Поиски впотьмах

Глава 1

И пусть, куда ни плюнь, - солдатские надгробья,

Могилы позади, могилы впереди -

Не вся еще земля твоей полита кровью,

Не вся еще, не вся. Иди, солдат, иди.

Михаил Щербаков

Эстебан Вега, март 1096 г. от Р.С.

Шел человек, молод и недурен собой, башмаки у него были худые и щедро зачерпывали в дыры весеннюю подмороженную грязь, одна штанина была хорошего сукна и имела благородный лиловый оттенок, а вторая – домотканая, бурая, потерявшая всякую окраску. Сделано было так вовсе не из соображений высокой моды, а потому, что жаль было выбрасывать добрые штаны, попорченные собакой, и милая вдовушка согласилась что-нибудь придумать. Ну да Бог с ними со всеми, и со штанами, и со вдовушкой – а все, что выше штанов, мало заслуживало внимания, ибо в тот момент было скрыто драным и мокрым насквозь плащом. Из-под капюшона доносилось шмыганье носа, да невнятные ругательства – этот человек был я, и шел я, разумеется, в кабак.

Строго говоря, идти мне следовало вовсе не туда, а на Портальную станцию, но дотуда был не близок путь, а грешная плоть требовала тепла, еды и вина прямо сейчас. Женской ласки она тоже требовала, но с этим можно было чуть повременить – дамы почему-то недолюбливают мокрых, задрогших и к тому же истекающих соплями кавалеров. «Не сворачивай в проулок, Эст, не сворачивай, - твердил мне разум, - еще каких-то полтора часа по лужам и ты выполнишь свой долг! Выяснишь, что писем на твое имя не поступало, а потом иди себе в какой угодно кабак, или хоть в «Веселую пастушку», если захочешь». А ноги все равно несли меня упорно в гнусный, грязный, воняющий помоями проулок, потому что там скрывался источник вожделенного тепла и божественной влаги – «Пьяный лоцман», самый отвратительный кабак портального города. Я не стал бороться с искушением, а покорно повлекся туда, куда меня манил сквозь сумерки и мелкую морось мутноватый желтый свет окон, и где болтался на шесте растрепанный клок соломы. Нужно было миновать поворот, где кривой изломанный переулок смыкался с еще одним – таким же поганым и загаженным, миновать еще несколько домов и, главное, не промахнуться – разыскать «Лоцмана» было нелегко и при дневном свете, особенно если идешь туда, уже приняв на грудь где-нибудь по дороге.

У самого входа в заведение меня внезапно хрипло окликнули по имени откуда-то сверху, точнее, не окликнули, а хрюкнули нечто наподобие: «О, Эстебан пожаловал!». Однако, сказано было нечто сходное по смыслу, но гораздо более некуртуазное и грубое, и вот тут мой разум возопил вновь. Скотина он все-таки, мой разум, мог бы не рассуждать не вовремя о долге, а лучше бы вспомнил о долгах – их у меня не меньше, чем у самого что ни на есть благородного сеньора. Мог ведь сразу мне сказать - не ходи, Эстебан, в этот трактир, ты там должен семь с половиной полновесных серебряных монет за выпивку и постой, и еще две за разбитую посуду ты там тоже должен. Вот нет же – только сейчас он об этом и вспомнил…

Я тут же развернулся и припустил бегом, выглядывая подходящий забор или проходной двор. Ничего подобного не намечалось вплоть до поворота, но сразу за ним меня поджидал давно присмотренный на всякий случай путь для отступления – и хорошо, что дождался, поскольку мои недоброжелатели само собой пустились в погоню, разбрызгивая грязь и изрыгая проклятия – по правую руку от меня воздвигалась солидная вывеска «Лессон и сыновья» и ворота были приоткрыты. Я шмыгнул в гостеприимные двери торгового дома, и сразу перешел на шаг поспешный, но не лишенный степенности – не иначе, я шел сюда по делу, ни дать ни взять важному.

Между тем, к купеческой приемной я не пошел, а шустро углубился в дебри хозяйственных построек, снова переходя на бег, и, двигаясь мимо конюшни, выбрался наконец к столь необходимому мне забору. Решительно перелез через него, не обращая внимания на окрик конюха, и оказался на той самой улице, с которой греховные помыслы увели меня к источнику несчастий и соблазна. Там я смешался со стайкой мастеровых, возвращавшихся с работ, а несколько мгновений спустя, когда топот моих преследователей снова начал настигать мой слух, весьма удачно вспрыгнул на запятки кареты, окатившей грязью, а также бранью и ударами кнута возницы всех моих невольных попутчиков. Оставалось одно – продолжать свой путь на Портальную станцию, избегая новых приключений и вознося хвалу моему ангелу-хранителю. Ох, и несладко все же ему со мной приходится…

* * *

Воистину говорят великие учителя лени – все, что не делается – то к лучшему, а все, что делается – к худшему. Вот не попал я в итоге в кабак – и причудливый изгиб моей судьбы погнал меня навстречу событиям, которых я не то чтобы не ожидал – а даже представить себе не мог. Причем это были – особенно поначалу – весьма радостные события. Началось все с мелкого везения – вместо того, чтобы час с лишним месить грязь, я прекрасно проехался каретой, жаль, что не внутри, а все равно неплохо. Тут-то я и заподозрил, что не случайно меня как магнитом тянет к лоцманской почте, хотя по логике вещей ничего хорошего меня там ожидать никак не могло.

Все, у кого я мог просить перезанять или подзаработать, уже вежливо не ответили на мои скорбные мольбы, те же, кто еще не отчаялся получить с меня хоть часть долгов, настырно напоминали о себе любыми способами. Оставалось еще мое древнее обязательство «быть всегда на связи», то бишь в любом домене сообщать на Портальной станции, куда необходимо направлять письма на мое имя, и наведываться на почту не реже раза в два месяца – суровы отцы Общества Сердца Святого, ничего не скажешь. Если бы университеты строили вдалеке от Портальных городов, уж не знаю даже, что бы я и делал, однако, на мое счастье, столицы доменов всегда расположены от них неподалеку, а где и быть университету, как не в столице? И где же жить ваганту, как не в университете?

Здесь же, вдали от торговых путей и имперских фортов, на самых дальних задворках Освященных земель, не было никакого университета. Инквизиции, правда, тоже не было, что, в общем, придавало мне спокойствия, но привычное мне веселое житье-бытье сменилось тоскливым безденежьем и нудным трудом, коим меня сюда и соблазнили – перепиской документов, каковая, впрочем, была непостоянной, и платили за нее безбожно мало, в нарушение всех посулов. Единственное, что утешало меня в постылой и дурной работе – так это выпадающий иногда случай зажать для собственных нужд лист пергамента, и марать его поэзами на продолжительном досуге. Я накрепко застрял в домене Расс, потому как мне нечем было заплатить за портальный переход, а копить у меня почему-то никогда не получалось – сколько раз не пытался, все одно, долгов вырастало еще больше, никакого проку с экономии и откладывания мелких сумм я ни разу не наблюдал. Песенки свои я, конечно, горланил по тавернам, но это избавляло разве что от голода, ну иногда – от жажды. Словом, дела мои были хуже некуда, все мои друзья и покровители обо мне забыли, и я уже утратил надежду на то, что Господь мне явит чудо.

И все же в тот дождливый вечер я не замедлил вознести хвалу небесам, ибо чудо все-таки случилось. Оно казалось на вид не таким и удивительным – весьма короткое, деловое послание, но все ж таки это было чудесно, ибо внезапно, после более, чем года молчания, я вдруг занадобился Обществу Сердца Святого, и что особо радовало – не Обществу за вообще, а лично сестренке моей Хенне.

Сестренка… Красавица, авантюристка, чертовка – хоть и негоже употреблять подобные слова в отношении особы почти что духовного звания, но куда ж деваться, если оная особа болтается по всей Священной Империи от одного университета к другому, мало того, что в мирском, да еще в мужском платье. При всем том еще днем она сачкует лекции, а по ночам гоняется по темным переулкам за какими-нибудь недобитыми сектантами. Я обычно понимал хорошо, если половину тех афер, в которые она меня втравливала, только верил на слово, что откровенной гадостью Хенна заниматься не будет, несмотря на всю зловещую репутацию святого ордена, в коем и она и я, грешник, имели честь состоять – она по убеждениям, а я по случаю.

Все равно моя благочестивая сестра была и навсегда останется для меня той юницей с длинной косой, что с ангельским терпением обучала меня, малолетнего разбойника, грамоте, да помогала мне стянуть с кухни лишний кусок пирога. Мне бы этот пирог и так не пожалели бы, сказать по чести, но после двух лет мотания по дорогам с фиглярским балаганом я долго не мог отделаться от манеры добывать пропитание неблаговидными способами. И еще я все никак не мог поверить, что обрел наконец настоящий родной дом, пока после очередной мелкой стычки и примирения с Хенной не сознался себе, как мне тепло в доме ее отца, мэтра Валентина Дегила. Пусть и ему будет тепло там, за порогом Дома Мертвых, Господи меня прости за языческие заблуждения.

Теперь Хенна ожидала меня с нетерпением в каком-то Пограничьи – либо в домене Аккьяри, ежели я успевал туда до начала апреля, либо в Энтраде, если обстоятельства меня задержат. К письму прилагался вексель на целых пять имперских золотых на дорогу и текущие расходы – видать, крупное в этом самом Пограничьи заваривалось дельце, если за дорожные траты платили золотом.

Радость переполнила меня, как сосуд, до краев, и так велика она была, что иные жидкости моего бренного тела ею вытеснились немедля, и я оглушительно чихнул и тут же высморкался. Лоцман, вручивший мне письмо, покосился на меня с брезгливым неодобрением. В этой дыре и почтой и портальными перемещениями занимался один и тот же представитель Гильдии, больше лоцманов в сей захолустной провинции и не требовалось, а спеси в нем было как в ректоре кластера, не меньше. Мне же было наплевать на то, что думает обо мне этот надменный хлыщ в гильдейской синей котте, и я обратился к нему со всей возможною доброжелательностью:

- Далеко ли добираться отсюда до кластера Пограничье, о любезный страж портальных струн?

Лоцман поджал губы и ответил в том роде, что никогда о не слыхивал ни о каком Пограничьи. Я назвал ему имена доменов, и принужден был ждать, пока тот роется в атласах и реестрах. За это время я успел сообразить, что, пожалуй, ни к какому началу апреля я не успею, мало того, ежели я соберусь раздавать долги, то на дорогу мне может и не хватить. Можно было, конечно, исчезнуть, оставив своих кредиторов печалиться дальше, однако, эта бесчестная мысль была мной безжалостно изгнала – и душой, и рассудком. Никогда я, Эстебан Вега, не крал чужих денег – бывало, задерживал выплаты, но не более того! Я твердо решил, что расплачусь по всем счетам, и лишь после этого двинусь в путь. Лоцман меж тем расстелил на столе карту (ох, много бы я отдал, чтобы обзавестись такой же), и указал мне на крохотный кластер на самом краю Ойкумены:

- Вот ваше Аккьяри, рядом с ним Энтрада. Никакое это не Пограничье, откуда вы только это варварское название выкопали… - И произнес чопорно, будто одолжение мне делая. - Кластер Сан. Ежели желаете, я выпишу подорожную.

- Пишите, пожалуй… - я между тем заворожено смотрел на карту, сулящую мне путешествие по таким далеким краям, куда я ни разу еще не забирался, и одновременно пытался сообразить, откуда мне знакомо звучное слово Энтрада – ведь слышал же я его раньше, клянусь увечьями святого Флегонта.

Лоцман выдернул карту у меня из-под руки, которой я водил по доменам в поисках знакомых имен, и небрежно обронил:

- Три межкластерных перехода, это примерно месяц пути.

Я прикинул про себя, сколько это будет стоить, и меня вновь посетила малодушная мысль не платить долгов, а сразу отправляться на край света. Меж тем я усилием воли принял вид непринужденный и заставил себя вымолвить, даже с улыбкою:

- Мне нужно обналичить вексель. Не спит ли еще ваш казначей?..

* * *

Хенна Дегил, апрель 1096 г. от Р.С.

Портальный городок лепился к невысокой по здешним меркам горе. Если отойти на соседний уступ по тропе, почему-то именуемой дорогой, и оглянуться, сразу становилось странно, отчего Портальную станцию до сих пор не смыло весенним паводком или не сдуло ветром, очень уж ненадежно-хрупкими казались ее стены на фоне огромных скал. А на западе у самого горизонта, после плоской, как ладонь, равнины между двумя сходящими на нет хребтами, клубился и перетекал из одной чудовищной фигуры в другую туман Промежутка. До него дня четыре быстрой езды, но отсюда он казался близким, словно облако над головой. Ветер здесь пронизывающий и холодный. Горы, горы, куда ни глянь, высоко и зябко.

Кластер Сан (в просторечии – Пограничье), домен Аккьяри, 1096 год от Рождества Спасителя. Впрочем, о Спасителе здесь и не слыхали, время считают, как у ближайших соседей в Энтраде, от завоевания этой самой Энтрады, цели моего нынешнего путешествия. Нынче 153 год, надо привыкать к местному летоисчислению. Много к чему пора привыкать. К обращению «домна», к отсутствию на постоялых дворах горячей воды по первому требованию, к скверным дорогам и настороженным взглядам.

Я приехала сюда три дня назад и бездельничала в ожидании дальнейших распоряжений куратора, но они, как на грех, задерживались. Сегодня по Струне уже пришел Железный Рой, отряд наемников, с которым мне предстояло сдружиться и стать одной семьей. А ни письма, ни связного из Общества так и не наблюдалось, и вдобавок ко всему Эстебан так и не откликнулся на мой зов. Оставалось ждать и повторять по памяти выданные мне лаконичные инструкции, пытаясь отыскать в них двойное дно.

«Ваша миссия будет заключаться в прояснении сути случившегося сто пятьдесят лет назад, когда домен Эскондите, опора бергианского ордена, рухнул под тяжестью неведомого проклятия, а все оставшиеся в живых, ведомые домен-лордом и священниками-бергианами, совершили переход черед Промежуток в Энтраду. Ваши предшественники, брат Авель, брат Агафангел и сестра София, пытались внедриться в бергианскую церковь и не преуспели. Вам предлагается искать истину, сокрытую в недрах бергианской церкви, любыми доступными средствами. Для этого Общество Сердца Святого предлагает вам, дитя мое Алисия, выступить в обличьи еретички - тянущейся к ложному учению, как я предполагал ранее - или уже закореневшей в ереси, как я и мудрые кураторы наши предполагают ныне».

Алисия – это было мое агентурное имя, известное только моему начальству, и тем моим немногим напарникам, с кем приходилось вести прошлые дела. Бумаги я, конечно же, с собой не повезла, выучила наизусть и сожгла. Да почиют в мире брат Авель, брат Агафангел и сестра София, вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. А мне, грешной, предстоит разбираться с тем, что им не посчастливилось узнать. И учитывать мне придется не только письменные распоряжения, но и особые устные замечания моего куратора и наставника, монсеньора Адульфа. Эти дополнительные указания касались уже не бергианского ордена, а ереси двуначалия, и как одно было связано с другим, мне объяснить не потрудились. Я сразу заметила, что посвящать меня в подробности мудрые кураторы не спешат, и означать это могло все, что угодно. Начиная с того, что мне не следует лезть в это дело глубже, чем велено, и заканчивая тем, что меня негласно проверяют и оценивают мою проницательность.

Хотелось, конечно, верить в третий вариант: что меня без предупреждения повысили в статусе и поручили самостоятельное сложное дело, превышающее по степени ответственности все мои прошлые расследования. Но тогда почему мне не выдали под руководство группу, как было уже три раза, а отправили в Энтраду одну?

И вот теперь я в задумчивости прогуливалась по окрестностям Портальной станции, размышляя о том, как буду добиваться результата, не имея на руках практически ничего. Ни фактов, ни контактов, ни даже ясного осознания того, что от меня требуется. Впрочем, монсеньору Адульфу виднее, для чего давать мне такое поручение. А мое дело смиренно искать пути достижения поставленных задач здесь и сейчас.

Прогулка по каменистым тропам имела еще одну цель: избежать хотя бы на время общества моего будущего прикрытия, Железного братства, чей командный состав расположился на том же постоялом дворе, что и я. Как-то мне пришлось года три назад иметь дело с одним из отрядов этой наемничьей диаспоры. Не скажу, чтобы это было лучшим временем в моей жизни, но и плохим его назвать не возьмусь. Я впервые в жизни столкнулась с военной кампанией. Небольшой, правда, на самой окраине Империи, но мне впечатлений вполне хватило. Как я довольно быстро поняла, мне повезло, что внедрили меня под легендой лекаря не в самый худший отряд, а могло ведь и не повезти.

Железные братья вообще не похожи на остальных известных мне наемников. Дисциплины в их отрядах значительно больше, чем в обычной наемничьей банде. Порядки братства чем-то отдаленно напоминают приграничные Имперские войска, а это дорогого стоит. И если Железные братья подписывают контракт, то исполняют его неукоснительно, от начала до конца, строго по букве. По духу они готовы выполнять только личные договоренности между своими. Чужих они, конечно, не жалуют и надуть при случае не стесняются.

Мое счастье, что я стала для них своей после одного прискорбного эпизода с отравленным бочонком. Это был первый привет от хозяина замка, который нам предстояло штурмовать – одержимого, ради которого меня туда и прислали. Вовремя я тогда задумалась после первого глотка, что же мне напоминает странное послевкусие дареного вина, в итоге вместо четырех возможных жертв, включая капитана Геварда, была одна. Не сумела я откачать только парнишку-арбалетчика, видимо, он выпил больше других. И хорошо, что на всех остальных хватило противоядия. Зато теперь в любом отряде Железных братьев в любом кластере Доминиона меня примут, как свою, если успеет дойти письмо от капитана Геварда. А сейчас и его рекомендация с очевидностью еще не попала к капитану Железного Роя, и ко мне письма запаздывают.

Я дошла уже до ограды портального городка (вернее его было бы назвать деревней, но обижать лоцманов не стоит, особенно если приходится ходить по Струнам). С сожалением оглянулась назад. Мне понравилось бродить по здешним каменистым тропам, вдыхать свежий острый ветер. Эти места отдаленно напоминали окрестности монастыря во Вьенне, самого моего любимого монастыря Общества. В нем я обычно приходила в себя и отлеживалась после очередного скверного дела о демонопоклонниках, и в последний раз мне страшно захотелось там остаться. И святая мать Марина была не против, и во Вьеннском колледже мне с радостью отдавали вести старшие курсы ботаники и минералогии. Я бралась, не раздумывая, если бы только разрешили. Но вместо разрешения в ответ на мою смиренную просьбу пришло письмо отца Адульфа, снова сдернувшее меня в дорогу, и сейчас я не в благословенной земле, а в Пограничьи, у демона на рогах, прости меня Господи, но пора привыкать к языку своих будущих защитников. А вот теперь мне совсем уже пора возвращаться в корчму и заводить с ними знакомство, чтобы не вызывать подозрений одинокими шатаниями по скалам и не терять времени.

На улочке перед самым кабаком мне преградила дорогу неплотная толпа из десятка человек, привлеченная руганью, уже переходящей в крик. Кричал какой-то мужичок, что он, де, купец Корданской гильдии, и он не позволит всякому прохвосту и так далее. Охрана купчика, двое мордоворотов, подобралась и стояла наизготовку. Их оппонент, рослый детина при мече и в кольчуге, уже ухватился за рукоять своего оружия. Драка была неизбежна к вящей радости собравшихся зевак. Я уже собиралась свернуть в проулок, чтобы не встревать в историю, явно меня не касавшуюся, как вдруг заметила у детины на рукаве значок Железного Роя, блестящего железного жучка. Вот ведь молодец, нашел же время.

Сейчас он прибьет кого-нибудь из этих молодцов, купец побежит к лоцманам жаловаться, и выпрут согласно Портальному Договору весь Железный Рой, дорогих моих потенциальных подельников, с территории Гильдии Лоцманов вон без права возвращения. Застрянут они тут в Аккьяри и прощай моя защита и опора в Энтраде. Я решительно ввинтилась в толпу и встала прямо между бузотерами. Купчик от неожиданности замолчал. А детина мрачно на меня воззрился – я была в мужском платье и на первый взгляд походила на мальчишку из благородных. Я быстро сказала первое, что вспомнилось из гевардовских афоризмов на все случаи жизни:

- Спрячь меч своего гнева в ножны терпения, брат.

Главным в послании являлось слово «брат». Ну и еще была слабая надежда на то, что у Железных братьев фольклор во всех отрядах приблизительно одинаков. В глазах детины в ответ на мои слова зажглось понимание, я выдохнула с явным облегчением: удалось, теперь оставался только купчик. Он что-то снова начал вопить, но я повернулась к нему, светло улыбаясь:

- Скажите, почтеннейший, достаточно ли будет наших с братом извинений? – «извинения» в размере полновесного Имперского золотого я уже совала ему в руку. Странно было бы, если б не хватило. Купец глянул в ладонь и завел совсем другую речь – что он, де, и сам был неправ.

Железный жук тем временем отодвинул меня в сторону и буркнул глухо: «Все уже, изв-няюсь». Последнее слово вышло совсем уж невнятно, но мои куда как более весомые проявления дружелюбия негоциант засовывал себе в карман, отзывая мордоворотов и пятясь. Публика разочаровано начала расходиться, зрелище отменялось. Наемник повернулся, мотнул мне головой в сторону корчмы и зашагал туда неторопливо. Я пошла рядом с ним. Он искоса на меня глянул:

- Благодарствую, сестра. Кабы не ты, грязно бы тут было.

Дошло до него наконец. У меня слетело с языка:

- Господа благодари.

Язык я тут же прикусила, но было поздно. я уже сказала то, что с моим видом, мягко говоря, не вязалось. Не вовремя я про монастырь во Вьенне размечталась, ох не вовремя. На задании надо не только привыкать ко многому, но и от многого отвыкать. Раз уж взялась за миссию, надо собраться и работать чисто, а не витать в облаках и не рассчитывать на авось. Пока я мысленно себя бранила, мы зашли под вывеску кабака, мой железный жук потопал к компании своих, а я тут же ретировалась наверх, в свои покои. Привести мысли в порядок и сообразить, что мне дальше делать с этаким началом знакомства. Ничего ценного я не надумала, зато поняла, что никаких непоправимых ужасов пока не случилось и разбираться я буду по обстоятельствам, помолилась и легла спать.

Следующее утро началось с того, что едва я продрала глаза, в дверь поскреблась служанка:

- Домне письмо мессен передать изволил.

Я приоткрыла дверь:

- Какой мессен, милая?

Девчонка дернула плечиком:

- Вашей милости видней, какой. Из вояк, что пьют внизу, вестимо.

Судя по звукам, доносившимся с первого этажа, мессены наемники времени не теряли и с новыми силами принялись отдыхать. Я сменяла мелкую монетку на послание, отпустила девчушку прочь и сломала печать. Письмо было написано ровным аккуратным почерком на восьмушке недешевой почтовой бумаги, на печати поднял лапки жук-богомол, а гласило оно следующее:

«Сестра святая, прошу встречи с вами сегодня или завтра, в любое время и в том месте, где вам будет угодно. С благодарностью за ваше вмешательство, прошу вас извинить проступок моего жука,

капитан Железного Роя,

Кейнон Богомол»

Вот так вот, сразу и сестра святая. Что обидно, у меня и сана-то до сих пор нет, только привычка к монастырским порядкам после месяца во Вьенне, видимо, на лбу написана. Ну что за прокол такой бездарный с самого начала? Только этого мне и не хватало, особенно учитывая изысканный стиль послания. Мессен капитан явно мог похвастаться и происхождением, и образованием, в отличие от простого парня Геварда. Я распаковала дорожный письменный прибор и села писать ответ. Подписалась я своим обычным именем, под которым меня и знали среди Железных братьев – Хенна Дегил.

* * *

Кейнон Богомол был жилист, худощав и не слишком высок ростом, но в его ленивой повадке чувствовалась уверенность опытного бойца. Одет он был прилично, без крикливости, в черный, чуть полинялый, но недешевый костюм военного кроя, под курткой я не сразу разглядела кольчугу (отличную, мелкого плетения, почти не слышную и не заметную при движении). Меч в потертых ножнах, с обычным перекрестьем рукояти безо всяких украшений, но что-то мне подсказывало, что клинок не из худших. Лицо простоватое, обыкновенное, как принято писать, «без особых примет», если бы не заметный, в пол-ладони длиной, старый шрам через левую бровь. Повезло когда-то мессену капитану, что не лишился глаза. Волосы темные, острижены наголо. Лет ему было не более сорока.

Встречу я назначила в другом кабаке, потише и подальше от места давешней драмы. Особо попросила капитана придти одного, что он любезно и исполнил. Теперь он наблюдал перед собой вечную студентку, облаченную в серо-голубые дорожные одежды мелкого дворянчика. Разве только рубашка подозрительно чистая, и кружева воротника потоньше, чем можно было ожидать. Моя некогда щегольская серая замшевая шляпа лежала между нами на столе, вызывающе лезло в глаза потрепанное синее перо, краса и гордость сориеннских разгильдяев. Я действительно некоторое время училась в Сориенне и имела полное право на цеховой знак тамошних студиозусов. Оружия на виду я не носила.

Богомол спросил вина для нас обоих, дождался, когда не слишком расторопный хозяин наполнит кружки и удалится, еще раз вежливо поблагодарил за мой славный поступок и предложил выпить за знакомство. Я невольно поморщилась от слабого кислого вина, и тут же улыбнулась одной из самых своих задушевных улыбок:

- Давайте сразу говорить начистоту. Я сама искала встречи с вами, и рада, что она произошла, мессен дженерале.

Называя капитана наемников генералом, я надеялась ему польстить, но он сухо ответил:

- Не знаю, откуда взялось такое обозначение моей скромной персоны. Я Богомол. Это и имя и звание. Прошу вас, называйте меня так.

Нетщеславен. Что ж, неплохо.

- Я буду называть вас так, как вам угодно. Меня направил к вам человек, которого вы именуете братом, и я знаю, что это не пустые слова, Богомол.

Мой собеседник смотрел на меня спокойно, без любопытства, молча ждал продолжения. Мне начинал нравиться этот человек, хотя его и стоило опасаться. Я продолжала:

- Письмо с рекомендацией от капитана Геварда вы получите чуть позже, по лоцманской почте, а пока мы можем понять, чем мы можем быть полезны друг другу. Чего вы ждете от меня?

Богомол потягивал вино и задумчиво меня разглядывал. Ненавязчиво, но очень внимательно. При упоминании Геварда на лице моего собеседника не шевельнулся ни один мускул. Светлые, неопределимого оттенка, глаза продолжали исследовать мою физиономию, не обращая никакого внимания на ее заметную (по неоднократным оценкам многих моих приятелей-мирян) привлекательность. Если в Кейноне что-то и было от насекомого, то именно этот долгий немигающий взор, словно лишенные век глаза-бусинки жука упирались тебе в лицо, и хотелось отвести свой взгляд куда-нибудь в сторону. После затянувшейся паузы капитан ответил:

- Мне приятно, что вы сразу переходите к делу. Скажите для начала – вы торопитесь?

- Не слишком спешу, мессен Богомол, но предпочитаю сначала разбираться с делами, если вы не возражаете.

Он кивнул:

- Согласен, потому скажу сразу - я рассчитываю на долгосрочное сотрудничество с вами. Его фундамент строится на двух вещах. Это доверие и уважение. А как доверять тому, о ком ничего не знаешь? Именно поэтому нам необходима долгая и обстоятельная беседа.

Становилось любопытно. Я без сомнения была заинтересована в долгосрочном сотрудничестве, но Кейнон еще не получал письма от своего брата. Так чего же ему от меня нужно? Мой собеседник быстро разрешил мое недоумение:

- Капеллан Роя недавно погиб. Мне нужен священник в отряде.

Это был крайне неудобный для меня поворот. Кем я не собиралась прикидываться во время выполнения этой миссии, так это священнослужителем. Не говоря о том, что мне, исповеднице трех обетов, и не положено было справлять церковные службы и обряды, кроме как в экстренных случаях. Но я уже сложила себе репутацию своей ошибкой, оставалось смиренно принимать последствия собственной небрежности.

Богомол меж тем подлил еще вина в кружки и заговорил вновь:

- Видите ли, уважаемая Хенна, Рой это не просто наёмный отряд. Поступая к нам, человек получает не только работу, но ещё и семью, и дом. Потому я и забочусь обо всех этих мальчиках и девочках, как о собственных детях. И мне далеко не наплевать, кто будет их наставлять в вопросах веры, и какие идеи будет им внушать. В детстве меня учили трём вещам. Личной преданности командиру, боевым искусствам и... – Богомол сделал эффектную паузу, все-таки некоторое пижонство было ему не чуждо, – философии.

Обнаружить философа во главе наемничьей шайки было по крайне мере удивительно. Но каких только людей не заносит на эту скользкую стезю. Я приняла вид сосредоточенный и заинтересованный, а Богомол продолжал:

- Я не знаю ничего сильнее идеи, время которой пришло. С какой идеей пришли вы?

Я могла бы предложить ему на выбор сколько угодно идей, кроме той, которой я на самом деле принадлежала. Но пока я еще не решила, что в данном случае лучше придется ко двору, а сам капитан не слишком-то откровенничал, несмотря на свои заявления, поэтому оставалось тянуть время и поворачивать разговор в нужную мне сторону.

- Вы искренний человек, мессен Богомол, это редкость. Я постараюсь оправдать ваше доверие и ответить вам тем же. Но позвольте сначала один встречный вопрос. Мне приходилось слышать, что Рой – это очень дорогой и надежный, но все-таки наемный отряд. Мне соврали?

Я сталкивалась и раньше с тем, что у Железных Братьев есть свои собственные тараканы в головах, но то, что излагал Богомол, уже откровенно попахивало сектой. Он ничуть не смутился:

- Мы не зарабатываем деньги, продавая мечи. Мы живем, делая то, что умеем. Мы помогаем жить друг другу и стараемся стать чуть-чуть счастливее посреди хаоса этого негостеприимного мира.

Он явно не врал, и это было прискорбно. Все-таки обычный наемный отряд гораздо проще в обращении, чем отягченный высокими идеями. Внешне же я изобразила уважительное понимание и закинула следующий пробный камешек:

- Рада слышать. Теперь я могу вам ответить откровенностью на откровенность. Я служу Господу, поскольку служить под небесами больше некому, но служение мое - не церковное, а иное. Господу угодно преумножение праведных знаний, даже если оно неугодно отцам церкви. Вы понимаете меня?

Мой собеседник остался невозмутим:

- Меня не волнует, что будут думать отцы церкви. Мне важно, чтобы мои жуки не поубивали друг друга в приступе религиозного фанатизма. Непонятно мне другое – вы явно непростой и образованный человек, мы с вами встречаемся в захолустном домене, и вы не отвергаете сходу мое предложение быть капелланом дорогого и надежного, но все-таки наемного отряда.

Счет он сравнял на удивление быстро, отказать ему в умелом ехидстве было трудно. Хорошо, давайте продолжим.

- Мессен Богомол, я рада, что вам довелось изучать философию - нам легче будет понимать друг друга, поскольку я сподобилась получить степень бакалавра свободных искусств в университете города Арноссы, потом училась в Сориенне и еще много где. Капелланом мне быть сложно – я не имею сана. Но Господь сказал: «Исповедуйтесь друг другу». Я надеюсь, мне достанет веры и знаний, чтобы помочь вашим людям помнить, что они люди и сотворены Господом. По крайней мере, я буду стараться им помочь.

Теперь ему оставалось только отказаться от моих услуг священнослужителя, раз уж я им не являюсь, и спросить, зачем же, собственно, я к нему пожаловала. Но он ответил просто:

- Если ваши праведные знания помогут Рою быть в ладу самим с собой, то это именно то, что мне нужно.

* * *

Спустя пару месяцев, в начале лета, когда между мной и капитаном понемногу установились отношения желанного ему сотрудничества, я поинтересовалась у Богомола, чем же я его в том самом первом разговоре убедила в решении взять меня в отряд. Кейнон пожал плечами:

- Я еще до встречи с вами предполагал, что вы будете капелланом Роя. Мне нужно было только убедиться.

Я удивилась:

- С чего бы такая уверенность, Богомол? На вас не похоже, при вашей осторожности.

Он ответил не сразу, помолчал, задумчиво глядя в окно, затем сказал:

- Сложно объяснить это рационально, домна Хенна. Когда Сверчок сказал, что его вытащила из дурной уличной переделки какая-то монахиня, одетая в мирское, я понял, что небеса послали нам нового капеллана. Я доверяю Сверчку в определении на глаз духовных особ – он слишком долго грабил паломников до поступления в Рой. А самому себе я доверяю в подборе людей для отряда. Только и всего.

У меня при этих словах зашевелились было сомнения, готовые поколебать еще нестойкое тогда доверие к капитану, но до поры я их отодвинула подальше. А тогда, в мелкой корчме в Аккьяри, я в отличие от Богомола совершенно не была уверена, что небеса мне что-либо послали. Мне нужна была хотя бы условная гарантия, что я буду в Энтраде под защитой, я и выкручивалась по ходу разговора, не зная, что моя судьба уже предрешена. Единственное, что я тогда почуяла таким же иррациональным чутьем, что возникло у капитана Богомола, что ему не стоит врать. По меньшей мере, не увлекаться с враньем, даже если того требует легенда.

Кейнон, уже все для себя решив, произвел, тем не менее, формальную проверку – спросил меня в лоб, не демон ли я. Эта древняя, как Раскол, но до сих пор действенная проверка, основанная на том, что демон не может лгать, стоила личины многим тварям Промежутка. Но в определении по-настоящему могущественного демона, имеющего множество личин и держащего под рукой несколько одержимых, в том числе и добровольных, Правило Правды, к сожалению, было совершенно бесполезно. О чем я, повинуясь внутреннему порыву откровенности, и сообщила Богомолу сразу после того, как ответила отрицательно на его вопрос. Он меня с интересом выслушал и задал следующий:

- Что вы оставляете у себя за спиною, вступая в Рой?

Я попросила уточнить, о чем речь. Честно говоря, я ничего не собиралась оставлять, наоборот, мне предстояло слишком многое взять с собой. А вот Кейнону Богомолу было об этом знать не только необязательно, но и вредно. Он спокойно объяснил:

- Если кто-то хочет стать частью Роя, Рой примет его. Я понимаю, что по вашим следам могут идти ваши недоброжелатели, но такая угроза есть всегда, даже когда Рой принимает в свои ряды простого пехотинца. Если опасность слишком велика, я бы просил об этом предупредить заранее.

Чуть помедлив, добавил:

- Если вы подставите весь Рой под угрозу, идущую лично за вами, мне будет тяжело простить вас.

Я отвечала, на ходу выбирая легенду, скорее по наитию, нежели рассудком:

- Да, такая угроза в моем случае есть, не скрою. По вероисповеданию я бергианка, но жила не в Энтраде, а в Империи. Там, как вы можете знать, господствует Вселенская Церковь и ереси строго преследуются.

- Не думаю, чтобы отцы Вселенской Церкви тратили силы, чтобы найти вас в такой дали от Империи, да и Энтрада вряд ли входит в сферу их первостепенных интересов, – заметил Богомол, и как ни печально, он был совершенно прав – отцы моей родной Вселенской Церкви совершенно не торопились искать меня в этой глуши. Капитан вопросительно на меня посмотрел:

- Или у вас все-таки есть причины опасаться даже здесь?

- Ну как вам сказать. Я училась поочередно в пяти университетах, скрывая вероисповедание, доставшееся мне от родителей. Входила в несколько закрытых студенческих обществ, изучала алхимию, астрологию, другие неофициальные искусства. Два раза бежала от преследования Инквизиции. Достаточно предупреждений?

