Пока часы не пробили 12

Пролог

Вас когда-нибудь ограничивали во времени? Может быть, вам говорили, что домашнее задание нужно сдать не позже пятницы, и я уверена, что почти все делали работу в самый последний момент. Но что, если мы поговорим о чём-то действительно ужасающем, от чего мурашки бегут по коже? Например, когда говорят, что вам осталось жить на этом свете не так уж и долго. Что вы будете делать тогда? Плакать изо дня в день? Может, будете делать всё, о чём мечтали? Хм... А что, если я скажу, что когда вы умрёте, ничего в этом мире не изменится. Абсолютно ничего. Люди будут продолжать проживать эту недолгую жизнь. Ваши близкие в скором времени позабудут о вас. Музыка будет играть каждый день из разных уголков. Влюблённые будут признаваться друг другу и связывать свои жизни вместе. Но вас в этом мире не будет. Вы ничего из этого не услышите и не увидите уже никогда. Представили? А теперь забудьте всё, что я сказала, ведь вы проживаете эту историю вместе со мной с самого начала.

Всё, что у него осталось — это никчёмные шестьдесят дней и эта тетрадь.

Шестьдесят дней, чтобы понять, что такое смерть, когда всем на тебя всё равно и никто после твоей смерти не вспомнит про тебя.

Шестьдесят дней, чтобы исчезнуть, оставив после себя только пыль на мебели и старый блокнот. Он нашёл его в сундуке покойной матери. Там были записи, которые она так и не смогла продолжить. Он думал, что эта тетрадь так и останется незаконченной, но спустя три года она пригодилась ему для единственной цели — записывать приближение собственного конца.

Шестьдесят дней, чтобы понять, каково это, когда твой мир рушится у тебя на глазах. Постепенно на стенах появляются силуэты. И глаза. Звуки, которые ты вроде бы слышишь, но на самом деле их никогда не было. Услышать, как тишина становится всё громче и невыносимее. Всё это — последствия опухоли, которая появилась так же неожиданно, как и конец.

Звали его Эдан, и его история только начинается…

Глава 1

Пролог Вас когда-нибудь ограничивали во времени? Может быть, вам говорили, что домашнее задание нужно сдать не позже пятницы, и я уверена, что почти все делали работу в самый последний момент. Но что, если мы поговорим о чём-то действительно ужасающем, от чего мурашки бегут по коже? Например, когда говорят, что вам осталось жить на этом свете не так уж и долго. Что вы будете делать тогда? Плакать изо дня в день? Может, будете делать всё, о чём мечтали? Хм... А что, если я скажу, что когда вы умрёте, ничего в этом мире не изменится. Абсолютно ничего. Люди будут продолжать проживать эту недолгую жизнь. Ваши близкие в скором времени позабудут о вас. Музыка будет играть каждый день из разных уголков. Влюблённые будут признаваться друг другу и связывать свои жизни вместе. Но вас в этом мире не будет. Вы ничего из этого не услышите и не увидите уже никогда. Представили? А теперь забудьте всё, что я сказала, ведь вы проживаете эту историю вместе со мной с самого начала.

Всё, что у него осталось — это никчёмные шестьдесят дней и эта тетрадь.

Шестьдесят дней, чтобы понять, что такое смерть, когда всем на тебя всё равно и никто после твоей смерти не вспомнит про тебя.

Шестьдесят дней, чтобы исчезнуть, оставив после себя только пыль на мебели и старый блокнот. Он нашёл его в сундуке покойной матери. Там были записи, которые она так и не смогла продолжить. Он думал, что эта тетрадь так и останется незаконченной, но спустя три года она пригодилась ему для единственной цели — записывать приближение собственного конца.

Шестьдесят дней, чтобы понять, каково это, когда твой мир рушится у тебя на глазах. Постепенно на стенах появляются силуэты. И глаза. Звуки, которые ты вроде бы слышишь, но на самом деле их никогда не было. Услышать, как тишина становится всё громче и невыносимее. Всё это — последствия опухоли, которая появилась так же неожиданно, как и конец.

Звали его Эдан, и его история только начинается…

Глава 2

Каждый день в моей жизни не отличался почти ничем от предыдущего. После смерти матери все пошло на самое дно — а может, пробило его и опустилось еще ниже. Мама тянула на себе и себя, и меня.

