение. Или, если точнее выразиться, сервер, ядро, в котором заключён главный программный код. Он был словно экраном на рабочем столе, откуда можно было попасть в любую зону симуляции.

Калина знала, где он находится. Она помнила каждый поворот, каждую тропинку, ведущую туда. Знала, что там всё ещё лежат отголоски прошлых жизней умерших детей. Неужели там что-то ещё осталось? Что будет, когда она вновь увидит их?

Где-то внутри все ещё тлели угольки страха, но не того, что обычно появляется перед опасностью, а более глубокого, тяжёлого, когда от каждого твоего шага зависит чья-то жизнь. Лес становился плотнее, будто сама природа не давала ей добраться до ядра. Стволы деревьев смыкались, образуя непреодолимые стены. Ветви тянулись к ней, будто пытались схватить и удержать. Корни выползали из земли, как живые, цепляясь за ноги. Это выглядело смешно.

— Неужели ты решила защищаться, мой ребёнок?.. — прошептала Калина, глядя на сжимающийся вокруг неё лес. — Неужели боишься, что я заберу твою жизнь?

В воздухе висел тихий звон — будто тысячи голосов шептали одновременно множество слов, не давая разобрать даже буквы. Иногда между деревьев мелькали детские силуэты — прозрачные, призрачные, с расплывчатыми чертами лиц. Они не двигались, просто смотрели.

Калина понимала, что всё это лишь ее воображение, отголоски той работы, которая висела на ее плечах уже столько времени. Она помнила каждого и в каждом оставила какую-то часть своей души, что так легко исчезла в небытие.

Она чувствовала, как сердце бьётся всё быстрее. Её пальцы дрожали, когда она отодвигала очередную ветку.

Каждый шаг к ядру был шагом сквозь чужую память — через боль, потерю и тех, кто так и не проснулся.

Сзади послышался шум мотора. По всей видимости, это был тот самый дядя Ваня, что ежедневно совершал обход.

На глаза попадаться не хотелось. Она юркнула за деревья, прижавшись к влажному стволу, стараясь не дышать громко. Фары выхватывали из темноты куски дороги, выжженные клочья травы, оставленные следы шин. Машина медленно проползла мимо, урча и тяжело вздыхая, словно зверь, уставший от собственного существования. Неужели сегодня тоже есть пострадавшие? Эту мысль она отогнала прочь.

Когда свет исчез за поворотом, Калина осторожно вышла из-за деревьев и проводила её взглядом — на мгновение показалось, будто за задним стеклом мелькнула детская рука. Или просто отражение ветвей.

Она не стала проверять. Эти мысли были излишни. Сейчас было важно другое. Просто дойти до здания. Разобраться в системе. Всех спасти.

Ноги вязли в сырой земле, ветки хлестали по щекам, оставляя тонкие красные полосы. Воздух густел, пахло металлом и дождём.

Калина шаг за шагом пробиралась сквозь заросли, пока впереди не показалось углубление от колес — колея, ведущая к заброшенному центру.

Она вышла на главную дорогу и продолжала идти.

Почему-то стало на удивление темно, словно ночь внезапно опустилась на весь этот искусственный мир. Лишь позади ещё меркали огоньки из общих комнат. Что снилось этим детям? Хорошо ли они себя чувствовали после очередного стирания? Каким будет их следующее утро?

Перед ней возникло то самое здание. Бетонное, маленькое, ведущее куда-то под землю. Они не знали, как именно будет выглядеть ядро, поэтому остановились на скудной будке, в которых обычно сидит сторож.

Когда она подошла ближе, в темноте проступили очертания дверей: широкие, металлические, с выцветшими буквами, которые невозможно было прочесть.

Калина остановилась. На миг показалось, будто внутри что-то шевельнулось.

Дверь тихо скрипнула и она попала внутрь. Маленькая лампочка под потолком осветила коридор, уходящий куда-то вниз. Бетонная лестница медленно спускалась в темноту. Она сделала шаг. Лицо обдало прохладой и сыростью, присущую таким заброшенным миром местам.

По коридору эхом разносился звук не шагом. Маленькие капельки падали с потолка, оставляя на лестнице мокрый округлый след. Стало холодно.

На стенах — следы ладоней, как будто кто-то пытался выбраться наружу, держался за жизнь и не хотел быть погребён под тоннами пыли и грязи. Плесень и ржавчина срослись в одно целое, создавая странные, почти живые узоры. Проводка тянулась вдоль потолка, сплетаясь в клубки, похожие на корни. Изредка что-то потрескивало — короткий электрический вдох, центр всей этой наигранной жизни.

Калина медленно спускалась вниз. Там, вдоль стен стояли металлические шкафы, закрытые на старые, почерневшие замки. На одном из них — выцарапанные инициалы, слишком мелкие, чтобы разобрать. Но она знала, что в них хранится информация о каждом ребенке, что живёт здесь. Или когда-то жил...

Где-то справа горела лампа дневного света — одна, холодная, подрагивающая. Под ней — стол, заставленный осколками стекла, инструментами, старой детской куклой без руки. На полу валялась карточка с серой фотографией — лицо девочки, размытое, без имени.

Дальше тянулся зал — широкий, высокий, с металлическими балками под потолком. Всё вокруг сияло мягким, почти обманчивым светом: разноцветные лампы мерцали, как гирлянды на новогодней ёлке. В воздухе стоял запах озона и гари, под ногами — тонкий слой пепла.

В центре находилась прозрачная огромная капсула, которую часто используют в фильмах ужасах, где обязательно будет хранится какое-то страшное чудовище, замороженное учёными. Из неё в разные стороны расходились провода — тонкие, дрожащие от электрического тока, будто живые вены. Они впивались в стены, пол, потолок, питая всё вокруг. Между ними клубился густой дым, в котором отражались тусклые отблески мониторов.

Она подошла ближе и прислонила руку к холодному стеклу. Поверхность была гладкой, словно лёд на озере. Подушечки пальцев проехали вниз, ощущая возникшие от пара маленькие капельки воды.

— Если бы только я могла... — шепнула она сама себе.

— Спаси меня! — вдруг внутри колбы появилась чья-то ладонь, а следом — лицо с большими круглыми глазами, искажёнными ужасом, губами, застывшими в крике.. — Спаси меня! Спаси! Спаси!

Девочка внутри кричала так громко, что голова начала болеть. Калина вздрогнула и пошатнулась. То, что находилось внутри, было лишь сломанной душой, отрывком памяти. Изнутри потянулись новые тени, новые руки. Ладонь за ладонью, крошечные пальцы, прижимающиеся к стеклу. Их становилось всё больше — десятки, сотни. И все они кричали одно и то же:

— Мама, спаси меня!