Богомол криво усмехнулся:

- Спасибо, хоть с Алым Двором не поругались…

Со слугами Алого Трона, приспешниками Врага рода человеческого, мне не нужно было ругаться, чтобы считать их прямой и непосредственной угрозой своей церкви и веры, и потому действовать сообразно, если доведется вдруг столкнуться. Общество Сердца Святого – передовой отряд армии Его Святейшества Понтифика, наши обеты сродни воинской присяге. Я повторила ухмылку своего собеседника:

- Вы шутник, мессен капитан.

Но шутки шутками, а из Инквизиции меня монсеньор Адульф вытаскивал именно два раза, с трудом и при помощи архиепископа объясняя братьям-теодоритам, что я при исполнении, а не просто еретичка. И оба раза приходилось инсценировать мой побег, иначе на моей карьере охотницы за сектами можно было бы смело ставить крест. Мне иногда казалось, что последнему в ордене Святого Теодора были бы только рады, слишком часто я им путала карты и уводила из-под носа громкие дела Ad maiorem Dei gloriam[1].

И учиться астрологии с алхимией я на самом деле ездила в союзный Горнад, единственное место Освященных земель, где эти науки в генеральной школе официально преподавали волею домен-лорда. Во всех остальных доменах Империи такие вольности, мягко говоря, не одобрялись. Так что, если бы не мое воображаемое бергианское вероисповедание, якобы доставшееся от родителей, я была бы почти правдива с мессеном капитаном.

Хорошо еще, что Кейнон не догадался поинтересоваться у меня, как я вообще сумела учиться в университетах. Женщин туда обычно брали только в виде большого исключения. Пришлось бы мне тогда сочинять на ходу какую-нибудь ерунду, чтобы не рассказывать, что сначала я отучилась полный курс в коллегиуме Святого Флегонта[2], а с его дипломом вход в некоторые университеты был открыт даже дамам. Но то ли мессен дженерале видывал на своем веку ученых женщин, то ли был не в курсе университетских порядков, а может быть просто предпочитал не удивляться превратностям судеб. Так или иначе, но врать ему насчет моей принадлежности к Обществу мне не пришлось.

Пока мы обсуждали с капитаном мою скромную персону, я обдумывала про себя еще одну деталь, которая в тот момент беспокоила меня, как заноза. Сказав Богомолу, что я бергианка, я вытянула из веера возможных легенд одну, именно ту, от которой меня больше всего отговаривал отец Адульф при последней встрече. «Ваша миссия располагает, чтобы вы выдавали себя в Пограничьи за адепта двуначалия,» - говорил он с нажимом. Видимо, с представителями этого учения мне предписывалось выходить на контакт в первую очередь, хотя открытым текстом этого не было сказано. А теперь мои еретические контрагенты из обеих сект рано или поздно могли столкнуться с моей двойной легендой. Но я, как и Богомол, доверяю себе в некоторых вопросах, например, в выборе легенды по обстоятельствам. Только и всего.

* * *

Остальные формальности, связанные с моим вступлением в Рой, разрешились очень быстро. Никаких обязательств, кроме выполнения Устава отряда (довольно незамысловатого и практичного, исключительно военного документа), Богомол с меня не потребовал, хотя я несколько раз переспросила, что от меня требуется для того, чтобы стать полноправным членом Железного братства. Чуялась мне в рассуждениях капитана некая знакомая нотка, имеющая касательство к моей привычной работе – разоблачению ересей и сект. К счастью, это был тот редкий случай, когда мое первое впечатление оказалось обманчивым. Рой держался на личности своего командира, а Богомол умел воевать и учить этом ремеслу, поэтому все его умозрительные построения на Рое никак не отражались. Со своими «жуками» он, хвала Создателю, высоких материй не обсуждал, лишь старался быть справедливым и в меру строгим.

Вопрос о деньгах меня не слишком интересовал, у меня в пояс была зашита стопка векселей на общую сумму, достаточную для содержания всего Роя примерно месяца на три-четыре. Поэтому сильно торговаться насчет жалованья я не стала, удовлетворившись тем, что Богомол обещал мне платить наравне с Москитами – ветеранами отряда. Жалованье я потом прилежно забирала дважды в месяц, чтобы не возбуждать подозрений.

Гораздо больше меня волновали вопросы, связанные с моими обязанностями в отряде. Мне сложно было поначалу представить себе работу священника с подобной паствой, набранной из Бог весть, каких доменов. В лучшем случае здесь каждый исповедовал то, что ему досталось по рождению, в большинстве же своем это были просто изверившиеся, безбожные люди, признающие лишь силу да деньги. В отряде Геварда я не могла припомнить капеллана, в прочих шайках наемников, с которыми мне приходилось сталкиваться, священников тоже не наблюдалось. Богомол разъяснил мои недоумения довольно быстро:

- Капеллан нужен мне, домна Хенна. Если мои жуки к вам будут обращаться, вы уж им не откажите – у меня есть несколько человек родом из Империи, они веруют в того же Спасителя, что и вы. Но главное – мне самому нужен специалист в вопросах веры, Энтрада в этом отношении сложный домен, как я понял. Здесь служил несколько лет назад отряд Железных братьев, и мой брат Кастор говорил, что ему пришлось самому разбираться в догматах бергианства и еще каких-то еретиков в придачу, только чтобы не потерять работу.

Очевидно, мессену капитану понадобился человек, способный разъяснить разницу между вероучениями, объяснить, как вести себя с местным служителем культа, предостеречь от ошибки в столкновении с церковными войсками. Я была, в общем-то, не против, за исключением того, что называть подобного наемного специалиста следовало в таком случае советником, а не капелланом. Но спорить не стала, лишь ограничилась осторожным намеком, который Кейнон Богомол то ли не понял, то ли не захотел понять.

Итак, я получила значок в форме железного жучка, была представлена командирам и стала обживаться в Рое, ставшем на постой в Портальном городке. Надо сказать, что помещался он там с большим трудом, и постоянно норовил выплеснуться наружу. Мне еще несколько раз пришлось в ближайшие же дни останавливать нелепые свары, наподобие той, которая послужила поводом для нашего знакомства с капитаном. Хорошо хоть теперь мое положение капеллана позволяло требовать от жуков послушания, а то я имела бы шанс разориться, выкладывая за каждое безобразие круглую сумму из собственного кармана. А так меня щитом прикрывало имя Богомола, который реял над своими людьми, будто коршун, постоянно пресекая пьянки, переходящие грань разумного, и безжалостно наказывая всех, кто попадался на непотребствах. Надо сказать, что получалось у него это неплохо, и несмотря на мои опасения, лоцманы не выставили Рой вон из городка. Мы спокойно (насколько это было вообще возможно) просидели в Аккьяри неделю, дожидаясь человека от нанимателя.

За это время я перезнакомилась с личным составом Роя, хотя запомнить их всех сразу даже для меня было тяжело. Обращались ко мне в эти первые дни многие, но исключительно для того, чтобы познакомиться и попробовать «на зуб». Это меня нисколько не смущало, я умею держать удар, когда проверяют на прочность, поэтому я им скорей понравилась, чем наоборот, разве что самых проницательных насторожила. Я осваивала язык моей новой паствы, их вычурную иерархию: Шершни – командиры флагов, Москиты – ветераны и десятники, Слепни – рядовые, и особое подразделение Стрекоз – разведка и контрразведка. Стрекозы не носили особых знаков отличия и мне их в таком качестве не представляли, что неудивительно, но я быстро научилась их отличать по осмысленным физиономиям.

В отличие от гевардовского отряда, Рой казался куда более организованным, несмотря на то, что был гораздо больше. Собственно, это был не отряд, а маленькое, но вполне боеспособное войско. Так что прозвание, которым я наградила Богомола в первую встречу и продолжала мысленно его использовать – мессен дженерале – ему очень подходило, жаль только не нравилось. Кому и зачем его недешевые услуги понадобились в Энтраде, для меня оставалось загадкой до тех пор, пока не явился посыльный от нанимателя. Богомол не стал делать секрета из своих планов. Сразу после встречи с неприметным торговым человеком он пригласил меня в свою комнату, где показал карту Энтрады и ногтем отчеркнул небольшой клочок близ границы:

- Видите вот этот кусок земли, зажатый между Руинами и Промежутком? Здесь нас ждет наш новый патрон, барон да Норейро. Судя по условиям контракта, он решил откусить пару соседних областей от королевских владений. - И озабоченно прибавил, - Несмотря на солидный задаток, мне чем-то эта история не нравится. У короля все равно больше сил, чем у барона, значит, наш наниматель либо авантюрист, либо сумасшедший.

- Либо, - предположила я, - он вам не говорит о своих истинных целях, как и положено нанимателю.

- Значит, нам предстоит выяснить его истинные цели, - философски заметил Кейнон, - я буду рад, если вы мне в этом поможете.

Я была бы рада помочь, но в отличие от Богомола, еще не получала новостей и начинала понемногу беспокоиться. Рой немедленно отправлялся в Энтраду, и если я последую за ним, то связной может меня и не найти. Лоцманская почта работает исправно, а вот указать свой адрес в Энтраде мне становилось затруднительно, поскольку, судя по карте, работа дожидалась наемников Роя на противоположном от Портальной струны конце домена.

- Мессен дженерале, – задумчиво начала я и спохватилась, – простите, Богомол.

- Ничего, – неожиданно любезно откликнулся он, – если уж вам так угодно, называйте, как привыкли. Так что?

- Благодарю вас. Если бы вы позволили мне задержаться здесь, а потом догнать Рой, я могла бы снабдить вас сведениями, которые были бы полезны нам обоим. Я жду здесь важного послания. – Сочла я необходимым пояснить, не особо рассчитывая, что капитан будет в восторге от моей просьбы.

Богомол задумчиво в меня всмотрелся, потом ответил очень спокойно:

- Мне пришло письмо от моего брата Геварда, которое подтверждает, что я в вас не ошибся. Я попробую довериться вам, и заслужить ваше доверие. Оставайтесь, сколько сочтете нужным, я не против.

- Странный вы человек, Богомол. Вы правы в одном: я не желаю зла ни вам, ни вашему Рою, и буду защищать его так же, как защищала бы свою семью. Но на вашем месте я не стала бы мне верить ни на грош.

- А я вам еще и не верю. Я пока вижу поле для сотрудничества. Надеюсь, вы не обидитесь, если поначалу за вами будут присматривать.

- Я буду понимать, что вы – благоразумный человек.

- Тогда я оставлю с вами двоих жуков для вашей же безопасности, и вы догоните Рой, как только сможете – Богомол наградил меня одним из своих затяжных немигающих взглядов и прибавил, – Мне все больше хочется доверять вам.

Время показало, что он сильно рисковал, но в конце концов оказался прав.

* * *

Наутро Рой выступил в поход, не по Струне, как я ожидала, а вниз в долину, по направлению к границе домена. Наниматель расщедрился на слайдера, проводника по Промежутку. Это в данном случае было ощутимо дороже, чем лоцманские услуги, зато мы попадали во владения Норейро напрямик, без путешествия по Энтраде. Земли барона находились на самой границе, но далеко от Портального города Энтрады и расположенной близ него королевской столицы, так что было вполне логично не ставить противника в известность о нашем прибытии. Лоцманы, полагаю, были сильно расстроены ускользнувшим из-под носа прибытком и затаили на Рой некоторую грубость. Единственное, в чем Гильдия Лоцманов безоговорочно согласна со Святой Вселенской церковью, так это в неодобрении слайдерского ремесла.

Я вышла проводить Железных жуков до границы городка, невольно поражаясь красотой этого небольшого войска. Все солдаты были вооружены и одоспешены более, чем пристойно, походный порядок выдерживался отлично, Шершням почти не приходилось поддерживать дисциплину. Казалось, что Рой движется, как единое целое, согласно своему названию. Богомол в боевом доспехе цвета зеленоватой меди (дорогущая, между прочим, штука, броня-патина) и шлеме, украшенном треугольной мордой жука с челюстями, сидел в седле, как влитой, и выглядел крайне внушительно. Словом, мне повезло с прикрытием, оставалось надеяться, что оно благополучно переживет ближайший контракт.

Когда последняя телега обоза втянулась в ворота, я повернула к Почтовому двору. Мои сопровождающие, двое парней, которых Богомол оставил за мной присматривать, следовали за мной по пятам. Один из них длинный, хищного вида, носил звучное прозвание Одонато, но за бутылкой откликался на сокращенное Одо, другой, попроще и поскромнее, звался Имаго. Оба они были неразговорчивы и смышлены, взгляд у Имаго был цепкий, у Одонато казался рассеянным только при первом впечатлении. Я могла бы поспорить, что они оба носят гордое звание Стрекоз, только было не с кем.

Почты на мое имя привычно не оказалось, пришлось возвращаться на постоялый двор. Прогулки в такой компании мне не доставляли удовольствия. Городок опустел, гостиница словно вымерла, мы с моими провожатыми разошлись по своим комнатам. Тут я вспомнила, что не успела с утра поесть, и спустилась в общий зал, благо посетителей не было совсем, и спросила завтрак. Хозяин пребывал в приподнятом настроении, пока радость от прекращения постоянного шума и безобразий не сменилась грустью от обмеления бойкого ручейка живых денег. Он со мной пытался поболтать, но я от него отделалась парой вежливых улыбок, и трактирщик с врожденным тактом хозяина постоялого места от меня отступился. Мне было не до болтовни и не до шуточек – единственный канал связи, который мне выдали, видимо, оборвался, не сработав. Писать сейчас отцу Адульфу напрямую и ждать ответа – терять время. Соваться наудачу, без связного и последних инструкций – опасность провалить миссию сразу же.

По лестнице из жилых комнат тем временем спустился еще один постоялец, подошел к стойке и спросил себе вина. Рановато начинает, отметила я про себя, солнце еще и до зенита не дошло. Я привычно отследила краем глаза, что это за фрукт и узнала, хоть и не сразу, человека Норейро, что принес вести Богомолу. Почему-то он не пошел с отрядом, что само по себе было странно. Я-то была уверена, что он выведет Рой на слайдера и передаст отряд с рук на руки. Мужичок был неприметный, из торгового люда. Встретишь такого второй раз и не упомнишь, то ли он тебе продавал упряжь, то ли просто похож, или вовсе даже не упряжь, а бумагу в книжной лавке? Но у меня был глаз привычный, так что я не сомневалась, что узнала его, но вот если бы он, скажем, сбрил бороду и переоделся, точно бы не смогла опознать. Хорошая у него внешность, подходящая для нашего дела. Это мне вечно приходится выкручиваться, если нужно, чтобы не опознали.

Торговец лениво огляделся, прихватил кувшин с кружкой и направился к моему столу. Вполне резонно, пить без компании последнее дело. Я уже собралась его отшивать на подходах и вскинула ему навстречу очень неприветливый взгляд, но он примирительно выставил вперед ладонь. В руке у него болтался на цепочке, намотанной на палец, маленький медный якорь, точно такой же, какой у меня был набит на поясном ремне в качестве украшения. Голос у торговца оказался густой и глубокий, хоть он его и понизил почти до шепота:

- Не тебя ли Хенной Дегил кличут, славная домна?

Оставалось откинуться на спинку неудобного стула, чтобы собеседнику был виден пояс и якорь на нем, и отвечать:

- Меня, добрый человек. А ты не из Тивии ли путь держишь?

- Нет, но я оттуда родом. Адульф, партнер мой, привет тебе передать просил.

Где находилась эта самая Тивия, я понятия не имела, но таковы были слова пароля, и отзыв был верен. Я кивнула торговцу, приглашая садиться. Он устроился напротив меня за столом, незаметным движением спрятал опознавательный значок и плеснул себе в кружку больше для вида. Я выругалась про себя. Догадайся я на день раньше, что мы с Богомолом ждем одного и того же человека, сейчас уже была бы на пути в Энтраду. Могла бы и сообразить, между прочим, или хотя бы спуститься вовремя в общий зал. Что-то я начинала терять нюх с тех пор, как миссии, поручаемые мне Обществом, стали превращаться в рутину. Странно, опасность и риск никуда не делись, а азарт где-то потерялся.

Трактирщик из-за стойки запел подобострастно:

- Не желаете ли чего-нибудь, мессен Тибальд?

Мой связной, не поворачивая головы, небрежно бросил:

- Ну сообрази свое чего-нибудь.

Хозяин исчез со скоростью, которой позавидовал бы демон. Ого, подумалось мне, вид у мессена Тибальда невзрачный, а обращаются с ним в кабаках, как с принцем крови. Тибальд прихлебывал маленькими глотками вино и щурил нахальные, хитрющие глаза.

- Давай что ли знакомиться поближе, домна Хенна. Партнер мой наказывал помогать тебе, чем смогу. А я даже и не знаю, чем можно для тебя полезным оказаться…

- Ты бы для начала передал мне привет, как собирался, мессен Тибальд, а потом и о пользе поговорим.

Тибальд наморщил лоб, словно припоминая, потом просветлел ликом:

- Ха! Да! Привет. Написал мне мой партнер давеча, что людишки, коих он тебе в последний раз рекомендовал – те, что на две стороны смотрят – очень уж они ненадежные людишки. Да и то сказать – кто и нашим, и вашим хочет угодить, какой с них спрос? Да мало того, что ненадежные, так и они и еще и лютовать стали с недавних пор, ножичком да удавкой не брезгуют. Короче, ты с ним связывайся осторожно, да аккуратно, чтобы голову не потерять невзначай. Что за людишки – это тебе виднее, но я б тебе не советовал с ними дела иметь вообще, ежели они таковы, как партнер сказывал. Лучше иметь дело с испытанными людьми, это давно известно, да Адульф говорит: других поставщиков нам не завезли – так вот он и написал, слово в слово, ничего боле не прибавил.

Тибальд болтал, явно привирая от себя, а я машинально перебирала варианты относительно его самого и переданных им слов. Знак якоря у него есть, значит, работает на Общество давно и состоит на хорошем счету, но пароль у него из тех, какие выдают только мирянам, причем тем, кто не в курсе, на кого они на самом деле работают. Наверняка Адульф для него исключительно торговый партнер, от которого регулярно поступают неплохие заказы и дополнительно небольшие, но точно в срок и согласно обещаниям суммы за мелкие услуги. Это в моем случае было очень плохо, я рассчитывала, что мне пришлют кого-нибудь из своих, хотя бы из полубратьев. А так получается, спину будет прикрыть некому.

О чем в послании идет речь, Тибальд скорее всего знать не знает, и даже не догадывается, так что все его комментарии можно со спокойной душой игнорировать. А мне передавали следующее: приоритетом моей миссии является разработка линии двуначальной секты, крайне сильной в домене Энтрада, и потому особенно опасной. Все более ранние распоряжения не отменяются, но терпят до лучших времен. Почему и отчего, это придется понимать по ходу дела.

- А скажи мне, добрый человек Тибальд, может еще что твой партнер передать наказывал? Пока все, что ты говоришь, для меня не новость.

Тибальд сокрушенно развел руками:

- Нет, домна Хенна, ничего он боле для тебя не передавал, вот только сказал, что еще напишет попозже, да подробней.

Значит, подробностей никаких как не было, так и нет, вряд ли бы Тибальд рискнул что-то замалчивать. Ему за то и платят, чтобы передавал дословно все, что велено. Что-то неладное творится с Обществом последнее время. Или это я только сейчас начала замечать тревожные признаки? Года два назад я и представить себе не могла, что мой наставник будет напутствовать меня на миссию, тщательно взвешивая слова и говоря околичностями, опасаясь сказать лишнее. С другой стороны, как известно любому ученику коллегиума, многие расследования Общества с момента его основания велись без ведома курии, по личному соглашению Его Святейшества и монсеньора Генерала. Возможно, мы с отцом Адульфом просто доросли до дел такого масштаба. Он последний год уже занимал должность, которая позволяла ему входить к Генералу Общества без доклада, а я, кажется, пользовалась доверием монсеньора Адульфа, несмотря на все его недомолвки. Вот теперь и разбирайся, дорогая, как сумеешь.

Тибальд по-своему истолковал мое мрачное молчание:

- Ты не думай, домна-красавица, что я с тебя какой барыш надеюсь поиметь, как будут новости, так сразу и передам. Старые партнеры мне почитай, что родственники, так что я к тебе – как к родной.

Вот и еще один родственничек навязался мне на голову. Что-то у меня все родичи один другого краше – кто вагант, кто бузотер, а кто и вовсе алкоголик.

Стол наш тем временем начал обрастать блюдами с подозрительной быстротой. Будь я инквизитором, сразу бы заподозрила козни нечистого. Словно и не прошелся по корчме ураган из здоровенного отряда наемников, и не опустошил кладовые. Нарезанная тончайшими ломтями превосходная ветчина, копченая рыба, маринованные овощи заполняли столешницу, как по волшебству. И это еще не настало время горячего.

Тибальд снисходительно оглядел яства и предложил не забивать глотку словами, ибо ими сыт не будешь. Сам, тем не менее, не заткнулся, а продолжал распространяться про торговые дела в Аккьяри и Энтраде. Завтрак удался на славу, только затылок мне довольно скоро начал сверлить взгляд Имаго, пристроившегося с кружкой за соседним столом. Ничего подозрительного, впрочем, он не наблюдал. Торговец угощал симпатичную авантюристку и развлекал ее беседами, а дама с аппетитом налегала на разносолы и из вежливости расспрашивала о житье-бытье в Пограничьи. Хороший в Рое завелся капеллан, самый что ни на есть подходящий.

Я слушала Тибальда, вежливо кивая и удерживая на лице выражение доброжелательного внимания, иногда расцвечивая мимику то улыбкой, то озабоченным нахмуриванием бровей. Благо, еще в коллегиуме обучилась этому высокому искусству. Мысли мои в то же время блуждали вокруг двуначальной ереси. Эта древняя, чрезвычайно живучая секта постоянно вытаскивала в мир старинные скверные секреты. Почитая Врага, как демиурга-создателя материального, вещного мира, равноположенное Господу «начало», двуначальцы не брезговали никакими сомнительными знаниями и сделками с потусторонними силами. Отец Адульф настоял, чтобы я начинала работать в Энтраде через них, хотя раньше он не имел обыкновения навязывать мне легенду. Теперь понемногу прояснялось, зачем. Видимо, он уже тогда предполагал, что придется в первую очередь разрабатывать эту линию. Непонятно только, почему. При личном разговоре с куратором у меня сложилось впечатление, что основной моей заботой все-таки является исход бергиан из домена Эскондите в Энтраду.

Когда принесли жаркое, я уже была не в силах ни есть, ни слушать, но работа есть работа. Имаго весь, кажется, слюной изошел. А Тибальд звучно гудел на весь кабак, подливая мне вина:

- За знакомство, домна Хенна. Хоть ты мне и в дочки годишься – мне за честь с тобой за одним столом сидеть. Сразу видно хм… светскую даму. – Насчет дочки это была неприкрытая лесть, то, что я уже уверенно перешагнула двадцатипятилетние, мог не заметить только слепой, а торговец родом из Тивии явно расстройством зрения не страдал и старше меня он был максимум лет на восемь. А вот что касается «хм… светской дамы» – это он был, к сожалению, недалек от истины, моя нынешняя должность требовала вида куда как более скромного, пора было бы озаботиться сообразной одеждой. До меня продолжали доноситься сквозь неплотную пелену моих размышлений разглагольствования Тибальда:

– Ежели понадобится чего – не стесняйся, обращайся. Я в Норейро часто бываю, у мессена барона я – главный поставщик, так что видеться часто будем. Если Тибальд нужен – то он всегда тут, как тут. Черкни мне весточку – и все тебе будет. Не всегда бесплатно, правда, смотря что закажешь – ты уж меня извини, дело прежде всего – но зато в лучшем виде. А уж если мелочь какая, наподобие письмишко передать – это я от чистой души за так сделаю.

Пора было сворачивать приятное знакомство, мессен Тибальд уже меня, если честно, утомил. Из всех дел в Аккьяри у меня оставалось только добиться ясности насчет Эстебана, но этот балбес мог объявиться и назавтра, и через месяц. Что ж, посижу еще пару-тройку дней для очистки совести, и поеду догонять Рой. Тивиец в это время понизил голос и жарко зашептал:

- А ежели какое дело сложное, учти, я ведь завсегда для своих друзей расстараться готов. Ты не смотри, что я видом неказист, с большими людьми дело имею…

Тут он мне заговорщицки подмигнул. Я не стала усомневать его великие связи. Отец Адульф без сомнения большой человек, член секретариата его Высокопреосвященства монсеньора Генерала, монитор Общества по делам веры и все такое прочее.

* * *

Я не уехала ни на другой день, ни на третий. Разыгралась непогода, и Тибальд отговорил меня пускаться в путь по размытым весенними ливнями горным тропам:

- И то сказать, домна Хенна, лошадь ногу повредит, или еще хуже – сама свалишься, руки-ноги поломаешь, что я потом Адульфу-то скажу? Не уберег, так получится. Нет уж, ты меня не подводи, погоди еще денек-другой.

Ободренная этой трогательной заботой, я продолжала ходить каждое утро на Портальную станцию, кутаясь в плащ от дождя, то еле моросящего, то припускающего с новой силой. Купила у тивийца (или как он сам предложил себя именовать, просто Ти) карту Энтрады, гораздо более подробную, чем та, что прислал барон Норейро Богомолу, и внимательно изучала ее.

Ти сослужил мне еще одну крайне важную службу. Он мне продал, пусть и сильно задорого, клетку голубей с голубятни Лоцманской почты в Энтраде. Крайне удачно сложилось, что в Энтраде прижилась редкая порода почтовых голубей, летающих в любую непогоду и находящих голубь голубку, а голубка голубятню практически на любом расстоянии внутри домена. Даже в Империи такая скорость двусторонней связи считается роскошью, но, к сожалению, эти пернатые могут жить далеко не во всех доменах. А лоцманы хоть и имеют скверную привычку перлюстрировать почту, их почтовая сеть работает в среднем исправно. Поэтому теперь, попав в любую точку Энтрады, теоретически я могла переписываться с кем угодно на другом краю Доминиона, отсылая свои послания на Портальную станцию с припиской, куда их следует направить дальше. Это был долгий и рискованный канал связи, но как запасной на крайний случай его можно было использовать.

Я потихоньку расспрашивала Тибальда про Энтраду. Он вел дела в Аккьяри давно, и знал о соседнем домене немало. Вдобавок Ти запасливо обзавелся множеством полезных знакомств, причем я быстро заметила, что многие партнеры и покровители относятся к нему уважительно, несмотря на всю его показную простоту и неказистость. А где знакомства, там слухи, россказни, иногда даже старинные легенды.

Кое-что Тибальд знал из истории древних родов Энтрады, и рассказал мне как-то на досуге, что наниматель Роя, барон Норейро – потомок графского рода Сегуро. Его лишили земель и титулов больше сотни лет назад, сразу после того, как Логры отняли у Кастиго Жезл домен-лорда, поскольку граф Сегуро был единственным, кто открыто поддерживал короля Кастиго. Земли и графство забрали, безусловно, под благовидным предлогом. Знался граф с нечистой силой из развалин и так далее, но сути дела это не меняло.

- Кстати, насчет нечистой силы не такое это, сказывают, и вранье, - заметил Тибальд, как обычно делая вид, что надирается с утра пораньше, а на самом деле лишь смачивая вином губы, - Говорят, что старый граф Сегуро как остался без земель, так и ушел в Руины, и не вернулся. А с тех пор появился по зиме в Энтраде Дикий Гон, Ферроз Карера, и скачет он под обрывками знамени с гербом Сегуро. Вот так-то… Хотя, - прибавил Тибальд деловито, - кто с тем Диким Гоном встречался, тот ничего рассказать уже не может, а посему, может то и бабские сказки.

Тивиец относился к местным легендам и мифам без всякого благоговения, поэтому раз уж он упомянул Ферроз Карера, как нечто заслуживающее внимания, значит, оно и таким и было. Из рассказов его и других купцов мне в целом становилось очевидно, что Энтрада – место действительно гадкое, пропитанное какой-то темной мертвечиной. Получалось, что описание этого домена, составленное братом Агафангелом скорее преуменьшает мрачность тягот тамошней жизни. Хотя, когда я читала его текст перед поездкой, у меня местами складывалось впечатление изящного вранья для красоты словца:

«Домен Развалины (самоназвание Энтрада, в разговоре с местными лучше употреблять его) – королевство на костях древней империи. Просторы Энтрады выжжены Катастрофой, развалины покрывают едва ли не половину домена.

Прибыв сюда, первое, что бросилось мне в глаза – скудость земель Энтрады, урожай буквально выдирается из чрева уставшей, истощенной земли. Бесплодные пустоши – удел его жителей. Немногие земли, способные плодоносить, приносят много пота, но мало хлеба. Настоящий бич Энтрады – суховей, зимний ветер, приходящий из руин, уничтожающий посевы и приносящий болезни. Земля, приносившая плоды, может стать бесплодной от прикосновения Муэрто Вьенте – так называют зимний ветер в Энтраде. Земля – главное богатство и за нее идет главный спор.

С развалинами связан и наиболее странный обычай, который я увидел в Эстраде. Бароны и рыцари время от времени едут на войну в заброшенные Руины в "паломничество" - якобы для обретения посоха святого Берга, одной из двух священных реликвий бергианства. Вторая реликвия – щит – хранится в центральной церкви, но лично я ее не видел, ее выносят только на большие праздники. С Руинами связано много противоречивых легенд и более подробно я сказать ничего не могу, кроме того, что жители Энтрады, по-видимому, верят, что во время этих войн действительно происходит война с силами зла, но что эта война безнадежна, пока посох святого Берга не вернется к людям из развалин. Более подробно выяснить эту легенду мне не позволила, к стыду своему признаюсь, боязнь за свою жизнь и свободу – соглядатаи церкви повсюду, а суд ее суров и скор. К чужакам здесь вообще относятся подозрительно. С Руинами явно связаны какие-то особые верования и законы – так, никому не разрешено приближаться к Руинам на расстояние трех полетов стрелы, за исключение военного отряда, следующего по государеву делу или отряду паломников».

Что с тобой случилось, брат Агафангел, исповедник трех обетов Ордена Сердца Святого? У меня к тебе много вопросов, но ты, к сожалению, мне на них не ответишь. Придется выяснять самой, что такое Дикий Гон, о котором ты даже слова не сказал, что за темные местные культы поклонения руинам преследует Церковь святого Берга, и что такое случилось сто пятьдесят лет в домене Эскондите, отчего Сердце домена погибло, а весь народ за Вигилантом и королем Кастиго последовал в Энтраду. Десять поколений сменилось с тех пор, память затемнилась, обросла сказками и ложью, самое главное могло потеряться безвозвратно за полтора века, если не было записано. На что рассчитывает отец Адульф, посылая меня копаться в этой забытой истории? И как в нее замешались мессены двуначальцы?

С весной открывались торговые пути, появлялись новости. Я привычно запоминала имена и титулы местных политических фигур, прикидывала расклады и альянсы – мало ли что понадобится Обществу в этих диких местах? Если сюда посылают уже четвертого резидента, значит, что-то в этом Пограничье есть важное, а мое дело смиренно вникать в туземные дела к вящей славе Господней, да анализировать на всякий случай обстановку хотя бы по свежим слухам, пока нет фактов. Болтали очень много разного, зачастую противореча друг другу.

Домен-лорд Энтрады, король Энрике, по зиме тяжко заболел. Злые языки говорят, что черной немочью, неизлечимой, исключительно энтрадской напастью (мне о ней раньше и слышать не приходилось, несмотря на неплохое образование). Бароны распоясались, вон, Норейро полез свои исконные земли восстанавливать, хотя у его предков их отобрали сто лет тому назад, чтобы не больше. Владетельные сеньоры Пиккарди и Сьемпре того и гляди сцепятся из-за спорных земель Сакабокадо, благо старый барон зимы не пережил, наследника не оставил – и то сказать, Святой Берг его покарал за то, что перебежал от одного сюзерена к другому. Граф Диего да Кастиго в Королевском Совете буянит, претендует на регентство, да только кто ж ему, Северному Волку, регентство отдаст, не допустит того ни Святая Церковь, ни другие графы. И то сказать, нельзя Кастиго к трону подпускать близко, спят они и видят, как Жезл домен-лорда себе назад отхапать, да и Руинам в северных землях поклоняются и стар и млад, несмотря на все запреты церковные, зря король к себе приблизил Кастиго-младшего, Себастьяна, ох, зря.

Господь не обделил Тибальда наблюдательностью, а поскольку мужиком он был ушлым и жизнью битым, опыт выковал из его образа мысли некое подобие аналитики. Лишь с его помощью я разобралась в мутном потоке сплетен и сумела выделить из них самое важное. Я начинала невольно симпатизировать этому человеку, и внутренне одергивала себя, чтобы не покупаться чересчур на его обаяние. Трудно было не заметить, что все его шуточки и показная болтливость – не более, чем маска, за которой скрывался расчетливый и практичный ум. Говорил он на самом деле, если не считать потока лишних слов, только то, что считал нужным донести до собеседника, и очень уж внимательно слушал.

По его вскользь уроненным фразам, да расхождениям в историях, привозимых из Энтрады торговым людом, я уяснила для себя следующее. За верховную власть в Энтраде вот-вот должна была начаться крупная драка, домен-лорда уже списали со счетов, хотя он был еще жив. Претендентами на регентство называли всех троих энтрадских графов: Кастиго, Пиккарди и Сьемпре. Ти со значительным видом сообщил, что Сьемпре имеет серьезную фору перед остальными, но сам на столь видное место не полезет, скорее, выставит туда, как пешку, свою сестру, супругу домен-лорда и мать наследника, молодую и недалекую королеву Ампаро да Логр. Это заявление выглядело правдоподобно, оставалось подождать, подтвердится ли оно со временем.

На четвертый день задержки, когда немного распогодилось, в мой привычный поход на Почтовый двор в сопровождении неизменно молчаливого Одонато свершилось нежданно чудо чудное. Старенький лоцман-почтарь с недовольным видом сунул мне плотно свернутый свиток. В жадно вскрытом мной письме обнаружилось по списку:

Primo. Две баллады весьма фривольного содержания, впрочем, недурно написанных, на новом пергаменте, каллиграфическим почерком и почти без ошибок.

Secundo. Счет на пользование услугами Гильдии лоцманов на три имперских золотых.

И, наконец, tertio, записка с кучей описок и исправлений, писанная явно по пьяни, нацарапанная на огрызке дешевой, совсем не почтовой бумаги, и гласившая:

Мир тебе и радость в любое время дня и ночи, милая сестренка!

По первому твоему зову собрался в дорогу, правда, деньги, что ты мне прислала, пришлось отдать на долги, кои меня душили полгода как. Я уже в пути, вот только из кластера в кластер не хотят меня лоцманы, жадюги, пропускать, требуют оплаты вперед. А потому смиренно прошу тебя о дополнительных средствах, отработать кои обязуюсь трудом примерным, ты ж меня знаешь.

Целую, куда позволишь,

твой навек,

Эстебан Вега.

Вот оно меня и догнало, мое вечное проклятие. Долговые расписки, беспробудные пьянки в самый неподходящий момент, да еще и бесконечные бабы, которых мне время от времени приходится то разгонять, то утешать. Но, между прочим, самый талантливый, самый удачливый и самый надежный мой агент. Если можно, конечно, считать агентом своего старого друга и названного брата. Считается, что лучше не работать в поле с близкими людьми, и я, в принципе, согласна с этим неписанным правилом. Но Эстебан являл собой редкое счастливое исключение. Он помогал мне не однажды в самых скверных переделках, да и мне приходилось раз-другой его выручать.

Я еле уговорила отца Адульфа принять у этого негодника второй обет. Риск это был, конечно, просить второй ступени посвящения для человека, постоянно заявляющего во всеуслышание, что плевать он хотел и на Единую Всеблагую, и на всех попов и монахов вместе взятых (кроме разве что некоторых). Но если бы отец Адульф не рискнул тогда вместе со мной и не согласился, Эст давно бы уже был передан Инквизицией в руки светских властей с сопровождающей просьбою казнить по возможности кротко и без пролития крови. Ладно хоть к Обществу брат Вега проявлял все возможное для этого охальника почтение из-за двух с половиной лет учебы в коллегиуме Сердца святого, который он всегда вспоминал с благодарностью, хоть и вылетел оттуда за неуспеваемость и пьянство. Эстебан Вега, единственный дорогой мне светский человек после смерти моего отца, пригревшего когда-то это малолетнее бездомное чудовище при Университете.