Мне было всего восемь, когда Грэм бросил нас. Нет, он не был плохим человеком — по крайней мере, в те годы, что я его знал. Для меня он казался действительно любящим отцом, который всегда стоял на моей стороне; иногда мы вместе мастерили поделки. Он безумно любил маму, а мама — его. Хотелось бы, чтобы так продолжалось и дальше, но всё изменил один-единственный пятничный вечер.

Отец пришел домой, явно перебрав с алкоголем. Мать терпеть не могла, когда он возвращался в состоянии, когда не мог связать и двух слов. Он открыл дверь и буквально повалился на пол. Агнес — так звали мою маму — сразу же отложила дела на кухне и быстрым шагом пошла на шум.

— Грэм?.. Грэм! Ты опять пьяный в стельку?! Ну сколько раз я тебе говорила не напиваться так!

Грэм поднял глаза и посмотрел на нее снизу вверх, явно раскаиваясь:

— Милая… меня уволили. Я теперь безработный.

Агнес уставилась на него так, будто забыла язык, на котором он говорил, надеясь, что это шутка. Ведь отец был единственным в семье, кто имел работу. Мы и без того жили бедно, в долгах.

— Ты же шутишь?.. А как же Эдан? Наш мальчик? Как мы будем его содержать?

Отец лишь пожал плечами, даже не соображая в тот момент, какой ужас ждет нас впереди. Семилетний я наблюдал за ними из дверной щели. Мне, как и любому ребенку, не нравилось, когда родители ссорятся. Я слышал весь разговор.

После этого дня наша жизнь перевернулась с ног на голову. Мама заставляла отца искать любую работу. Папа старался, но его никуда не брали. Бывали моменты, когда его нанимали, но уже через неделю увольняли. Мы влезали в новые долги. В конечном итоге мама не выдержала и потребовала развода.

Тогда я не особо понимал, почему он ушел. Мама говорила, что он бросил нас и не захотел оставаться рядом. Я поверил ей и возненавидел отца. С восьми лет я жил без отцовской любви. Мама работала на двух работах, из-за чего я стал видеть ее совсем редко. Целых двенадцать лет она тянула нашу семью, но денег хватало только на еду и налоги.

Я не получил образования. Никакого. Школьные учебники казались мне набором бессмысленных символов. Пока другие дети аккуратно выводили буквы в тетрадях, я просто смотрел в окно, чувствуя себя глупым и чужим. В десять лет я закрыл за собой школьную дверь и больше туда не возвращался — никто особо и не заметил.

Все могло бы оставаться так, как есть, но жизнь меня не пожалела. Спустя двенадцать лет мама заболела. И не просто заболела — рак. К сожалению, мы узнали об этом слишком поздно, да и денег на хороших врачей не было.

Я помню, как в свои двадцать лет не отходил от нее ни на шаг, едва узнав диагноз. Смотря на нее мокрыми от слез глазами, я замечал, как тяжело ей давалось даже простое движение — поправить одеяло, лежавшее на истощенном теле. Каждый божий день она вставала рано, собираясь на работу ради меня, и приходила поздно, измотанная злыми начальниками. Ложилась в постель далеко за полночь, а утром всё начиналось заново.

Я опустил взгляд на ее руку с истончившейся от резкой потери веса кожей. Вены, казалось, стали крупнее — их было видно издалека. «Она настрадалась из-за меня. Я во всем виноват». Эти мысли не отпускали. В моей истории самым добрым человеком всегда будет мама. Но именно ее жизнь беспощадно у меня отобрала.

Я все еще помню тот день в больнице. Она лежала, уже почти не дыша. Я сжимал ее ладонь обеими руками и уткнулся в нее лбом. Слезы застилали глаза — я не хотел видеть ее такой. Мое сердце будто умирало вместе с ней. Руки дрожали, тело ломило от бессонных ночей. Я рыдал, уткнувшись ей в ладонь. Она из последних сил подняла другую руку и положила мне на голову, слегка поглаживая.

Я поднял на нее заплаканные глаза.

— Сынок… пожалуйста… живи долго… и не повторяй мою судьбу…

Ее рука на моей голове обмякла. Я удержал её и снова приподнял:

— Мама?.. Мама! Нет, мамочка, пожалуйста! Открой глаза! Ну же… погладь меня по голове… как в детстве… Мама!..

Я захлебывался слезами, капавшими на белое одеяло и оставлявшими темные пятна, пытаясь привести ее в чувство. Из-за спины донесся предательский звук кардиомонитора — тот самый писклявый, непрерывный сигнал… Как же я его ненавижу.