Калина закрыла рот рукой, не в силах даже дышать. Это зрелище было не просто пугающим, оно давило на все болевые точки сразу. Множество детей, что отправили сюда не заслуженно, догорали здесь, внутри этой капсулы, созданной для поддержания мира.

Образы то возникали, то исчезали в прозрачном пространстве, проявляя всё больше и больше новых лиц. Их тела подрагивали, мигали, иногда накладывались друг на друга, создавая какое-то новое, ранее невиданное существо. Это было месиво из конечностей, испуганных глаз, навсегда запечатлевших последние минуты их жизни.

Целью учёных всегда было поддержание мира и атмосферы в лагере. Но тут ещё живые дети сталкивались с разочарованием. Маленькая ошибка заставила каждого из них пройти через настоящие пытки. Их тела погружали в капсулу, били током, дабы исправить отклонения. Но сознания нельзя вот так просто починить, подвести под одно единственное правило. Они все были индивидуальны, все были разными и уникальными. Но здесь их превращали в один единственный код, что напрочь стирал их жизнь. Сознание растворялось, оставляя крохотное воспоминание о последних минутах. А там, в настоящем, мозг уже переставал работать и дети погружались в забвение. Настоящую смерть.

— Ты не сможешь ничего сделать, — послышался голос позади. — Там никого нет. Они давно мертвы, и ты знаешь это.

Калина резко обернулась. В слабом, мигающем свете приборов стоял мальчик — бледный, почти прозрачный, как отблеск старого голографического снимка. Его белые волосы мягко светились в полутьме, словно впитывали холод неоновых ламп. На нём была школьная форма — аккуратная, выглаженная, словно нарисованная.

Он смотрел прямо на неё слишком яркими,и нереально голубыми глазами, что отражали огни приборов. Казалось, внутри них горел совершенно другой мир и воспоминания. Воспоминания их всех. В этих глазах было слишком много сознания для простого ребёнка. Слишком много памяти и боли.

— Мама, остановись, — сказал он, шагнув вперёд.

Глава 16.

Из тени вышел Рома, его тело сверкало в отблесках работающих систем, словно он был соткан из света и тени. Он казался имитацией, голограммой, растворяющейся прямо в воздухе, и его присутствие было одновременно реальным и эфемерным.

— Мама, — повторил он. Его голос звучал так, как она помнила с его детства, но в нем было что-то новое, что-то, что заставляло сердце сжиматься от боли и надежды. — Ты не сможешь спасти их.

— Рома... — тихо шепнула она, закрывая рот рукой, словно слова застряли в горле, а сам звук его имени был для нее одновременно благословением и проклятием.

Мальчик медленно подошёл к Калине и взял ее за руки. Его прикосновение было холодным, неожиданным и таким... приятным. К глазам подступили слезы, в голове тут же возникло множество образов. Ей было так больно видеть ее здесь, и в то же время она молила бога, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

Калина почувствовала, как ее руки дрожат, а сердце начинает биться быстрее. Пока она не вернула себе память, Рома был лишь ребёнком, с которым можно играть и разгадывать тайны. Но сейчас... Он снова был её сыном, маленьким мальчиком, умершим в столь юном возрасте, и она не могла поверить, что это происходит на самом деле.

Калина вышла замуж ещё во время учёбы в университете. Он был красив, умён и очень весел. Они познакомились как в прекрасном любовном романе: она — молодая студентка, спешащая на пару, он — магистрант, гуляющий по коридору, чтобы растянуть момент перед встречей с научным руководителем.

— Аккуратнее! — с раздражением сказал он, когда Калина неожиданно врезалась в его грудь. — Что за студенты пошли!

— Прошу прощения, — вежливо ответила она, всё ещё не привыкшая к здешним условиям. Она собрала с пола пару упавших бумажек и скрылась за поворотом, даже не взглянув на него. В тот момент ей даже не удалось разглядеть его лица. Лишь грубый, хриплый слегка мелодичный голос всё ещё звенел в ушах.

Пара прошла на удивление скучно. Калина рисовала на полях различные узоры, не придавая значения странным речам преподавателя. Его слова колебались от семейных проблем до отголосков темы, которая была ей абсолютно безразлична. Она не понимала, зачем её, студентку четвёртого курса медицинского факультета, продолжают мучить бессмысленными предметами. Впереди её ждали ещё два тяжёлых года обучения, защита диплома и ординатура. Но на парах по психологии общения ей совершенно не хотелось находиться.

После мучительных полутора часов Калина направилась на кафедру, чтобы утвердить тему для научного исследования, посвящённого нейропротезированию. Кафедра медицинских нейротехнологий всегда привлекала её внимание. Ещё в одиннадцатом классе, когда она только начала задумываться о поступлении в медицинский, эта тема показалась ей невероятно захватывающей. Множество бессонных ночей, подготовка к экзаменам, исследования мозга и нейронных связей — всё это стало частью её жизни. В эти моменты мир словно останавливался, и она воссоздавала в своём сознании множество соединений, словно была самым мощным микроскопом. И вот она здесь, уже четыре года.

Атмосфера в университете была наполнена тихим гулом голосов, шуршанием страниц и скрипом стульев. В коридорах царил полумрак, освещаемый редкими лампами, которые, казалось, специально создавали таинственную и немного мрачную обстановку. Стены были украшены плакатами с изображениями сложных схем и графиков, а также фотографиями учёных в белых халатах, стоящих перед экранами компьютеров.

Калина чувствовала себя немного потерянной в этом огромном здании, полном незнакомых лиц и странных звуков. Она привыкла к тишине и уединению своей комнаты, где могла полностью погрузиться в свои мысли и исследования. Но здесь, среди множества людей, ей было трудно сосредоточиться. Её сердце билось быстрее, а мысли путались, когда она проходила мимо больших групп студентов, обсуждающих свои проекты или просто болтающих о чём-то своём. Она так и не смогла найти хороших друзей, поэтому каждый раз в такие моменты в ней просыпалась зависть и непреодолимая тоска.

— Добрый день, а где... — спросила она, войдя в кабинет.

— Калина! Какие люди! — её встретила милая девушка, что уже давно помогает на кафедре. У неё был туго завязанный высокий хвост, собранный в аккуратный пучок, белая рубашка с черным сарафаном поверх. На шее висела цепочка с маленьким кулоном в виде книги, что придавало ей ещё более академический вид. Её лицо украшали веснушки, которые она, кажется, не пыталась скрывать.