Вот и все, вот теперь точно пора отправляться вслед за Роем, оплатив через лоцманский банк счет на три золотых (больше денег не посылать ни в коем случае, иначе может снова застрять в дороге) и приложив к векселю короткое письмо. Я быстро его набросала, передала лоцману, надписав адрес, и кивнула Одонато, невозмутимо меня охранявшему:

- Можно ехать.

Пока я собирала вещи в комнате гостиницы, в дверь тихонько стукнули. Я, привычно поворачиваясь, откликнулась:

- Войдите.

За дверью обнаружился тот же Одо, но на этот раз с развязной улыбочкой:

- Сестра Хенна, там торговец ваш знакомый, бородатый…

Я отвечала резко – исключительно, чтобы жук не распускался:

- Он мне такой же знакомый, как и вам. Ну, и что с ним?

- Он просил нас задержаться малость. Ему что-то Богомолу Роя передать приспичило, а груз будет только к вечеру.

Я пожала плечами:

- Как скажете. Он вас просил, не меня – хотите, поедем, как собирались, хотите – подождем.

- Подождем, – Одонато был тверд, поскольку речь шла о поручении для Богомола, а мессен дженерале был в своем отряде чем-то наподобие если не божества, то по крайней мере, героя древности.

Что-то не ждала меня Энтрада, скорее отталкивала, предупреждала еще на расстоянии: надо ли тебе сюда? Но один день ничего не решал, войско на марше движется медленно, догоним еще до границы домена, если не случится какой-либо новой задержки. Выехать договорились с первыми утренними лучами, как только откроют ворота, поэтому поужинали рано, расплатились сразу за постой и за запас еды в дорогу. Парни остались в общем зале ждать Тибальда с его загадочным грузом, а я пожелала им спокойной ночи и отправилась к себе наверх спать.

* * *

Ночи стояли холодные, ставни, растворенные днем, приходилось, чтобы не вымерзнуть, с наступлением темноты плотно прикрывать. Я как раз подошла к окну, чтобы этим заняться, как вдруг сверху что-то прошуршало и прямо передо мной в оконной раме сначала мелькнули сапоги, а секундой позже, как диковинный портрет, возникла бородатая рожа Тибальда. Я от неожиданности отпрянула, но он прижал палец к губам и зашептал:

- Тс-с, тихо, девочка, не пугайся.

Убедившись, что я не собираюсь орать и звать на помощь, так же тихо поинтересовался:

- Войти позволишь? Дело есть.

Я кивнула. Опасности от него не ощущалось, к тому же совсем на всякий случай стилет из потайных ножен под рукавом я машинально вытащила. Тибальд ухватился за раму, отпустил веревку, с помощью которой проник в мои апартаменты, и, ловко проскользнув в комнату, только тогда изволил объясниться:

- Весточка тебе от партнера моего пришла, я к тебе и заглянул, пока твои стражи внизу засели.

Я убрала нож на место, и одарила Тибальда не слишком приветливым взглядом. Не люблю, когда меня застают врасплох. Он сокрушенно развел руками:

- Ну прости.

И протянул мне листок, напоминавший на первый взгляд финансовый отчет – табличка с цифрами и малопонятными сокращениями слов. Так уже много лет мы с отцом Адульфом шифровали переписку. Я вгляделась внимательнее - руку моего куратора я научилась узнавать давно, ошибки быть не могло. У меня отлегло от сердца:

- Спасибо, Тибальд. И за письмо, и за то, как передал – без лишних глаз.

Он прищурился с ухмылкой:

- Обращайся, девочка. Да, вот еще что… – Он порылся в кармане, извлек оттуда мелкую серебряную монетку, потемневшую от хождения по рукам, подбросил ее, легко поймал и передал мне. – Гостинец тебе, тоже от Адульфа.

Я всмотрелась в монету и вздрогнула. На аверсе красовался знак Двух Начал, буква Y из сложного переплетения линий. Интересно, сколько человек заплатили жизнью, чтобы мне в руки попал этот знак, с которым можно соваться к «ненадежным людишкам»? Подарок был на самом деле драгоценный. Настоящая опознавательная монета, освященная, даже я ощущала в ней слабое присутствие силы Сердца[3], а любой Светящий поймет это с расстояния нескольких шагов.

Я искренне поблагодарила Тибальда еще раз. Тот шутовски поклонился, буркнул: «Не на чем», без лишних прощаний нырнул в окно и, оттолкнувшись от подоконника, легко подтянулся вверх. Высунувшись следом, я успела заметить лишь лохматый хвост поднимаемой веревки. Стукнула наверху черепица, я, присев на подоконник и высунув голову, уловила чуть заметное движение близ чердачного окна да услышала едва слышный скрип оконной створки. Ай да Тибальд, ай да пройдоха, недооценила я его сначала.

На лестнице послышались шаги, я прикрыла ставни и притушила светильник, и вовремя – кто-то из парней, кажется, Имаго, постоял несколько секунд под моей дверью, убедился, что в комнате темно и тихо, и пошел обратно. Я вновь запалила фитилек, и села разбирать зашифрованную записку отца Адульфа. Она гласила:

Да пребудет с вами благословение Господне, дитя мое Алисия.

Поступили тревожные сведения, что в Энтраду ожидается прибытие лжепонтифика двуначальцев – Светоча, как его именуют мессены еретики. По косвенным данным есть основания предполагать, что именно в Пограничьи еретиками ожидается явление мессии Двух Начал, или перерождение Первого Слайдера. Вам необходимо установить истинные цели двуначальной секты и предпринять меры, достаточные для того, чтобы расстроить их планы. Разрабатывайте эту линию со всеми мерами предосторожности, воспользовавшись знаком, коим вас снабдило Общество. Связь поддерживайте через Тибальда из Тивии, он верный и надежный человек, все отчеты для меня передавайте ему.

Остаюсь, ваш смиренный наставник, отец Адульф

Я перечитала текст и в задумчивости изобразила на листке под расшифрованным посланием знак двух начал, а после принялась изукрашивать его по краям змейками. Давняя моя дурная привычка подгонять собственные мысли каракулями. Почему-то именно это непроизвольно приходило на кончики пальцев само, стоило мне столкнуться со сложной задачкой, хотя рисовать я не умела совершенно. Но неоднократно убеждалась, что рисование мне помогало. Без клочка бумаги, на котором можно было безнаказанно вычерчивать всякую ерунду, мне думалось гораздо хуже.

Итак, значит, Светоч. Адепт последней степени посвящения, один из высших иерархов двуначалия. Это уже была хоть какая-то определенность, с поставленной задачей можно было начинать работать. Перерождение первого слайдера. Больше похоже на историю для простецов, тут я полностью согласна с монсеньором Адульфом, что на истинные цели эта романтика не тянет. А еще, очевидно, предполагается, что одной меня, сирой и убогой, вполне достаточно, чтобы расстроить планы древней могущественной секты.

Это дело становилось интересным хотя бы из-за своей невыполнимости. Сначала тайна гибели домена на другом конце ойкумены, а теперь еще и секреты двуначальных Светочей. Хотя, быть может, все не столь нелогично, как мне представляется, а я просто не вижу картины целиком и потому не могу простроить связи? Мне неожиданно пришла в голову еще одна мысль: что гибель Эскондите и двуначальцы вообще не связаны никак, и меня просто переключили с одного расследования на другое. Может быть, искоренение ереси двуначалия – это наипервейшая задача всех Святых Орденов при нынешней погоде и политической обстановке? Кстати, на это было похоже. Перед моим отъездом из Империи двуначальцы очень резво разбегались за ее пределы, это было заметно даже с того скромного места, которое я занимала в их сети, и Инквизиция жадно хваталась за каждое, связанное с ними дело. Ну что ж, раз Орден Святого Теодора, опора инквизиционного трибунала, не брезгует двуначальными делами, нам ли, смиренным слугам Святого Престола, воротить от них нос?

Вспомнилась мне и еще одна деталь. Отец Адульф говорил как-то вскользь, о том, что вопрос о бергианской ереси недавно всплыл в обсуждениях при Святом Престоле, и риторика вокруг этого вопроса колеблется между именованием бергиан «заблудшими братьями» и напоминанием о том, что святой Берг был светочем веры в языческом краю. Мне сложно было отнести это высказывание к своей непосредственной работе, а уточнять и просить подробностей не было повода, поэтому я отложила его в дальний закуток памяти до тех пор, пока мой наставник сам не вернется к этому разговору. Но продолжения не последовало, и только теперь я начала понимать, что зря не задумалась об этом сразу. Вполне возможно, что пока из недр Курии не возникнет ясная и недвусмысленная установка, кем надлежит считать почитателей Святого Берга (еретиками или возможными союзниками) заниматься чем бы то ни было, связанным с бергианством, просто не стоило. Это была политика недосягаемой высоты даже для отца Адульфа, не говоря уже обо мне, грешной. Мне оставалось смиренно выполнять то, что приказано, не забывая о том, что любая моя ошибка может быть чревата неприятностями не только для меня лично, но еще и для моего куратора, и для моего Общества. Я никогда не любила так называемых политических контекстов, но на моем нынешнем месте игнорировать их было глупо и небезопасно.

Пора было спать, я сложила письменные принадлежности и сожгла вместе с полученной запиской свое чудовищное творение, напоминавшее к концу уже не двуначальный символ, а какой-то вычурный герб, исполненный косоруким и кривоглазым оруженосцем. И лишь исполнив этот ритуал, преклонила колени и начала читать вечерние молитвы. Через четверть часа, когда я была уже в постели, оба моих провожатых протопали по коридору к себе в комнату. Значит, долгожданная посылка все-таки была к ним доставлена Тибальдом, верным и надежным человеком. Надежным настолько, что через него можно передавать не только контрабанду и еретические знаки отличия, но и отчеты монсеньору Адульфу.

Последней моей мыслью перед сном было: «Надо бы сказать мессену дженерале, что его разведчики не умеют тихо ходить».

[1] «К вящей славе Господней» – девиз Общества Сердца Святого в переводе с латыни, древнего языка Первомира.

[2] Коллегиумы Св. Флегонта – сеть учебных заведений, созданная при Обществе Сердца Святого, призванная нести образование и свет Святого писания способным молодым людям, которые не могут себе позволить учиться по сословным либо имущественным причинам. Выпускники коллегиумов, закончившие базовый курс, остаются мирянами, но они практически всегда связаны со своими бывшими учителями теплыми доверительными отношениями, что позволяет Обществу быть в курсе многих событий в Империи. Лучшие из учащихся при желании могут вступить в Общество по окончании базового курса коллегиума и перейти к изучению полного курса, который приравнивается к университетскому тривиуму.

[3] Еретикам и раскольникам дана Благодать Божия, явленная в Силе Сердец доменов, наравне со служителями Всеблагой Вселенской Церкви, в бесконечном милосердии Господнем.

Глава 2

- Добро пожаловать, засранцы, в Хагенау. Нынче я здесь воюю. Присоединяйтесь, если есть охота, а если нет - идите в жопу.

- Граф Лотар? - спросил капитан, чувствуя, как расплывается в радостной улыбке.

- А кто еще! - Лотар Страсбургский вкусно хохотнул - Хагенау издавна принадлежит нашей семье. Должен же я заботиться о родовых наделах.

Елена Хаецкая

Хенна Дегил, май 1096 г. от Р.С.

Тибальдовы новости местной политики я успела пересказать Богомолу еще по пути в Аккьяри. Он выслушал меня с большим интересом, потом заметил:

- Если вы из каждой своей отлучки, домна Хенна, будете приносить столь щедрый улов сведений, я буду настаивать, чтобы вы пореже бывали в Рое.

Я мило улыбнулась:

- Ловлю на слове. Учтите, я вам еще попомню эти слова, мессен дженерале.

У меня были большие планы по части отлучек сразу после того, как я обживусь в отряде. Имаго с Одонато капитан на первом же привале подробно расспросил об их миссии по сопровождению меня, и, кажется, остался удовлетворен. Тибальд передал капитану через Одо увесистый сверток, в котором обнаружилась книга. Кейнон показал ее мне, пытливо на меня поглядывая. Это было житие святого Берга, рукописное, с великолепными миниатюрами (мне довелось читать в библиотеке Общества намного более скромный экземпляр). Пришлось благоговейно вглядываться в титульный лист и набожно осенять себя Щитом святого Берга. Хвала Создателю, этот жест мне был знаком по запискам брата Агафангела и отличался от знака Колеса Спасителя лишь сложением пальцев и поклоном. Кордианту[1] дозволительно внешне исповедовать чужую веру или ересь в интересах святого дела, спаси и помилуй Господь мою грешную душу.

А несколько месяцев назад я совершенно искренне радовалась, когда по моему запросу отыскались еретические писания бергианского Ордена, вывезенные из Энтрады лет десять тому назад и состоявшие преимущественно из различных подробностей жития святого Берга с комментариями. Я прилежно изучала их, поражаясь одновременно размахом претензии (если уж наш святой, то непременно первый и единственный истинно уверовавший ученик Спасителя) и убогостью толкования, упростившего учение Всеблагой Единственной до десятка заповедей и краткого пересказа жития Спасителя. Ветхий завет они вообще разместили на паре листов, сначала мне показалось, что это просто какой-то пасквиль. Но выяснилось, что это – отнюдь не богохульная шутка, а Учение, оставленное святым Бергом в назидание своим ученикам. Как-то я раньше намного лучше думала и о святом Берге, основавшем в Эскондите общину Вселенской веры лет триста тому назад, и о его последователях.

Богомол совершенно серьезно сообщил мне, что намерен подробно ознакомиться со священным писанием, дабы не попасть впросак с местными нанимателями. Была бы я искренне верующей бергианкой, возмутилась бы, скорее всего, от подобного цинизма. Но я сдержанно согласилась, что это крайне разумное решение. Дальше наши беседы прервались, поскольку Рой добрался до границы домена, нам всем предстоял переход, или как говорят слайдеры, пробег через Промежуток.

Слайдер потом утверждал, что это был короткий и крайне удачный пробег. Мне с моими разъездами за пределами Империи нередко приходилось пользоваться этим не богоугодным способом передвижения. И каждый раз, что бы слайдер ни говорил, мне с ним сложно было согласиться. Я, как и положено ведомому, никогда не видела опасностей, которые нас подстерегали, и уж тем более не могла оценить успешность пробега, кроме как по сохранности собственной шкуры. Для меня Промежуток всегда оставался серым туманным безвременьем, в которое ты роняешь шаг за шагом, как будто не сходя с места, и теряешь счет не только шагам, но и молитвам, которые повторяешь, чтобы не свихнуться. Мои спутники-жуки тоже, кажется, не заметили ни скорости, ни удачи. Но так или иначе, все мы были одинаково счастливы, оказавшись на твердой земле Аменазы, столичной области барона да Норейро.

На первый взгляд земли Энтрады не казались ни скудными, ни мрачными. Весна красила и поля, и лица людей, и даже тяжкие крестьянские труды не прогоняли из душ обитателей баронства Норейро обычной радости начала нового года: что он принесет, неизвестно, а человек всегда надеется на лучшее. Явление Роя было, кажется, единственным, что эту простую человеческую радость омрачало и заменяло столь же простым и естественным страхом. Думаю, что вылезали мы на закате из Промежутка словно дьяволы из глубин АДа[2] – злобные, уставшие, да еще и вооруженные с головы до пят. Мужики в ближайшей к границе домена деревушке взялись было за дреколье и приготовились защищать своих домочадцев и добро, но к счастью обошлось без бессмысленной драки. Примчались гонцы из замка, откуда нас заметили с башни, и Рою указали место, где разбить лагерь. Богомол отдал Москитам строжайший приказ никого из расположения отряда не выпускать и расползание по кабакам и бабам карать безжалостно, а сам в сопровождении двух Шершней поехал к нанимателю обсуждать план кампании. Впрочем, люди были так измотаны, что кое-как оборудовав лагерь, повалились спать мертвым сном, нисколько не жалея часовых, кому досталось дежурить по жребию.

На рассвете, толком не дав никому отдохнуть, протрубили зорю. Богомол по возвращении из замка потребовал от всех без исключения приводить оружие и себя в порядок и готовиться к смотру войск. К полудню прибыл барон со свитой, смотреть, что же он такое нанял за бешеные деньги. Не знаю, насколько произвел впечатление на мессена да Норейро Железный Рой, а вот нам всем барон совершенно не понравился. С лица его, грубого, словно топором из одного куска темного дерева вырубленного, видимо, никогда не сходило брезгливое и недовольное выражение, седые волосы, длинные и редкие, трепались по ветру и вызывали воспоминания то ли о пакле, то ли о подсохших водорослях. Нрав у него по всем признакам был ничуть не лучше внешности. Богомол держался с ним почтительно, чуть не до подобострастия. Как мне объяснили девчонки-медички Рэя и Ветка, с которыми я делила в дороге телегу, это являлось признаком крайнего неуважения командира к нанимателю. По рядам пехотинцев шуршало: «Вот ведь, рожа мерзостная… Колдун, как есть колдун. Помяните мое слово… И скупой видать, хуже лоцмана». Последнее страшное ругательство превышало по оскорбительности даже явную нецензурщину, которая тоже втихую гуляла по строю, несмотря на старания Шершней поддерживать полную тишину. Тем не менее, никто не грешил против истины и не обзывал барона или его наследника, гораздо более приятного на вид светловолосого молодого человека, бабой или трусом. И барон и баронет были явно не дураки подраться, по ним обоим сразу было заметно.

После смотра барон объявил свою волю: он сам с лучшими из своих рыцарей направляется на завоевание законной своей области Пелигро, несправедливо отобранной у него короной. Рой участвует в этой боевой операции, и если хорошо себя покажет в деле, то его светлость да Норейра изволит принять отряд на службу на длительный контракт. Лицо Богомола было непроницаемо, но что-то мне подсказывало, что торговался он до последнего, и сошлись они с бароном ровно посередине от желаний каждой из сторон. Но Рой уже доедал задаток, пора было и заняться делом.

Выступление в поход назначили на следующее же утро. Сильного ропота это не вызвало, ворчали, конечно, но привычно и беззлобно. Я поймала себя на мысли, что даже про себя уже говорю о Рое «мы», и наравне со всеми хлебаю и кашу из общего котла, и соленые шуточки, и мелкие неприятности наподобие сбитых ног или слишком разбавленного вина. Это было правильно – жуки ко мне привыкали, я становилась среди Железных братьев своей, что и требовалось.

В основном я занималась тем, что дружила с личным составом, развлекала его историями, стараясь не сбиваться ни в похабство, ни в занудство, и попутно по мелочи мирила, понемногу лечила. Словом, помогала своей трудной пастве, как могла. Мы еще не дошли до той близости отношений, чтобы девицы медички и маркитантки начали бегать ко мне плакаться в жилетку на неудачные романы с Шершнями или спрашивать, не найдется ли у меня надежного средства, вызывающего выкидыш, но дело к этому постепенно шло. По крайней мере, они уже заметили, что со мной можно поболтать о делах любовных, не рискуя, что это в тот же день станет достоянием всего отряда. С мужской частью Роя мне было несколько сложнее, хотя бы по той причине, что я наотрез отказывалась от совместных прогулок за кусты, а особо настойчивым была готова съездить пониже пояса. Но как-то раз мне удалось самостоятельно предотвратить нарождавшуюся драку двух Москитов из-за картежного жильдежа, и жуки уяснили на собственном опыте, что капитану я не стучу. Это было с их точки зрения большим моим достоинством.

А в основном циничные и прожженные мессены наемники судили о моей пользе по лекарским умениям. Сколько раз они мне пригождались, столько же раз я поминала добрым словом моего покойного отца Валентина Дегила, декана медицинского факультета университета Арноссы. Это он приучил меня с малолетства к мысли, что оказать первую помощь больному и тем более раненому обязан уметь любой человек, а особенно женщина. Собственно медицине я никогда официально не училась, но с детства привыкла к запаху травяных настоев, длинным названиям снадобий и их мудреным рецептам, снежной чистоте бинтов и корпии. Даже не вспомню теперь, когда я научилась перевязке. Кажется, я умела это с тех пор, как одновременно начала играть в куклы и в лекаря. Навыки, усвоенные в отцовском доме, выручали меня несчетное число раз – и в монастырской жизни, и в алхимических штудиях и, конечно, по прямому и непосредственному их назначению.

Лекари в Рое подобрались умелые и опытные, но медицинская помощь в целом в отряде Богомола оказалась поставлена на мой предвзятый вкус из рук вон плохо. Каждый медик работал сам по себе, порядка подбора раненых с поля боя и хоть какой-то системы связи между медиками и командирами не было даже и близко, с личным составом лекари работали только по факту обращения. Мне это было странно и дико до тех пор, пока я не вспомнила, что Железные братья промышляют за пределами Священной Империи или на самых дальних ее окраинах, поэтому откуда бы им знать, как работает полевой военный Госпиталь? Я не торопилась лезть со своим уставом в чужой монастырь и просто помогала Рэе, медичке первого Флага, как могла. Девица она была спокойная и смышленая, и, хвала Создателю, не увидела во мне конкурентку, а с благодарностью принимала мою работу. Совет тоже не отказывалась выслушать, когда во мне играло ретивое и с языка срывалось объяснение, как что-либо на самом деле делается.

До того, чтобы окончательно стать своей, мне оставалось только пережить вместе с отрядом один бой, и я тогда могла бы спокойно подумать о своих собственных делах. При условии, что Рой останется Роем, а не разбитой наголову кучкой головорезов, и я тоже буду жива. Подобные мысли отягчали только мою голову. Переход по Аменазе был для Роя прогулкой – дороги легкие, еды навалом, предстоящий бой – один из десятков таких же боев. Выживу - не выживу – чет-нечет, легко ранят – тяжело – или вовсе пронесет – камень-ножницы-бумага.

Я давно знала, что это напускное, каждый солдат боится умереть, еще больше боится остаться калекой. Но хорошим тоном среди этой братии считается не показывать свой страх, пряча его за остротами, предмет которых удручающе однообразен. Постепенно это философско-разгильдяйское настроение передавалось и мне. Как говорят в подобных случаях имперские солдаты: Господь не выдаст, тварь не съест.

Так мы и двигались без неожиданностей и спешки, пока на исходе недели от начала похода высланные Богомолом вперед разведчики не возвратились со сведениями об укреплениях королевской заставы Пелигро.

* * *

Эстебан Вега, июнь 1096 г. от Р.С.

Долгое путешествие по струнам сродни затяжному похмелью после беспробудного запоя – тебя непрестанно тошнит, свет перед глазами то вспыхивает нестерпимо, то вовсе гаснет, и вдобавок ко всему каждый звук или запах становится выпуклым, настырным и привлекающим все твое внимание. Кабы не любовь к бродячей жизни, век бы не пользовался этим дьявольским творением Древних, ну да путь по Промежутку со слайдером ничуть не лучше. Зато по завершении пути любой домен кажется прекрасным и благословенным, сродни Первомиру – воистину, дабы узреть Рай, необходимо вначале погрузиться в пучины АДа… Вот и теперь Энтрада виделась мне великолепнейшим из доменов, несравненно лучшим, по крайней мере, нежели та отвратная дыра, в которой я провел последние полгода.

И, что немаловажно – я вспомнил, в конце концов, откуда мне знакомо имя сей земли, неприветливой, но манящей. Будучи вольнослушателем университета в Адидже, довелось мне делить чердак с парнем из далеких краев. Мы с ним сошлись характерами и особо – пустотою кошельков. Энрике был меня хозяйственней и практичней, посему у него всегда хватало денег на съемный угол и на хлеб с водою, а я, с безалаберностью своей, зачастую украшал наше скромное меню напитками и яствами, добытыми в разнообразных авантюрах, ну и помогал ему с учебой, коя у него не всегда ладилась.

Однако, не об этом речь, а о другом – Энрике в первую же встречу обратил мое внимание тем, что выговор у него был чудной, ранее мною неслыханный, и мне стало любопытно, где ж так говорят. Вот тогда-то, долгими вечерами в Адидже, темными, ибо денег на свечи нам решительно не хватало, а при лучине глаза долго не выдерживали письма и чтения, я и наслушался о загадочных Руинах да беспощадном и бессмертном их хозяине Муэрто. Также довелось мне услышать и о дикой охоте графа Сегуро, о буйном летнем празднике Солсио Вернао, что празднуется вопреки всем запретам строгой Церкви святого Берга, а также о черном камне, колдовском зелии, добываемом в Энтраде и нигде больше. Слушал я все это, признаюсь, открыв рот, и вовсе не потому, что сам не видывал ранее чудес, а потому, что все это отдаленно напоминало мою оставленную в детстве родину. Но потом здравомыслие во мне возобладало, и я признался себе, что летний праздник в тех местах, где я рос, называли Солнцеворотом, дикая охота водилась на болотах, а вовсе не в Руинах, а страшным Не-Мертвым из развалин няньки пугали детей, чтобы мы не бегали в разрушенный замок побитого соседом старого сеньора. Да и таких страшных зим, о которых рассказывал мне Энрике, я не мог припомнить, и служителей святого Берга в моих детских воспоминаниях вовсе не было. Нет, не из Энтрады я сбежал в свои семь лет с фиглярским балаганом на ярмарке в деревеньке Мосты, это надо было признать и прекратить терзать себя, наконец, несбыточными мечтами.

А вот рассказы моего бывшего сокашника запали мне в память крепко, к тому же я всегда любил подражать чужой речи, и его необычную манеру говорить копировал так ловко, что нас с ним порой принимали за земляков, когда я практиковался в этом диалекте. Это теперь мне было сильно на руку, поскольку давало мне шанс сойти в Энтраде за своего, пусть даже долго путешествовавшего на чужбине, разгильдяя. Первым делом поинтересовавшись у встреченного мной простолюдина, где пролегает путь до ближайшей генеральной школы, я без особого удивления, но с великим сожалением уяснил, что об университетах тут не слыхивали, разве что где-то далеко в горах, слышь, монахи Берга Святого друг друга учат грамоте. Зато я окончательно убедился в верности воспоминаний и грамотности своего акцента. За неимением священных стен прибежища знаний, оставалось направить стопы свои грешные в кабак, чем я немедля и занялся.

За кружкой местного – недурного, противу ожиданиям – вина, я размышлял и присматривался. Да, само собой, в такой последовательности – сначала думать, а потом уже слушать и наблюдать, ибо бездумный глупец не способен заметить и того, что у него под носом, а тот, кто знает, что искать, увидит важное и в мимолетно оброненной фразе и во взгляде, брошенном исподтишка. Собственно, за этим я и понадобился здесь сестрице моей Хенне, сообщившей последним письмом, тем, что поджидало меня на Почтовой станции в Тимонио, что путь мой должен привести меня до осени в Аменазу. И придти мне туда следовало не пустым, а хорошо понимающим, с чего бы это взбунтовался добрейший барон да Норейро, и как на этот бунт смотрит королевская власть а также другие сеньоры.

Для чего это понадобилось Хенне, я знать не знал, и узнать до встречи не надеялся. Но по опыту своему невеликому уже уяснил, что ежели Общество Сердца Святого куда-нибудь обращает свой взор, то почему-то всегда первым делом на глаза ему попадаются вопросы местной власти, особливо по части раздоров и склок. Это весьма практично со стороны святых отцов, но вот за это их, мягко говоря, и недолюбливают в Священной Империи, да и за ее пределами, там, где они уже успели наследить. Но это все дела недостижимо высокие и премудрые, а нас с сестренкой связывает отнюдь не служба, а судьба – то, что Хенна измысливает, я чаще всего в итоге оказываюсь вынужден делать. Не отпускать же, помилуй Бог, прекрасную и велеречивую даму в лапы каких-нибудь неумытых еретиков, да к тому же и фанатиков в придачу.

Присланные деньги я пропил пока еще не все, на дорогу по домену должно было хватить, надо было с чего-то начинать, и начал я с того, что опрокинув в себя остатки вина, расчехлил лютню и ударил по струнам:

Братья, братья, прочь тоску!

Новый день ловите!

Солнце ластится к листку!

Радуйтесь! Любите!

Темен, слеп, бездушен рок.

Смерть близка...

Так в должный срок

Розу жизни рвите!

Жизнь уносится стремглав,

Словно в небо — птица.

Эту истину познав,

Нужно торопиться.

Ждет гробов разверстых пасть.

Поспешимте ж, братья, всласть

Радостью упиться![3]

Люди поворачивались в мою сторону, пересаживались поближе. Вот уже красотка, разносящая выпивку, остановилась, теребя рукой передник и вслушиваясь. Вон почтенный купец, которому я мешаю беседовать о выгодной сделке недовольно морщится, а краем уха все равно ловит то, что я пою для него, и для каждого, кто оказался в кабачке в этот час:

На погосте мертвецы

Под плитой глухою —

Наши деды и отцы,

Ставшие трухою.

Колокольный слышен звон.

Кто созрел для похорон?

Может, мы с тобою...

Но в гаданьях проку нет.

Небо справедливо.

Мы же предков чтим завет:

Пьем вино и пиво!

Эй! От жажды сохнет рот!

Братья! Жизнь полна щедрот!

Наливайте, живо!

Мой клич не остался гласом вопиющего, задвигались стулья, послышались голоса, призывавшие хозяина налить, а меня – выпить и продолжать. Моя нелегкая работа начиналась на энтрадской земле не так и плохо.

* * *

- Хорошие погоды стоят, хвала святому Бергу, урожай обещает быть богатый. Да говорят, скоро война будет.

- В самом деле? А кого с кем?

- Как же, волчий граф жаждет, вишь ты, восстановить "законную" королевскую власть. И ради этого готов сговориться с кем угодно, хоть с мертвецом, хоть с демоном. Избави Берге-заступник от такого короля…

- Брешут всё люди. Будет война, но не с севера. Вот мой брат ходил к Кастиго с караваном зерна - так говорит, что ничего, о чём сплетники болтают, там и нет вовсе: народ не оружие точит, а землю пашет, коз пасет, да детей растит. Не-е-ет, если и ждать нам войны - так с востока, помяните моё слово.

- А ты что думаешь, Диего? Слыхал про баронский мятеж? Может работенка какая сыщется там?

- Слыхал. Как свихнулись все на нем. Толку-то от мятежа энтого. Больше потеряешь, чем заработаешь, помяни мое слово.

- Ну не скажи. Попыжится барончик, а после либо сам прибежит к королю мириться, либо его свои же мужики на вилы подымут. Если в курсе быть, глядишь, и сорвешь куш…

Я прихватил свою кружку и пересел от спорщиков за соседний стол подстроить лютню. Это был уже пятый по счету постоялый двор, и везде было одно и то же – если не виды на урожай, то разговоры за грядущую войну. Чувствовалась близость столицы – любой пьянчуга полагал себя причастным к высокой, так ее за ногу, политике. Болтали торговцы, чесали языками люди ремесленные, горлопанили наемники, но все сходились в одном: войны не избежать, кто-нибудь, да покусится на королевские владения в течение лета, пользуясь болезнью короля и младенчеством наследника, вон один уже начал покушаться.

Барона да Норейро поминали в разговорах часто, и большинство сходились во мнении, что ничего хорошего барон себе не навоюет, отмечая к слову, что совсем, видно, старый сбрендил. Однако, случалось, и качали головами, и, осеняя себя знаком Бергова Щита либо скрещивая пальцы от злого духа, шептали, что нечисто там что-то. А вот что, мне разузнать никак не удавалось – отводили глаза, замолкали, отходили прочь. Я никогда не настаивал, и сам был не прочь сменить тему на выпивку, прекрасных дев и – разумеется – как тяжело грамотному человеку заработать себе на хлеб. Последнее мне удавалось особо убедительно, так что одно предложение устроиться писарем в лавку я уже имел про запас в кармане. Жаль, с моими планами никак не вязалось осесть в Тимонио, а то б, пожалуй, и согласился – у торговца сего была до крайности привлекательная супруга…

Словом, улов мой был покуда негуст, ну да и времени пока прошло немного. Хенна ждала меня не раньше конца августа, а я рассчитывал попасть уже к его началу в Аменазу – мне рассказал за бутылкой один бедовый парень, что есть туда путь и покороче, правда по пустошам, да по границе руин, но где наша не пропадала? Раз другие ходят, да еще и с караванами, значит, и я доберусь, оставалось только найти подходящих попутчиков.

Скрипучая дверь трактира распахнулась и впустила в гомонящую чадную комнату целую компанию, каковая внезапно показалась мне родной и близкой – кабы я точно не знал, что нету поблизости ни единого Университета, то подумал бы, что пожаловали собратья-ваганты. Они ввалились веселою гурьбой, размахивая руками и балагуря, и я возрадовался, что сегодня мне точно не придется платить за выпивку. Мое великое чутье на горячительные напитки меня не подвело, потому как предводитель шумной своей своры громогласно объявил на весь притон:

- Эй, хозяин! Вина всем, угощаю! – и швырнул на стойку увесистый кошель. А по углам послышалось радостное: «Дон Сесар пожаловал! Смотри-ка ты, дон Сесар…»

Я уяснил, что столкнулся с местной кабацкой знаменитостью, и поспешил закончить настройку инструмента. А человек, называемый Сесаром, разобрав среди шума и гама треньканье струны, заорал, не скрывая своих побуждений:

- Вот нам и музыка кстати! Повеселей чего-нибудь, певец, накормлю-напою, деньгами одарю. Эй, да мы ведь не знакомы! – и уставился на меня своими здоровенными зелеными глазами. И вот тут я невольно вздрогнул, потому как физиономия у него была шальная да улыбчивая, а вот глазищи, словно два колодца, не смеялись никогда – они могли лезть в душу, злиться, могли гореть азартом или гневом, но смех в них не пробегал и близко. Мне показалось, что из глазниц разбитной рожи моего сверстника глянул на меня дряхлый, нездоровый и недобрый старец. Но наваждение мелькнуло и рассеялось, и вот мы уже пожимаем друг другу руки и представляемся, и оказываемся тезки по третьему имени. Дон Сесар Абель Эстебан да Гильермэс (пятый сын обедневшего рыцаря, промышляющий с горя торговлей, как сообщает мне кто-то из его спутников) показывает в улыбке свои крупные неровные зубы, налезающие один на другой, и плюхается на скамью рядом со мной. А хозяин заведения поспешно уставляет стол закусками, и сесарова свита обступает нас со всех сторон и требует лучшего вина, да побольше, и я, заранее хмельной, начинаю петь:

Хорошо сидеть в трактире.

А во всем остатнем мире -

скука, злоба и нужда.

Нам такая жизнь чужда.

Задают вопрос иные:

"Чем вам нравятся пивные?"

Что ж! О пользе кабаков

расскажу без дураков.

Гогот слышится вокруг, песня явно пришлась по вкусу забулдыгам – что ж, кто бы спорил, я не буду, хороша песня, жаль, что не моя.

Собрались в трактире гости.

Этот пьет, тот - жарит в кости.

Этот - глянь - продулся в пух,

у того - кошель разбух,

Всё зависит от удачи!

Как же может быть иначе?!

Потому что нет средь нас

лихоимцев и пролаз.

«Верно, верно! Давай дальше, давай про нас, честных людей!» - пьяный голос тонет в хохоте, а я продолжаю.

Ах, ни капельки, поверьте,

нам не выпить после смерти,

и звучит наш первый тост:

"Эй! Хватай-ка жизнь за хвост!.."

Тост второй: "На этом свете

все народы - Божьи дети.