Именно тогда я понял, что всё кончено. Моя жизнь окончательно сломалась. А в ушах звучали ее последние слова: «Не повторяй мою судьбу»…

Я никогда не забуду ничего, что было связано с Агнес Рид, моей мамой.

Но как же в итоге сложилась моя жизнь?.. Каждый раз, когда я находил новое объявление о работе, мне просто жалостливо смотрели в глаза и отказывали. Работодатели, вероятно, думали: как человек в таком возрасте может быть абсолютно без образования? Двери закрывались прямо перед носом. Год я безуспешно искал работу. Мне исполнилось тринадцать… точнее, двадцать три.

В двадцать четыре года, в самую обычную субботу, которая не должна была ничем отличаться от других, я увидел в магазине её. Девушку, которая сразу и надолго запала мне в сердце. Мы будто принадлежали к разным мирам. Она делала покупки не глядя на цены — брала всё, что хотелось, даже без списка. Когда наши взгляды пересеклись, она, наверное, подумала о том же. Хоть в жизни я и был неудачником, внешностью природа не обделила. Мы долго общались и в конце концов начали встречаться. Я любил ее безумно. И она меня — тоже. Ее не смущало мое положение, наоборот, она пыталась меня понять.

Эмилия была из довольно богатой семьи, поэтому следующие два года я прожил под ее опекой. Но вскоре она улетела в Великобританию на учебу. Я остался один. Ее отец меня терпеть не мог, поэтому наотрез отказался давать мне хотя бы копейку. Мне исполнилось двадцать пять. Все мамины долги семья Эмилии, к счастью, успела погасить. Но на этом всё не закончилось. После ее отъезда мои собственные долги начали стремительно расти. Я нашел какую-то работу, где якобы не требовалось образование, но в итоге меня просто надули.

И вот прошел еще год. Мне двадцать шесть, и я узнаю о диагнозе, который во второй раз ломает мою жизнь на куски. В буквальном смысле. Раньше мне казалось, что хуже уже быть не может. Я ошибался. Жизнь наверняка приберегла для меня еще что-то «особое» — просто пока не время.

Я лежал уже часа два, уставившись в потолок. Глаза упрямо не желали закрываться, а тело никак не могло расслабиться. Я перевернулся на другой бок в надежде, что это поможет, но ничего не менялось.

В голове бушевал нескончаемый поток мыслей. Черепная коробка не выдерживала этого хаоса и раскалывалась от каждого нового образа на мелкие осколки. Где-то вдалеке слышались крики, в другой части сознания играла спокойная музыка, а в самом центре застыли вопросы о будущем — о том, что теперь со мной будет. Каждая новая мысль бесцеремонно перебивала предыдущую, не давая ей оформиться. Я просто хотел тишины, но не мог успокоить даже собственный разум. О какой тишине вообще могла идти речь? Неужели я правда умираю?

Резко встав с кровати, я тут же пожалел об этом. В глаза будто плюнули черной краской — на несколько секунд перед лицом завис плотный темный экран.

Нащупав на столе маленький светильник на батарейках, я щелкнул выключателем и сел на стул. Опустив голову на локти, замер, пытаясь собраться с мыслями. Что мне делать?

В этот момент взгляд упал на самую нижнюю полку шкафа — туда, где хранились вещи матери. Я медленно потянулся вперед, взялся за ручку и потянул дверцу на себя. Среди стопки старого трикотажа глаза сразу выхватили блокнот бледно-фиолетового цвета.

Это был ее личный дневник. Я помнил, как совсем недавно она смущенно рассказывала мне, что начала его вести. Дрожащей рукой я потянулся вниз и аккуратно взял его. Провел ладонью по обложке, слегка поглаживая и счищая слой старой пыли.

Открыл блокнот. Первыми записями оказались несколько рецептов блюд, которые она любила готовить для меня. Перевернув страницу, я увидел то, что заставило снова погрузиться в воспоминания и ощутить ту самую боль, которую я так отчаянно пытался забыть. День, когда врачи объявили диагноз. Оказывается, сразу после этого она сделала запись в дневнике.

С трудом собравшись с духом, я начал читать:

«Сегодня я узнала, что больна раком. Эдан ничего не знает, и я не буду ему говорить. Мой мальчик еще слишком мал, чтобы переживать такой стресс. Как же я могу его оставить... Знал бы он...»