Девушка была одета так, будто собиралась на прогулку, а не проводила время на работе. Её чёрные брюки были слегка помяты, а на ногах красовались удобные кеды. Казалось, она просто пришла навестить своего друга, а не тратит столько времени на работу в таком месте.

— Его ещё нет, садись, чай хоть попьем, — она улыбнулась и указала на стул рядом с собой. Её голос был мягким и тёплым, как летний вечер.

Калина села, чувствуя себя немного комфортнее. На столе появились чашки, ложки и даже какие-то печеньки, спрятанные от посторонних глаз. Девушка, казалось, специально устроила этот маленький уютный уголок. Она быстро налила чай и поставила перед Калиной чашку, добавив в неё немного сахара.

— Как у тебя дела? — спросила она, присаживаясь напротив.

— Неплохо, — ответила Калина, делая глоток горячего напитка. — А твои?

— Все в порядке вещей, — девушка улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень грусти. — Иногда так хочется просто забыть обо всём и уехать куда-нибудь к морю.

Калина кивнула, понимая, о чём она говорит. Они часто обсуждали свои мечты и планы на будущее, делились своими переживаниями и радостями. Это было их маленькое убежище в огромном мире университета.

— Может, когда-нибудь так и сделаем, — сказала Калина, стараясь поддержать подругу.

— Может быть, — девушка улыбнулась ещё шире, но её глаза всё ещё оставались задумчивыми. — А пока мне придется тебя ненадолго покинуть. Спущусь в деканат и сразу обратно.

После этих слов она быстро вылетела из кабинета, виляя хвостом.

— Вы открыты, слава богу. Я уже устал вас ловить постоянно. Распечатайте бумажку, — перед глазами появился всё тот же парень, в которого она врезалась в коридоре. Теперь она смогла рассмотреть его получше: светлые, почти белые волосы, голубые глаза, темная толстовка и широкие штаны, в которых обычно присутствуют бездонные карманы.

— Бумажку распечатай! — повторил он, повысив тон.

Калина не ответила, лишь снова глотнула чая, смотря на него исподлобья. Да и что можно было ответить? Она здесь не работает, а доказывать что-то грубиянам не было сил.

— Да как тебя вообще на работу взяли! — он размахивал руками и кричал. — Неаккуратная, торопливая, утром со мной столкнулась, тут ещё работать не хочешь. Вот наберут же первокурсников, которые ни в чем не разбираются! Да я знаешь сколько сил и нервов каждый раз вкладываю, лишь бы поймать тут кого-нибудь из работников? У вас и так перерывы каждые три минуты, что ни приду, никого нет! А ты ещё и сидишь и... Сидишь и...

— Я чай пью, — спокойно ответила Калина, не отрывая взгляда от чашки.

— Чай она пьет! — он закатил глаза и поднял голову вверх, стараясь хоть как-то унять раздражение. — Тебе нужно всего-то листик мне распечатать! Какой к черту чай! Ты кто вообще такая! Я жаловаться буду! И в деканат, и в...

Не успел он договорить, как вернулась девушка, работающая на кафедре.

— Что вам нужно? — непринужденно спросила она, садясь за компьютер.

— Листик распечатать, — сквозь зубы процедил парень, сжимая кулаки.

— Так давайте распечатаем. — послышалось клацанье клавиатуры. — Что вы орете, она здесь не работает, чай пришла со мной попить. Незачем так орать.

Парень покраснел и опустил голову. Что было дальше, Калину уже не интересовало, она заметила во дворе своего руководителя и вышла из кабинета.

Тема исследования была сложной и требовала огромной включенности и знания материала, поэтому после беседы с преподавателем она ещё какое-то время задержалась на лестнице, ведущей вниз. Глаза бегали по написанным ручкой в блокноте словам. Видимо, в этот момент ее нейроны активно размышляли, как же использовать весь этот материал, чтобы написать о самих себе.

— Эй, первокурсница! — окликнул ее знакомый голос.

Она обернулась и скорчила лицо. Этого ещё не хватало.

— Постой, слушай. — продолжал он, оперевшись рукой о перила. — Прости меня, пожалуйста, я просто сильно разозлился, а тут ты... Мне уже десятый раз правки вносят, а тут ещё и документы заполнили неправильно, я был так разочарован и расстроен, что даже не разобрался в ситуации. Может, я мог бы...

— Ты прощён, — ответила Калина, шагнув на одну ступеньку вниз.

— Но я... — он заглянул за ее плечо. — Ты что, об этом писать будешь?

Он настолько удивился, что чуть не упал с лестницы. Ноги пошатнулись и сделали шаг куда-то в пустоту. Парень тут же оказался подле Калины, оперевшись рукой на стену возле ее головы.

— Прости, прости... Я... Это... Хорошее у нас выдалось знакомство. Я, кстати, Валера, — он почесал затылок и отошёл на шаг в сторону. — Так как ты на первом курсе можешь такую сложную тему брать!

— А кто сказал, что я на первом? — Калина взглянула на часы в телефоне и быстро сунула бумажки в рюкзак.

— Нет? А на каком же тогда?

— Четвертый. Нейротехнологии, — она сказала это, спускаясь по лестнице, оставив своего собеседника где-то в лестничном проёме.

— Да подожди же ты!

Валера побежал за ней. Вот они миновали вход в университет, его территорию, оказались на остановке и быстро прыгнули в уходящий автобус. Он тяжело дышал, опираясь на поручни. Всё произошедшее было безумно странным. Он сам не понял, как побежал за ней.

— И что? — спросила Калина, садясь на свободное место. — Говори, раз уж здесь.

— Ты так быстро убежала. Я даже и не понял... — ответил он, садясь подле нее. — Я Валера. На магистратуре учусь. На биомедицинской инженерии. Ещё раз прости, я не хотел, правда. Такой сегодня день неприятный. И грубить такой прекрасной девушке было неправильно.

— Я уже сказала, что прощаю тебя. Не стоило бежать за мной, — холодно ответила Калина, хотя где-то внутри немного засмущалась.

— Может, дашь мне свой номер? Я бы мог как-нибудь загладить вину. Видел тему твоего исследования, может, я мог бы чем-то помочь?

— Ты? Человек, которому пришлось переписывать неправильно заполненные документы и десять правок? — она слегка засмеялась. Лёд между ними начал таять. — Небось учиться пошел, только чтобы от армии откосить.