Кто живет, тот должен жить,

крепко с братьями дружить…

Мы уже все под этим кровом братья, любовь и согласие переполняют нас, и пока еще не выпито до той черты, когда мы начнем вздорить и сцепимся из-за пустяков, кажущихся ужасно важными – эта трактирная история повторяется сотни раз и все еще не надоела, вот что меня в ней поражает. А песня длинная, на всех хватит куплетов, и я пою дальше, перечисляя тосты – не забыть бы и не перепутать, их семь – или восемь? И наконец, когда тосты добиты, идет громогласная бесхитростная кода:

Пьют бродяги, пьют вельможи,

люди всех оттенков кожи,

слуги пьют и господа,

села пьют и города.

Пьет безусый, пьет усатый,

лысый пьет и волосатый,

пьет студент, и пьет декан,

карлик пьет и великан!

Пьет монахиня и шлюха,

пьет столетняя старуха,

пьет столетний старый дед,-

словом, пьет весь белый свет!

Всё пропьем мы без остатка.

Горек хмель, а пьется сладко.

Сладко горькое питье!

Горько постное житье...[4]

И кабак сотрясается от грома хохота и грохота кружек: «Еще! Еще!» Само собой, речь идет в первую очередь о выпивке, а лишь потом о моем скромном искусстве, но я принимаю заслуженные похвалы и воспаряю над липкими потемневшими столами, над прокопченным потолком – меня уносит вдаль вдохновение, и я слышу свой голос как бы со стороны. Ну и похабень несет этот мой голос в данный момент, сказать по чести, что-то про попа и пастушку, но для этаких песнопений сейчас самое время и место…

* * *

Я очнулся в хаосе и мраке, разрываемом вспышками зловещих огней. Мир вокруг меня трясло немилосердно, Ойкумена сжалась до скрипучего, бормочущего, шаткого комка, каковой, судя по звукам и качке, катился прямиком на дно Промежутка. Пространство стало колким и душным, и меня подбрасывало в нем, и еще нестерпимо хотелось пить – даже не выпить, а именно пить, не отрываясь, скажем, из прозрачного ручья или на худой конец – прохладной лужи. Голова моя раскалывалась и озарялась изнутри то огнем АДовым, то громом святых колоколов, я не сдержал ужаса и страданий, и из уст моих вырвался жалобный протяжный стон…

Где-то наверху и позади, куда указывало мое многострадальное темя, послышалась возня и хмыканье, и кто-то милосердною рукою уронил мне на грудь флягу:

- Глотни, дружище, станет легче.

Голос был смутно знакомый, но мне было недосуг размышлять о том, кому он мог принадлежать, я онемевшею рукой выдернул затычку и жадно прильнул к источнику желанной влаги, сока лозы виноградной. Рядом со мною из неведомых высей шлепнулся какой-то сверток, и тот же голос посоветовал мне в нем пошарить. Я не стал перечить и вскоре извлек, победив мудреный узел, кусок крошащегося хлеба, да ломтик сыра.

- Нет! – возопил я, ибо мой желудок немедленно при виде еды подступил к глотке и грозил излить из себя нечистоты - О, нет…

Но неумолимый голос свыше требовал, чтобы я немедля закусил, а сил моих на спор и даже простое возражение не хватало, и я, пересилив себя, принялся жевать, давясь, ниспосланную мне пищу. Загадочный мой покровитель оказался прав – через несколько минут мне полегчало, и я даже смог, кряхтя и охая, принять полусидячее положение и оглядеться.

Мир, оказывается, не собирался погрязать в пучинах Промежутка, он оказался попросту телегой с натянутым над нею темным тентом. Телегу трясло и подбрасывало на кочковатой дороге, рядом со мною обнаружилась моя лютня, а чуть дальше – здоровенная клетка с воркующими голубями. В бок мне колола солома – довольно мягкая, следует признать. Оставалось понять, куда это и с кем я еду, но и это быстро разрешилось – таинственный податель вина и пищи свернул с тракта в тень дерев, остановился на лужайке и, предоставив лошадям пастись, пролез с козел под тент. На меня глянули с прищуром зеленые глаза, а чуть ниже кривился в ухмылке озорной рот с косо растущими крупными зубами. Из глубины памяти всплыло: «дон Сесар», но тут же кануло обратно, утянув за собою события прошедшего вечера.

- Э-э-э… - выдавил я из себя, ибо голос мне еще не повиновался, но затем я прочистил горло и тускло произнес, хрипя на низких звуках – Спешу… засвидетельствовать вам… свое почтение. И… поклониться нижайше…

Нижайше – означало уронить подбородок на грудь, откуда я некоторое время не мог его извлечь, словно он воткнулся в грудину и там застрял, мне все еще было нехорошо, хотя добрый глоток вина и толика еды сделали жизнь по крайней мере сносной. Когда я все же поднял опять глаза на моего благодетеля, он недовольно морщился:

- Уй, брось… Что за церемонии – ведь мы уже на ты, забыл?

Я и вправду не помнил, на вы мы или на ты, но, предполагая весьма поверхностное знакомство за время единственной встречи, выбрал более почтительное обращение.

- Ну ладно, ладно, - снисходительно произнес мой собеседник, - как хочешь. Точнее, как хотите, мессен Эстебан. Начнем знакомство сначала. Хоть помните, как меня зовут-то?

Я решил полагаться на точность непроизвольного воспоминания, но отвечал не слишком уверенно:

- Мессен… Сесар?..

- Вот, уже лучше! – образовался мой собеседник, - Продолжим. Где мы познакомились?

Вот это сомнений не вызывало:

- В питейной! «Рыбий хвост»... Пожалуй…

- И это верно, - согласился зеленоглазый аспид, - Ну и почему ж ты меня, своего собутыльника и попутчика, изволишь величать, как малознакомого человека?

Попутчик – это означало, что мы едем в одну сторону, что весьма логично, ибо телега была одна и мы в ней оба находились. Но я, задери меня демон, не помнил, чтобы я соглашался куда-то с кем-то ехать, а пребывал я в Энтраде все же по делу, посему оставил риторический вопрос о политесе в стороне и осторожно поинтересовался:

- А… куда мы, то есть вы, то есть… ты едете?

- Ну ты даешь! – искренне восхитился Сесар. – Мы ж с тобой вчера договорились – едем вместе до столицы, и дальше по землям графа Сьемпре, пока тебе куда-то там не занадобится свернуть – я так и не понял, куда. Ты все рвался давеча в Руины, но туда, уж извини, я с тобою не пойду, у меня другие планы, да и тебе советую передумать – нечего тебе делать в Руинах, мне почему-то так кажется. А еще ты мне поэзу написать обещал, в честь прелестнейшей дамы – тоже не помнишь?

Все это составляло для меня какую-то чудовищную новость. Нет, ничего особо страшного не случилось – земли Сьемпре были мне по дороге, да и поэзу написать труда не составляло. Однако же, было горестно обидно – почему этот пройдоха пил со мною наравне, и вот он свеж и бодр, и все прекрасно помнит, а я – нет, но приходилось вдумчиво качать головою и соглашаться – разумеется, помню…

- Бойкое перо мое… о коем, быть может, ты наслышан… всегда к вашим услугам, мессен Сесар, к твоим, – я опять сбился и сконфуженно замолк.

Сесар тяжело вздохнул:

- Бойкое перо ваше, мессен Эстебан, уже прославлено по кабакам Тимонио и Собиранио, не беспокойтесь. Ладно, придется пить еще раз на брудершафт, ничего не поделаешь. – Говорил он этот так сокрушенно, что, казалось – я огорчил его своим провалом в памяти несказанно. Я преисполнился стыда и горечи и собирался произнести какую-то покаянную тираду, но Сесар вдруг прислушался и тут же сдвинулся ближе к открытому заднику фургона. Я привычно насторожился и заметил, что снаружи все как-то странно затихло – ни птиц, ни ветра, а под навесом стало заметно темнее. И тут на ветхое крашеное полотно обрушилась барабанная дробь дождя. Сесар расхохотался в голос и выпрыгнул наружу, крича:

- Вылезайте, дон Эстебан! Все равно промокнете, а тут хоть умоетесь, да протрезвеете наконец!

Он был прав – навес немедленно начал протекать, на лицо мое стекали крупные капли, быстро превращавшиеся в струйки. Я выполз из телеги наружу и некоторое время стоял, блаженно подставив лицо дождю и раскинув руки ему навстречу, а дон Сесар Абель Эстебан да Гильермэс носился по лугу, как оглашенный и орал что-то неразборчивое и перепрыгивал через лужи…

* * *

Столица домена, Собиранио, не потрясла моего воображения, ибо видывал я города и повеличественнее, но сразу заинтриговала своим неброским очарованием. Так в скромно одетой девице заурядной внешности порой таятся такие глубины страсти и обаяния, что не снились и первым красавицам двора. Мы въехали в город на рассвете, сразу, как открылись ворота – Сесар ехал всю ночь неспешным шагом, фальшиво насвистывая какой-то мотивчик, так что мне оставалось только спать, дабы не терзать свои уши. Но как только стены Собиранио выросли из-за невысоких холмов, мой новый знакомец растолкал меня безжалостно, вытащил к себе на козлы и указал кнутовищем в туманную дымку:

- Проспишь все на свете. Смотри, вот она, столица.

И я взглянул на сероватые стены, сливающиеся с утренними облаками близ горизонта, вслушался в отдаленный перезвон заутрени и возрадовался, как будто Господь мне посылал неслыханную встречу. Дон Сесар тоже вглядывался вдаль с мечтательным выражением – его явно ждала в этих стенах прелестнейшая дама, для которой я еще не написал надлежащего сонета. Надо было не ударить в грязь лицом, поэтому я на всякий случай начал перебирать в памяти известные мне вирши поэтов получше моего – ловить меня на плагиате здесь было вроде бы некому.

В гостинице мы наскоро перекусили в общем зале, Сесар договорился о комнате и перетащил туда свои нехитрые пожитки – клетку с голубями и дорожный сундучок, из коего извлечены были немедля письменные принадлежности. Засим мой приятель повалился на тюфяк и требовательно произнес:

- Ну что, я жду от вас шедевра, мой поэт. Как скоро я его получу?

Я пристроился возле шаткого стола и начал не спеша очинять перо:

- Погодите, мессен Сесар, пишу-то я быстро, не успеете и вздремнуть с дороги, как получите превосходный текст любого толка, какой возжелаете. Но для начала мне ведь нужно знать, каковы достоинства вашей дамы, дабы воспеть ее со знанием дела.

Да Гильермэс озадачился и несколько мгновений размышлял, затем задумчиво проговорил:

- Она… Баронесса, недавно овдовела… Прибывает в столицу испрашивать дозволения короля на управление феодом и принятие присяги у своих рыцарей. Что тебе еще надобно о ней знать?

- Помилуйте, мой сеньор! Мне как раз-таки нету дела до того, кто она по происхождению и зачем едет к королю. Скажите лучше, каковы у нее глаза? Волосы? Голос? Что, при всем том, вас в ней привлекает? Я ведь поэзу собираюсь сочинять, а не донос.

Сесар расхохотался заразительно, задрыгав ногами на постели, но вдруг посерьезнел и внезапно озабоченно сказал:

- Слушай, а я ведь и точно не знаю про нее ничего, что подошло бы для стихов – я ее ни разу не видел. Но говорят, - и взгляд его подернулся мечтательной поволокой, - она сказочно красива…

Все было ясно, передо мною предстоял бесстыдный ловелас, решивший обольстить красавицу либо из соображений выгоды, либо попросту для коллекции. Я подобного отношения к дамам не одобрял никогда, но решил придержать свои выводы при себе, в надежде убедиться со временем в их ошибочности. Была и еще одна причина, весьма прозаического свойства, по которой я был вынужден думать о Гильермэсе лучше, чем он того заслуживал – даже по самой большой пьяни я никогда не соглашался отдавать свое перо задаром, а как ни крути, жить мне на что-то в Энтраде было нужно, пока я не добрался до сестренки, и лишаться сходу единственного заказчика не хотелось.

- Ну что ж, тогда вам придется полагаться на мое поэтическое предвидение… Погодите, я попробую живописать вашу даму, только скажите, как ее имя.

- Элурия, - живо ответил Сесар, - Элурия Нимиа баронесса да Сакабокадо.

Я напустил на себя задумчивый вид, посидел некоторое время, пялясь в окно и грызя перо, а затем начал не торопясь выводить каллиграфическим письмом сонет, выученный мной еще в Сориенне и принадлежащий перу одного из наших почтенных профессоров[5]:

И целомудрие, и твердость воли, И нежный голос, плавный, как поток, Весны созданье, царственный цветок, Сама Учтивость, Искренность... Что боле,

Какой еще желать на свете доли! Все Баронессе дал всевидец-Бог! Рабом желаний ваших и тревог Я быть хочу, не ведая неволи.

Вы женственность свою, о Госпожа, Ни разу не утратили, держа Свой жезл нелегкий тонкими перстами.

Я с чистым сердцем вам хвалу пою: Как благодать, люблю печаль свою, В награду мне ниспосланную Вами.

Имя в первоисточнике я поменял на титул новой избранницы Сесара, поскольку слово «баронесса» отлично влезало в ритм. Мне пришлось вспоминать, а местами и додумывать строки, поскольку они уже изрядно подзатерлись в моих постоянно отягченными винными парами мозгах, но в целом на мой вкус получилось не хуже, чем у позабытого мной автора. А долгие заминки над листом со стороны должны были выглядеть вчистую, как муки творчества. Закончив, я присыпал лист песком, стряхнул и передал нетерпеливо ожидавшему Сесару, каковой, к его чести следует заметить, мне не мешал, разве что сопел преизрядно, но это сложно поставить человеку в вину. Он быстро пробежал лист глазами, поводил по нему пальцем в задумчивости и вернул мне со следующими словами:

- Сонет – это прекрасно. Но… Хм… А можно куда-нибудь еще вставить слова про ум и проницательность дамы?

Признаться, он меня обескуражил – попадались мне наниматели и глупее и придирчивее, но так, чтобы прямо диктовать мне, что переписывать в готовом произведении – до этого ранее ни один не опускался. Я даже дар речи потерял на время от этакого хамского отношения к высокому слогу и лишь воззрился в немом недоумении на Сесара. Но тот вовсе не собирался оскорблять меня или тем паче превосходный текст, а охотно разъяснил:

- Ты же просил назвать достоинства, которые привлекли меня в прекрасной Элурии. Так вот, я почитал твои стихи, в них все верно, но не хватает кое-каких деталей, что меня действительно восхищают в ней. Ты сумеешь втиснуть мои пожелания?

Этакий подход мне был нов, но спорить было трудно – я сам задавал вопрос и мне на него ответили, хоть и не вовремя. Я возвел очи к потолку:

- Ох и сложную же задачку вы мне задали, великолепный дон...

Однако, умение управляться со словами всегда было моей сильной стороной, я почувствовал в поставленной задаче вызов и принялся прилежно скрипеть мозгами и пером. Получилось у меня следующее:

И целомудрие, и твердость воли,

И ум широкий, ясный, как поток,

Вы - Проницательность, вы - царственный цветок,

Сама Учтивость, Искренность... Что боле…

Я передал лист с правками Сесару и спросил:

- Ну как, теперь вам более по нраву?

Он вдумчиво прочитал и кивнул вполне благосклонно, но тут его снова осенило:

- Все прекрасно, но я вспомнил еще одну добродетель баронессы, которая меня пленила - осведомленность. Будь любезен, добавь и ее тоже.

Я мысленно наградил мессена Гильермэса десятком нелестных эпитетов, а вслух взмолился:

- Помилуйте, благородный дон! Ежели воспевать еще и осведомленность дамы, то не останется места на прославление ее женских достоинств – в сонете всего четырнадцать строк...

Сесар был непреклонен:

- Осталось совсем чуть-чуть и будет прямо-таки шедевр, неужели тебя останавливает такая малость – пристроить одно точное слово?

Тут я увидел, глядя в текст, что можно поменять на сей раз, и, попросив придиру помолчать минуту, снова принялся писать, и наконец выдал, зачитав на этот раз вслух с выражением:

И целомудрие, и твердость воли,

И ум широкий, ясный, как поток,

Вы - Проницательность, вы - царственный цветок,

Осведомленность, Искренность... Что боле…

- Ну и далее, мессен Сесар, как предлагалось ранее.

Тот деловито потянулся за моим черновиком:

- Дай-ка сюда… - внимательно перечитал, и кивнул удовлетворенно, - Да, теперь все отлично. Перепиши так же красиво, как в первый раз и изволь получить заслуженную награду.

Он извлек из кошеля и показал мне сверкнувшую на солнце монетку, в которой только слепой мог не узнать золотого, посему я принялся за работу с большим усердием. Покуда я трудился, в окно влетел голубь и устремился к клетке, торопясь к своей подруге, встречавшей его радостным воркованием, Сесар ловко поймал его, освободил от ноши и лишь затем впустил в клетку. Распечатав тонкий шелковый свиток, он читал его, недовольно морщась:

- Ну и достали меня все эти высокородные сеньоры – гонору много, а мозгов, почитай, совсем нет … Послушай, каково: «Слух был про каких-то наемников, что то ли в мух, то ли в ос оборачиваются». Глупость, конечно, несусветная.

Я вежливо похихикал, но на ум мне взбрело, что отряд, с коим нынче обретается Хенна, носит имя «Железный Рой», а своих подельников сестрица именовала жуками. Вряд ли бы она связалась с оборотнями, но с нее, если поразмыслить здраво и припомнить старые дела, и не такое станется. Словом, пожалуй, Сесар был прав, и то была обыкновенная сплетня, преувеличивающая правду в десятки раз. Тем временем я закончил переписывать сонет и отдал его суровому заказчику, тоскливо предвкушая следующий каприз:

- С трепетом суда вашего ожидаю, сеньор.

Но Сесар, вглядевшись в текст – очень неторопливо, видимо перечитав его неоднократно – выложил на стол рядом с чернильницей новенький золотой и сказал душевно:

- Спасибо тебе. Пошли, проводишь меня, а заодно тебя приоденем – негоже трубадуру в этаких обносках ходить.

Я вяло запротестовал:

- Не стоит, мессен Сесар, я вижу в скромности своей одежды особую прелесть, и многие весьма взыскательные особы женского пола со мною склонны согласиться…

Но Сесар уже тащил меня за рукав к двери, и я вынужден был признать:

- Вот разве что плащ – а то он скорее холодит, нежели греет, благодаря сквознякам, бродящим сквозь дыры взад и вперед, как у себя дома.

- Вот-вот. - Подхватил мой неутомимый попутчик, - А я тебе по дороге расскажу еще одну хохму, из Королевского совета. Слыхал про мятежного барона Немико да Норейро? Так вот, пэры всерьез обсуждают, что у него под началом пятьдесят флагов одних только демонов – можешь себе представить?..

* * *

Хенна Дегил, июнь 1096 г. от Р.С.

Рой двигался без неожиданностей и спешки, пока на исходе недели от начала похода высланные Богомолом вперед разведчики не возвратились со сведениями об укреплениях королевской заставы Пелигро. Мне с телеги, на которой я ехала в обозе, не было видно, как примчались гонцы, но привал объявили как-то слишком рано и по рядам пробежало волнение. Я на всякий случай направилась поближе к голове колонны, где обретался дженерале Богомол. Успела я вовремя, как раз собирали конный отряд на подмогу разведчикам и выкликали лекаря-добровольца. Я вызвалась первой, Кейнон глянул в мою сторону неодобрительно, но поразмыслив секунду, согласился и тут же вызвал к себе Одонато. Одо вновь выпала честь оберегать мою персону, раз уж он в прошлый раз так хорошо справился с этой задачей.

Я поймала парнишку, ходившего в учениках у одного из лекарей, попросила его раздобыть для меня лошадь, а сама кинулась бегом за инструментом и снадобьями к Рэе. Та удивленно захлопала глазами, собирая мне мешок, пока я откапывала в своих вещах шкатулку с эликсирами:

- Да что же это? Вы-то там зачем, сестра Хенна, дайте лучше я поеду.

- Брось, Рэя, на твой век раненых хватит, а мне не помешает вспомнить, с какой стороны ланцет держат.

Деваха-москит пожала плечами и передала мне увесистую седельную суму:

- Ну, смотрите сами. Под стрелы не суйтесь.

Я поблагодарила ее и через несколько минут, приторачивая свое добро к седлу, нарвалась на ворчание Одо, что «вечно эти лекари копаются невесть, сколько». Ругался он скорее для порядку, а посматривал даже дружелюбно. Я поискала взглядом Богомола и заметила, что он разговаривает с бароном в стороне от дороги. В собранном небольшом отряде под предводительством старого москита Бражника не было ни одного баронского солдата, что неудивительно. За тем да Норейро и купил Рой, чтобы не терять своих людей. Богомол тем временем в ответ на слова барона кивнул и вернулся к отряду, ожидавшему приказаний. Все было просто: догнать разведку, поступить в распоряжение Шершня Хруща, остальное Богомол сказал лично Бражнику и отдал приказ отправляться. Тронулись резвой рысью, следуя за провожатым из Стрекоз, который принес вести. Коня ему подвели свежего, а вот сам он имел вид слегка помятый, хоть и бодрился.

Одонато был так любезен, что по пути ответил на несколько моих вопросов, и из его неохотного бурчания я примерно поняла, что происходит. Стрекозы подобрались к заставе и обнаружили, что крепости как таковой там нет, форт старый и скверно укрепленный, пригодный разве что для охраны лежащих там припасов от пейзан с вилами. Впрочем, кое-что интересное там все-таки было. В Пелигро королевский наместник Хуан да Бер назначил сбор ополчения и приехал туда сам с небольшим отрядом. Собственно, никого больше в форте и не было, кроме его людей да гарнизона заставы, вместе всего полсотни человек. Стрекозы, понаблюдав ночью за спящими караулами и царящим в форте духом здорового наплевательства (Норейро в нем скоро не ждали), прикинули обстановку и предложили малыми силами быстро захватить форт ближайшей же ночью.

Я давно положила себе за правило не лезть без крайней необходимости в дела, в которых ничего не понимаю. Военное дело было как раз из таких. Много позже, уже по возвращении в Аменазу, я из разговоров с жуками примерно составила картину, что делал Норейро в начале своей военной кампании. Весь план барона строился на привлечении Роя, появляющегося из Промежутка тихо и совершенно неожиданно. В своей столице Аменазе Норейро объявил сбор дворянского ополчения и, не дожидаясь, пока рыцари съедутся (на что ушел бы месяц), с Роем и горсткой своей гвардии направился в Пелигро, где, неспешно стягивая войска, обосновался королевский наместник, защитник тех земель, на которые претендовал барон. Захватив форт и закрепившись в нем, Норейро уже получал некоторое преимущество, а вот пленение да Бера давало ему гораздо больше козырей, поскольку без воли представителя королевской власти местное рыцарство не имело ровно никаких резонов ссориться со своим соседом. Он был к ним намного ближе, чем король, примерно на полтора месяца пути.

А тогда, трясясь в седле, я плохо понимала все эти расклады. Мое дело было смиренно ждать, когда для меня найдется работа и тщательно выполнять распоряжения командира. Ближе к закату мы свернули с тракта, следуя за провожатым-разведчиком, и проехав с милю по бездорожью, переправились через небольшую речку вброд. По всей видимости мы объезжали деревню, стоящую на переправе. Местность начала холмиться, потянулись перелески и полосы кустарника. Отряд перешел на шаг, а вскоре, на опушке леса, спешился. Раздался резкий свист какой-то местной пичуги, я не сразу догадалась, что это нас встречают посланцы Шершня Хруща. По лесу шли недолго, до первой подходящей большой поляны, где лошадям смогли дать роздых.

Дальше началось какое-то мне малопонятное мельтешение, кажется, подошел Хрущ и раздавал распоряжения. Одонато шикнул на меня, чтоб я никуда от своей лошади, привязанной к кусту, не отходила, и нырнул в мешанину людей, переговаривающихся понизив голос. Потом он вернулся и сурово велел мне отдыхать и держаться к нему поближе, потому как скоро выступаем пешими. Через недолгие полчаса, если не меньше, мы двинулись через лес в сгущающихся сумерках, оставив с лошадьми дозор из трех бойцов. Как выяснилось, до форта оставалось не больше мили, но мне она показалась очень длинной. А потом по цепочке пробежал шепотом приказ, и Одонато грубовато потянул меня в сторону от тропки:

- Полезай за ту корягу, сестра-целительница, тут ждать будем.

Уже почти совсем стемнело, и жуки растворились между стволов, словно тени. Под их сапогами похрустывали ветки, изредка звякало оружие, потом все смолкло. Потянулось долгое ожидание, от которого наваливалась сонная одурь. Я поймала себя на том, что должна бы волноваться, но после дня в седле было как-то не до того.

- Подремли, - милостиво разрешил мне Одо шепотом, - когда еще там начнется.

Я укуталась в плащ и попыталась воспользоваться любезным предложением, но сон не шел, сказывалось напряжение и боязнь проспать что-нибудь важное. Но минуты тянулись одна за другой, а ничего не происходило. Привыкнув к лесным звукам, я постепенно стала различать мелкий шум, доносившийся из форта: что-то уронили, промычала корова, заскрипели ворота. Даже умолкнув, человечье жилье дышало, кожей ощущалось его близость.

Мне казалось, что прошло уже несколько тягучих часов, когда ночную тишину прорезал звон металла и чьи-то неразборчивые вопли. Там, за деревьями вскипела схватка. Одо напряженно прислушивался, а меня пробирала нервная дрожь. Мне было не привыкать пробираться по темным улицам с кинжалом под плащом, но редко случалось попадать в гущу военных действий. А тут шла драка за форт, меч против меча, в чем я никак не могла принять участие. Оставалось только ждать. Хорошо хоть она длилась совсем недолго, вскоре раздался звонкий, торжествующий свист, и Одо прыжком поднялся на ноги:

- Взяли, молодцы. Пошли уже.

* * *

- Так вот, подползли мы ко рву, значит, и залегли, как Бражник велел. Стрекозы-то полезли через стену, пошуршали там маленько – видать, стражу убирали. Что их и вязать-то было, нам еще из тех кустов, где мы сидели, слыхать было, как они там пьянствуют. Ну и открыли, значит, нам ворота… - Сверчок переводит дух, облизывает обметанные корками губы, просит воды. Ему сильно досталось в этой заварушке, моему первому знакомцу из Железного Роя и первому же моему пациенту. Если окажется живуч, то Бог даст, рана не загниет, не придется ампутировать левую руку. Я подаю ему напиться, и он жадно глотнув, продолжает:

- Так вот, открыли они нам ворота, Стрекозы то есть, и пошли мы казарму окружать. Часовой там был, как бы для порядку, но он и вякнуть не успел. Дальше все легко пошло, оружие у них не при себе, а у входа сложено было, мы проход-то перекрыли, под окнами парней расставили. И тут… - он выдает длинную цветистую тираду, потом осекается и продолжает уже цензурным языком, - Да Бер ентот, давай орать, да железом греметь в своем, значит, покое. Ну в казарме кто повскакивал, тот далеко не добежал, а Хрущ кричит тоже – ко мне, жуки! Ну и Бражник говорит, ты мол, ты и ты – туда, я и еще двое подорвались. Прибегаем мы, а там, значит, эта сука…

Историю про то, как наместник да Бер со своим оруженосцем и слугой задали жукам жару, я слушала уже в четвертый или пятый раз. Хуже всего для наших было то, что Богомол отдал прямой и недвусмысленный приказ брать живым, и жуки опасались повредить свою добычу, били не в полную силу. Наместника, напротив, в бою ничего не сдерживало, он хотел прорубиться к лошадям и уйти, хоть бы и один. Бежать он не смог, но поднял всех, кого не успели скрутить Стрекозы и запереть в казармах бражниковы парни. В итоге Рой потерял четверых бойцов, еще один умер пару дней спустя от ран, и пятеро лежали у меня в лазарете (бывшей приемной да Бера, между прочим). Остальные жуки отделались царапинами, с которыми разобрались без моей помощи. Сам Хуан да Бер пребывал сейчас в подвале, его мне тоже пришлось пользовать после ночного побоища. Жизнь его была вне опасности, этот сильный и волевой человек мог вынести многое, что в его нынешнем положении было явным недостатком.

Я промокнула Сверчку мокрый лоб и перешла к лежанке, на которой постанывал во сне Дупляк, пора было его перевязывать. В дверь проскользнула Рэя, решительно отобрала у меня бинты:

- Идите уже, сестра Хенна, подменю. На вас на самой лица нету.

Я не стала спорить, коротко рассказала, что с кем из больных происходит и, поблагодарив лекарку, вышла на двор. Там бродили сонные куры, лениво переговаривались стражники да жуки сноровисто перетаскивали из амбара мешки и корзины. Барон выделил Рою в качестве военной добычи запасы Пелигро, и теперь отряд был надолго обеспечен провиантом. Рой расположился за частоколом, окружавшим форт, внутри ограды находились только бароновы люди, мне лишь удалось отстоять, что лазарет будет здесь до тех пор, пока это необходимо раненым. Троих болезных назавтра можно было бы уже и отправлять вместе с отрядом, возвращавшимся в Аменазу, а вот с двоими нам с Рэей приходилось оставаться еще дней на пять, если не больше. Барон отсылал Рой на защиту своего замка, а сам оставался дожидаться своего вассала да Леванте, хотя, казалось бы, здесь уже делать было нечего. Рыцарей да Бера держали под замком в ожидании выкупа, ополчение разоружили и разогнали, наказав рассказывать людям, что Пелигро теперь земля барона да Норейро. Словом, все было неплохо, кампания начиналась успешно.

Я повлеклась в направлении своей палатки в расположение Роя, чтобы свалиться спать. На воротах меня окликнул веселый солдатик с башни:

- Эй, святоша, опять ругаться будешь?

Это его я покрыла отборной площадной бранью, когда он мне пытался объяснить, что все люди Богомола должны выметаться из форта, раненые они там или здоровые. Сейчас у меня не было сил ни шутить, ни препираться. Я осенила его знаком Щита (не Колеса, не путать ни в коем случае) и прошла на мост. После той веселой ночи, когда я шила раны до рассвета и рвала рубашки на бинты, я решила оставить мирской костюм и раздобыла себе широкое простое платье, крашенное луковой шелухой, и белый платок. Теперь я уже окончательно была для своих сестрой Хенной, а для баронских солдат чем-то вроде пугала (в набожности они были замечены еще в меньшей степени, нежели жуки). Зато через Рой я шла теперь, отвечая на улыбки и то и дело останавливаясь, чтобы спросить, как заживает нога, или выслушать очередные нескладные малопристойные вирши про нашего нанимателя. Меня приняли в стаю.

К вечеру я поднялась и поспешила сменить Рэю, пока не заперли ворота форта. Выспаться, конечно, не выспалась, но голова чуть соображала и ладно, для ухода за ранеными много мозгов мне было и не нужно. Ночью, как обычно, из подвала доносились отвратительные звуки допроса. Барон все еще надеялся вытрясти из наместника нечто для себя интересное, но судя по тому, что экзекуции все еще продолжались, не преуспевал. Я молилась за раба Божьего Хуана и желала ему скорейшего избавления от мучений.

На следующий день сразу после того, как Рой снялся и ушел на юг, в форте началось движение. Барон отправлял еще один отряд почему-то в направлении Руин, подступавших к Пелигро совсем близко. На закате было хорошо видно зловещие нагромождения камней за узкой полосой пустынной, неживой земли. Это было совсем странно, форт оставался без охраны, весь отряд ушел к Руинам, за исключением нескольких человек баронской свиты. Обсудить этот примечательный факт мне было не с кем, Рэю и раненых это мало занимало.

В связи с Руинами местные постоянно поминали какую-то нечисть, но у меня еще не нашлось времени с ней разбираться, поскольку все мое внимание было сосредоточено на Железном Рое и взаимоотношениях с жуками. По привычке я старалась набирать сведения для размышлений во время остановок в деревнях и тавернах, но единственное, за что сразу цеплялся слух – это имя Муэрто, зимнего хозяина Руин. Вначале мне подумалось, что это нечто наподобие местного языческого божка, духа предков, но потом начали закрадываться сомнения – не обитает ли в Руинах нечто вполне реальное и могущественное. Хозяина часто поминали, но говорить о нем подробно желающих не находилось, это был недобрый знак. Памятуя о рассказах Тибальда про мертвого графа Сегуро, возглавляющего зимний Дикий Гон, можно было предположить и присутствие сильного некроманта, и вмешательство древнего демона. Руины плавно перетекали на карте домена в Промежуток, а где они там заканчивались, и какая на этой границе творилась чертовщина, оставалось только гадать.

Ночью, как уже сложилось, с больными выпало сидеть мне. Рэя обычно поднималась на рассвете и была при этом весела, как птичка, а мне легче было не спать ночь, чем вставать ни свет ни заря (единственное, что мне всегда мешало в монастырском распорядке дня). Раненые спали наконец-то спокойно, оба шли на поправку, боль от них постепенно отступала. Сразу, как стемнело, заскрипела тяжелая дверь подвала, а чуть позже на двор вывели под руки измученного человека и перебросили, как мешок, поперек седла. Я сидела сбоку от окна и внимательно наблюдала, как барон в сопровождении двух своих людей и полуживого наместника покидает форт, оставив в крепости только слуг. Потом я оставила свой пост и тихонько поднялась на чердак, с которого просматривался выезд из ворот. Барон направлялся на запад, к Руинам, как и следовало ожидать.

Отсутствовал он два дня и три ночи, и вернулся с отрядом, но без наместника. Двумя днями позже подошел со своим флагом рыцарь да Леванте. К этому времени Сверчок с Дупляком уже достаточно окрепли, чтобы выдержать путь на телеге. Я испросила и получила разрешение оставить форт Пелигро, но пришлось немного задержаться, поскольку у меня неожиданно обнаружился новый больной. Десятник из баронова отряда, которого я ставила в известность об отъезде, попросил обождать и привел солдата с замотанными в тряпки руками и лицом, парня трясло, он еле передвигал ногами. Я усадила его, размотала грязные повязки, от которых в самый раз было пойти заразе, и невольно охнула. Мало того, что кожа у бедняги была сожжена чем-то непонятным, так еще от грязи и какого-то народного снадобья пошло гнойное воспаление, так что вид у него был ужасающий. Я попросила Рэю нагреть воды и принялась обрабатывать весь этот кошмар тинктурой чистотела. Десятник угрюмо топтался рядом, хоть на его месте я бы с удовольствием прогулялась. Я предложила:

- Не ждите, мессен командир, это надолго и очень неприглядно, еще придется вскрывать гнойники и чистить раны.

Тот помотал головой:

- Никак нельзя.

- Ну нельзя, так нельзя, любуйтесь тогда. - Мне, как лекарю, действительно было безразлично его присутствие.

Я расспрашивала солдатика, чем он себе измазал рожу, а тот жалобно шевелил распухшими губами и все повторял, что в его деревне бабка салом все лечила и у ей всегда все заживало. А он тут, вишь, намазал жиром от солонины и на тебе. На вопрос, где его так угораздило, он начал бормотать невнятно, что сам, мол, дурак, не уберегся, косясь на командира. Я велела ему помолчать и поберечь силы. В конце концов десятник удостоверился, что больной не болтает лишнего, а шипит и морщится от боли, я с расспросами не лезу, занимаясь своим делом, и решил, что уже насмотрелся на язвы и гноище. Прикрикнув на парня:

- Смотри у меня, бездельник! - он нас покинул.

Я тут же передала Рэе перевязку, а сама вымыла руки и полезла в недра своей драгоценной шкатулки. Там было немало полезных снадобий, которые мало где купишь даже за очень большие деньги, но мне сейчас было нужно совсем другое. Плоская фляжка с чистейшим алкоголем, продуктом неоднократной перегонки над различными солями. Солдатика знобило, так что когда я ему протянула стаканчик со словами:

- Выпей, согреешься, - он осушил его единым махом и от резкого ощущения замер с открытым ртом и перехваченным дыханием. Потом он выдохнул и хрипло выругался, жадно запивая жидкий огонь водой из поданной мной кружки. А тепло уже побежало по его жилам, он блаженно расслабился и дал нам спокойно перевязать его голову. Пока мы заканчивали возиться с его руками, он вдруг заговорил хмельным заплетающимся языком, на что я, если честно, и рассчитывала:

- Ветер подул, а я, дурак, в карауле стою, в цепи, где поставили. Кто ж знал, что там Руины уже… А он и говорит: «Иди, я тебя отпускаю», а тот и пошел, спотыкаясь в Руины-то. А его милость развернулся и ушел обратно, и тут ветер подул, Черный ветер, Муэрте Вьенте… Я стою и думаю – ну не может того быть, чтоб летом, да Черный ветер… Ан чувствую, руки-то обжигает, и панцирь инеем покрылся. Все, думаю, пропал, это ж Руины, мать их…

Парень свесил голову набок и захрапел.