Дальше текст обрывался — часть страницы кто-то вырвал. Может, сама мама? Написала, а потом решила, что мне лучше этого не знать? Или это сделал кто-то другой?..

Я перевернул страницу, еще одну и еще. Казалось, та запись была последней, но, пролистав чуть дальше, я наткнулся на длинный текст, адресованный лично мне:

«Эдан.

Я уверена, ты когда-нибудь найдешь этот дневник и прочитаешь его.

Первое, что я хотела бы тебе сказать... Прости меня, пожалуйста. Прости, что в последние наши годы я не играла с тобой. Прости, что уделяла все время работе, оставляя тебя дома одного, зная, как ты боишься темноты. Прости, что иногда срывалась на тебя. Мой маленький мальчик... знал бы ты, как мне жаль...

Я знала о болезни год. И целый год, как трусиха, не решалась тебе сказать. Каждый раз, когда ты приходил домой, я думала: "Когда же настанет подходящий момент, чтобы всё рассказать?". Но, увы, этот момент настал лишь в самом конце. Каждый раз, когда ты спрашивал, заварить ли мне чай, я думала о том, что в один день тебе просто не у кого будет это спросить.

Я боялась не смерти, сынок. Я боялась оставить тебя одного — беспомощного, маленького... Пусть сейчас мое сердце уже давно не бьется, знай: последний год оно билось только ради тебя.

Каждый раз, когда я видела, как на игровой площадке ты стоишь в сторонке, пока другие дети весело играют вместе, меня пронзало чувство вины. Я виновата, что не обеспечила тебе нормальную жизнь...

И последнее, что я хочу тебе сказать... Пожалуйста, не будь как я. Не повторяй мою судьбу. Не молчи, если что-то не нравится. Твоя мать была слабой. Не бери с нее пример.

Твоя мама, Агнес»

Страница с письмом была слегка пошедшей волнами — видимо, когда она писала эти строки, слезы капали на бумагу.

Мои руки лежали на дневнике, но я их совсем не чувствовал. Пальцы онемели и не слушались. Я попытался сжать их в кулак — бесполезно. Зрение расплылось, буквы превратились в размытые линии. Я не мог больше прочитать ни слова, не мог пошевелиться. В горле пересохло, словно в пустыне. Дыхание стало настолько редким и тяжелым, что казалось, я вот-вот задохнусь...

Я застыл. В эти минуты я прокручивал в голове детские воспоминания заново — но уже не своими глазами, а ее. Пытался представить ее чувства. Каково это — хотеть, но морально не мочь рассказать собственному ребенку страшную правду... Мне это было неведомо.

Краем глаза я заметил, что за окном начинает светать. Это вывело меня из оцепенения. Медленно повернув голову, я со скрипом отодвинул стул, подошел к окну, отдернул штору и взглянул на улицу. Ни души.

Уставшим шагом я направился к прихожей, надел куртку и вышел из квартиры. На часах было всего пять утра — обычно в это время город еще спит. Я не любил людные улицы: казалось, все смотрят на меня как на чужака, словно я совсем не похож на нормального человека. Это чувство всегда раздражало.

На улице дул прохладный утренний ветер — не настолько сильный, чтобы замерзнуть, но ощутимый. Я дошел до ближайшей скамейки и сел. Она отозвалась жалобным скрипом. Вокруг расстилался легкий туман. Я откинул голову назад, сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

— И что со мной в итоге будет?.. Да еще и это письмо... Почему всё навалилось именно сейчас? Когда жизнь и без того катится черт знает куда... Мои оставшиеся два месяца ни к чему не ведут, у меня даже нет денег, чтобы исполнить хоть какие-то желания. Как же всё раздражает...

Я просидел так около часа, погруженный в мысли, пока наконец не решил вернуться. Накинул капюшон — уши успели замерзнуть — и встал.

Прошло минут десять, как я шел по пустынному двору, когда внезапно по телу пробежала острая дрожь. Странное чувство... будто кто-то идет следом. Я слегка ускорил шаг, но ощущение не исчезало. Резко остановившись, я обернулся. Никого.

Мне мерещится? Или кто-то правда следит?.. Может, это уже симптомы болезни?..

Я повернулся и пошел дальше. Ощущение чужого присутствия не отпускало, а густой туман лишь сгущал атмосферу, мешая что-либо разглядеть. Я вжал голову в плечи и шагал не останавливаясь.