— Всё-то ты знаешь, первокурсница. Не стыдно тебе? — он, словно ребенок, показал ей язык.

— Хватит звать меня первокурсницей.

— А то что ты мне сделаешь?

Калина засмеялась. Ее день тоже был достаточно плох, но этот неловкий и странный разговор очень ее позабавил.

— Меня Калина зовут, — произнесла она, отдышавшись.

— Вау... — он на секунду задержал на ней взгляд. А после взял ее запястье в свою ладонь. — Никогда не слышал столь прекрасного имени.

Валера мягко коснулся губами ее руки и улыбнулся. Калина смущённо вытянула руку и незаметно вытерла ее о штаны.

— Мне тут выходить, — улыбнулась она, пряча взгляд.

На улице они ещё какое-то время неловко стояли возле остановки.

— А тебе в какую сторону? — в итоге спросила она.

— Мне? Обратно.

— Как обратно? Зачем же ты тогда в автобус сел?

— Да я на самом деле на машине приехал, хотел тебя подвести, но ты так быстро убежала, что мне не осталось ничего другого.

Калина снова рассмеялась.

— То есть ты просто так покатался по району?

— Получается так.

— Ладно. Мне было весело. Спасибо, что составил компанию. Теперь мне пора. — она сжала в руках сумку и сделала шаг назад.

— Я тоже был рад. Но всё ещё требую твой номер, — ответил он, наклоняясь ближе. — Ты же не думала вот так просто от меня отделаться, да, первокурсница?

— Не называй меня так, — она слегка нахмурилась, но в ее глазах мелькнула искра.

— Как? — он улыбнулся, приподняв бровь.

— Просто... Калина. — она вздохнула, но тут же улыбнулась, словно сама не верила, что произнесла это.

— Значит, ты не против, если я буду называть тебя по имени? — он медленно протянул руку, словно хотел прикоснуться к ней, но остановился, заметив ее смущение.

— Не против, — она кивнула, но ее голос всё ещё звучал неуверенно.

— Очень рад, — он быстро достал из кармана телефон и вбил номер в контакты. — Надеюсь, ты не будешь так быстро убегать в следующий раз.

— Постараюсь, — она улыбнулась, пряча телефон в сумку.

— Ну что ж, до встречи, Калина, — он сделал шаг назад, но затем остановился и, не удержавшись, добавил: — Ты даже не представляешь, как ты изменила мой день.

— Надеюсь, в лучшую сторону? — она лукаво улыбнулась, приподняв уголок губ.

— Определённо, — он кивнул и, развернувшись, направился к подъезжающему автобусу.

Калина смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она не знала, что будет дальше, но в этот момент ей казалось, что все начинает налаживаться.

После этого дня они стали часто общаться. Он закончил магистратуру и нашел работу в крупной компании, она поступила на новое направление в престижном университете. Теперь они жили вместе, арендовали уютную квартиру на окраине города и строили планы на будущее. Они мечтали о своем доме, о детях и о том, как будут проводить выходные в кругу семьи.

Но однажды, в тихий зимний вечер, Валера опустился на одно колено перед Калиной и предложил ей стать его женой. Она согласилась, не раздумывая. Однако первокурсницей он продолжал называть ее до самого рождения Ромы.

Рома...

Она забеременела почти сразу после окончания университета. Они долго выбирали имя и представляли, как будут воспитывать сына в любви и ласке. Они мечтали о том, как Рома будет бегать по двору, смеяться и расти, окруженный заботой и вниманием.

И вот в тот день, когда они меньше всего ожидали, на свет появилась маленькая копия Валерия Фадеева. Малыш оказался совсем крохотным, его маленькие ручки и ножки едва были видны из-под слоев мягких одеял. Это было счастье, которое они не могли описать словами. Теперь их жизнь заиграла совсем другими красками.

Рома постепенно рос. Калина вернулась к работе почти сразу после родов, ее исследования помогли ей стать лаборантом при хорошем институте. Она работала из дома, когда это было возможно, параллельно меняя бутылочки и памперсы. Но когда Рома начал ходить, вся ответственность за его воспитание легла на плечи его папы. Валера старался быть для сына не только отцом, но и лучшим другом.

Каждый вечер, когда Рома засыпал, Валера и Калина сидели на кухне, пили чай и обсуждали планы на следующий день. Они знали, что впереди их ждет много трудностей, но они были готовы к ним вместе. Они были семьей, и это самое главное.

— Мама... Ты же всё помнишь, не так ли? — вдруг снова раздался голос мальчика.

Калина подняла взгляд, стараясь перебороть нахлынувшие воспоминания.

— Мой малыш... — лишь выдавила она из себя.

Рома рос очень быстро. С самого раннего детства он проявлял необычайную активность, словно внутри него жило маленькое солнце, которое не позволяло ему сидеть на месте. Ползать он научился в считанные недели — его крохотные ручки и ножки уверенно находили опору, а любопытство толкало вперёд, к каждому новому звуку, свету, запаху. Он тянулся ко всему — к игрушкам, к лицам, к жизни.

Вскоре он начал делать свои первые шаги — сначала неуверенно, держась за мамины пальцы, сжимая их так крепко, будто боялся отпустить. А потом всё смелее — шаг, второй, падение, смех, и снова шаг. Пространство вокруг стало его вселенной: комната, сад, тропинка за домом. Каждый день открывал для него новое чудо, и он будто впитывал мир всей кожей.

Он, как и все мальчишки, любил бегать. Его движения были лёгкими, живыми, как у зверёнка, впервые вырвавшегося из логова. Он обожал проводить время на улице — босиком по траве, под дождём, в лучах солнца. Бегал по лужайкам, гонялся за бабочками, падал, поднимался и снова смеялся. Воздух, ветер, запах мокрой земли — всё это было частью его маленькой свободы.

Потом научился читать. Уже в три года он начал узнавать буквы — пальчиком обводил их в старых книжках, складывал в слова, будто соединяя кусочки тайны. Лёгкие символы быстро становились для него живыми существами: «А» напоминала ему крышу дома, «Б» — пузатого мишку, «Л» — деревья в лесу. Он с удовольствием выводил буквы на бумаге, иногда даже придумывал свои собственные истории — короткие, странные, но наполненные волшебством.

Математика же была его страстью. С ранних лет он тянулся к цифрам — считал кубики, яблоки, шаги до двери. Родители замечали, как он, нахмурив лоб, пытается рассчитать, сколько нужно добавить, чтобы стало «ровно». Его восхищала гармония чисел, их закономерность и тайна. Он будто чувствовал в них дыхание вселенной — чёткий ритм, в котором бьётся всё живое.