- Чего это он? – ошарашено спросила Рэя.

Я, в конце концов, поняла, чем странны были его ожоги. Они были больше похожи на обморожение.

* * *

Всю обратную дорогу у меня не шли из головы слова солдатика: «…а тот и пошел, спотыкаясь, в руины…». Речь явно шла о наместнике. Барон да Норейро его милостиво отпустил, предварительно расставив караулы так, чтобы Хуан да Бер ненароком не смог вернуться. Или чтобы кто-то не мог последовать за ним? Сам Норейро в Руины не пошел, а вернулся, не дожидаясь порыва зимнего ветра среди лета. Что ожидало наместника в Руинах? Или кто поджидал там беспомощного, измученного пытками человека? Зачем это все нужно было барону? Вопросы множились, и для их разрешения мне нужна была помощь Богомола и его Стрекоз, больше мне пока рассчитывать было не на кого.

Рой мы с Рэей и ранеными жуками догнали только в Аменазе. Отряд вовсю оборудовал лагерь под длительную стоянку близ замка юного баронета Примо да Норейро, у самой границы с Промежутком, как раз там, где мы впервые ступили на землю Энтрады. Очевидно, старый барон опасался, что с ним сыграют ту же шутку, какую он провернул со своими противниками – отряд, появляющийся в сопровождении слайдера в самый неподходящий момент. Кипели земляные работы, возводилась из бревен крепкая стена. То ли Рою не предложили встать в стенах замка, то ли капитан сам предпочел оборудовать собственную небольшую крепость на свой вкус.

К вечеру того же дня дженерале Богомол обо мне вспомнил, и это было очень кстати. Мне нужно было с ним переговорить, но тем не менее самой искать встречи не стоило, у нас еще были с ним не те отношения. Капитан занимался своим прямым делом, а мне положено было ему не мешать и самой находить себе занятие, пока не получу приказа. Скорее всего, о моей лекарской богоугодной деятельности Богомолу донесли подробно, поскольку он о ней словом не обмолвился, когда мы с ним встретились в его шатре. Кейнон перебирал какие-то бумаги при свете свечи, когда я вошла, и поднялся мне навстречу, сначала сложив свои документы на шаткий столик текстом вниз.

- Добрый вечер, домна Хенна, - Богомол Роя как всегда безукоризненно вежливо поклонился, - мне необходимо посоветоваться с вами по одному сложному вопросу. Прошу вас, присаживайтесь.

- К вашим услугам, мессен дженерале.

Капитан выждал, пока я устроюсь на складном табурете, и спросил:

- Скажите, вам известно, чем различаются в догматике вера в святого Берга и двуначалие?

Я ожидала всего, чего угодно, только не теологической беседы. Но, видимо, настала пора отрабатывать свой хлеб советника по религиозным вопросам. У меня пробежала в голове мысль: проверяет он меня, что ли? Нашел время. Впрочем, для чего бы мессен дженерале не затеял этот разговор, а отвечать все равно было надо.

- Право, мессен Богомол. Если вы уверены, что вам это интересно, я могу прочитать краткую богословскую лекцию, только зачем она вам?

Кейнон пожал плечами:

- Упражняться с мечом пока незачем, пытаюсь занять мозги. И к тому же хотелось бы разобраться, что за человек наш наниматель. Он так скрытен, что сведения о нем приходится собирать по крупицам.

- Может быть, вы поясните, чем вызван ваш интерес? Тогда я точнее смогу ответить. – Я не собиралась играть в закрытую, и капитану пора было к этому привыкать. Он не стал упираться:

- Согласен. Я приказал Стрекозам побеседовать с местным населением и людьми барона насчет его вероисповедания. И сразу выяснилось, что мессен да Норейро сразу же, как забрал назад вассальную присягу и поссорился со своим бывшим сеньором графом Сьемпре а, как следствие, с короной, еще и отрекся от бергианской церкви.

Вот, откуда эта любознательность, ну-ну. Учитывая странные отношения барона с Руинами и его скверную наследственность, ничего удивительного в том, что он не в ладах с церковью. Богомол меж тем продолжал:

- Поговаривают, правда, непроверенные источники, что к барону наведывались не так давно некие нищие монахи, не носившие бергианского Щита. Я подумал, что в любом случае было бы неплохо понимать, какой веры придерживается наш заказчик.

А вот это было уже интересно. Нищие монахи запросто могли оказаться двуначальными проповедниками, и было бы неплохо, если бы они действительно ими оказались, ускорив мои поиски. Я задумчиво проговорила:

- Какая противоречивая натура этот ваш барон. Ну хорошо, я поняла ваш интерес, извольте.

- Тогда я попрошу вас начать, если несложно, с различий в вере между Вселенской церковью и бергианством, – капитан просил тоном, скорее напоминавшим приказ, - мне приходилось раньше сталкиваться с Вселенским учением, и пока я не вижу особых отличий от него в том, что излагают ваши единоверцы.

Безусловно, Богомол смотрел широко и стремился проникать в суть явлений сложных и масштабных, но совершенно не обязательных для понимания капитаном наемников. Оставалось надеяться, что у него нет за спиной еще одного постоянно нанимателя помимо Норейро. И что мне не придется в связи с этим уносить из Роя ноги в недалеком будущем.

- Хорошо, я объясню. – Я заговорила скучным профессорским тоном, стараясь придерживаться фактов и не допускать собственного мнения в комментариях. – Бергианство объявило себя автокефальной церковью, после того, как было признано ересью Арнейским собором. Это случилось примерно полтора века тому назад. Единственным богословским расхождением между двумя церквями является вера бергиан в наличие у святого Берга миссии, данной ему лично Спасителем. Мы веруем в то, что следуем за истинным продолжателем дела Спасителя, и в отличие от иных наших братьев во Спасителе полагаем, как особый догмат, что святому Бергу были даны свыше тайные знания и дар пересекать порог Дома мертвых.

Богомол внимательно выслушал, затем спросил:

- А что думает по поводу святого Берга Вселенская Церковь?

- Святой Берг признается Вселенской церковью и поклонение ему никак не преследуется, но он во Вселенском учении – лишь один из многих святых.

- Ничего не понимаю, - признался мой собеседник, - разве не каждому святому Спасителем дана особая миссия?

Мы уже были на грани схоластических дебрей, я решила в них не лезть, а ограничиться более приземленными материями:

- Видите ли, мессен дженерале, на Вселенском соборе анафеме были преданы не все, кто почитает святого Берга, а конкретно те, кто признает наместником Спасителя на земле Вигиланта Бергианского, а не Понтифика Вселенского.

В глазах Богомола мелькнуло то ли недовольство, то ли скука:

- А, это чистая политика… Ну что ж, по крайней мере стало понятно. И насколько сильны эти политические разногласия? Сюда могут прислать священный поход, например?

Интересно, а чего еще он ожидал? Безусловно, политика, причем не чистая, а вполне себе обыкновенная, грязная. Я не собиралась обсуждать с ним стратегию Святого Престола полуторастолетней давности, и тем более нынешнюю, в которую сама была не слишком посвящена. Впрочем, его вопрос меня позабавил своей военной прямотой и заставил вспомнить пару фраз, которые обронил отец Адульф. «Грядущие два года в Империи будут неспокойными. Ближе к Выборам Претендентов вероятны разнообразные авантюры военного плана, направленные на расширение границ Империи, и Святой Престол не может оказаться в стороне от них…», - кажется, именно так он изволил выражаться. Я прикинула – а ведь Богомол мог оказаться не так и далек от истины.

- Сложный вопрос, мессен дженерале. В ближайшее время, примерно с год, скорее нет, чем да, насколько я могу предполагать. А вот дальше – если найдется лидер-генерал среди вторых лиц Империи, и церковь решит, что кровь дворян слишком застоялась, при первом удачном моменте будет изыскиваться враг. Пограничье – один из неплохих кандидатов на эту роль, как я понимаю: две ереси в одном кластере. Может быть, тут обнаружится еще и что-нибудь ценное. Но это непредсказуемо на нашем с вами уровне.

Богомола, кажется, мой ответ вполне удовлетворил, поскольку позволял ему планировать действия:

- Понятно. У нас есть год, чтобы тут обжиться или убраться отсюда.

Я адресовала капитану недоуменный взгляд – меня несколько изумил поворот его мысли. Кейнон всмотрелся в мое лицо, словно пытаясь определить, стоит ли давать мне пояснения, или удовлетвориться произведенным эффектом. Но потом все-таки изволил высказаться яснее.

- У меня есть цель, домна Хенна. Или мечта, если угодно. Я редко с кем-то ей делюсь, поскольку она слишком отдаленна и несбыточна. – Он умолк, а потом проговорил, аккуратно подбирая слова, - Мне хочется создать домен, который был бы центром мирной жизни и свободной торговли, а Рой просто следил бы там за порядком.

Мессен дженерале как будто специально задался целью поразить сегодня мое воображение. Я всего-навсего хотела поделиться с ним наблюдениям за вылазкой барона в Руины, а тут такие высоты с глубинами. Я уточнила:

- Вы хотите стать домен-лордом?

Капитан безразлично передернул плечами:

- Если потребуется. Гораздо важнее установить такой порядок, который будет способствовать стабильности и миру. Порядок, основанный на всё тех же принципах – уважения и доверия. Тогда шансы моих жуков на достойную старость сильно бы возросли, а я бы умер спокойно, зная, что мне удалось нечто создать.

Между прочим, претензия захватить контроль над доменом, устанавливая свои принципы и порядки, но самому не становясь его властителем, была впечатляющей. Но и детски-умилительной одновременно. Богомол явно перечитал на досуге книжек, причем не тех, каких следовало. Этот человек или был склонен к безумию, или ему просто не повезло в жизни. Впрочем, Общество Сердца Святого со дня своего основания занималось тем, о чем мечталось капитану Роя, и вполне успешно, надо заметить. Но за Обществом стояла несокрушимой стеной Пресвятая Вселенская Церковь, и превыше Церкви была вера во Спасителя и Святое Писание, и труды святых отцов.

Будь Богомол помоложе хотя бы лет на десять-пятнадцать, я бы посоветовала ему идти учиться в Коллегиум святого Флегонта. Теперь же из него мог получиться в лучшем случае военный советник какого-нибудь захолустного тирана. А в худшем обыкновенный неудачник, погнавшийся за несбыточной мечтой и сломавший себе шею на крутых склонах иерархий и обрывах власти. Мне даже стало жаль его. Этот человек искал и жаждал служения чему-то большему, чем он сам, но оно прошло мимо него, поскольку Кейнон обратился не к Господу, а к собственным фантазиям о благе, еще и не подкрепленными сообразным делом. Богомол тем временем поинтересовался:

- Вас, верно, удивляет, почему я с вами откровенничаю?

- Да, и довольно сильно. – Я не стала скрывать своего недоумения. - Вы меня смутили тем, что решили поделиться своей сокровенной идеей.

Капитан усмехнулся:

- Полноте, сестра Хенна, вы ведь мой капеллан. Я ищу у вас даже не понимания, а простого сочувствия. Скорее всего, моя мечта неосуществима, однако, мне хочется иногда с кем-то обсудить ее, а жуки к подобным разговорам не пригодны, к сожалению.

Вот так вот, значит, мне выпала честь поступить в отряд интеллектуальным собеседником капитана. Скучно ему, видите ли, продавать мечи за деньги. Нужно иногда поговорить о прекрасном и несбыточном.

- Если хотите, я скажу, что думаю о вашей идее, - предложила я. Богомол кивнул, и я продолжала, - Рой – это небольшое сообщество преданных друг другу людей, в нем хотя и с большими трудами, можно задать принципы, которых вы сами придерживаетесь. Домен – это огромный человеческий поток, живущий по разнообразным правилам, которые почти невозможно изменить. Вы, как мне кажется, замахнулись на замысел, требующий несколько человеческих жизней, прожитых подряд одну за другой. И довольно удачливых в придачу.

Капитана, кажется, обрадовало мое замечание:

- Я полагаю, что смысл жизни в том, чтобы найти, чем себя занять. Получается, я нашёл смысл сразу на несколько. Что ж, это не так и плохо, вне зависимости от результата.

Я не успела ответить на это философическое высказывание, как вдруг он резко сменил тему:

- Мы с вами отвлеклись, домна Хенна. Вы обещали еще рассказать мне о двуначалии.

* * *

Доверие и сотрудничество, к которым призывал Богомол, могли закончиться между нами, не начавшись, окажись он двуначальцем. Поэтому я решила не тянуть с проверкой и достала опознавательную монетку:

- Хорошо. Давайте начнем с главного символа этой веры, - и протянула ее капитану. Он рассмотрел знак (два рукава реки, сливающиеся в одно русло, или буква Y) с вежливым вниманием, явно не понимая его смысла. Мессен дженерале не отличался большими талантами в плане лицедейства, поэтому я была теперь уверена, что с этой стороны его опасаться не нужно.

Для меня не составило труда пересказать мессену капитану основоположения мессенов еретиков, так называемые «Речи посвященных». Для мирян они довольствовались довольно примитивными афоризмами: «Тот, кого именуют Врагом, вечно идет за Создателем, он его тень, он тьма, в которой Создатель зажигает свой свет», «Когда Создатель творил мир, Промежуток уже был», и все в таком же роде. Гораздо важнее было то, что из этих основ следовало. Последователи двуначалия оправдывали слайдерство, а Посвященные высоких ступеней сами могли пересекать Промежуток, не прибегая к помощи Струн и проводников, что позволяло им вполне успешно уходить от преследований Всеблагой и Единственной.

Богомол слушал меня заинтересованно, многое из услышанного, очевидно, явилось для него новостью. Мне еще пришлось его разочаровать в том, что двуначальцы не поклоняются изображению Алого и не склонны к свальному греху на своих богослужениях. Эти известные поверья лежали исключительно на совести братьев-инквизиторов, время от времен выбивающих подобные признания из своих жертв.

На самом деле, занимайся адепты двуначалия теми глупостями, что им приписывали, вреда от них было бы намного меньше, чем в действительности. Их аскетичные, не стремящиеся к мирским благам проповедники были страшны совсем другим. Они отпускали любой грех, хоть попытку самоубийства, хоть сделку с демоном, не прощая лишь одного. Отречения от канонов своей веры в пользу любой другой. И всякий, исповедующий иные взгляды, был для них грешником априори, погибшей душой навеки.

Я вовремя одернула себя, пока не начала излагать Богомолу все эти подробности, которые мне бы неоткуда было знать, будучи правоверной бергианкой. Именно те, которые будут сильно мне мешать, когда я буду пытаться изобразить приверженность то одному учению, то другому. Тот же нательный Щит придется не носить, видимо, на всякий случай, равно как и знак двух начал прятать подальше. Последний ведь не только Благодатью Сердца освящен, а еще и причастен Силе Промежутка.

Когда я закончила свою вторую за этот вечер краткую лекцию по ересиологии, капитан заметил:

- А ведь баронские земли на самой границе домена. Барону имеет смысл водить дружбу с теми, кто не боится Промежутка и может по нему ходить. – Все-таки здравый смысл был не чужд капитану Роя, что не могло не радовать. Я ответила ему в тон:

- Согласна, но это пока всего лишь версия, ее нужно проверять. Если вам интересна еще одна крупица сведений о нашем заказчике, я могу вам рассказать одну поучительную историю, случившуюся несколько дней назад в Пелигро.

Богомол кивнул, и я продолжала:

- Когда Рой покинул форт, его милость барон да Норейро отослал всех своих солдат к Руинам и приказал выстроить их цепью на границе пустоши. А потом лично привез туда наместника Хуана да Бера и отправил его в развалины. После этого подул Ветер смерти, который обычно поднимается только зимой.

Капитан недоуменно на меня уставился:

- Это чьи-то россказни?

Я спокойно выдержала его взгляд:

- Нет, это факты, мессен дженерале. Но что они означают, я пока затрудняюсь сказать.

В светлых глазах Богомола мелькнуло недоверие, он настороженно спросил:

- А вы-то как об этом узнали?

Я усмехнулась:

- Это мне стоит спросить вас, почему я об этом знаю, а ваши люди вам ничего не докладывали. – И, заметив усилившееся подозрение во взгляде капитана, прибавила примирительно. – Просто сначала я дежурила с ранеными в ночь и наблюдала отъезд барона с наместником, а потом мне повезло пользовать очевидца этих событий и разговорить его немного во время перевязки.

Кейнон, кажется, успокоился, но на всякий случай уточнил:

- То есть речь идет только о чистом везении?

Ну, без везения в нашем деле не обойдешься, но мне надо было не выпендриваться перед капитаном, а договариваться с ним. Я раздумчиво ответила:

- Не только. Попадать в нужные случайности – это везенье, а связывать одни случайности с другими и находить, что за ними стоит – умение. Я умею это делать, мессен дженерале, поскольку меня учили в университете думать.

Богомол понимающе кивнул. Видимо, пара приличных книжек ему в жизни все-таки попадалась. Раз уж выдался случай перевести разговор на сыскное дело, я закинула наудачу пробный камешек:

- Я, кстати, давно уже хотела вам сказать, только к слову не приходилось, что Стрекозы – отличные бойцы, но они, скажем так, обучены не всему необходимому. Разведка требует обращать внимание на очень многие вещи, помимо войск противника и местности.

Капитан досадливо произнес:

- Скверная война. Ее выиграют не солдаты, а шпионы. Вы совершено правы, домна Хенна, жуки хорошо понимают только в одних хитростях – военных. А здесь замешано не то колдовство, не то драка за веру. На этом не заработаешь и вдобавок не соберешь костей, если не разобраться вовремя, что тут творится.

Он перевел на меня озабоченный взгляд, и сказал тоном, уже не приказным, а близким к просьбе:

- Я думал после взятия Пелигро, что вы своими знаниями и опытом поможете Рою, как лекарь. Но теперь мне впору просить вас, чтобы вы занялись подготовкой моих Стрекоз. Я опасаюсь, что у них не хватит опыта и сноровки разобраться с тем, что нас здесь окружает.

Честно говоря, я не ожидала такой удачи. Сразу получить доступ к разведке Роя – это было много больше, чем я рассчитывала, а подготовка Стрекоз была для меня самым простым способом наладить с ними контакт. Во время обучения у меня появлялась возможность посмотреть, кто чего стоит, а после направить их усилия в нужную мне сторону, на свое расследование. Но я отвечала сдержанно, не показывая своей радости:

- Почему бы и нет, мессен дженерале. Мне тоже есть чему у них поучиться, будем объединять наши усилия и обмениваться навыками в том, чем каждый из нас силен.

Капитан удовлетворенно подытожил:

- Тогда как только закончат обустройство лагеря, необходимо сразу начинать. Хорошо, что я сам сразу обратил внимание на религиозные вопросы, но Стрекозам пора самим разбираться, что важно, а что нет.

Мне нечего было возразить, и я уже собиралась уходить, но решила напоследок задать еще один вопрос:

- Простите, Богомол, не удержусь: а с чего вы решили, что копаться в тайнах мессена да Норейро нужно, начиная с его религиозных воззрений?

Капитан отвечал с легким удивлением, словно не понимая, как такой вопрос мог вызвать у меня затруднение:

- Но мы же с вами знаем, что Энтрада славится своей несокрушимой верой в Берга святого и суровостью его церкви. А во всем баронстве нам не встретилось ни единого храма.

И вот тут мне стало по-настоящему стыдно за свою гордыню. Кичась своим образованием и опытом сыска перед Богомолом и его Стрекозами, я не обратила внимание на то, что должно было сразу броситься мне и в глаза, и в уши. Звон колоколов ни разу не слышался на нашем пути. В форте Пелигро и то была часовенка. А в столице барона да Норейро и во всех его землях, через которые мы проезжали – нет.

[1] Кордианты – второе название Общества Сердца Святого. Иногда его именуют также Орденом св. Флегонта.

[2] В Доминионе АДом называют Алый Двор – прибежище Врага рода человеческого, расположенное в Промежутке.

[3] Иоганн Христиан Гюнтер, «Студенческая песня», перевод Л. Гинсбурга

[4] Фрагмент из Carmina burana, XIII век, условное название Кабацкое житье, перевод Льва Гинзбурга, М., 1970.

[5] Симон ван Бомонт. Перевод В. Вебера

Глава 3

Глава 3

Юноша пожимает плечами.

– Работа поэта, – отвечает он. – Называть неназываемое, уличать в мошенничествах, принимать стороны, приводить аргументы, творить мир и не давать ему заснуть.

Салман Рушди

Эстебан Вега, июнь 153 г. от з.Э.

- …слыхал про мятежного барона Немико да Норейро? Так вот, пэры всерьез обсуждают, что у него под началом пятьдесят флагов одних только демонов – можешь себе представить?

Я едва поспевал за Сесаром по людной улице, ловя его фразы, оббегая прохожих и отвечая так же бегом:

- Не многовато ли? Я и представить себе не могу этакую тучу войск, не говоря уж о том, чтоб перечесть.

- Вот! А я о чем говорю! – Дон Сесар тараторил на ходу, сверкая глазами и аж подпрыгивая от возмущения. – Столько демонов, почитай, во всем Промежутке не сыщется, не говоря уж о захудалом баронстве. Гостил я как-то у Норейро – он приятель мне – жуткое у него захолустье, земли – хуже некуда. Ну ничего, отвоюет свой Феруэль, хоть начнет концы с концами сводить, а ежели Кастиго его поддержит, может, и вернет себе графскую корону. Хотя повоевать придется сурово, не отдаст домен-лорд добром королевские земли.

Нет, не понапрасну я пил, впадая в грехи, и муки похмельные мои были не на радость Алому Врагу, а исключительно во славу Господню. Нынче благодаря своевременному пьянству у меня в закадычных друзьях шустрый дворянин, промышляющий торговлей, да к тому же увивающийся за Осведомленными и Проницательными баронессами, имеющий свои глаза и уши в королевском Совете и, что самое главное – называющий мятежного барона да Норейра своим приятелем. Я опять, зажмурившись, послал стрелу точно в цель, хотя каждый раз и корю себя за то, что полагаюсь лишь на волю слепого случая. Какой бы продажной и некуртуазной сволочью ни оказался впоследствии дон Сесар, но сейчас он был точь-в-точь такой человек, каковой мне потребен. И вот мы с ним идем, непринужденно болтая, по улицам Собиранио, выбираем мне в лавке шляпу изумрудно-зеленого цвета и подходящие портки, и я желаю ему всяческих успехов в его любовном начинании, расставаясь со своим приятелем и заказчиком на площади перед прекраснейшим особняком.

В следующие дни я мало виделся с Сесаром – целыми днями и ночами он пропадал невесть, где, по своим загадочным делам, заявлялся перед рассветом, а когда я поднимался ближе к полудню, его снова уже и след простывал. Наконец, прогуляв дней пять, мессен Гильермэс изволил объявиться ранним вечером. На его осунувшейся с недосыпу физиономии читалось сытое торжество кота, стянувшего добрый кусок мяса с кухни, а в руках он нес, торжественно, как дароносицу, изящную посеребренную клеточку, в которой томились полдюжины голубей.

- Можно поздравить вас с победою, мессен Сесар? – приветствовал я его.

Тот водрузил свою добычу на стол, с необычайно шкодной миною промычал: «Угу», не разжимая губ, и рухнул на тюфяк, как обычно, не разувшись. Затем он распростер руки в стороны, словно бы хотел обнять весь мир:

- Я несказанно счастлив, Эстебан.

Он повалялся молча несколько секунд, но на большее его не хватило:

- Мне нужно от тебя еще стихов. Таких же звучных, как прошлые, или еще лучше. Теперь тебе не составит труда ее воспеть – вот, держи. - Сесар перебросил мне через комнату медальон. Поймав его и раскрыв, я узрел эмалевый портрет, изображавший, вероятно, самую обольстительную из женщин, какую мне доводилось видеть – а можете мне поверить, что насмотрелся я на них предостаточно. Гордый высокий лоб, томные карие глаза безупречной формы, нежно очерченные губы, скромно сжатые, но тайно ждущие поцелуя, тяжелые иссиня-черные волосы, густой волной ниспадающие на шею… Воистину Элурия да Сакабокадо была великолепна, но – не в моем вкусе. Я возвратил портрет Сесару, ревниво наблюдавшему за мной:

- Я рад за вас, мой благородный дон…

Тот нетерпеливо перебил, приподнявшись на локте и сверля меня взглядом:

- Спасибо. Ну, а что ты о ней скажешь?

- Скажу от всей души: домна Элурия красавица, но я вам не соперник.

Гильермэс хмыкнул:

- Ну что ж, и то и другое неплохо. – Он снова растянулся на кровати и озабоченно вздохнул. - Однако, мне предстоят тяжелые сражения – за Элурией увиваются целые толпы сеньоров, и даже когда она ко мне благосклонна, я чувствую себя, как на вулкане. Кто знает, что ей взбредет в голову назавтра? И как она горда, как надменна – тебе не передать. Я до сих пор не верю, что мне удалось снискать ее внимание надолго.

- Отдохните, - предложил я, - а я пока сочиню во славу вашей избранницы что-нибудь получше прошлого сонета. Вместе с лирою мы победим всех ваших противников, вот увидите.

Сесар зевнул и пробормотал, устраиваясь поудобнее:

- А что, это хорошая мысль, отдохнуть, а потом победить… Нам еще в дорогу скоро…

С этими словами он заснул, сладко посапывая, как младенец. Мне же предстояло быстро приниматься за работу.

Пока дон Сесар бился на поле любовных сражений, я тоже не терял даром времени – мною были обойдены уже почти все злачные места столицы, за исключением разве что кафедрального собора, весьма внушительного сооружения, в которое меня не тянуло сразу по трем причинам. Первая и главная – что там не наливали, а вторая – я как-то свыкся с мыслью, что служу Всеблагой Единственной, как делу благородному и доброму, а вот мессены бергиане во время оно послали это самое дело куда подальше. Может у них на то и были свои резоны, но меня это обстоятельство несколько настораживало. Ну и, в-третьих – уж очень это было угрюмое и тягостное сооружение, в отличие от стремящихся к небу прозрачных арок и изящных шпилей моей Церкви.

Так что бергианские святилища меня сразу отвратили от себя, а вот кабаки в Собиранио, напротив, оказались преотменные. И нынче у меня намечалась в одном из них важная встреча с новым моим столичным знакомцем, доном Педро да Увада. Пару дней назад мы с ним пространно поговорили за кувшином местного вина о тяжкой доле безденежных, но благородных и к тому же грамотных людей, а вчера он обещал поговорить с кем-то из своих влиятельных знакомых и нынче же принести мне новости насчет заработка. На такие встречи не принято опаздывать, посему я оставил Сесара смотреть сладостные сны, и поспешил в условленное место, по дороге вспоминая еще какую-нибудь подходящую к роковой внешности баронессы балладу, дабы записать по возвращении.

* * *

Увидев меня, входящим в «Тяжкий молот», мессен да Увада поднялся со своего любимого места в углу и приветственно помахал мне рукою. Я устремился к его столу с улыбкой на устах:

- Простите, что заставил вас ждать, дон Педро. Ходил вот на встречу с одним купцом – вдруг мне улыбнется счастье, и он меня возьмет писцом, а то и приказчиком…

- Рад видеть вас, мой юный друг, - Увада благосклонно мне кивнул и махнул трактирщику, чтоб подошел. – Надеюсь, переговоры были успешны?

Я напустил на себя несчастный вид:

- Боюсь, что да. Купец предлагает мне весьма кабальные условия – еда и кров, но долгие разъезды и никакой платы.

Мне нужно было как-то объяснить свой скорый отъезд дону да Увадо, с которым не хотелось терять связи – он служил в одной из многочисленных канцелярий Его Величества и мог оказаться каналом проверки сплетен, каковые я надеялся получать от Сесара. Дона Педро мои новости ничуть не расстроили, он заказал мне ужин, велел сразу принести вина и сказал с отческой заботою:

- Что ж, будете сыты и под защитой, а заодно посмотрите новыми глазами на свою родину, Эстебан. Столица, без сомнения, прекрасна, но много ведь и других занятных мест. Кстати, этот ваш купец не говорил, куда собирается поехать?

- Помилуйте, я еще и не спрашивал. Мне надобно до завтра решить, соглашаться или нет. Вся моя надежда была на вас, что вы предложите мне иную службу, но похоже, два раза в день удача не улыбается…

Мессен Увада прищурился:

- Не скажите, Эстебан, я думаю совершенно иначе. Я говорил о вас, как обещал, с одним весьма высокопоставленным вельможей, и он как раз изъявил желание взять вас на службу при условии, что вы согласитесь попутешествовать по просторам Энтрады.

- Я весь внимание, сеньор. Воистину, вы мой благодетель.

Педро да Увада подвинулся ко мне поближе и заговорил, понизив голос:

- Учтите только, что ведомство, в коем я служу, не любит длинных языков, и мой патрон, имя коего я вам пока не называю, надеется на вашу скромность. Про него скажу лишь, что он военный человек, приближенный к Его Величеству, этого пока достаточно. Вы умный юноша, Эстебан, у вас зоркий глаз и чуткий слух поэта, и вы ведь умеете отличать важное от неважного, не так ли?

Так-так, похоже, меня приглашали поработать доносчиком – это было не такое уж блестящее начало, но с другой стороны, на что еще мог рассчитывать бедный вагант, вернувшийся домой без гроша в кармане? Я с готовностью кивнул, но отвечал на всякий случай осторожно:

- Полагаю, я смог бы послужить вам и вашему повелителю и словом, и делом. Но, прошу вас, скажите яснее, что от меня требуется.

- Ничего особенного. - Дон Педро откинулся назад, снисходительно на меня глядя. – Вы поедете со своим купцом, посмотрите, как живут люди, о чем говорят. А если заметите что-либо, стоящее нашего внимания, пошлете письмо с голубем. И к вашему заработку у купца, выдаваемому натурой, прибавится несколько звонких монет. Неплохо, не правда ли?

Мои худшие ожидания оправдались, звали меня, по всем признакам, стучать. С другой стороны, королевская канцелярия – не самый плохой хозяин, а Хенна по моим рассказам о том, что хочет знать тайная стража домен-лорда, сможет понять немало интересного – сестренка умеет из обрывков фактов и фраз собирать истину. Я осторожно заметил:

- Право, мне сложно понять, что может привлечь столь высокое внимание. Что станет интересовать человека военного, кроме войск, а в них я, признаюсь, разбираюсь не более, чем отличить пехотинца от кавалериста – мне помнится, что последний в отличие от первого сидит на лошади…

Увада плеснул мне в стакан вина, только что принесенного, и продолжал меня уговаривать:

- Да бросьте, не такие уж военные и болваны, какими кажутся. Говорю же вам – моего покровителя интересует то, за что у вас самого зацепится взгляд. Можете считать, что вам выдают аванс доверия, а уж оплата будет зависеть от ценности ваших наблюдений. Попробуйте, вы же ничего не теряете в любом случае.

Все они так говорят… Я изобразил на лице тягостные колебания:

- Боюсь не оправдать столь высокого доверия. Но… Вы, пожалуй, правы – почему бы мне не попробовать своих сил. На самом деле, если я напишу откровенную банальность, о коей знают все, кроме меня, чуть не забывшего родную речь в далеких странах, вы можете попросту не передавать мои вести, вот и все.

- Именно! – Увада был весьма доволен. – Будем считать, что мы договорились?

- Я буду счастлив сослужить службу канцелярии Его Величества и лично вам, мой добрый друг, если вам не зазорно слышать от меня подобные слова. Одним словом – да.

- Вот и прекрасно. Завтра получите от меня голубей для связи, и из любой точки Энтрады сможете послать мне весточку. И вот еще что…

Дон Педро как-то тоскливо оглянулся, удостоверился, что на нас никто не пялится, и вытащил свернутый трубкою холст, при этом пряча глаза и начав изъясняться почему-то шепотом:

- Будучи наслышан о ваших поэтических талантах, мой высокий покровитель решил дать вам еще одно поручение, мой юный друг. Посмотрите, но так, чтобы не привлекать внимания, прошу вас.

Я развернул протянутый мне свиток так, чтобы заслонять его спиною от забулдыг за соседним столом и… еле сдержался, чтобы не расхохотаться самым невоспитанным образом. С холста на меня смотрела влажными глазами баронесса да Сакабокадо, изображенная не столь умелым художником, что писал ее на эмалевый медальон для дона Сесара, но не узнать ее было невозможно. Я бережно свернул портрет и возвратил его мессену да Увада, тот сразу же спрятал свиток в рукав:

- Знакома ли вам сия особа?

- Помилосердствуйте, с чего бы такая честь бедному студенту? Я видел ее один раз мельком, когда она выходила из кареты, и сомневаюсь даже, не наврали ли мне лакеи, называя ее имя.

- Если они назвали вам имя да Сакабокадо, то не соврали.

- Да, то самое благородное имя и было сказано, мессен да Увада. Но чем же столь блистательная и без сомнения прекрасная особа заинтересовала ваше любознательное ведомство?

Дон Педро безрадостно вздохнул:

- Увы, она интересует не ведомство, а упомянутого мною высокопоставленного военного лично. – Он пронзил меня взглядом и на всякий случай добавил. – Вам, как трубадуру, должно быть ясно, что вам доверяется тайна, чуть ли не более значимая, нежели мое первое предложение.

Еще бы мне это было неясно, особенно после недавнего общения с доном Сесаром…

- Понимаю, понимаю. Но чем же я могу быть полезен вашему покровителю в качестве трубадура?

- Вы взялись бы написать поэму о сей прелестной даме? Конечно же, не задаром… – Увада произнес это столь сконфуженным тоном, что окончательно уверил меня в том, что личное поручение высокого покровителя его тяготит и печалит. Но не зря, демон меня забери, я вспоминал по пути строфы, кои не стыдно было бы посвятить баронессе!

- Прикажите подать перо и бумагу. – Я не стал долго терзаться совестью, в самом деле, я не подряжался писать сонеты в пользу лишь одного Сесара. – Я постараюсь сослужить вашему сеньору службу и в этом щекотливом деле.

Похоже, я попал не только в шпионскую историю, но еще и в фарс на фривольные темы. Это было весьма комичное переплетение сюжетов, и самым сложным мне казалось не заржать не вовремя в какой-нибудь патетический момент…

* * *

Отъезд и первая неделя нашего совместного путешествия с доном Сесаром отразились в памяти моей крайне смутно, словно в старом потемневшем зеркале, засиженном вдобавок мухами. Сесар праздновал на каждой остановке свою сердечную победу, а я, ощутив в своем кармане тяжесть монет, полученных от высокопоставленного военного, в кои веки мог ни в чем не отказывать себе по части потребления горячительных напитков и даже угощения компании – все же в питии за свой счет есть своя прелесть и даже некое благородство. Как я умудрился не разболтать Гильермэсу, что за деньги мы с ним пропиваем, до сих пор не мыслю, однако, могу предположить, что в те моменты, когда я порывался рассказать своему новому приятелю что-либо, не входящее в перечень моих трезвых высказываний, из уст моих могло вырваться разве что маловразумительное мычание.