Вдруг сзади раздался шорох сухих листьев, заставивший меня вздрогнуть. Я снова обернулся и пристально всмотрелся в кусты. Из ветвей выскользнула кошка. Черная, как провал в темноте, — я таких никогда не видел. Она не шла, а словно скользила по земле. Медленно. Не сводя с меня глаз — бордово-красных, цвета запекшейся крови. Она остановилась в двух шагах и уставилась на меня. В этом взгляде не было ни страха, ни любопытства. Только знание. Будто она ведала обо мне всё — даже то, чего не знал я сам.

А затем, резко дернувшись и взглянув мне за спину, кошка метнулась в сторону и растворилась в тумане.

Я уже почти подходил к своему подъезду, когда вдалеке заметил силуэт человека, прислонившегося к стене. Слегка прищурился, пытаясь разглядеть незнакомца...

— Папа? Что ты тут делаешь? — окликнул я его издалека, подходя ближе.

— Эдан. Я знаю, — произнес он. Сигарета в его руке почти догорела, пуская тонкую струйку дыма.

Я замер в пару шагах от него. Знает? Что именно? Про болезнь? Про письмо матери? Про то, что я соврал ему в больнице?

Сильные удары отдавались прямо в голове. Биение сердца... С каждым разом всё медленнее и тяжелее, будто я вот-вот потеряю сознание. В горле окончательно пересохло, легкие отказывались принимать воздух.

— Знаешь... что? — с огромным трудом выдавил я из себя эти два слова, панически боясь ответа.

— Я знаю, что тебе одиноко.

Тишина.

Я не шелохнулся. Сердце продолжало молотить в висках. Я считал удары, чтобы хоть как-то успокоить тело, которое готов был предать меня с потрохами.

— Погуляем?

Я моргнул. Раз. Два. Я ждал распросов о болезни, о маме, а он пришел, чтобы просто предложить погулять?.. Я был готов к чему угодно, но только не к этому.

— Прямо сейчас?

— Да. Просто пройдемся вместе. Рядом.

Я молчал. Не знал, что ответить. Сердце все еще отдавало гулом в ушах — медленно, ощутимо. Оно будто не верило, что опасность миновала.

Я сделал шаг. Еще один. Отец пошел следом. Молча. Руки в карманах не переставали дрожать; я попытался сжать их в кулаки, но это не помогало.

Мы пошли ровно по тому же маршруту, откуда я только что вернулся.

— Там есть скамейка, давай присядем на минутку? — Грэм указал вдаль. На ту самую скамейку, где я не так давно сидел. Но я решил не говорить об этом.

Мы подошли и сели. Дерево за это время успело снова остыть. Я все еще пытался унять дрожь в пальцах. Несколько минут мы провели в абсолютном молчании, не зная, с чего начать разговор.

— Что она тебе говорила? — тихо спросил отец.

Я посмотрел на него, понимая, о чем речь, но переспросил:

— Ты о чем?

— О твоей матери. Что она сказала тебе обо мне, когда я ушел?

— А... Ты про это. Не помню, — ответил я коротко.

— Не хочешь говорить? Ладно, — он не стал настаивать.

Между нами снова повисла пауза.

— Она... говорила, что ты нас бросил. Что не захотел больше видеть и просто ушел.

— Ты ей верил? — он посмотрел на меня, будто надеясь услышать ответ в свою пользу.

— Верил. Но когда повзрослел и взглянул на ситуацию со стороны, понял: она наговорила это со зла. И чтобы я слишком сильно по тебе не скучал.

— Я очень любил твою маму. И тебя, конечно. Вы были единственным, что у меня имелось.

— А сейчас?

— А сейчас у меня нет никого. Нашей семьи тоже давно нет.

Я не смотрел ему в глаза. Он тоже избегал моего взгляда. Мы оба уставились на свободное место на скамейке, будто оно могло нас примирить. И я понял, что он попал в самый центр мишени.

— Мы можем видеться чаще? — спросил он.

— Чаще? Насколько?

— Хотя бы раз в неделю. Я был бы рад.

Я не хотел его обижать, поэтому просто кивнул.

Он поднялся со скамейки и пошел прочь. Не оборачиваясь.

Я остался сидеть. Сердце всё еще отдавалось пульсом в ушах, но уже чуточку слабее. Я смотрел ему вослед, пока фигура отца не растворилась в утреннем тумане. Достал руки из карманов и разжал кулаки. Они всё еще дрожали.