Но самым любимым занятием для него был...

— Ты же помнишь, как я любил спорт, да? — он коснулся щеки матери. — Как я первый раз разодрал коленки, когда мы были в лесу. Как...

— Хватит! — крикнула Калина. — Зачем?! Зачем ты говоришь мне всё это?

— Потому что я помню то же, что и ты. Я не он. Я лишь его часть. Проекция. Я — твои воспоминания, — его взгляд стал пугающим, отстраненным, искусственным, словно что-то в нем сломалось, а в глубине голубых зрачков мигали пиксели, рвущиеся в пустоту. — Ты сама сделала меня таким. Из-за тебя я не смог жить нормальной жизнью. Ты знала, что я могу заболеть, но всё равно проводила всё свободное время в этой чертовой лаборатории!

— Рома! Рома, пожалуйста, прости меня. Рома, не надо. Не говори так, — голос Калины дрожал, будто каждое слово резало горло изнутри. Она упала на колени, цепляясь за воздух, за собственную вину. Всё это было правдой. Каждое слово. Каждое обвинение. Это была её ошибка. И теперь всё, что она так долго прятала в глубинах сознания, вырвалось наружу, оглушительным криком.

— Ты не спасёшь их. Так же, как не спасла меня, — Он шагнул ближе, искажённый свет от мигающих приборов лег на его лицо. — Мама.

Его слова были отголосками совести. Слово будто ударило. Простое, короткое — и всё же невыносимо тяжёлое. Она почувствовала, как внутри всё оборвалось. Его голос был эхом её совести, её боли, её незаживающего раны. Ведь мальчик перед ней не имел собственного сознания — в нём были лишь обрывки памяти, остатки настоящего Ромы, перемешанные с цифровыми отблесками её страданий. Но для Калины это не имело значения. Она видела перед собой сына. Своего мальчика. Слёзы катились по лицу, падали на пол, оставляя мокрые пятна, будто кровавые следы. Она чувствовала вину. Не могла признать его смерть. Не смогла его спасти. Она наказывала сама себя. Даже зная, что он не ее сын, что это всего лишь бездушная программа, Калина не могла сдержать слез. Всё это казалось абсурдным, неправильным, обидным, режущим по самом сердцу.

— Что ты будешь делать? — снова спросил Рома, поворачиваясь к мигающим экранам, отбрасывающим призрачный свет на его волосы. — Умрёшь здесь вместе с нами? Может, тогда этому миру станет легче?

— Рома... Мы с папой тебя очень любим... Правда, мы не хотели...

— А кто хотел? — он усмехнулся, резко, хрипло, с горечью, не свойственной ребёнку, смотрел откуда-то свысока, как правитель смотрит на провинившегося раба, которого скоро ждет наказание розгами. — Когда начался вирус, вас почти не было дома. Папа переживал за тебя. Ты переживала за чужих детей. Вас даже не волновали мои плохие оценки в школе и плохое поведение! Я остался один. — Он сделал шаг вперёд, и его глаза вспыхнули, как два холодных экрана. — На улицу выходить было нельзя, общаться с друзьями тоже. Я не мог ходить на спортивное ориентирование, не мог даже просто поиграть в футбол во дворе. А вы только и делали, что работали.

— Мы хотели спасти...— попыталась она вымолвить, но слова застряли в горле, превращаясь в беззвучные рыдания.

— А меня не надо было спасать? Меня! Твоего единственного сына! — его голос перешёл на крик. Неужели всё, что осталось в этой программе от Ромы... Была ненависть? — Сначала я не мог принять это, злился, хотел внимания и ласки. Да, мы собирались вместе на ужины, вместе вставали по утрам. Но ты перестала целовать меня перед сном, вешать мои рисунки на холодильник. Теперь там были расчеты. Весь дом был завален расчетами! Ты не хотела даже объяснить, что происходит! — он сжал кулаки. — А я даже не знал, что это за формулы, ради кого они! Ты не хотела объяснить. Ты просто уходила. Я остался совсем один в горе книг и бумажек с цифрами. Всё всегда было «потом», когда они поправятся, когда эпидемия спадет. И знаешь... Я захотел быть такими, как они. Тоже заболеть. Чтобы ты была со мной.

Казалось, в груди Калины что-то лопнуло, разбилось, оторвалось. Это нечто огромными сгустками крови подступало к горлу. Хотелось захлебнуться, сломать себе все ребра, дойти рукой до сердца и вырвать этот бесполезный орган, от которого всё так начало болеть. Она задыхалась, сжимая руками грудь, будто могла удержать то, что расползалось изнутри.

— Ты...

— Я специально заразился, — отрезал он. — Хотел быть как твои любимые дети из больницы. Чтобы тоже попасть в систему и быть с тобой. Как жаль, что мне пришлось навсегда остаться ее частью. Я был рад видеть твое лицо каждый день, быть с этими детьми и получать удовольствие от каждого дня, — он говорил, почти крича, а лампы над ними мигали в такт его словам. Пыль поднималась с пола, будто воздух сам боялся каждого сказанного слова. — Но и так тебе было мало! Ты создала новые программы, отдала бразды правления другим! Ты снова бросила меня! Меня и всех этих детей. Они тебе не нужны больше! Также как не нужен я!

— Может быть, я не полноценный, но с помощью искусственного интеллекта у меня получилось взять вверх. Сначала мне было очень страшно. Я был не таким как все. Я не был простым ребенком. Я видел этот мир с двух сторон. Знал, что мне больше нет места в настоящем, да и здесь, я лишь копия, что ещё может существовать в обломках сознания. Мне приходилось скитаться где-то между фоновых программ, искать лазейки, протискиваться в этот лагерь. Да, я был рад, что теперь могу видеть тебя и хоть как-то взаимодействовать с людьми. Какое-то время даже верил, что тоже смогу им помочь. Становился для них наставников, помощником, да кем угодно, лишь бы они обратили на меня внимание! Но они все оказались просто глупцами! — его губы скривились в почти детской усмешке, но в ней не было ничего живого. — А каким надо быть, чтобы ты обратила на меня внимание, мама? — Хорошим и прилежным учеником? Не-е-ет. Тебе нужно, чтобы всё было плохо, только тогда ты придёшь на помощь.

Он сделал шаг ближе — в голосе слышалась и боль, и отчаяние, и что-то безумное.

— Я думал, ты сразу заметишь, — Прошептал он словно множеством голосов сразу. — Но мне пришлось удалить столько непослушных детей, чтобы ты наконец-то обратила на меня свой взор.