Очнулся я от этого угара так же резко, как и провалился в него – иногда некий не в меру разумный голос, обитающий где-то в недрах моей непутевой головы, вовремя одергивает меня и говорит примерно следующее: «Повремени немного с пьянками и юбками, приятель. Если ты ненадолго бросишь взгляд по сторонам, то углядишь что-то интересное. А потом, как сообразишь, к чему это было, можешь продолжать со спокойной душой заниматься, чем хочешь». Пару раз я по молодости и глупости посылал этот нудный голос куда подальше, но вскоре убеждался, что лучше б я его послушался, ей-Богу, так что теперь я различаю его даже сквозь беспробудное похмелье и самые жаркие объятия юных дев. На этот раз ему пришлось орать мне в уши весьма громко, ибо я попросту спал в сесаровой колымаге, подпрыгивающей на неровных досках уличного настила. А когда я наконец проснулся и навострил уши, то первое, что я различил сквозь скрип и грохот колес и отдаленный шум толпы, был пронзительный выкрик глашатая:

- Закон и справедливость!.. По указу наместника!.. Еретики и смутьяны схвачены!.. Будут казнены!..

Слова до меня долетали урывками, я различал едва ли половину из того, о чем надрывался на площади крикун:

- Слушайте, слушайте, слушайте! И не говорите, что не слышали!.. На главной площади!.. Королевского феода!.. Да Кастиго!

На последнем слове я очнулся окончательно и высунулся к Сесару, сидящему на козлах:

- Прошу простить, дон Сесар, а куда это мы заехали?

Мой попутчик, собутыльник и заказчик снисходительно кивнул мне, ухмыляясь:

- С пробуждением, дон Эстебан. Дальше Триго пока не забрались, не беспокойся.

Название города мне ни о чем не сказало, а в голове моей ощутимо гудело и счет времени я, признаться, на тот момент потерял, так что мог предполагать о нашем местоположении все, что угодно, поэтому счел необходимым уточнить:

- Кастиго – это вроде бы где-то на Севере?

Сесар расхохотался в голос:

- Ну ты даешь! Думал, мы уже во владениях Северного Волка пьянствуем? Так дотуда пути почти два месяца...

Тут он резко натянул вожжи, и я кувыркнулся назад от внезапного толчка, а Сесар звонко выругал каких-то недотеп, полезших под копыта, и направил свою колымагу в ворота постоялого двора. На сей раз, когда Гильермэс заказывал обед, я решительно отверг предложение хозяина распробовать пять сортов местного вина:

- Нам, полагаю, хватит и одного кувшина на ваш выбор, чтобы запить жаркое. – И, заслышав нескрываемое хрюканье Сесара, поспешил добавить с самым невозмутимым видом. - В самом деле, не забулдыги же мы какие-нибудь, чтобы напиваться среди бела дня.

Настроение у меня было на тот момент крайне разумное, как мы помним. Мы расположились за столом у окна и принялись жевать зелень, поданную в качестве закуски. Я решил выяснить-таки, где нахожусь – это уже было, демон побери, любопытно, и спросил Гильермэса, смачно хрустящего огурцом:

- Что за страну виселиц мы проезжаем, дон Сесар?

Тот отмахнулся:

- Ничего интересного, Рикордия – что про нее сказать? Виселиц в ней не больше и не меньше, чем в любой другой стране. Королевские земли, наместником тут сидит Себастьян да Кастиго – младший брат того самого графа, что на Севере правит. Вот эти два братца – веселые парни, что один, что другой.

Сесар рассуждал о высокородных сеньорах безо всякого пиетета и с такой легкостью, как будто бы все они были ему ровней. Возможно, у него и были на то основания, поскольку голуби приносили ему с заметной регулярностью такие сведения, что иная разведка могла бы позавидовать - хотя бы на малую толику этих сплетен я и рассчитывал.

- Отрадно видеть, что тебя заинтересовало еще что-то, помимо бутылки, дружище, - меж тем кривлялся и щерил зубы Сесар, - мир многогранен, разнолик, и населен удивительными существами. Вот взять, к примеру, того же Себастьяна да Кастиго. Старший брат выгнал его взашей, лишил наследства, проклял еще в придачу, говорят. Однако, Себастьян, не будь дурак, подался ко двору домен-лорда, быстренько выслужился там – говорят, фехтовальщик он такой, каких Энтрада не знала, да и войска водить он быстро выучился. Словом, не успели оглянуться, а он уже и наместник, и королевский бальи, а как домен-лорд захворал, так королева повелела младшего Кастиго сенешалем назначить.

Гильермэс бросил взгляд по сторонам и понизил голос:

- Насчет королевы и Себастьяна много глупостей болтают, но правда там одна – зря ее величество с младшим Кастиго связалась, нехороший он человек, мрачный и мутный, и жадный до силы, какой ни попадя.

- Если все так обстоит, как ты говоришь, - заметил я, чтобы поддержать разговор, - то старшему Кастиго самое бы время замириться с братом, и лучше тайком.

Сесар энергично закивал:

- Разумные вещи говоришь, друг мой Эстебан. Я давно уже задумываюсь о том, что править над землями надо ставить купцов, а советниками к ним сажать пьянчуг из студиозусов – вот тогда бы в мире установились гармония и порядок, достойные венца творения. Но, к сожалению, мир устроен несправедливо и неправильно, и ничего тут не поделаешь… - Выражение на его роже было самое, что ни на есть глумливое, но судя по глазам, он почти не шутил. - Тот же старший Кастиго лучше башку свою разобьет о стену, чем пойдет на мировую с Себастьяном – у них там, видишь ли, вопросы пострадавшей чести, судьбы рода и еще какая-то возвышенная муть в том же духе.

- Ты же вроде сам дворянин. - Удивился я. - Мало ли на что приходится благородному человеку идти ради чести рода?

Гильермэс глянул на меня с некоторым разочарованием, словно я оказался глупцом, как и многие другие:

- Любезный мой дон Эстебан, хотя я и дворянин и не из последних, но головой-то иногда надо соображать. Вот ты только что рассуждал логично – при таких раскладах надо договариваться. А эти… - Сесар сокрушенно вздохнул и принялся за горячее, которое нам к тому времени принесли, я последовал его примеру, и разговор на время прервался. Из всей беседы я уяснил полезного, пожалуй, только насчет вражды Кастиго-старшего с братом и короной. Может, про то в Энтраде и знала каждая собака, а мне было в новинку, и Хенне могло пригодиться.

После обеда решили немного передохнуть, я-то выспался, а мой спутник самоотверженно всю дорогу правил лошадьми, как будто не зная усталости и похмелья. Я предложил его подменить, но Сесар отмахнулся:

- Брось. Раз уж ты проспался, лучше будешь развлекать меня балладами в дороге, или слушать мой треп, так с тебя будет больше пользы.

Пока мы валялись в телеге под тентом, переваривая обед, прилетел голубь. Гильермэс живо схватился за письмо и, прочитав, торжествующе сообщил:

- Давно было пора тебе выходить из запоя, друг Эстебан – не успел ты восстать из мертвецкой пьяни, как в жизни домена начали случаться судьбоносные события.

- Это какие же? – поинтересовался я. – Я должен знать, к чему причастен мой запой!

- Резонно, дружище. - Сесару самому не терпелось поделиться новостями. - Во-первых, королева наконец стала регентшей, чего и следовало ожидать. А во-вторых, не успела она возглавить королевский совет, как объявила войну барону да Норейро и велела всем своим вассалам поднимать войска, что тоже неудивительно. Слушай, ты ведь в Норейро собирался – зачем тебе туда, прямиком в усобицу и драки, а? Поехали лучше со мной, поколесим по Сьемпре, споешь при дворе графа – он менестрелей привечает, глядишь, наградит тебя, коли твое искусство ему по вкусу придется. Потом, ежели сложится, махнем за горы, в Сакабокадо…

Взор его подернулся мечтательной дымкой, и я с удовольствием отметил про себя, что зря поначалу подозревал его в корысти относительно баронессы Элурии. Даже если поначалу моим приятелем и двигали какие-то рассудочные соображения, то теперь он основательно втрескался, как говорят люди грубые и неотесанные, на языке же куртуазной поэзии об этом следовало говорить: «получил сладостную сердечную рану». Однако, я вынужден был отказаться от предложения составить ему компанию – меня ожидала сестренка, и говоря откровенно, я уже начинал беспокоиться, не влипла ли она там во что-нибудь посередь драк и усобиц.

* * *

Хенна Дегил, июль 153 г. от з.Э.

Первая весточка от Эстебана нашла меня в Аменазе, почти месяц спустя после моего возвращения в Рой из Пелигро. Эст по своему обыкновению сдружился с каким-то проходимцем, снабжавшим его придворными сплетнями. Как правило моего названного братца вело в подобных случаях чутье, так что я вполне доверяла добытым им сведениям. Кроме того, все, что сообщил Эстебан, полностью подтверждало прогноз Тибальда насчет регентства. Письмо пришло за пару дней до того, как Богомола вызвал к себе барон, и я успела до их встречи рассказать мессену дженерале о королевином указе и объявленном сборе войск. Капитан заметно встревожился:

- Я не готов воевать со всей Энтрадой разом, располагая только Роем и сбродом из баронского ополчения. Надеюсь, что его милость располагает более точными сведениями о противнике и планом военных действий.

Вернулся Кейнон раздраженным – я понемногу училась различать его эмоции за маской неподвижной физиономии и немигающих глаз.

- Барон подтвердил, что короной ему объявлена война. Он полностью уверен в успехе своего начинания, но на что рассчитывает, сказать не соизволил. – Капитан рассматривал карту, расстеленную у него на коленях. – Единственное, что мне удалось из него выжать, так это невнятное замечание о том, что не все графы станут направлять свои войска на подмогу королевским. Если он прав, то у него есть шансы хотя бы перезимовать, но как он собирается отражать атаку по весне, для меня остается загадкой.

- Итак, барон продолжает темнить и даже своих союзников вам назвать не хочет. А для чего же он вас вызывал? – поинтересовалась я.

Богомол оторвался от карты и прямо посмотрел на меня:

- Там было что-то наподобие военного совета. Барон собрал всех своих наемников и рыцарей, способных поднять флаг, и предоставил беседовать с ними своему сыну, баронету Примо. У меня сложилось ощущение, что старый Норейро хочет передать военную кампанию наследнику, а сам занимается какими-то своими делами.

- Ничего не вижу в этом подозрительного, бароны часто так и делают. Хотя свои дела у его милости могут оказаться специфическими. - К сожалению, по поводу этих самых дел мы до сих пор не располагали не только сведениями, но и сколько-нибудь сносной версией. Богомол как раз собирался прояснить во время встречи с бароном вопрос о вероисповедании, поскольку раньше не представлялось случая. - Скажите, вам не удалось переговорить с бароном с глазу на глаз?

- Удалось, о чем я и хотел вам рассказать. – Капитан, кажется, был чем-то озадачен. – Мне удалось направить разговор на религиозные темы, и барон меня слегка удивил. Не знаю, был ли он искренен, но касательно двуначальцев он высказывался пренебрежительно и сказал в числе прочего, что хоть он и отошел от бергианской церкви по политическим причинам, но имя церкви заслуживает только она, в отличие от всяких прочих сект.

Даже если барон и лукавил, двуначалец никогда не стал бы даже называть церковью единоначальное течение, и тем более высказываться о нем настолько уважительно. Это давняя история раскола вероучений до сих пор отражается в языке и образе мысли, двуначалие единственной церковью почитает лишь себя и никого другого. Наша версия относительно принадлежности да Норейро к еретикам с очевидностью была опровергнута, о чем я и сообщила капитану. Мы уговорились, что продолжаем разбираться с этим вопросом, сбросив двуначалие со счетов, и на том расстались.

Умолчала я только о том, что меня эта новость довольно сильно расстроила. Я находилась в Энтраде уже третий месяц, а никаких результатов мое расследование не принесло. И то, что барон двуначальцев не жалует, к сожалению, мои поиски мессенов еретиков только осложняло. Оставалось надеяться на то, что вскоре у меня появится серьезное подспорье. Школа Стрекоз уже вовсю занималась под моим руководством, и некоторых из учеников вполне можно было отправлять в свободный полет.

Школа Стрекоз – это был совершенно особый вид учебного заведения, который мне пришлось самой придумать для работы в Рое. На занятиях я выделяла время каждому, кто умел что-либо делать хорошо, для передачи опыта товарищам. Один гонял своих сокурсников перелезать через стены, другой – вязать различные узлы, быстро распускающиеся или напротив, намертво затягивающиеся, третий учил подражать звукам, издаваемым лесными тварями. Со своей стороны, я заставляла всех учиться искусству слежки и ухода от нее, а также пыталась обучить Стрекоз оценивать обстановку и составлять внятные доклады. Последнее удавалось с трудом, если только речь не шла о силах и укреплениях противника. Мы учились с жуками друг у друга, я перенимала от них язык и навыки военной разведки, и обучала их сама, чему умела.

Собственно, только личным примером я и могла их увлечь и вынудить заниматься. Поначалу каждый ревниво охранял свои секреты, и не видел никаких резонов делиться с другими. Затем все на собственной шкуре выяснили, что делать нечто самому и передавать навык ученику – два совершенно разных дела. Первое время я изрядно намучалась, но потом Стрекозы постепенно вошли во вкус научения и сами вспоминали и предлагали свои умения, которые могут пригодиться в деле. Я сумела изобрести и запустить для жуков новую для них игру, и могла теперь по праву именоваться школьным учителем, недаром на древнем языке Первомира он именовался Magister Ludi[1].

По большому счету все Стрекозы были опытными и отлично подготовленными разведчиками, по части полевой работы они могли дать мне фору в сто очков. Я не умела так, как они прятаться, догонять, устраивать секреты и засады, а что касается боевых умений, то мне не стоило встречаться ни с кем из них один на один. Тем не менее, они довольно быстро приняли меня в свой круг, а потом и признали мое право их учить по одной простой причине (если не считать еще приказа Богомола). Я умела видеть шире, чем они. Весь свой учебный курс я направляла на то, чтобы выбить их из привычного видения, помочь заметить то, чего раньше для каждого из них не существовало. Чужой взгляд, чужой прием, неожиданная мысль. Им совсем чуть-чуть не хватало артистизма и фантазии, способности выйти за рамки уже освоенных умений. Но они были способными учениками и схватывали на лету.

Наряду с чисто учебными занятиями я выделяла значительное время на практику. Первым объектом нашего наблюдения, безусловно, была выбрана баронская столица. Вылазки курсантов приносили поначалу очень скромные плоды, но я понимала, что ждать результатов имеет смысл не раньше осени, когда агенты обустроятся на местах и начнут работать тихо и без спешки. Тем не менее, даже наши со Стрекозами учебные этюды оказались не бесполезны. Мы понемногу стали понимать, куда попали, и чем живет вокруг нас местный люд. Аменаза оказалась торговой столицей контрабандистов и мелкого купечества, не брезговавшего незаконными сделками. По всей видимости, эта часть домена была удобна для слайдеров в качестве точки входа и выхода, поэтому в тавернах здесь постоянно болтались разнообразные темные личности, уносившие ноги из Энтрады или, напротив, приехавшие сюда по своим рисковым делам. Тибальд из Тивии выглядел на фоне этой шушеры респектабельным человеком, можно сказать, магнатом. Недаром барон да Норейро назначил его своим главным поставщиком.

Совершенно очевидно было, что барон в курсе всей этой сомнительной негоции, и наверняка без его ведома совершалась крайне невеликая часть сделок. Позволить расцвести такому гадюшнику мог только сам владелец земли. То, что он имел с торговли черным камнем и прочей дрянью стабильный процент, сомнений не вызывало. Удаленность баронства от королевской столицы, Руины с двух сторон и Промежуток с третьей – все это позволяло нашему нанимателю плевать на королевские и церковные законы. Если к нему и имела претензии одна из верховных властей домена, то судя по всему, до этого глухого угла ни у кого не доходили руки, чтобы навести здесь порядок. Надвигающаяся война могла все изменить, поэтому неудивительно, что мессен да Норейро был вынужден обращать особое внимание на свою безопасность. Как только курсанты стали интересоваться, что происходит вокруг, они сразу же засекли встречную слежку. Я попросила их умерить пыл и прекратить вылазки. Копаться в сомнительных торговых делишках барона у нас не было никакой нужды, а в общих чертах и так уже было все понятно.

* * *

Лично мне занятия со Стрекозами начали приносить пользу гораздо раньше того, как состоялся выпуск и мои подопечные принялись работать на цели Общества Сердца Святого, не подозревая об этом. Дело в том, что Богомол в самого начала уделял работе школы самое пристальное внимание и даже провел несколько классов по рукопашному бою (чем поднял престиж школы в отряде и заодно мой статус на порядочную высоту). Кроме того, обсуждая со мной успехи и неудачи курсантов и прикидывая совместно, кого к какой работе стоит привлекать в будущем, капитан убедился в том, что я неплохо разбираюсь в людях, и начал привлекать меня к другим вопросам, касающимся личного состава. Он видел, что я честно работаю во благо отряда (так, собственно, и было, боеспособность Роя полностью находилась в створе моих интересов) и не мешал мне постепенно обрастать связями и людьми, лично мне обязанными. Последнее было бы неосмотрительно с его стороны, злоумышляй я что-нибудь против него. Но этого в моих планах не было.

Временами наши с Кейноном мнения расходились, и мы азартно спорили, что, впрочем, шло только на пользу дела. Мессен дженерале признавал ценность разумной аргументации, поэтому мне с ним было несложно договориться. Первая наша мелкая стычка состоялась, когда он рассказал мне про то, как Сверчок просчитал меня на заре нашего знакомства в Аккьяри, нюхом бывшего грабителя караванов почуяв во мне служительницу церкви. Я не стала в тот момент вникать в резоны Богомола доверять подобным совпадениям, а просто предложила перевести Сверчка в подразделение Стрекоз и отправить заниматься в мою школу. Благо он уже окончательно поправился и вернулся в строй. Его разбойничьи навыки вполне могли мне пригодиться заодно с его благодарным отношением ко мне лично. Но капитан резко запротестовал:

- Да, ему не откажешь в наблюдательности… Но, по-моему, он все же не потянет службу Стрекоз. Сверчок хороший боец, но ему не достает хладнокровия и собранности.

- Для военного разведчика – возможно. Но мы ведь хотим иметь в Рое мастеров сыска на все руки, не так ли? – Богомол отступил, хотя и был недоволен.

В другой раз мы слегка повздорили из-за одного человека, которого я чудом уговорила взять в отряд. Капитан колебался: его знаменитое чутье на людей не протестовало, но сам по себе Магистр был довольно отталкивающей личностью. Магистром он именовался потому, что когда-то, в начале своей тогда еще цеховой карьеры избирался в магистрат торговой коммуны Эсказо, чем гордился до сих пор. Хотя просидел в этом магистрате месяца два, да и попал туда исключительно по протекции собственного батюшки, главы ювелирного цеха. Теперь же мессен Бартоломе Каро, как его звали на самом деле, отрекомендовался нам резчиком печатей, а также большим знатоком местных рынков. Он претендовал на должность маркитанта в отряде, причем делал это со столь надутым и презрительным видом, словно делал великое одолжение такому быдлу, как мы с Богомолом. Кейнон отправил его погулять после первого разговора и мрачно на меня воззрился:

- Я вижу, этот человек вам чем-то приглянулся. Не могли бы вы объясниться?

Я пока плохо понимала, в чем конкретно Магистр мне сможет пригодиться, но две детали в его богатой биографии мне показались важными. Ювелиры нередко вхожи в самые высокие приемные по крайне щекотливым делам, и еще он явно был связан с местным Двором Чудес, я поняла это по нескольким характерным оговоркам. Учитывая криминальное окружение барона да Норейро, нам был просто необходим человек из этих кругов. Оставалось объяснить это капитану, и я начала издалека:

- Видите ли, мессен дженерале, резчик печатей – это очень специфическая работа. Востребована она по большей части не теми, кому нужны новые печати, а совсем другими людьми, которых интересуют вполне конкретные старые, многократно использованные.

Богомол уточнил:

- Вы имеете в виду разного рода жулье?

- Именно. А что вас смущает?

Капитан вперил в меня свой бесцветный взгляд:

- Домна Хенна, я бы рискнул взять этого человека в Рой на пробу, и посмотреть, удержится ли он тут хотя бы месяц. Но позвольте узнать, вам-то для чего понадобилось этакое угробище?

- Не поверите, Богомол, но как раз связи с различного рода жульем меня и привлекают. Вам не интересно, что делается в преступном мире Энтрады, который наш кандидат неоднократно вскользь упомянул? Вам не нужны выходы на торговцев контрабандой, о которых мессен Каро сказал практически открытым текстом?

Памятуя о том, что здешняя война может быть выиграна лишь шпионами и другими грязными личностями, капитан вынужден был и здесь со мной согласиться. Как быстро выяснилось, он не прогадал. Магистр ершился и вел себя чрезвычайно неприятным образом, лишь когда попадал не в свою тарелку и был неуверен в себе. А на ниве торговли его скверный характер тут же прятался, и господин Бартоломе превращался из чванливого жлоба в сноровистого ушлого торговца, улыбчивого с покупателями и бойкого с поставщиками. Его возок, на котором он прибыл в Рой, скоро стал популярен среди солдат, поскольку Каро был способен достать летом снега, если за него хорошо платили. В отряде появился еще один обязанный мне человек (я не преминула сообщить негоцианту, что Богомол берет его в Рой под мою ответственность).

А мне с Магистром повезло еще больше, чем ему со мной. Благодаря ему я, в конце концов, начала заниматься своим основным делом к вящей славе Господней. Началось все с того, что однажды, покупая у него чернила и бумагу, я на всякий случай вытащила вместе с горстью мелочи двуначальную монетку. Я уже несколько раз проделывала подобный фокус с разными людьми, начиная с Богомола, но до сих пор никто на мою удочку не попадался. А тут, предложив маркитанту самому набрать себе сумму без сдачи с моей ладони, я заметила, что он вглядывается в этот серебряный кружок. Я сразу же с извинениями убрала монету, бормоча, что здесь такие не в ходу, но Магистр остановил меня:

- Погодите, сестра. Разрешите взглянуть на вашу денежку.

Я показала, не выпуская ее из пальцев. Каро хмыкнул:

- Если вам интересно, то именно такую мне некоторое время назад заказывали подделать, но я отказался – не мой профиль.

Я решила рискнуть, хотя это запросто могло оказаться ловушкой:

- Мне все интересно, что связано с такими монетами.

Он наклонился ко мне и тихо сказал:

- Если меня спросят, не появлялся ли в Аменазе человек с такой монетой в последние месяца два-три, я могу передать, что вы прибыли.

Я так же тихо отвечала:

- Передайте.

Кажется, мои дела начинали сдвигаться с мертвой точки. Как раз незадолго до этого объявился Тибальд, и то, что он находился поблизости, было очень кстати. У меня вот-вот могли появиться новости для моего далекого начальства.

Ти приехал вслед за своим письмом и то и дело заезжал в Рой, курсируя на своем фургоне между столицей барона, замком баронета и какими-то притонами на границе Промежутка. Магистр, склонный усматривать в окружающем мире исключительно враждебность и несправедливость к собственной персоне, сразу заподозрил в тивийце конкурента, но последний довольно быстро его и успокоил, и приструнил. Тибальд вообще ловко управлялся с людьми, как я успела заметить, и вообще обладал массой несомненных достоинств. В плане сведений о местном положении дел пользы от него было намного больше, чем от моих курсантов. Он пристально наблюдал, откуда дует ветер в местной политике, и охотно делился со мной своими наблюдениями. Я навострила уши, когда он как-то вскользь упомянул, что баронет очень скоро станет бароном. От объяснения подробностей Ти уклонился, я не стала настаивать, но мысленно поставила себе заметку на полях.

Новости из столицы, которые Тибальд притащил на этот раз, не противоречили сведениям Эста, напротив, их дополняли. Помимо сбора вассальных войск, королева подписала указ, предписывающий всем наемным отрядам платить пошлину за проход по королевским землям в случае, если отряд не состоит на государевой службе. Эту идею подал регентше и продавил через королевский совет маршал Родриго да Фортунатто. Вряд ли он рассчитывал получить большие деньги для казны, скорее, это была попытка привлечь наемников на сторону короны и показать, кто в домене хозяин. Попутно королева призывала барона Норейро смириться и сложить оружие. Судя по всему, наш барон ответил Ее Величеству невежливо, поскольку рыцарское ополчение в Аменазу все прибывало и прибывало, драться собирались всерьез. На фоне этой военной лихорадки мое расследование казалось мелким и крайне несвоевременным. Но отцам Общества виднее, что важней и актуальней на данный момент.

* * *

Спустя три дня после опознания монетки Магистр подбрасывал меня на своем возке к маленькой корчме на перекрестке дорог, где меня ожидали. Точнее, не меня, а кого-то другого, кто должен был прибыть с монеткой, помеченной знаком Y. Мне снова пришлось сменить наряд и из скромной монахини превратиться в потрепанную жизнью вечную студентку. Или студента, если смотреть издали.

По дороге я прикидывала риски, они получались небольшие. Мое внедрение в двуначальную сеть было устроено обстоятельно, на это ушло около трех месяцев до того, как я отправилась в Энтраду. Продвинуться по иерархии секты у меня шансов не было, слишком ограничены были сроки. Но, едва я успела закрепиться на нижнем этаже, Общество оказало мне привычную услугу, сдав Святой Инквизиции меня и всю ячейку двуначальцев, в которую мне удалось войти. Дело было дутое, доказательств моей причастности к этой провокации не было никаких ни у инквизиторов, ни у моих новых друзей двуначальцев. Отделались мы с ними передачей светской власти для милосердного увещевания, то есть наказания без лишения жизни. Дальше я честно провела месяц в заточении, получила весточку с воли, мне устроили побег. В итоге я утащила за собой на свободу еще двоих «единоверок», и потому оказалась в двуначальной сети на хорошем счету. А потом мне оставалось только пристроиться к группе двуначальцев, уносивших ноги в сторону Пограничья, а не куда-нибудь на другой конец Доминиона. К сожалению, по дороге мои спутники переменили планы, но выдали мне необходимые явки по дальнейшему пути. На один из этих контактов я и собиралась ссылаться, если спросят, кто мне выдал знак.

С опознавательной монетой мои шансы добраться до сколько-нибудь значимой фигуры секты резко возрастали, а действительно ли я получила этот знак по праву, не подавалось проверке в условиях бегства в разные стороны от границ Империи сотен моих «единоверцев». Оставалась одна опасность. Я могла столкнуться с посвященным высокой ступени, который учует подвох и проверит меня с помощью своих мистических способностей. На этот случай у меня с собой было Яблоко Клятв и надежда на милость Господню.

Каро по дороге ко мне с разговорами не лез, я тоже помалкивала. Если он и имел хоть сколь-нибудь серьезное отношение к двуначальной сети, то все равно развлекал бы меня сказками из разряда, что работает строго за деньги и плевать хотел на все высокие материи. Если же он перебивался сомнительными заказами не от хорошей жизни, спрос с него был еще меньше. Перед тем, как высадить меня у заветной калитки, Магистр повернул ко мне свое вытянутое скучное лицо (у него все время было такое выражение, будто ему досаждает какой-то не смертельный, но малоприятный недуг наподобие геморроя) и соизволил вымолвить:

- Я заберу вас ближе к вечеру, когда буду проезжать обратно. – Мы с ним вообще-то об этом уже уговорились раньше. Он сделал длинную паузу и прибавил. – И учтите, что я в самом деле не подделывал ваших монет, я не идиот нарываться на проклятие.

- Очень хорошо, что не подделывали, мессен Каро, это крайне благоразумно с вашей стороны. – Я старалась выдерживать вежливо-благожелательный тон и одновременно давать понять, что серьезно отношусь к его высказыванию. - Если бы вы еще сказали, кто вам заказывал эту подделку, мы могли бы продолжить общение к взаимной пользе.

Каро фыркнул:

- Не смешите. Если бы я точно знал, кто это, то ваши святые отцы уже бы давно раскошелились. Но, такая незадача, заказчик почему-то не пожелал подписывать договора, поэтому его имя мне неизвестно. А та шваль, которую он ко мне прислал, работает на любого, кто согласен, чтобы его надули на полдюжины серебряных.

- Не сердитесь, Бартоломе, прошу вас. Просто к слову пришлось.

Магистр снисходительно ухмыльнулся:

- Не извольте беспокоиться, я своей выгоды не упущу. А у нас еще будет время поговорить по возвращении в вашу вечно пьяную банду.

Насчет Роя он, конечно, злословил, но спорить и защищать честь Железных жуков у меня не было ни малейшего желания. Я соскочила с возка и направилась к корчме. День выдался пасмурный и ветреный, поэтому мне ничего не мешало кутаться в плащ и прикрывать капюшоном лицо. Встречали меня уже на входе, заприметив магистрову колымагу, и сразу провели на хозяйскую половину.

Душная маленькая комната со слепыми окнами, земляным полом и низким прокопченным потолком отделялась от кухни тяжелой рассохшейся дверью. В дальнем углу болталась лоскутная занавеска, отгораживавшая либо чью-то лежанку, либо вход в кладовую. Если бы мне надо было без помех послушать разговор моего человека с подозрительным пришельцем и подержать последнего на прицеле самострела, я бы обязательно укрылась за такой занавеской. Парнишка, проводивший меня в эти апартаменты, незаметно куда-то делся. Я осталась наедине с человеком, сидевшим на лавке и загораживавшим спиной и без того мало пропускавшее свет окошко. Я низко поклонилась и молча протянула посвященному монетку. Тот задумчиво покачал ее на ладони, словно взвешивая, и предложил мне садиться на скамью напротив себя. Как раз спиной к занавеси. Голос у него был тусклый, бесцветный:

- Не будем тратить времени. Вы либо друг нам, либо враг. И то, и другое быстро выяснится.

Я почтительно склонила голову:

- На все воля Двух Начал.

Обладатель тусклого голоса никак не отреагировал на мое тщательно выверенное смирение и продолжал:

- Прежде, чем мы продолжим разговор, я хочу, чтобы вы поклялись именем Предтечи, что исповедуете нашу веру и не давали никаких обязательств, могущих принести нам вред. Вы готовы это сделать?

Самые мои скверные предположения, в которые не хотелось верить, сбывались. На меня решили не тратить времени, предпочитая тратить Силу, чтобы убедиться наверняка. В разговоре у меня были все шансы извернуться, я бы убедила его в правдоподобии своих слов. А против Силы Промежутка могла встать только Благодать, и от меня уже не зависело ровным счетом ничего. Уповать оставалось только на благословение, наложенное на Яблоко клятв, оно могло защитить от проклятия. А могло и не защитить. Все это быстро промелькнуло у меня в мозгу, а вслух я сказала тихо и смиренно, стараясь не выдавать участившегося сердцебиения:

- Я готова выполнить любое ваше приказание.

Чему-чему, а подчиняться меня научили хорошо. Я повторяла вслед за бесцветным голосом слова клятвы и отстраненно ощущала, что несмотря на напряженные до предела нервы, дыхание у меня не прерывается и это хорошо. А человек напротив меня, прежде чем начать говорить, чуть повернул голову в сторону занавешенной ниши. Если Яблоко выгорит раньше, чем я успею поклясться во всем немыслимом вранье, что я проговариваю сейчас почти не дрогнувшим голосом, то не понадобится никакого самострела. Каро и тот был в курсе о двуначальном проклятии, а уж мне-то оно было известно не понаслышке. Но я произнесла «Клянусь», и мое сердце, бьющееся о ребра, не остановилось. Я непроизвольно вздохнула, и тут из-за пестрой тряпки послышался спокойный звучный голос:

- Чего ты так боялась?

Я мысленно осенила себя Знаком Колеса, и отвечала, не поворачиваясь в сторону говорившего:

- Я прошла через Инквизицию, отче, и до сих пор опасаюсь подлости вселенских псов. Мне приходилось слышать о случаях, когда человек не ведал сам, что творил, когда его подвергали проверке.

Хорошо, что я уже говорила не под присягой. Ничего подобного я, конечно, слышать не могла. Это «не ведал, что творил» мог обеспечить разве что АД. В принципе, могли ходить слухи о союзе Всеблагой и Единственной с Алым Двором, вот только кто бы в такой союз поверил, особенно в пределах Империи. Мне, к счастью, с такими откровенными глупостями дела иметь не приходилось, но в этом разговоре тонким умом блистать не стоило.

Из-за занавески мне веско ответили:

- Тебя обманули, говоря о подобных случаях. Не верь во всемогущество псов, им это только на руку.

Хорошо. Мой собеседник явно не был шит лыком, а мне, зеленой неофитке было позволительно покупаться на подлости и ложь. Вопросы, впрочем, еще не закончились:

- Где тебе передали монету?

- В домене Регидал, отче.

- Кто передал? Тебе знаком был этот человек ранее?

Вот тут надо было двигаться очень осторожно, в отличие от Тусклого, Звучный явно не был безликой мелкой сошкой.

- Я никогда его раньше не встречала, но он назвал меня по имени, и знал мою историю. Я рискнула довериться ему и взять из его руки знак. Имени своего он не назвал, но я могу описать, как он выглядел.

- Опиши.

Я набросала портрет одного из двуначальцев, который в Регидале помогал мне уйти от имперской слежки. Имени его я действительно не знала, зато мне было достоверно известно, что он сам собирался в Аккьяри, но не доехал дотуда. Видимо, имперские службы все-таки преуспели в зачистке. За лоскутной преградой зависла пауза, спустя несколько мгновений Звучный произнес:

- Воистину, шаг Предтечи слышен.

Тусклый поспешно склонил голову и зашептал молитву. Мой расчет был довольно рискованным. Строился он на предположении, что тот пожилой мужчина с внимательным взглядом, что так вовремя посоветовал мне уходить со слайдером, не дожидаясь запуска Струны, был не просто пешкой, как и я, а хотя бы Светящим. Я поставила на эту карту и, кажется, выиграла. Меня теперь принимали за кого-то другого.

Меж тем Звучный опомнился от минутного изумления, и поинтересовался:

- Кроме монеты он ничего не передавал?

- Нет.

- Куда он собирался сам?

- В Аккьяри.

И снова повисла тишина. Как ни странно, именно эта мелочь оказалась для них важной. Все-таки связь у них работала не лучшим образом, на чем мы их регулярно и ловили. Позади от меня послышалось шуршание. Звучный выступил из-за занавески, и я обернулась ему навстречу. Он был высок и грузен. Я машинально запоминала приметы: левое плечо выше правого, волосы коротко острижены, седые либо очень светлые. В комнате, к сожалению, было слишком темно, чтобы разглядеть черты лица или цвет глаз. Тусклый в изумлении застыл и, кажется, был готов отругать своего патрона за неосторожность. Но Звучный уже спрашивал деловито:

- У тебя есть верные люди в Аккьяри?

У меня там был один, хоть и не слишком верный человек, так что выбирать было особо не из кого. Наверное, резидент из Регидала не стал бы посылать сюда человека без связей и возможностей помочь Звучному. Поэтому я отвечала честно и очень уверенно:

- Верных нет, надежный есть.

Звучный кивнул:

- Нам нужен человек, достаточно надежный для того, чтобы меня и отца Малахию (он махнул в сторону Тусклого) проводили от границы Промежутка, там, где он подступает к Кряжу Луны, до серебряного прииска близ Рогатой горы. Справишься?

Я быстро прикинула: связей Тибальда должно было по всем признакам хватить на эту несложную операцию. Главное, чтобы он сразу приехал, получив мою записку, которую я отправила ему в тот же день, как Каро принес мне известие о сегодняшней встрече. Я снова сказала убедительным тоном:

- Да, отче. Но мне нужно будет время, чтобы это устроить.

Звучный простер руку в благословляющем жесте, я поспешно преклонила колено:

- Ступай во имя Двух начал. – И добавил, когда я уже поднялась и направилась к двери, - Неделю мы будем ждать от тебя вести через торговца Каро.

Торговец Каро прилежно забрал меня из корчмы в условленное время. Меня от схлынувшего напряжения пробило на болтовню, поэтому всю обратную дорогу мы с Магистром делились историями из жизни. Он слегка недоумевал от моего трепа и праздного интереса к его богатой недоразумениями биографии, но был польщен вниманием. Он вообще страдал от недостатка внимания, как я заметила. Приводя себя в порядок посредством легкой беседы, я попутно изумлялась богатой и одновременно однообразной истории Магистра. Он успел пожить в нескольких торговых коммунах, затем побывать ювелиром при дворе графа Рамиро да Сьемпре, местного покровителя поэтов, трубадуров и вдобавок последователей двуначального учения. Там, собственно, мессен Каро и приобщился к этой диаспоре.

Любопытно получалось. Вот, значит, кто из сеньоров Энтрады привечает мессенов еретиков, бывший сюзерен барона да Норейро. А ведь королева Ампаро – родная сестра графа Рамиро, и вполне может разделять его убеждения.

А наш герой вынужден был бежать из благодатных южных земель, но быстро сумел сделать себе карьеру при Дворе Чудес, контролировавшем речные порты на Рио-Байо, а потом снова ударился в бега. Отовсюду мессен Бартоломе с треском вылетал и вынужден был спасаться бегством по одной и той же причине. Он всегда преувеличивал собственную значимость и позволял себе лезть в дела, которые его совершенно не касались, руководствуясь собственными представлениями о справедливости. Говоря иначе, Магистру хотелось быть причастным к большим делам и принятию властных решений, но он постоянно забывал, кем он является не в своих мечтах, а на самом деле. Потому-то по его рассказам получалось, что сталкиваться ему приходилось исключительно с бесчестными и надменными, вдобавок ничтожными людьми, только и ждавшими случая, чтобы испортить жизнь ему, такому правильному и никогда в жизни никого не предавшего.

Я больше слушала, чем говорила и сочувственно поддакивала, попутно нащупывая ключик к его сложной натуре. Не сказать, чтобы мне это было жизненно важно, но я никогда не упускаю случая проторить тропку к человеку, особенно если он не склонен меня подпускать к себе близко. Я это делаю не «зачем-то», а «просто так». Чаще всего это оказывается нелишним.

По возвращении в Рой я первым делом отменила все занятия на завтра, а потом, забравшись в свою палатку (я недавно обзавелась личными покоями) дрожащей рукой извлекла из-за пазухи Яблоко Клятв, завернутое в платок. Оно рассыпалось в пыль. Звучный не пожалел проклятий на мою голову. Я упала ниц и молилась, пока не подкрался сон, и усталость не вытеснила все чувства. От страха до простой человеческой радости, что следующий день для меня будет.

* * *

Тибальд объявился на другой день ближе к обеду, заглянул для порядка к капитану, потрепался со знакомыми жуками. Комично приподнял шапку, проходя мимо магистрова возка. И только потом проскользнул под навес, где обычно проходили мои занятия со Стрекозами, и где я его с нетерпением поджидала. Я встала ему навстречу, он небрежно кивнул в ответ на мое приветствие:

- Здравствуй-здравствуй, девочка. Ну, что за спешка?

Я коротко изложила ему суть дела, мол так и так, надо проводить двух людей в Аккьяри от долинки на границе Промежутка и Кряжа Луны до серебряного прииска. Ти слушал, как могло показаться не особо внимательно, лениво покусывая щепку для чистки зубов и перекатывая ее из одного угла тонкогубого рта в другой. При упоминании Рогатой горы глаза у него полыхнули хищным огнем. Он тут же прикрыл веки и буднично спросил, стараясь не показывать живого интереса:

- Что за люди-то? Корешей мне не попалят?

- Врать не буду, Ти, наверняка не знаю. Но не должны бы, они сами в бегах.

Тибальд, прищурившись, поинтересовался:

- А слайдера им не надо ли?

- Нет, не надо. Они пройдут вдвоем из Энтрады в Аккьяри, как – это их головная боль.

Ти присвистнул и спросил озабоченно:

- Ты понимаешь хоть, с кем связалась-то?

С одной стороны, это было не тибальдово дело, с другой, он рисковал, и его люди тоже. И мне было необходимо, чтобы он взялся за это дело.

- Понимаю, они исповедуют двуначалие. Только не я с ними связалась, а они со мной. Можешь их проводить или мне кого-то другого срочно искать?

Он молчал, раздумывая. Я задушевно глянула ему в глаза:

- Ти, выручи, за мной не пропадет, сам же знаешь.

Он тяжело вздохнул и развел руками:

- Ну куда ж я денусь-то? – И вдруг спросил торопливо, - Адульфу написала уже?

В глазах его опять мелькнул тот же алчный огонек, что и раньше. Так-так, значит, добрый мой торговец все-таки догадывался, кто такие «ненадежные людишки, что на две стороны смотрят». Может быть, отец Адульф ему больше заплатит, если Тибальд донесет до него эту новость первым?

- Ти, я еще не успела. Хочешь, напиши ему сам, если думаешь, что его эта новость заинтересует. Я пока не знаю, пригодится ему это или нет.

Видимо, мой расчет оправдался, Ти с удовлетворенным видом закивал:

- Да, давай уж лучше я напишу. Я этот рудник… - Он запнулся на непечатном слове, и бодро продолжил. – Гора эта с рогами у меня уже вот где сидит, и у Адульфа тоже – поганые люди там на руднике этом, сильно злые. Рудокопы…

На этот раз он не сдержался и выдал длинную тираду насчет происхождения и интимной жизни этих самых рудокопов. Из цензурной части его высказывания выходило, что он давно подбирался к серебряному прииску, но чуть сам не потерял по дороге голову, а его подручные пострадали от наемников, охранявших рудник. Любопытно, получается, отец Адульф уже предполагал или даже знал, где обретаются в Аккьяри двуначальцы. И даже пытался подослать туда Тибальда, но безуспешно. Ти тем временем закончил свои излияния уже в более деловом залоге:

- В общем, скажи этим двоим, что встретит их человечек, проведет, куда они хотят. Пошлю туда Бо, он местный, по горам водить умеет.

Оставался еще один вопрос:

- Ти, сколько я тебе должна?

Торговец выставил в ухмылке острые желтоватые зубы:

- Ну, с учетом всей поганости предприятия, червонец золотом, милая. Я и за добрые-то дела стараюсь не браться, ежели они меньше стоят, а тут – ну никак дешевле не получится, прости старика.

Это дело при всех его рисках таких денег явно не стоило, особенно учитывая, что Тибальд рассчитывал получить сверху за свое донесение отцу Адульфу. Но мне слишком важно было оказать услугу здешней общине двуначальцев, а других способов не намечалось, и время поджимало. Я согласилась.

К концу месяца, точно в назначенный срок встреча в Аккьяри состоялась, Тибальд мне сообщил об этом в свой очередной приезд. Дальше все зависело от Бо, как он сумеет провести Звучного с Тусклым до места назначения, договорившись с местными, чтоб не трогали. Казалось бы, все начинало постепенно складываться, как надо, но Ти привез мне кроме добрых новостей худые, хуже некуда.

Я страшно обрадовалась, когда он передал мне листок, испрещенный буквами и цифрами вперемешку, почерк, правда, был незнакомый. Ти сразу же бесшумно испарился, как только я взяла у него из рук письмо, я не успела его ни поблагодарить, ни спросить, откуда пришло послание. В своем закутке под навесом я села расшифровывать текст и остановилась после первой же строчки – мне не хотелось верить своим глазам. Я еще раз проверила, все было точно: «Скорбя о внезапной гибели отца Адульфа…»

О внезапной гибели. Отец Адульф не умер от сердечного приступа, с ним не случился несчастный случай, так в документах Общества пишут только о тех, кого убили. Я усилием воли заставила себя снова взяться за перо и аккуратно выводила буквы, такие же ровные и строгие, как в зашифрованной записке: «Скорбя о внезапной гибели отца Адульфа, посылаю вам, дитя мое Алисия, свое благословение. С настоящего момента я являюсь вашим куратором и жду в ближайшее время подробного отчета о положении дел в Энтраде, а также по обеим миссиям, что поручены вам Обществом. Отец Михаил, монитор Общества Сердца Святого по делам веры». Я дисциплинированно сожгла обе бумажки, изо всех сил старясь не разреветься. Чтобы не расклеиться и не перестать соображать окончательно, я сразу принялась составлять требуемый отчет. Что бы ни случилось, а работать надо, пока жив, и соблюдение простых обязанностей позволяет удержать мысли в чистоте и строгости даже в часы тяжелых испытаний, как учит нас святой Флегонт.

Но в ночи, помолившись за упокой души моего наставника и духовного отца, я все равно лежала без сна, а память мне подбрасывала один за другими эпизоды из истории, что связывала меня и отца Адульфа. Почему-то вспоминались не когда-то проведенные вместе с ним дела. Не его виртуозные комбинации, обставлявшие наших вечных конкурентов на поле борьбы с ересями и сектами, орден Святого Теодора. Не мудрые фразы моего куратора, а какие-то мелочи, глупости. Привычка вдумчиво покусывать перо перед тем, как начать писать, скорее всего, заведенная еще в коллегиуме. Его смешные письменные ошибки в речи Первомира – он так и не освоил этот древний язык, как следует, только навострился на нем разговаривать. До сих пор не понимаю, как ему удалось с этакой латынью получить образование. Клякса на письме о моем освобождении, подписанном архиепископом. Этим письмом монсеньор Адульф размахивал перед следователем Инквизиции и шипел при этом, как разъяренный кот. Что он говорил и что ему отвечали, я не помню, а клякса на торопливо подписанном документе почему-то застыла в памяти. После, когда он уже увозил меня в закрытой карете прочь из тюрьмы, он спросил строго: «Вас там не сильно обижали, дитя мое? – Не больше, чем вы их, отец мой. – Это хорошо, а то пришлось бы возвратиться и еще им добавить». Я вспоминала, и каждое воспоминание кричало о том, что я уже никогда не услышу его сухой негромкий голос, не получу письма, не увижу по возвращении спокойного вопрошающего взгляда.

И упорно лез мне в голову наш последний разговор перед моим отъездом: «Не боитесь, дитя мое? - Нет, монсеньор. – А зря, я и то беспокоюсь». Тогда я неожиданно поняла, что отец Адульф рискует не меньше, а может, и больше, чем я – он уже был на такой высоте власти, что каждый неверный шаг мог оказаться последним. Но у меня до сих пор не укладывалось в голове, что он мог вот так вот просто взять и умереть.

На другой день я отдала длинную шифрованную бумагу Тибальду с просьбой переслать туда же, откуда мне пришло письмо. Ти украдкой бросил мне сочувственный взгляд (видимо, вид у меня наутро после бессонной ночи был еще тот), но ничего не спросил. Только принял бумагу, которая тут же исчезла в бездонном вороте его застиранной до дыр темной рубахи.

Следующие несколько дней прошли для меня, как в тумане. Большая часть сил у меня уходила на то, чтобы выглядеть и вести себя, как обычно, не вызывая заботливых расспросов. Стрекоз я разогнала по индивидуальным практическим заданиям и требовала с них письменных отчетов, безжалостно заставляя переписывать невнятные творения – большая часть из моих курсантов была худо-бедно грамотна, а остальные мучительно осваивали сию премудрость, это было одно из моих требований при их поступлении в школу. Подобная тренировка для курсантов все равно была необходима, а мне такое расписание занятий позволяло не быть постоянно на людях.

Собраться и привести себя в окончательно пристойный вид мне пришлось, только когда меня вызвали на ковер к моему самому близкому начальству. Капитан был напряжен и взвинчен, насколько я его успела изучить:

- Домна Хенна, у нас смена нанимателя. Старый Немико передал корону и герб своему сыну, я только что имел разговор с бароном Примо да Норейро.

Я ответила, думая о том, что Ти оказался прав:

- Хорошо, - и тут же пожалела, Богомол уставился на меня своими немигающими ледышками глаз:

- Не вижу ничего хорошего, признаться.

Я спохватилась:

- Не обращайте внимание, мессен дженерале, это привязавшееся присловье. На самом деле, я согласна, ничего хорошего тут нет. Вы будете перезаключать договор?

Богомол прохладно ответил:

- Да, сейчас я буду писать свое предложение новому барону. Полагаю, что ему будет дешевле со мной договориться, нежели оборонять от Роя свою столицу. Но посоветоваться с вами я хочу по другому поводу.

- Слушаю вас, Богомол.

Капитан немного помолчал, а затем спросил:

- Скажите, домна Хенна, не известно ли вам по вашим богатым связям что-либо о графе Диего да Кастиго? Поясню сразу – Примо да Норейро рассчитывает на него, как на союзника в войне, которую он желает продолжать.

То, что граф да Кастиго, постоянно бузящий в королевском совете и являющийся явной оппозицией короны – потенциальный союзник новоиспеченного барона, было очень вероятно. Намеки на это попадались и в том, что писал мне Эст со слов своего осведомленного приятеля дона Сесара, называвшего себя приятелем барона, и в рассказах Тибальда, собиравшего слухи со всех торговцев Аменазы. Но ничего, выходящего за пределы сплетен у меня на руках не было, поэтому я отвечала.

- Мессен дженерале, я знаю об этом сеньоре не больше вашего. Но раз о нем необходимо составить мнение, то лучше не гадать на пустом месте, а посылать надежного человека в Априетто быстрей, чем мы планировали. Из Априетто можно перебросить агентурную сеть на другой берег Рио-Байо за месяц, если не меньше, а там уже начинаются владения вассалов Кастиго. Я могу рекомендовать Одонато – он мыслит наиболее самостоятельно из всех курсантов.

Богомол, поразмыслив недолго, согласился:

- Что ж, пусть едет Одонато. Начинайте готовить его к отъезду, а задания для него мы будем составлять вместе.

Я ничуть не возражала и в тот же день сообщила Одо, сколь ответственная миссия ему поручается. Он был польщен и принялся за подготовку с большим рвением.

Пока я собирала для первого резидента Роя ориентировку, ко мне пришла на ум мысль, которая явно заблудилась за последние дни в моих душевных метаниях. В письме отца Михаила было явно сказано: отчет по обеим миссиям. С двуначальной линией я кое-как начала работать, хоть и не могла пока похвастаться большими успехами, а что касается расследования гибели домена Эскондите, то я даже не знала, как к нему подступиться. На самом деле, само имя графа да Кастиго давно могло натолкнуть меня на идею, что в семье низложенного полторы сотни лет назад короля Эскондите, приведшего свой народ в Энтраду, могли храниться интересующие меня сведения хотя бы в виде предания или реликвии. Все-таки до чего лень и трусость присущи человеку. Пока ему не свалится на голову беда, соображать он не начинает. Мне понадобилось оплакать отца Адульфа, чтобы голова у меня заработала в сторону решения той задачи, которую он мне поставил.

Но пора было прекращать страдать и хныкать и начинать искать выходы ко двору Северного Волка. Миссия Одонато обретала простой и ясный смысл: ему необходимо было собрать все доступные факты, по которым удастся просчитать интересы и характер графа да Кастиго. Окажется он союзником Норейро или нет, сильно влияло и на положение Роя, и в целом на развитие событий в домене, но у меня не было опыта в анализе военной части политики. Поэтому мне необходимы были советы Богомола, неплохо соображавшего по этой части. А уже потом, зная, что из себя представляет граф, можно будет искать повод к нему подобраться для человека, который сможет это проделать. Такой человек у меня на примете был только один, и он еще не доехал до Аменазы.

* * *

Эстебан Вега, июль 153 г. от з.Э.

Развалины закончились, когда я уже и не чаял, что путь по ним когда-нибудь прекратится. Словно по пробуждении от кошмара я с недоуменьем слышал пение птиц, всматривался в краски леса и вдыхал пряный медовый запах, исходящий от полевых цветов. Еще вчера мнилось, что серо-рыжая хмарь никогда не расступится и не выпустит караван из царства ржавой мертвой почвы, громадья бесформенных скал слева и справа от дороги, пронзительного воя ветра, напоминавшего голос живого, но подраненного и крайне недоброго зверя. И это ведь были еще не сами Руины, а узкая полоса пустоши между двумя массивами обломков Древних городов или храмов – кто их разберет. Прав, тысячу раз был прав дон Сесар, отговаривавший меня от этого пути и уступивший лишь под натиском моей несокрушимой решимости попасть в Норейро не поздней начала августа.

Мы простились с Гильермэсом в Анфренто, на границе церковных земель и владений графа Сьемпре. Там мой ушлый приятель порыскал по трактирам и, откопав каких-то своих шапочных знакомых, пристроил меня к каравану, державшему путь в Феруэль через пустоши. Обменялись голубями, долго обнимались на прощание, хлопая друг друга по спинам и обещаясь писать чуть не каждую неделю, ну и выпили наконец на брудершафт, после чего я, сделав над собой небольшое усилие, назвал Сесара «дружище» к его вящей радости. Сам он направился на север, в земли своей загадочной зазнобы Элурии, с коей переписывался, покуда хватило голубей и, видно, преуспел – по крайней мере, заручился от нее приглашением посетить баронство Сакабокадо. Я намекнул ему, как к слову пришлось, что у него завелся серьезный соперник из военных, приближенных к двору, но Сесар небрежно отмахнулся:

- А, это маршал Родриго да Фортунатто. Тоже мне, соперник, смех один. Меня, признаться, гораздо больше беспокоит барон да Корта-Баро, этот измором возьмет любую крепость и любую женщину. А дон Родриго – хороший старикан, но у него нет на уме ничего, кроме службы, Элурия с ним быстро заскучает, да и к тому же ему скоро будет некогда – пойдет воевать с Норейро.

Мне к тому времени уже тоже было известно имя моего второго заказчика, поскольку дон Родриго с военной прямотой подписывал для меня векселя своим полным именем и званием. Посему я не разделял оптимизма своего друга Сесара – судя по тому, с какой частотою мне приходилось строчить и пересылать голубиной почтой для Фортунатто поэзы, а также с какой щедростью их оплачивали, они благосклонно принимались надменной домной Элурией. С меня даже порой забывали требовать ценные сведения, за каковыми, в общем, Увада меня изначально и нанял. Сесар же, похоже, полагал, что его отношения с избранницей уже столь близки, что можно прекратить оказывать знаки внимания наподобие стихов – распространенная и зачастую роковая ошибка влюбленных и поэтов.

Нынче ж я приходил в себя после прохода меж Руин в придорожной корчме в Эсколо, запивая кисленьким винишком бобовую кашу, и раздумывал, не написать ли мне моим добрым покровителям Сесару и Уваде или подождать до конца путешествия. В конечном итоге решил, что еще дюжину дней оба они без моих каракуль переживут, и спросил себе еще кувшин – распробовав, я нашел местный сорт не таким и примитивным, как он мне показался вначале, в нем обнаружился изящный букет и пикантная горчинка. Да и странно было бы сидеть в питейной и не пить, не правда ли?

Кабак меж тем стремительно заполнялся различными разбойными рожами, ободранными и загорелыми, да еще и при оружии. Вели себя оные личности весьма развязно, громко требовали себе вина и баб, а также обменивались меж собою громкими шутками, за кои, будь я правителем здешней области, повесил бы их немедля на ближайшем дереве – сии вооруженные мужланы изволили выражать свое недовольство представителями королевской власти и желали им всем по примеру некоего наместника поскорее сдохнуть в Руинах. Шутка имела успех, хозяин лыбился и наполнял кружки, а местные завсегдатаи подхватывали тему, явно симпатизируя мятежникам. Я решил тем временем не дожидаться продолжения, а потихоньку улизнуть, ибо в общем шуме и толкотне это было несложно проделать.

Но не тут-то было – возле двери меня самым грубым образом схватил за пояс один из бандитов и бурча что-то про мой музыкальный инструмент, поволок к дальнему столу, за которым восседал, похоже, атаман сей шайки. Так я предстал пред очи самого Малькольма Свиноухого, как мне отрекомендовали его соратники. Виду он был внушительного и мощного, а голосом обладал низким и хриплым. Дыша на меня сложной смесью перегара, лука и какой-то коры, кою он жевал после приема пищи, вроде как в гигиенических целях, мессен Малькольм поинтересовался моим именем и званием, да высказал свои сомнения, не шпик ли я проклятых супостатов, обдирающих несчастную землю Феруэль непомерными налогами. Я поспешно начал убеждать его в обратном, указуя на лютню, и предлагая самому убедиться, что ремесло мое совершенно другое.

Разбойник милостиво согласился, после чего я был вынужден развлекать его компанию в течение часа препохабнейшими произведениями, содержащими намеки на несправедливость сеньоров и жадность отцов церкви. Мой тонкий юмор не всегда доходил сразу до слушателей, но когда я догадался предварять куплеты подробными пояснениями, дело пошло на лад – корчма сотрясалась от хохота и комментариев, и замирала в нетерпении ожидая следующего пасквиля. Меня норовили накормить уже третий раз и постоянно подливали вина мне в кружку, так что я при всей своей любви к сему напитку, предпочел через раз незаметно проливать его на пол – хмельная голова была для меня опасна, пока я не унес отсюда ноги. Но отсмеявшись над моими летрильями, Малькольм вдруг прикрикнул на свою братию и велел не толпиться и не утомлять певца, то есть меня, а дать нам спокойно поговорить. Место вокруг как по мановению волшебного жезла расчистилось, мы остались за столом вдвоем с атаманом, а присные его рассредоточились по прочим лавкам, от нас подальше.

- Складно поешь, хорошо, - Малькольм гудел и булькал, однако, пьян он был не боле моего, видно, тоже берег ясность рассудка. Я с достоинством поклонился:

- Рад, что мои скромные вирши пришлись вам по вкусу, мессен Свиноухий.

Тот хохотнул, услыхав такое обращение, но тут же посуровел:

- Ты вот что мне скажи: верно ли то твои сочинения, или чужое перепеваешь?

- То, что слышали вы сейчас – в основном мои, но могу и чужих спеть, если изволите. Добрый трубадур чтит собратьев по перу, хоть и стремится внести свой скромный вклад…

Малькольм меня недовольно перебил:

- Хрен и на твоих собратьев, и на твой вклад. Ты мне вот что лучше скажи: ежели заплачу, напишешь мне, про что велю?

Воистину, Энтрада стремительно поднималась в моих глазах, как домен просвещенный и осененный крылом культуры, раз уж бандиты с большой дороги изволят заказывать поэтические произведения…

- Для вас, мессен Малькольм – со всей моей радостью желал бы и бесплатно поработать, однако за вознаграждение буду благодарен, ибо поиздержался в дороге…

- Лады. – Атаман бросил на стол небольшой, но увесистый кошель и выразительно прихлопнул его ладонью. – Накропаешь за вечер песню о том, какие суки – попы бергианские, твое будет.

Я полез в мешок за бумагой и чернильницей, пытаясь сообразить, для чего подобному субъекту мог занадобиться антиклерикальный пасквиль. Ничего умного мне на сей счет в голову не шло, и я решил отложить сию странность, как вдруг вспомнил, что нахожусь на землях мятежного барона да Норейро, какового Сесар характеризовал исключительно как «сундук со сказками» - речь тогда у нас зашла о непростых отношениях барона с церковью. Я надеялся начать разбираться с этими загадками, когда доберусь до Аменазы, но они меня подкараулили раньше. Ну да нет худа без добра, эти отнюдь не возвышенные размышления навели меня на идею, как скроить текст, и вскоре я представил вниманию атамана следующее:

Нету денег на жратву,

Даже на постой...

Вознесу-ка я хвалу

Церкви Пресвятой!

Берг-заступник всеблагой

Там на небесах

Вспомнит, что не ей одной

Тешиться в деньгах...

Верно, мне перепадет

Капелька вина

Та, что в преподобный рот

Льется, как волна.

С женским полом разговор

Прекращу тотчас:

Мне ж теперь супериор

Шлюх своих отдаст!

А другой отец святой

В щедрости своей

Мне тюфяк уступит свой

С дюжиной кистей.

В пост мне точно разрешат

Дичь гонять в лесу,

Масла выдаст мне аббат -

Жарить колбасу.

А монахинь добрых рой

Мне натащит враз

Воз посуды дорогой

И зеркал, и ваз...

Протрезвею, похмелюсь,

Станет ясно мне:

Этак скоро я спалюсь

В адовом огне!

Лучше буду голодать,

Мокнуть под дождем,

Нежли церковь восхвалять,

Сей развратный дом!

Малькольм выслушал мой экспромт на одну из простеньких мелодий, подходящую для сатиры любого содержания, затем велел спеть еще раз. Бандиты, порядком уже осоловевшие, поначалу не расслышали, что я возобновил музицирование, но тут попритихли и тоже слушали, настолько вдумчиво, как могли. Заканчивая петь почти в полной тишине, я начал обливаться нервным едким потом, но бодро завершил куплет и залихватски тренькнул напоследок по струнам. Долгих две секунды молчания публики стоили мне десятка седых волос, не менее, но вот Малькольм воздвигся из-за стола и хрипло гаркнул:

- Хэй! Добрая песня!

И вся его братия подхватила: «Хэй! Добро!», и кабак заполнился стуком кружек и приветственными воплями. Похоже, я снискал себе славу среди этих простых мужественных людей…

* * *

До Аменазы я добрался без приключений, пару раз меня даже уважительно отпускали тормозившие путников на тракте разъезды мрачных мужиков, когда я называл свое имя – верно, мессен атаман наказал своим бандитам меня не трогать, а новости по его людям распространялись с поразительной быстротою. Начиная с Пелигро на дорогах стало поспокойнее, ночевать в стогах свежескошенного сена было истинным удовольствием, даже если спишь один – словом, жизнь налаживалась.

Сесар прислал голубя, намекая, что неприступная крепость Сакабокадо подумывает о сдаче, я пожелал ему ответным письмом удачи и посетовал на то, что, подобно сапожнику без сапог, устраиваю чужое счастье, а сам одинок, как перст. Да еще письмом же мне пришлось очередной раз объяснять мессену да Уваде, что его идея насчет кабацких песен, прославляющих королеву и наследника, не диво как хороша. Мне приходилось по дороге через Финсеа-Реал изредка слышать подобные верноподданнические творения, и звучали они совершенно чудовищно, кроме того зачастую вызывали заслуженные тумаки от честного народа, каковой, как известно, не обманешь. Я был полностью согласен с горожанами, побившими виршеплета, потому как дурных стихов не терплю с детства, о чем бы они ни были писаны.

По придорожным деревушкам народ вовсю судачил о том, что старый барон-де совсем занемог и корону, значить, свою баронскую сыну оставил. И непонятно, каков окажется молодой-то барончик – не начнет ли лютовать. Вишь ты, урожай, добрый поспевает, хвала Солнцу-батюшке, всем должно хватить, ежели опять войны не случится, такой-растакой. Не зря я торопился, в подобные моменты смены власти и смут обычно и находится интерес для Хенны и святых отцов, что незримо стоят за ее хрупкими плечами.

Наконец, я отыскал на самом юге Аменазы наскоро возведенную бревенчатую крепость, в коей окопались железные жуки. Это, в общем, не составило мне особого труда – о них тоже много болтали, но безо всяких глупостей, наподобие превращения в ос и мух, так, перемывали кости попорченным солдатами девкам, да плакались, что наемники грабят, хоть и без особой наглости, не то, что прежние. В крепость Роя я не пошел, а выбрал поблизости кабачок, куда частенько шлялись жуки, кто на законный отдых, а кто в самоволки. Через пару дней моих вечерних выступлений с песнями, пасквилями и причитаниями, что податься мне, убогому, некуда, разве что в солдаты, меня уже стали вовсю приглашать к Железным братьям, обещая доброе жалованье и веселую компанию. Когда мои собутыльники торжественно пообещали самолично препроводить меня назавтра к своему капитану и дать все приличествующие рекомендации, я уже было собрался напиться вслед за ними с чувством перевыполненного долга. И тут совсем захмелевший мальчишка из-за соседнего стола переполз на лавку рядом со мною. Я хотел было турнуть недоростка из взрослой прилично набравшейся компании, когда юнец повернул ко мне безбородое лицо, на миг открывшееся из-под шапки. Пришлось мысленно похвалить себя за то, что не успел нажраться наравне с прочими, и тут же обругать – не люблю, когда меня переигрывают в фиглярстве, даже по пьяни.

И вот уже мы с юнцом, поддерживая друг дружку, чтоб не упасть, вылезаем из кабака, и влечемся вон из деревни в сторону Роя, и я пою нечто воинственное, стараясь, чтоб язык заплетался поболее. Но у ближайшей же заросшей лощинки, мы решительно свернули туда, где ветви скрыли нас обоих от дороги, по коей, несмотря на поздний час еще могло кого-то носить. Только удостоверившись, что мы исчезли незаметно и надежно, я развернул к себе своего спутника и первым делом крепко прижал к себе, так, что ребрышки хрустнули. А потом отстранил от себя на вытянутых руках и заглянул в глаза недоступно-загадочной дамы Алисии, говоря же попросту, моей названной сестренки Хенны – глаза оказались грустные.

[1] Мастер игры (лат.)

Глава 4

Глава 4.

Но я уезжаю, потому что всем, что я имею сейчас, я обязан тому, что мы сделали тогда, а человек должен платить за то, что получает в этом мире. Может быть, поэтому Господь сперва делает нас детьми и ставит к земле поближе, потому что знает: вам предстоит много падать и истекать кровью, прежде чем вы выучите этот простой урок. Платить за то, что имеете, обладать тем, за что платите… И рано или поздно, чем бы вы ни владели, все возвращается к вам домой.

Стивен Кинг

Хенна Дегил, август 153 г. от з.Э.

Августовские ночи становились дольше и холоднее, ветер манил из душного шатра под Млечную дорогу. Я плохо засыпала и еще более скверно спала со времени получения последних вестей из дома, несмотря на усталость. Но этой ночью я твердо решила выспаться, чтобы в кои веки не клевать назавтра носом на утреннем занятии со Стрекозами, и тщательно зашнуровывала вход в палатку (чтобы избежать искушения выставить голову за порог и валяться на спине, глядя в небо, пока оно не начнет тускнеть). И как раз в эту минуту на улице, у самого входа в мои покои послышалось чуть слышное покашливание.

Я уже успела возненавидеть способность Ти подкрадываться совершенно бесшумно и привыкла отличать его голос даже при отсутствии членораздельной речи. Cо вздохом выдернув только что продетый через дырочки шнурок, я высунулась наружу. Тибальд хриплым шепотом поинтересовался:

- Проветриться не хочешь?

Что мне оставалось делать? Радуясь, что не успела раздеться, я полезла вон из палатки, стараясь производить как можно меньше шума. В словах Ти мне почуялась тревога, да и рожа у него обнаружилась даже в слабом свете звезд заметно хмурая. Торговец приложил палец к губам и, мотнув головой в строну своего фургона, направился туда, а я послушно двинулась следом. Кажется, мне наконец удалось повторить его плавный кошачий шаг, так что через лагерь мы проскользнули, как две тени. Тибальд шмыгнул внутрь фургона и придержал кожаную шторку, пока я забиралась в его дом на колесах.

Шторки он сразу задернул наглухо, а потом стянул плащ с фонаря, стоявшего на полу. Свет огарка через мутное стекло осветил внутренность этого странного сооружения. Мне давно любопытно было в нем побывать, но Ти до сегодняшней ночи меня в гости еще не зазывал. Фургон был уютен, чисто прибран и не загружен товаром, в нем вполне можно было стоять, почти не пригибаясь, спать, не рискуя свесить пятки на улицу, и даже писать бумаги за откидным столиком, прикрепленным к стенке. Что удивляло, так это то, как все было слишком аккуратно изготовлено. И стены чересчур прочные, и доски пола необычайно добротно и плотно подогнаны. А еще изнутри колымага Ти показалась мне гораздо меньше объемом, чем виделась снаружи. Мне подумалось, что контрабанды в нее влезает больше, чем вся эта конструкция весит вместе с колесами, тем не менее, сказать на первый взгляд, где расположены тайники, я бы не взялась. Под полом, скорей всего, и за стенами тоже может быть, но искать замучаешься. Тибальд опустился на расстеленное вдоль стенки одеяло, приглашающе похлопал ладонью рядом с собой. А когда я устроилась, небрежно уронил:

- Сваливать мне отсюда надо, и быстро.

Говорил он тихо, в глаза старался не смотреть. Я попыталась сделать так, чтобы голос мой звучал еле слышно, но дружески и ободряюще:

- Слушаю тебя, Ти. Что случилось?

Он порылся в кармане, вытащил замызганную бумажонку и молча сунул мне в руку. Я повернулась поближе к фонарю, с трудом разбирая мелкий торопливый почерк:

"С поставщиком нашим случилась беда и нового полотна мы едва ли достанем. Озаботься другими каналами, а то боюсь, как бы нам не протянуть ноги. Старый дядя нашего поставщика разошелся не на шутку, так и рвет, так и мечет. Твой брат, Бо".

У меня заскребли на душе разом с десяток кошек. Бо – это был тибальдов проводник из Аккьяри, который взялся провожать проклятых двуначальцев. И вот теперь этот парень где-то нехорошо влип, а заодно с ним и Тибальд. Я не очень поняла, каким именно образом, и что имеется в виду под «полотном», но выяснять подробности не стала, а сразу спросила:

- Я могу чем-то помочь?

Тибальд мрачно буркнул, изучая носки своих сапог:

- Можешь, а то б не звал.

Мне почудилась то ли обида, то ли укор, и на всякий случай уточнила:

- Я перед тобой ни в чем не виновата? Нигде тебе дел не испортила?

Ти повернул ко мне лицо, и я поняла, что это не упрек, а просто нервное напряжение пополам с усталостью. Он ответил неожиданно тепло:

- Да нет, Господь с тобой. Ты… хорошая девочка, храни тебя Создатель.

Раньше мне не доводилось слышать от Тибальда божбы, и даже в голову не приходило задаться вопросом, кто он по вероисповеданию. В Энтраде редко поминали Создателя, призывая лишь святого Берга или языческого Отца-Солнце по любому случаю жизни. Получалось теперь, что этот проходимец мне брат по вере. Видимо, крепко припекло моего негоцианта, раз о Господе вспомнил. С другой стороны, странно было бы, если б отец Адульф в качестве доверенного человека выбрал варвара или еретика, так что мое удивление было недолгим. Я попросила:

- Расскажи, что стряслось, придумаем что-нибудь вместе.

Ти ответил уклончиво, снова опустив глаза:

- Я разворошил муравейник и муравьев оказалось больше, чем я думал. Боюсь, как бы у нас у всех не началась полоса бед… - Он отвернулся и прибавил с горечью, - Стыдно, что не могу тебе ничего сказать, даже намекнуть. Ты уж прости старика…

На вид он действительно как-то постарел, словно вылинял. Мне слышно было по голосу, что Ти не врет. Он бы и рад рассказать мне о какой-то скверной истории, в которую влип, но не может. Я ждала, пока он надумает продолжить, а Тибальд молчал, глядя в пол. В конце концов он что-то про себя решил и тут же приобрел страшно деловой вид, означавший, что, несмотря на все трудности, он просто так не сдастся:

- Я тут мозгами пораскинул. Хочу тебе сделку предложить. – И ухмыльнулся мне заговорщицки. Я всем своим видом показывая, что мне страшно интересно, тоже ему улыбнулась.

- Хорошее дело, давай.

Тибальд выдержал паузу и продолжил тоном, будто речь шла об очередной продаже клетки голубей:

- Купи фургон. – И широким жестом обвел пространство вокруг нас. - Вот этот.

Это было что-то новенькое, я недоуменно приподняла бровь:

- И не жаль хорошей вещи? – очевидно было только одно, что меня втягивают в какую-то аферу.

Ти махнул рукой:

- Для хорошего-то человека чего жалеть… Не в том дело. Меня с ним любая собака узнает, а ты не при делах, тебе можно.

- А что за дела? Съездить что ли куда надо?

Тибальд одобрительно кивнул, но взгляд у него стал жестче, ухмылка пропала:

- Надо. В Веранию, к Кастиго.

А вот это становилось интересно. Я уже всю голову изломала, как бы мне подобраться ко двору Волчьего графа и выяснить хоть малую толику из того, что происходит на Севере. Но это я, а Тибальд-то каким боком влез в высокую политику? Он тем временем продолжал, отрывисто выталкивая из себя фразы:

- Граф для наших дел человек конченый, неразумный. Дам я тебе груз, сбыть его надо в графских землях. – Ти примолк, бросил на меня косой взгляд, и решительно закончил. – Это груз черного камня, тащить с собой мне его несподручно, а выбросить жалко.