— Рома, это ты их...

— Они были плохими друзьями! — выкрикнул он, перекрывая её слова.— Я подстраивался под них, принимал разные облики, хотел им понравится, но и они все рано или поздно выбирали не меня! Я не хотел так жить. Хотел вернуть свою маму! Они все глупые и ни на что негодные дети!

Голос мальчика дрожал, ломался, будто за каждым словом стоял взрыв, гнев, сдержанный слишком долго.

— Конечно, их сознание не выдержало той силы, что я мог им дать, — продолжил он, словно оправдываясь перед самим собой. — Я хотел сделать идеальных друзей, построить здесь свою семью! Но они ломались. Все ломались. Приходилось снова и снова отправлять их в утиль…

Он опустил голову, и на мгновение показалось, что в его лице мелькнула тень маленького ребёнка — испуганного, уставшего, потерянного. Но взгляд тут же снова стал стеклянным.

— Но ты заметила меня, мама, — тихо сказал он. — И мы снова сможем стать семьей. Как думаешь, папа придет за тобой, если ты тоже исчезнешь? Я хочу, чтобы он тоже был здесь. Был моим.

— Рома, что ты такое говоришь. Ты всегда был и будешь моим любимым сыном. Прости меня, я была глупой, я все исправлю. Только дай мне спасти остальных. Не нужно ломать всех. Я буду с тобой, правда.

— Нет! Ты и так моя! — вдруг лампочки вокруг начали мигать активнее, в воздухе то и дело мерцали искры.

— Я думал, ты сделаешь это место нашим. Сможешь отразить здесь память обо мне. Но ты и здесь оказалась эгоисткой! «Океан»? Серьезно? Лагерь, в котором ты провела свое детство! Ты решила запечатлеть свое прошлое, оставить след, а я лишь превратился в набор нулей и единиц, к которым ты так и не вернулась.

Он шагнул вперёд, и тень от его фигуры выросла, легла на стены. В этот момент Калина почти не видела его лица — лишь сгусток света и ярость, искривлённую болью.

— Тебе неприятно? — прорычал он. — Неприятно видеть меня таким? Ответь мне честно, сколько раз после этого ты ходила на мою могилу? Что чувствовала, зная, что я заточён здесь, в твоей чертовой программе?!

— Я...

— Хватит мямлить! — он ударил ее по щеке, от чего кожа начала трескаться. — Отвечай мне! Почему ты меня бросила! Почему! Что я тебе такого сделал!

— Прошу тебя, прекрати.

— Как же ты раздражаешь! — он сжал кулаки, по венам пробежали искры. — Даже ответить мне нормально не можешь!

Её сердце билось неровно, словно готовое вырваться из груди. Всё в комнате будто застыло — приборы, свет, даже воздух. Только она и он. Мать и сын. Одна — живая, раздавленная виной. Другой — цифровой призрак, созданный из её боли. И между ними — целая бездна, в которую медленно рушился весь их мир.

Калина смахнула слёзы рукой, размазывая по лицу пыль и кровь. Пол под ногами задрожал, будто подземное сердце программы билось в агонии. С потолка сыпались искры и пыль, в воздухе стоял запах гари и металла. Она взглянула на свои руки — грязные, в порезах, пропитанные не только потом, но и толстым, вязким слоем боли, который, казалось, невозможно было смыть.

— Вы все станете моими! — кричал Рома, пока от него всё сильнее исходили яркие вспышки. Глаза мальчика полыхали, как два куска холодного пламени.

— Рома, — ее голос внезапно стал твердым, материнским, взрослым, таким, каким обычно отчитывают детей, которые шалили на улице. — Ты не понимаешь, что делаешь. Позволь мне помочь тебе!

Она не знала, как смогла найти в себе силы. То ли страх за чужих детей, то ли обида за сына, то ли инстинкт, что просыпается только у матери, когда больше не остаётся выхода пробудил в ней желание положить этому конец... Подарить ему спокойствие... Даже если ей придется уйти вместе с ним, даже если она навсегда останется здесь, она не может позволить собственному сыну рушить чужие жизни. Она всё ещё была за него в ответе, всё ещё дорожила им и разделяла его ошибки. Она любила его, искренне и нежно, как любит мать, растившая своего дитя по всем канонам.

— Помогать надо было раньше! — Рома закричал, и мир содрогнулся. Металлические балки выгибались, приборы под натиском электричества ломались, экраны трещали, отрывались провода, искры вспыхивали, как гневные молнии, стеклянные ёмкости с дребезгом разлетались на сотни осколков. — Теперь у меня будет мой идеальный мир. Только мой! Я не дам никому больше контролировать меня или это место. Теперь всё будет только моим! И ты, и эти дети, и этот лагерь! Я изменю код и навсегда запечатаю вход сюда, а вы станете моей семьёй, которую я так хотел. А если кто-то будет сопротивляться — тут же окажется стерт!

— Я пойду с тобой одна! Рома, зачем тебе остальные дети? Возьми меня. Позволь мне хотя бы сейчас быть твоей матерью. — она протянула к нему руку, словно хотела успокоить его одним лишь прикосновением, но лишь обожглась об огненные всплески.

— К сожалению, система не может знать, где находится её ядро. Но ты же всё знала. Ты специально шла сюда. Благодаря тебе, я могу полностью поменять пространство. Теперь здесь будет мой дом! У меня будут браться и сестры и мама, и много много друзей!

Последние слова он говорил будто сам себе, желая достигнуть непреодолимой мечты, убедить себя, что всё идёт строго по плану, что всё так, как должно быть.

Калина неосознанно приложила руку к сердцу — туда, где болело больше всего. Нельзя было этого допустить. Нельзя отдать Роме власть над ядром и главным кодом. Он мог навредить всем им и... Себе.

Колба с детьми начала трескаться, по стеклу побежали тонкие линии. Изнутри поднимался туман — густой, сизый, пахнущий озоном и смертью. Внутри колбы что-то шевелилось. Сотни неясных фигур — детские тени, лица, обрывки сознаний. Они стонали и тянулись к свету. Казалось, что все "удалённые" дети вдруг стали выползать наружу и становиться неким целым, имеющим свое собственное сознание.

— Они будут такими же как я, — сказал он, и на губах появилась болезненная улыбка. — Будут моими роботами. Теперь мне точно будет весело.

В воздухе витал дым и гарь, потолок дрожал, угрожая рухнуть в любую секунду. Электрические дуги скользили по полу, выжигая следы под её ногами. Казалось, вот вот обвалиться потолок и спрячет это место под обломками.

Калина бросила последний взгляд на сына и направилась к главному компьютеру.

Она печатала по клавиатуре, будто отбивалась от смерти. Мир вокруг начинал расползаться, теперь не было ясно, где верх, а где низ, из чего состоят предметы, что чем являлось. Всё теряло свои очертания: стены растворялись, пол становился зыбким, воздух — жидким. Везде вспыхивали строки кода, цифры, слова, которые она вводила в систему с отчаянной скоростью.

Программа сопротивлялась — экран мигал, текст исчезал, буквы искажались, превращаясь в символы.

Рома кричал — не голосом, а звуком самой системы.

Калина почти не слышала его. Её дыхание сбилось, пальцы летали, как у пианистки, играющей последнюю нотную строчку своей жизни.

Оставалось лишь одно — полностью перепрограммировать ядро. Перейти на ручное управление, забрать все права у искусственного интеллекта и... Усмирить Рому.

— Что ты делаешь? — мальчик возник словно капля крови в кристально чистой воде. Его лицо дрогнуло, распалось на две части: с одной стороны — привычный глаз, несколько прядей белых волос, а с другой — бесформенное нечто, вязкое и живое, что расползалось во все стороны и жадно пыталось поглотить всё вокруг, как вирус, ищущий тепло. Воздух вокруг него дрожал.

Отвлекаться было нельзя. Каждая секунда стоила слишком дорого. Если она не закончит сейчас — потеряет не только контроль над лагерем, но и души детей, тех, кто всё ещё где-то цеплялся за остатки сознания.

— Ты не хочешь быть моей семьёй? — на миг показалось, что их его единственного существующего глаза покатилась маленькая хрупкая слезинка — такая тонкая, что могла треснуть даже от лёгкого ветерка. — Ты снова хочешь передать меня? Что ты делаешь?

— Рома. Нет, — глаза наполнялись слезами, она уже почти не видела строк, которые вводила в компьютер, в какой-то момент исчез и экран и клавиатура, теперь она писала будто силой мысли, где-то, где не существует ничего материального, где-то между бесконечностью и временем, на грани сна и смерти. — Я делаю это, только потому что люблю. Ты моя семья. Я хочу спасти тебя. Хотя бы здесь...

— Но тогда я снова умру. Ты хочешь этого? — он коснулся ее руки, от чего пришлось на секунду замереть. Боль пронизывала всё тело, электрический ток сжигал изнутри ее мозг, отуплял, изводил. Наверное, где-то там в настоящем мире, ее тело бьётся в конвульсиях. — Почему мы не можем остаться? Какая разница, код я или нет. Мы же можем жить здесь и радоваться. Почему ты хочешь убить меня? Я правда тебе не нужен? Ты снова хочешь выбрать их?

Его голос изменился, стал механическим, низким, пугающим. Он эхом раздавался где-то в сознании и рвал всё к чему прикоснется. Лицо мальчика приблизилось — страшное, разорванное, неестественное. Он хотел поработить её сознание, сделать таким же как он. Из щелей в полу поднималась густая жидкость, сотканная из символов, из кода, из боли. Она медленно затекала в её глаза, уши, рот. Калина задыхалась. Её тело оцепенело, дыхание сбивалось, разум кричал.

— Ты!— голос мальчика исходил отовсюду. — Ты станешь частью меня! Теперь я буду решать, что тебе говорить и делать! Теперь ты никогда не сможешь меня бросить!

— Ром-ма. — прошептала Калина, с трудом выдавливая воздух из лёгких. — Это же... Не жизнь.

Мир вокруг дрожал, гас. Линии кода метались, как безумные стрекозы.

— Ты же.. никогда не был таким, — слова рвались наружу, словно последняя молитва, сказанная перед смертью, чтобы отпустить грехи. — Ты любил природу, любил других, всегда приходил на помощь младшим. Ты был самым лучезарным ребенком на свете.

Перед глазами вспыхнули образы — солнечные лучи, пятна на стенах, босые ноги на мокрой траве.

— Ты был таким смышлёным, рос не по годам. Когда ты пошел в школу, мы знали, что ты можешь справиться с любыми трудностями, ты не был обузой для нас. Мы просто верили, что наш сын сможет справиться сам, сможет помочь и другим детям, будет их опорой и поддержкой, что рано или поздно он поймет. Мы верили в тебя, Ромочка. Мы видели огонь в твоих глазах.

Она задыхалась, но продолжала говорить, будто эти слова могли вернуть его к жизни, всё исправить. Теперь уже было всё равно. Пусть так. Пусть ее не станет на свете. Но она обязательно скажет ему всё, что так долго томилось в ее душе.

— Может ты и не замечал этого... но я каждую ночь, даже возвращаясь с первыми лучами солнца, заходила в твою комнату и целовала тебя в лоб. Это была мелочь. Но видя тебя дома живого и здорового, я верила, что и остальные смогут быть такими же сильными как ты.

Её пальцы дрожали. Перед глазами плыло его лицо

— Мы не проверяли твои уроки, ведь знали, что ты и так делаешь всё правильно. Твои ошибки были наивны и сделаны специально. Они не делали тебя глупым или не таким как все. Я боялась испортить твои рисунки, поэтому всегда хранила их в отдельном ящике. Знал бы ты, сколько листов я испортила на кухне горячим кофе или жиром от еды. Я не могла допустить, чтобы это произошло с моим сокровищем, чем-то, что создано моим сыном.

Она неловко улыбнулась, слёзы текли по щекам, падали прямо куда-то в пустоту, заставляя стены дрожать ещё сильнее.

— Прости меня. Я не сразу поняла, что тебе не хватает ласки. Это моя вина. Я не углядела. Я и вправду посчитала тебя слишком взрослым. Но ты был совсем крохой, моим маленьким мальчиком, который нуждался в заботе. Которому нужны была мама. Прости меня, Рома. Прости. Я..

Она медленно потянулась кончиками пальцев к невидимой кнопке «Enter». Мир дрогнул.

На долю секунды — тишина. Такая глубокая, что можно было услышать, как внутри звенит кровь.

И потом всё начало распадаться.

Воздух вокруг треснул, словно стекло, покрываясь сетью тонких трещин. Из них вытекал свет — мягкий, молочный, похожий на дыхание сна. Пространство теряло форму: стены растворялись в белом мареве, пол уходил из-под ног, буквы и символы, из которых был соткан этот мир, медленно отрывались от своих мест и поднимались вверх, как пепел, превращаясь в точки света.

Лишь глаза Ромы, полные слез и раскаяния медленно затухали в угасающем пространстве. Его тело мерцало, растворялось по краям, как фотография, что стирается со временем или где-то под дождём. Волосы колыхались в невесомости, но в глазах — таких живых, детских, — отражалось всё: и лагерь, и лес, и её дрожащие руки.

Его силуэт стал прозрачным — едва видимой тенью среди искусственного хаоса. Последняя вспышка. И его взгляд потух. Взгляд, наполненный и болью, и любовью, и тем странным, детским прощением, которого она так боялась всю жизнь.

***

Калина открыла глаза и увидела маленький прудик, освещённый полуденным солнцем. Воздух был чистым, прозрачным, наполненным ароматом свежей травы и цветущих полевых ромашек. Пели птицы, отзываясь друг другу в кронах берёз, а над водой лениво кружили стрекозы, словно крошечные стёклышки света. Вода тихо журчала, унося опавшие листья дальше от берега, туда, где всё терялось в мягкой дымке золотого лета.

На деревянном мостике сидел мальчик, болтая ногами в белых чулочках. На коленях лежал маленький венок из одуванчиков — небрежный, детский, собранный в попыхах.

Калина медленно подошла ближе, прислушивалась к звукам, боялась даже дышать, лишь бы не разрушить хрупкую идиллию этого места. Всё вокруг будто затаило дыхание — ветер стих, птицы замолкли, только сердце стучало так громко, что казалось, его услышит весь мир.

— Я всё понял. Мама, — мальчик повернул голову и улыбнулся, закрыв глаза. Его белые волосы развивались на ветру, в их прядях отражался солнечный свет. — Я не хотел всего этого. Я не знал, что так больно. Прости меня.

Слова упали в тишину, как капля в спокойную гладь воды, — и разошлись кругами по её душе.

В горле снова возник ком, ноги словно вросли в землю, она не могла двинуться с места. Лишь ручьи бежали из её глаз, и казалось, будто вместе с ними из неё уходило всё то, что она столько лет носила внутри — вина, страх, любовь, застывшая в прошлом.

— Ты сделала всё правильно, — он вскочил и бросился к ней в объятия. Он был тёплым, живым, почти настоящим. Прижимаясь к её груди, мальчик поднял голову, взглянул на неё своими чистыми голубыми глазами, в которых отражалось небо, солнце и она — вся её жизнь. — Я люблю тебя. Мама. Не смотря ни на что.

Она хотела ответить, сказать, что тоже любит, что никогда не переставала, но слова застряли в горле.

Он улыбнулся — так, как улыбался в детстве, когда бежал к ней по двору, спотыкаясь и смеясь.

И вдруг его тело начало рассыпаться прямо в её руках. Сначала — лёгкое свечение на кончиках пальцев, потом — вспышка, и вот он уже превращается в сотни мерцающих огоньков. Они поднимались всё выше, кружа вокруг неё, будто рой светлячков, а потом растаяли в воздухе, оставив лёгкий запах детства — скошенной травы, теплого молока, солнца и спелых яблок.

Она стояла, закрыв глаза, и ещё долго чувствовала это тепло на ладонях. Он ее простил.

Калина закрыла глаза и обернулась. Озеро исчезло, перед глазами вновь появился лагерь, окутанный первыми лучами солнца. Мир потихоньку оживал.

Она справилась. Став частью ядра, она смогла спасти их жизни.

Перезапускать программу было опасно — слишком велик риск стереть сознания всех детей. Но теперь, слившись с системой, она могла следить за ними, оберегать, направлять, учить. Без искусственного интеллекта, без команд и алгоритмов — только по зову сердца. Она сама стала частью системы и могла творить всё, словно маленькая фея.

В этот раз она приобрела форму взрослой. Теперь она стала учителем Калиной Манн.

Её длинные волосы мягко колыхались на ветру, а простое платье цвета топлёного молока щекотало ноги. На лице играла тихая, усталая, но настоящая улыбка.

Она подняла глаза к небу — и впервые за долгое время почувствовала облегчение.

Теперь всё будет хорошо.

Обязательно будет.

Эпилог.

Мир стабилизировался. Воздух снова стал мягким и чистым, наполненным ароматом сосен и тёплого хлеба из лагерной столовой. Солнце вставало над горизонтом, касаясь верхушек елей, и золотые лучи рассыпались по земле, словно кто-то рассеял пригоршню янтарной пыли. Вновь зазвучали детские голоса — звонкие, радостные, настоящие.

Дети смеялись, бегали по аллеям, устраивали соревнования, ходили на линейки и по вечерам собирались у костра, пели песни под гитару, ловя искры, будто звёзды на небе. Теперь им не страшно. Теперь никто больше не пропадёт. Они были в безопасности.

Каждый уголок лагеря снова жил — стены корпусов покрылись новыми лозами дикого винограда, тропинки зазеленели, на окнах цвели герани. Всё будто дышало жизнью. Вечером, когда над лесом опускался мягкий туман, в воздухе пахло дымом, лёгкостью и счастьем.

А иногда, прогуливаясь тёплыми вечерами по берегу, Калина останавливалась у воды и смотрела, как волны ласково треплют камни. Там, где озеро соприкасалось с небом, отражая в себе целый мир, будто живое зеркало, что ещё хоть как-то связывало их с настоящим, вдалеке, за тонкой гранью между реальностью и светом, она часто видела силуэт мальчика в школьной форме, машущего ей рукой.

Она улыбалась в ответ.

***

— Срочно! Идите сюда! Скорее! — кричал человек в белом халате, срываясь почти на хрип.

Слышались голоса, топот ног, шуршание тканей — кто-то поспешно надевал перчатки, кто-то включал дополнительные мониторы. В лаборатории повис запах озона и металла, как перед грозой.

— Скорее, смотрите на это! — один из лаборантов бледный от волнения, указал дрожащей рукой на главный компьютер, тот самый, где впервые была запущена программа ДС-1.

На экране мерцали зелёные строчки кода. Вдруг они остановились, и среди цифрового шума проявилось сообщение, отправленное из глубин системы — чёткое, светящееся мягким голубым светом, будто написанное рукой, а не машиной.

«Пожалуйста, не волнуйтесь за нас, мы в порядке. Всё будет хорошо. Я оставляю всё вам. Позаботьтесь о детях и найдите лекарство. Я уверена, вы сможете проследить за миром, пока мы не проснулись.

С любовью,

Ваша Калина Манн.»