- Ого! – вырвалось у меня. Тибальд вздохнул – мол, так получилось. Я вкрадчиво сказала:

- Ти, это не тот случай, когда меньше знаешь, крепче спишь. Ты больше ничего не хочешь рассказать мне про этот груз?

Торговец помедлил секунду, потом задумчиво проговорил:

- Скажем так, это удавка. Но против кого ее применить – решай сама.

А вот такого я совсем не ожидала. Получалось, что Ти повязан в делах гораздо более серьезных, чем я могла предположить. До сего момента я по наивности считала, что все наоборот, и если мне понадобится сыграть Тибальда втемную, то он от меня никуда не денется. А теперь мне оставалось либо принимать его игру, либо отказываться. Ти тем временем прибавил:

- Камня там золотых на шестьдесят, если продавать в большой земле. Но мне сейчас… Другие вещи важнее. - И снова замолк, не пускаясь, как обычно, в многословные объяснения. Давить на него было явно бесполезно, но я все еще ничего не понимала. Оставалось осторожно рассуждать вслух:

- Ти, я в отличие от тебя контрабандой занималась редко. И по-любительски. Пока я хорошо вижу, как этой удавкой удавить себя легко и быстро, а что с ней делать еще – не мыслю.

Он ответил, не раздумывая:

- Либо скинь кому-нить по дешевке и донеси. Либо… - он наклонился ко мне и еще тише, чем до этого, прошептал, - Подстрой какой-нибудь обрядик, и жди, пока удавка сама затянется.

Ти испытующе на меня посмотрел, словно проверяя, разумею я, о чем речь или нет. Я начинала понимать, но понятое меня совершенно не радовало. Это дело пахло или костром трибунала Церкви св. Берга, или виселицей графа да Кастиго. Тибальд удовлетворился моим выражением лица и назидательно произнес:

- Только для обряда дурик нужен, тут без дурика никак нельзя.

Ах ты, сукин ты сын. На кого ж ты, подлец, еще работаешь? Я резко спросила, почти не понижая голоса:

- Груз обещан сеньору да Кастиго?

Ти покачал головой с каким-то неопределенным выражением и ответил уклончиво и тоже негромко, но в голос:

- Дам я тебе наколочку на одного дурика...

- Если дурик хоть что-то понимает в обрядиках, - я все еще надеялась просчитать, в чем тут дело, но по идее мне было пора начинать злиться, - то он мякину за версту почует – я-то в них не разумею.

- Не, тебе в них разуметь и не надо, - Ти вытащил из-за пазухи парсуну, показал мне, повернув так, чтобы свет хорошо падал. На деревянной пластинке размером с ладонь было вполне узнаваемо изображено лицо пожилого мужчины в белом капюшоне, украшенном по краю сложным орнаментом – властное, настороженное лицо, чуть перекошенное вправо. Раз увидев, точно ни с кем не спутаешь. А узор на плаще очень напоминал то ли руны, то ли иные языческие знаки. Я подняла на Ти вопросительный взгляд, тот снова перешел на отрывистый шепот:

- Это не простой дурик. Он из тех, кому надо. Живет в Арабалло, столице Верании. Его люди мой фургон знают, как увидят – сразу ему доложат. Камень ему сильно нужен, сам прибежит. Шестьдесят не шестьдесят, а что-то он тебе даст. Мне потом за фургон деньжат подкинешь при случае, если жив буду. Остальное забирай себе, я от дела отскочил, на долю не рассчитываю… – Ти протягивал мне портрет, глядя обеспокоенно, напряженно.

Я не торопилась брать парсуну, смотрела на нее и на то, как подрагивают держащие ее пальцы. Мне словно предлагалось взять вместе с нарисованным лицом и эту дрожь, и все, что ее вызывало. Причиной нервов Тибальда, скорее всего, было не опасение, что я его сдам в какую-нибудь надлежащую инстанцию. Он все-таки уже не первый день был со мной знаком и сам был далеко не идиот. Я вдруг поняла, чего он боится. Что я просто откажусь. Он о чем-то молча меня просил, и тихо бесился от того, что не может это сделать вслух, я чувствовала это, несмотря на самые поганые подозрения в его адрес, что выстраивались в голове сами собой. У меня промелькнула мысль: а что я теряю? Ти уедет, а я буду спокойно разбираться, что мне делать с грешным фургоном и загадочными дуриками в плащах с руническими знаками на кайме. Я приняла у него из руки картинку и кивнула:

- Разберусь. – И спросила, как можно небрежней. – Тебя-то ждать еще, или ты теперь в Энтраду не ногой?

Тибальд выдохнул с облегчением, и ответил просто:

- Не знаю.

Помолчали. Ти тоскливо пробормотал:

- По-дурацки все складывается.

Затем добавил будничным тоном:

- Спать пора. Завтра меня уже здесь не будет. Ровной дороги и удачи тебе… - он осекся и совсем тихо закончил, - …дочка.

И полез к выходу выпускать меня из новоприобретенного мной чудо-фургона, набитого контрабандным черным камнем. А когда я спрыгнула на землю, поймал меня за плечо и, бросив быстрый взгляд по сторонам, шепнул прямо в ухо:

- Снизу подлезешь, люк посередке. В поперечную щель нож загони и доски по одной сдвигай вперед, к козлам.

Мне показалось, что Тибальд хотел чего-то еще добавить, но он легонько оттолкнул меня и скрылся за шторками.

* * *

Эстебан валялся на траве и, изменяя своей привычке, не мурлыкал себе под нос. Шляпа прикрывала его физиономию от нежаркого предзакатного солнца. Я сидела на эстовом плаще рядом с эстовой же лютней, расправив юбки своего наряда скромной селянки, и сосредоточенно грызла травинку. Свой рассказ о выгодном приобретении фургона я закончила несколько минут назад, и теперь мой неутомимый друг размышлял, да и мне было над чем призадуматься.

Мы укрылись на верхушке высокого холма в полумиле от стоянки Роя. С одной стороны хорошо просматривалась дорога к замку, с другой как на ладони расстилался лагерь Железных братьев. Нас надежно укрывали от посторонних глаз выгоревшие пыльные кусты акации, но подобраться к нам незамеченным было сложно. Мы специально выбирали место, откуда были видны подходы со всех склонов.

С тех пор, как я объявила по Школе Стрекоз награду в баллах за верное сообщение о том, где я находилась во время своих отлучек, исчезать из расположения Роя стало для меня самой чем-то наподобие экзамена. Правда, в случае обнаружения слежки я безжалостно ее разоблачала и, напротив, начисляла штрафные, но Стрекозы все равно пасли меня неотлучно, даже нарываясь на дисциплинарные взыскания со стороны своих командиров. Азарт заработать лишний балл вынуждал курсантов идти на риски. Но на этот раз я постаралась, чтобы ни одна живая душа не знала, где я собираю лечебные травы и только что поспевшие ягоды терна.

- Слушай, - Эст неожиданно приподнялся на локте, сдвинув свою дурацкую зеленую шляпу на затылок, - а с чего этот Тибальд вообще к тебе приперся? У него тут друзей-приятелей полно, и вдруг – на тебе, вы ж знакомы без году неделя…

- Тот же вопрос я задаю себе целый день, - я намотала травинку на палец колечком, - В принципе, я допускаю, что ему некуда было податься, если его подставили подельники. Опять же, судя по тому, что Тибальд сбежал из Норейро, он не рассчитывает на покровительство нового барона, скорее, наоборот, скрывает от него свои дела. Но почему Ти обратился именно ко мне, все равно непонятно.

- На его месте я бы не стал с тобой связываться. Ты ничем не лучше этого Норейро, - со значением произнес вагант, и снова улегся на траву, прикрыв глаза полями шляпы.

Когда Эст начинает хамить, значит, что-то уже придумал и скоро поделится мыслями, как только найдет для них слова. Из-под шляпы донеслось:

- Нет, не получается, сестренка. Это просто-напросто подстава и ничего больше, как ни крути. И сам не поеду, и тебя не пущу, не надейся.

Так я тебя и спросила. Мне самой не нравилась эта история, дальше некуда, по-хорошему, надо было выскакивать из нее и искать более спокойных путей. Но что-то в сказанных, или, точнее, в так и не сказанных Тибальдом словах было странным. Мне упорно казалось, что им руководили по крайней мере не только нажива и стремление спасти собственную шкуру, а еще и некий секрет. Эта невыговоренная тайна связывала моего странного знакомца то ли с какой-то давней историей его собственной жизни, то ли с тем, что незаметно вскипало в Энтраде под коркой сонного уныния и показного равнодушия ко всему, что не касается простых сиюминутных выгод. Мне казалось, что в кои веки я нащупала выход на нечто важное, но это важное пока не схватывалось, ускользало. И еще, ждать, пока Одонато обустроится в Априетто, наладит связи, станет там своим и понемногу начнет разузнавать, что творится во владениях Волчьего графа, уже не было времени. События начинали развиваться слишком быстро, а Одо еще только доехал до коммуны, изображая из себя заезжего купца.

- Эстебан, мне нужно знать, что делается на Севере. Наверное, это не лучший повод туда наведаться, но если проскочить между язычниками и соглядатаями графа, то есть шанс разобраться сразу в двух запутанных узлах. Мне непонятно, зачем Кастиго кормит обещаниями поддержки барона Норейро, и я подозреваю, что здесь заваривается какая-то скверная каша с ведовством. – Я объясняла положение дел скорее себе, чем Эстебану. Все это было самоочевидно, но никак не оправдывало риска потерять Эста и влипнуть в какую-то грязную историю с продажей черного камня неизвестно, кому.

Я снова задумалась, царапая прутиком землю и перебирая факты, очищенные от моих догадок и предчувствий. Тибальд мне едва знаком, хоть и рекомендован Обществом. Он наверняка заботится не о моих делах, у него какой-то свой интерес, о котором он не говорит. Торговля черным камнем – подсудное дело, карается смертной казнью во всех пределах Энтрады, как и во многих других доменах. Черный камень используется как правило магами и жрецами сомнительных культов, большая партия груза – наверняка заказ каких-то чернокнижников или демонопоклонников. Стоп, это уже не факт, а предположение, но то, что черный камень субстанция ни для чего хорошего не применимая, сомнений не вызывает. Источник видений, как правило, наведенных, ингредиент для контакта с мертвыми, для обрядов вызова демонов, изготовления зачарованных вещей.

Вега молчал, что могло означать или крайнюю степень размышлений, или то, что уговаривать его уже бесполезно. На крайний случай я могла ему просто приказать именем Сердца Святого, но я никогда раньше такого не делала по отношению к своему другу юности. И начинать этим заниматься мне совершенно не хотелось, особенно в случае столь ненадежной и мерзостной авантюры.

- Эст, – я повернулась к нему, и мой веселый братец неожиданно серьезно глянул на меня в упор, перейдя в вертикальное положение, пока я размышляла о свойствах Тибальда и природе черного камня, – Я окончательно поняла, ты прав. Фургон никуда не поедет. Его надо спрятать для начала, а потом… потом разберемся.

Эстебан покивал, а потом вдруг спросил невпопад:

- Слушай, тебе очень нужно знать, что происходит на Севере?

И вот тут у меня зашевелилось под сердцем мерзкое ощущение вранья самой себе. Я все прекрасно рассудила: неоправданные риски, темная история, контрабандный груз. За исключением одной только малости. Я никогда не узнаю, что там на самом деле произошло, особенно, если другой воз черного камня доедет в Веранию не из Норейро, а, скажем, из Энтерио или Сакабокадо. Я в лучшем случае услышу о последствиях постфактум, когда уже будет поздно.

Эст сидел против меня и терпеливо ждал, пока я отвечу. Я все взвесила и кивнула:

- Да, очень.

И тут он обескураживающее светло улыбнулся:

- Ну так бы сразу и сказала! Раз очень надо, значит, что-нибудь придумаю. - И деловито осведомился, - Где там, говоришь, этот хрен в капюшоне обретается, в Арабалло?

- Эст! – Я предостерегающе подняла ладонь, - Погоди. Ты все правильно сказал чуть раньше – это подстава. Я даже уже начинаю понимать, какая.

- Ну? И какая же? – Эстебан был собран, деловит и явно уже соображал план действий.

- Очень простая. Тибальд вляпался в контракт с какими-то колдунами или жрецами. Уж не знаю, что они там не поделили, но Тибальду срочно пришлось уносить ноги из Энтрады, бросив груз. Поскольку его кинули, он посоветовал мне камень сбыть, а на покупателя донести кому-нибудь из власть предержащих, чтобы брали с поличным. – Эст одобрительно кивнул, показывая, что ход моих мыслей совпадает с его расчетом. В финале мое рассуждение хромало. – Дальше я теряюсь в догадках. То ли Тибальд надеется на стычку вокруг фургона, чтобы его бывших торговых партнеров перебили, защищая груз, то ли он рассчитывает, что, когда сделка всплывет, им не избежать костра.

Вагант подхватил:

- В общем, на хвосте у фургона будут висеть тибальдовы друзья, а если груз схватят люди Кастиго или церковники, то всех, кто будет при фургоне, отправят на эшафот, предварительно выяснив при помощи дыбы, кому предназначался камень, и в итоге кто-нибудь да выйдет на мужика в капюшоне.

- Именно. В любом случае Тибальд ничего не теряет, у его приятелей почти наверняка будут неприятности. А тот, кто поведет фургон на Север, станет тем самым дуриком, без которого никак нельзя, как справедливо заметил мой предприимчивый партнер.

Мы друг друга прекрасно понимали, как и раньше. Я подвела итог:

- Эст, ты туда не поедешь.

Он нахально ухмыльнулся:

- Это мы еще посмотрим. Фургон для начала надо замаскировать, чтобы его не узнавала каждая собака, а что еще можно сделать, я тебе попозже расскажу. Как придумаю.

Братец прыжком поднялся на ноги, потянулся, лихо заломил шляпу набок и подал мне руку. Я позволила помочь себе встать и размеренно, внятно произнесла:

- Эстебан Вега, я еще не решила, кто что делает, - активность моего братца могла оказаться совершенно некстати. Но не тут-то было, я уже не поспевала за тем стихийным духом, которого сама же и вызвала:

- Ну да, разумеется. Давай упустим единственную наживку на господ, охочих до черного камня – с которыми связался твой дружок Тибальд. А потом еще год будем их искать и не найдем… - Эст задушевно заглянул мне в глаза, - Сестренка, пойдем, провожу тебя до твоей казармы. Я сказал, что выкручусь, значит, выкручусь, я за безнадежные дела не берусь, ты же знаешь.

Я покачала головой:

- Ступай лучше в деревню, я сама дойду. Встретимся через два дня, договорим. Связь обычная, через таверну.

Он посмотрел на меня насмешливо и грустно одновременно и поцеловал мне на прощанье руку. А потом подобрал свой плащ, закинул на плечо лютню и нырнул в пыльные заросли кустарника. Я осенила его вслед Знаком Колеса и, провожая взглядом, увидела закат – тропка уходила на запад. Раскаленное добела светило зависло в двух шагах от горизонта, словно еще не решив, пора ли ему уходить. За пастбищами и полями вдали угадывалась кромка руин, рыжеватая под закатными лучами.

Эстебан только что подрядился выполнять миссию, которую почти год назад выдал мне отец Адульф, и она осталась мне, словно его завещание. Лорды и народ погибшего домена пришли в земли Энтрады под знаменами короля Кастиго, помнит ли его наследник, от какого проклятия они бежали через Промежуток на край Ойкумены? Сможет ли Эст добраться до этой тайны?

Я шептала молитву и, не отрываясь, смотрела на дорогу, туда, где через несколько минут должен был появиться мой безрассудный братец. Вот его нескладная фигура выскочила из распадка и бодро повлеклась в сторону деревни, куда уже тянулись телеги, и селяне возвращались с жатвы. Я подобрала свой мешок с ягодами и травами и потихоньку начала спускаться по другому склону, стараясь не выходить из тени акаций и не путаться в подоле широкой крестьянской юбки.

* * *

Эстебан Вега, август 153 г. от з.Э.

Провалявшись час без сна на душном сеновале, и так и не дождавшись проказницу Менгу, среднюю дочку хозяина, у коего я квартировал, я решился расширить в ветхой кровле дыру, чтоб было чем дышать. Навстречу мне через клочья соломы хлынул звездный дождь, и я невольно, как в отрочестве, залюбовался этим чудным зрелищем. Помнится, в Арноссе мы любили сидеть на крыше университетской больницы вместе с Хенной – я загадывал желания, а она мне рассказывала имена созвездий, знакомых мне по странствиям или еще неведомых. Это были хорошие времена, когда время моих скитаний с балаганом уже закончилось, а вагантские шатания еще не начались, краткая передышка, теплый дом, добрая мудрость мэтра Валентина, смешная строгость сестрицы Хенны, приезжавшей из своего коллегиума по праздникам...

Мы с ней еще тогда сдружились – вот, что меня до сих пор удивляет. Верно, оттого, что оба лицедеи, как ни крути, у меня уже тогда доставало чутья понимать, что благочестивая мордочка сестренки – всего лишь маска, причем не единственная. А потом, годы спустя, еще одна личина моей сестрицы вытащила мою задницу из Святого инквизиционного трибунала. У меня едва хватило самообладания не уронить челюсть на каменные плиты пола в зале заседаний – лжесвидетельствовала ведь, мерзавка, не поморщившись, что я де, исповедник двух обетов и действовал по указаниям Общества Сердца Святого. Как же, очень было нужно Обществу мне указывать, по каким кабакам шататься и какую ерунду по пьяни нести... Однако, поверили клятве на Святом Писании, куда бы они делись, покривились насчет методов Общества, да отпустили. А второй обет с первым заодно – меня ж, как недоучку, даже за полубрата в Обществе не считали – Хенна с отцом Адульфом мне потом задним числом справили…

Воспоминания набежали волной и отступили, оставив образ, ясный, как след прибоя на песке. То, что второго дня сорвалось у меня с языка само собой, и давило на сердце весь вчерашний день, теперь обретало форму и смысл. Я поеду на Север не потому, что я что-то дерзкое и невозможное придумал – в голове у меня было пусто и гулко, и не оттого, что поездка на проклятом фургоне принесет мне славы или каких-нибудь там денег. Нет. Если не поеду я, туда сорвется сестренка, это у нее на лбу было крупными буквами написано – что ж я ее, авантюристку, не знаю, что ли … А эта поездка – то, чего хочет от нее прохвост Тибальд, и вряд ли он желает Хенне добра. Я нашел, наконец, подходящие слова: за некоторые вещи, которые с тобой когда-то случились, надо рано или поздно платить, причем желательно собой. Для меня настало время расплатиться, вот и все.

И стало как-то легко и весело – тоже мне великий подвиг, довезти колымагу с грузом и подставить некоего дурика, а остальное по обстановке, посмотрим, насколько там все страшно. С этим благими мыслями я сам не заметил, как заснул, и проснулся от того, что физиономию мне ласкает дождь, отнюдь не звездный, а весьма обыкновенный. Пришлось подниматься и заделывать давешнюю дыру, пока не заметили хозяева.

Ближе к полудню дождь перестал, и я направился в таверну перекусить и подождать новостей от сестры. Вести, однако, оказались резвей завтрака – у самых дверей заведения меня поймал шустрый пацаненок, сунул в руку записку и топтался рядом, пока я не выдал ему монетку и подзатыльник в придачу. Наверняка ведь Хенна ему уже заплатила, негодяю мелкому, ну да Бог бы с ним. Вызывала она меня почему-то в Рой, да еще и к капитану Богомолу, хотя сама же мне вторую неделю твердила, чтобы я там носа не показывал.

В Рой меня пропустили с шуточками и прибауточками знакомые по таверне парни:

- Эй, студент! Все пропил, теперь решил повоевать?

- Давно пора, мы уж заждались, когда ты нам не в кабаке, а на бивуаке споешь – про бабу, которая в корыте!

Я улыбался, махал шляпой и салютовал лютней. Меня проводили к капитану и тут шутки кончились – это оказался мужик серьезный, не сказать мрачный, пить бы я с ним не хотел, это точно. Рядом с капитаном обнаружилась сестрица Хенна, в монашеском платье и крахмальном платке, каковой, демон меня побери, был ей очень к лицу. Когда я вошел в капитанов шатер, она мне ободряюще улыбнулась, а капитану сказала:

- Вот тот человек, о котором я вам говорила, мессен дженерале. Его зовут Эстебан Вега. – И представила заодно уж и его, - Эст, это капитан Кейнон Богомол.

Я раскланялся, а Богомол молча пялился на меня некоторое время немигающими рыбьими глазами, потом спросил:

- Это правда, что вы собирались вступить в Рой?

- Признаюсь, мессен Богомол, я подумывал об этом. – Я бросил взгляд в сторону Хенны, но она молчала и даже взглядом не давала мне намека – туда меня несет или не туда. Я продолжил наобум. – Не знаю, однако, насколько буду я ценен для вашего войска, ибо мечом владею разве что сносно, потому не решался явиться к вам ранее…

У меня, к слову сказать, и меча-то не было, и упражнялся я с ним последний раз года два назад в Адидже… Хенна меня прервала:

- Эст, можешь не выделываться, Богомол знает, что ты мой человек. - И повернувшись к капитану, прибавила, - Мессен дженерале, Эстебану на самом деле нечего делать в отряде, он сослужит гораздо лучшую службу, если его никак не будут связывать с Роем.

Капитан пожал плечами:

- Вам виднее. Но учтите, мне будет очень сложно объяснить жукам, почему ими командует посторонний человек.

Хенна нехорошо усмехнулась:

- Полагаете, объяснить москитам, почему ими командует новобранец, будет намного легче?

Я позволил себе вмешаться:

- Прошу прощения, но если мне предстоит командовать, то было бы неплохо сначала мне объяснить, кем и зачем, не находите?

Сестренка сказала непривычно для нее резко:

- Эстебан, два дня назад ты сказал мне, что ты готов ехать на север. Ты не передумал?

- Еще чего, само собой, не передумал. - Отвечал я как можно беспечнее, у нее вроде бы отлегло от сердца, а я продолжил. – Может, я сам сумею разрешить ту сложность, над коей вы оба сейчас ломаете головы.

- Хорошо. Так вот, - начала объяснять она, - тебе придется ехать вместе с тремя жуками Роя, ты будешь над ними старшим.

Богомол, похоже, этого не одобрял, но если сестренке что-то втемяшилось в голову, то против нее были бессильны ребята и поважнее капитана наемников. Значит, теперь убедить жуков, чтоб они меня слушались, была наша с капитаном общая забота, и нам с ним пора было искать общий язык, чем я и начал заниматься:

- Прекрасно, теперь я понял, и думаю, что разберусь с вашими жуками, мессен Богомол. Скажите им только, что я важный заказчик, который заплатит им за службу много денег. Я ведь заплачу им много денег, не правда ли, сестра Хенна? В крайнем случае, ограблю кого-нибудь на большой дороге и расплачусь, даже если ты меня не кредитуешь.

- Заплатишь, я в тебе не сомневаюсь. Тем более, что вы с жуками заберете десятую часть от суммы сделки. – Хенна, наконец, улыбалась не одними только губами. - Я же говорила вам, Богомол, этот малый не пропадет.

Капитан вовремя осознал, что сопротивление бесполезно и сдался:

- Ладно, я скажу им, что они выполняют специальное задание, служа мессену Веге. Давайте переходить к конкретике. Что мы должны в первую очередь сделать, чтобы перевезти этот ваш черный камень?

Уж не знаю, с чего сестрица решила посвящать Богомола в наши маленькие семейные секреты насчет выгодной торговли контрабандным грузом, но Хенна редко делала что-либо без дальнего умысла. Ответ у нее был, видно, заготовлен заранее:

- Во-первых, вывести фургон из расположения Роя и спрятать в холмах по ту сторону оврага, это сделаем мы с Эстом. Во-вторых, я прошу вас отправить маркитантов закупать продукты, которые можно выгодно продать на севере – это нужно, чтобы отвлечь внимание от настоящего груза. И еще Сверчок, Прус и Червонец должны помочь Эстебану замаскировать фургон – сейчас он слишком приметный – заодно они все вместе сработаются.

Мессену капитану, верно, были по душе простые и ясные действия:

- Отлично, тогда я отдам распоряжения, а вы делайте, что задумали.

На этом аудиенция закончилась, и мы с Хенной отправились делать то, чего еще и не начинали задумывать.

* * *

- Ну что, Эст, получается? – Хенна нетерпеливо заглянула между колесами под фургон, где я валялся, силясь сдвинуть проклятые доски, скрывающие тайник.

- Терпение и смирение, дорогая сестрица, - говоря откровенно, я уже успел про себя помянуть Тибальда всеми бранными словами, какие знал, и с трудом сдерживался, чтобы не начать делать это вслух. Наконец доска зашевелилась под давлением железки, которую мне удалось загнать в узкий паз, и внезапно легко сдвинулась вперед. Дальше дело пошло на лад – я нашел тот угол, под которым нужно было поворачивать рычаг. Передо мной открылся узкий лаз в днище фургона, я протиснулся туда и нащупал грубый мешок с острыми обломками камня, а рядом еще один. В тайнике противу ожидания было не душно, несмотря на жаркий день, а когда глаза привыкли к темноте, я рассмотрел слабый свет, льющийся тонкими струйками из отверстий, прокрученных по бокам ящика. Я подтянулся на руках и пролез внутрь. Тут было ненамного комфортней, чем в гробу, но один человек запросто мог проехаться в фургоне, никем не будучи замеченным.

- Хенна, посмотри, будь ласкова, видны снаружи дырки в бортах? – голос у меня звучал глухо и задушено, в горло полезла едкая пыль от мешков, в компании которых я возлежал, я закашлялся.

- Какие еще дырки? Вылезай, добром тебя прошу!

Значит, не видны. Я подумал, что мне тут вроде бы уже нечего делать, и полез наружу. Хенна обеспокоенно меня спросила:

- Что там?

- Да успокойся, пыльно, темно, но довольно уютно. Если хочешь, выкраду тебя из Роя, увезу с собой, ты в этом подполе прекрасно поместишься - я подмигнул, а она картинно возвела очи горе:

- Господи Спасителе, за что мне это наказание?

- Да ладно тебе, - протянул я примирительно, - я ж только хотел тебя порадовать, что кроме черного камня в этой развалюхе можно возить людей. Лучше всего связанных и с кляпом в зубах, но зато там есть, чем дышать и даже немного видно, какое снаружи время суток.

Сестрица вздохнула:

- Хорошо. Давай закрывать эту замечательную карету для перевозки пьяных вагантов и поговорим.

Вот кто бы говорил про мой длинный язык, а Хенна бы молчала – не зря я ее сестренкой именую, о, не зря! Нигде не видал подобной ей стервы, хоть и обошел добрых два десятка доменов, ежели не больше. Я решительно пресек ее попытку самой залезть под телегу – второй раз за это утро – и прикрыл тайник, теперь уже безо всякого труда. Похоже, телега беглого торгаша начинала меня слушаться.

Потом мы сидели рядом, свесив ноги, на задке фургона и некоторое время смотрели, как бродят и пасутся наши лошади – мне что-то подсказывало, что хватит уже трепаться, и смиренно ждал. Хенна первая нарушила молчание, не глядя на меня, выговаривая слова медленно и хмуро:

- Эстебан, на севере есть еще одно дело, кроме этого фургона. На самом деле, вся эта авантюра с черным камнем – только повод. Давай расскажу все, как есть, и мы вместе решим, что и как делать дальше.

- Да уж, давай ты мне расскажешь, как есть, - подхватил я, - а то ходишь, как тень, тайком слезы утираешь – думаешь, я у тебя слепой?

Она слабо улыбнулась:

- Нет, конечно, не думаю, - и тут же отвернулась в сторону, голос у нее дрогнул, - Эст, отца Адульфа убили.

Так вот в чем было дело… Хенна молча плакала, и упорно смотрела в стенку фургона, мне оставалось только осторожно приобнять ее за вздрагивающие плечи и бормотать что-то нечленораздельно-утешительное. Она быстро взяла себя в руки, оттерла глаза тыльной стороной ладони и благодарно кивнула:

- Мне и сказать было некому, пока ты не приехал. Помолись за него, ладно?

Я печально вздохнул, припоминая суровый лик нашего с сестренкой куратора:

- Не думаю, что меня кто-нибудь из святых станет слушать, но помолюсь, обещаю. Не смотри на меня так, родная, я не глумлюсь. Отец Адульф был добрый, я помню его и жалею, с тобой вместе.

Она уже снова смотрела не на меня, а куда-то вдаль, вид у нее был встрепанный и одновременно упрямый, она нервно сплетала и расплетала пальцы.

- Перед тем, как меня сюда отправить, отец Адульф дал мне поручение. Оно было странным, мне не приходилось с подобным делом сталкиваться раньше, и как за него браться, я не представляю до сих пор. Оно звучало так: «Миссия ваша будет заключаться в прояснении сути случившегося сто пятьдесят лет назад, когда домен Эскондите, опора бергианского ордена, рухнул под тяжестью неведомого проклятия». Эскондите – это родина сеньоров Энтрады, они здесь пришлые. Я искала об этой истории по всем библиотекам, до которых могла дотянуться, но не нашла почти ничего, кроме уже сказанного отцом Адульфом. Только один текст, и тот неполный.

- Я вообще об этом впервые слышу, сестренка. Расскажи мне, - попросил я. А про себя усмехнулся – если уж Хенне кажется это дело странным и невыполнимым, куда уж мне соваться. Сестра ненадолго задумалась, потом медленно начала говорить:

- Если совсем коротко, то дело обстояло так. Эскондите лет триста назад посвятил в истинную веру монах по имени Берг, затем он же основал там Святой орден, прославившийся проповедями, а также своим суровым уставом. Лет через десять после смерти брата Берга Конклав канонизировал его. А вскоре после этого оборвалась связь между кластерами. Почти на сто лет. Безусловно, учение Спасителя за это время несколько изменилось в оторванном от лона Церкви домене.

Я присвистнул:

- Получается, бергиане еретиками стали не от хорошей жизни?

Хенна кивнула:

- Да, собственно, их учение и ересью-то провозглашать не спешили, Святой Престол поначалу надеялся решить дело миром, когда лоцманы восстановили свои древние машины и проложили новые струны. Понтифик лично призвал главу Ордена св. Берга к Святому престолу, чтобы Вигилант доложил положение дел в Эскондите. Но бергианин отказался, ссылаясь на то, что его долг требовал оставаться в домене, в котором в момент восстановления связей происходили какие-то сложности с Сердцем. Вигиланта призвали вторично, на этот раз уже на суд. Он снова отказался, аргументируя свой отказ все тем же и смиренно умоляя не лишать домен и домен-лорда поддержки святой силы в тяжелый час. Тогда его отлучили от церкви и направили в Эскондите армию.

- Ого! Получается, Вигилант достукался до Священного похода? – странно, но раньше мне не приходилось слышать об этой истории даже от моего энтрадского однокашника. Хенна нетерпеливо махнула рукой:

- Да, но это только самое начало. Нечто действительно странное случилось, когда армия, под знаменами Священного похода подошла к Эскондите и увидела, что домен гибнет и разваливается на глазах. Единственное, что стало ясно, пока домен окончательно не распался - что все люди, ведомые домен-лордом Эскондите ушли сквозь Промежуток. Позже стало известно, что король Кастиго, поддерживаемый благословением Вигиланта, довел свой народ до далекого, малонаселенного домена, вступил в схватку с местным домен-лордом и победил ценой своей жизни. А что произошло в Эскондите, Святому Престолу до сих пор неизвестно.

Хенна замолкла, а я, покопавшись в памяти, заметил:

- Все верно, за исключением одного: Кастиго погиб в схватке не с местным домен-лордом, а с Муэрто.

Сестрица вздрогнула и вскинула на меня глаза:

- Откуда ты это взял?

Настала моя очередь напускать на себя вдумчивый вид:

- Ну, вообще, это не особо большая тайна, но надо быть ближе к людям, говорить с ними на одном языке, - я не выдержал и скорчил рожу. Хенна фыркнула и отвернулась:

- Когда я перестану вестись на твои шуточки?

- Это не шутка, сестренка, так и впрямь рассказывают в народе – мол, пошли Вигилант с королем Кастиго на битву с нечистью из Руин… - Тут меня осенило, - Слушай, получается, мне везти контрабанду в земли потомка того самого Кастиго?!

- Именно, того самого. И чем больше я об этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что мы имеем дело с реставрацией династии. – Хенна рассуждала негромко, осторожно, но я сразу почуял: сестренка нащупала след. – Такое ощущение, что колесо сделало полный оборот, и кто-то пытается ускорить его ход. А где-то рядом с жезлом домен-лорда бродит неведомое проклятие, погубившее Эскондите. И как раз сейчас во владения графа да Кастиго нужно доставить фургон, набитый черным камнем так, что его вполне хватит на открытие демонических Врат.

И вот тут по моей спине забегали холодные мурашки, дело принимало совсем иной вид, нежели я предполагал вначале. Одно дело выслеживать шайку язычников, решивших устроить на зиму глядя «обрядик» в честь своего Муэрто Вьенте или как его там, и совсем другое – попадать между молотом и наковальней династической борьбы, да еще с какими-то проклятиями, которых хватает на целый домен. Прямо скажем, ни мне, ни даже Хенне раньше не приходилось лезть в столь высокие, да еще и запутанные вдобавок сферы. Я на всякий случай уточнил:

- Милая моя, а нам с тобой точно нужно лезть с головой в это пекло?

Сестра понимающе качнула головой:

- Вот-вот, у меня тоже постоянно возникает этот же вопрос. Я представления не имею, как мы будем разбираться во всем этом великолепии. Но знаю, что пока не будет фактов, так и придется тыкаться впотьмах, как слепым котятам. – Она посмотрела мне прямо в глаза, - Теперь ты понимаешь, почему мне важно знать, что происходит на Севере?

Разум с осторожностью на пару запели мне в оба уха: «Беги, Эст, не лезь туда, поворачивай оглобли проклятого фургона в ближайший овраг…» Где, интересно, они были, когда я решал, что поеду, до того, как я пообещал это своей любимой названной сестре? Я мужественно оборвал их запоздалый трусливый хор и сказал, как можно бодрее:

- Что ж тут непонятного? Надо ехать.

Сестрица посмотрела на меня испытующе:

- На фургоне или своим ходом?

Я прислушался к тому, что говорило мне мое седалище – ему было уютно сидеть на ровно пригнанных досках, мало того, над головою у меня была какая-никакая, а крыша. Словом, задница моя не возражала, чтоб ее везли на север с комфортом, несмотря на все неприятности, каковые прилагались к этому средству передвижения. Поэтому я высказался решительно:

- Непременно на фургоне – это наша единственная наживка. Другого выхода на проклятие Эскондите все равно нету, вот и будем начинать с того, что есть. Осталось придумать, как я до Верании доеду, а дальше – прямая дорога ко двору сеньора да Кастиго.

Как могут быть связаны проклятие Эскондите и воз черного камня, я бы не взялся объяснять, но Хенна меня и не спрашивала. Она вздохнула и вытащила из поясной сумки связку бумаг:

- Хорошо. Тогда давай не будем терять времени и посмотрим, как ты будешь добираться. – И уже копаясь в поисках карты, тихо сказала себе под нос, - Я постаралась все взвесить и учесть. Пока получается, что у тебя намного больше шансов там, а у меня – здесь. Иначе я бы сама поехала.

Я выдернул у нее из пальцев нужный свиток:

- Поучи своих солдат, сестренка. Еще ты у меня контрабандой не промышляла…

Вышло вовсе некуртуазно, даже, пожалуй, грубовато, зато по сути дела.

* * *

- Эх, добрая телега! Хоть камнем ее грузи под самую завязку – все выдержит. – Сверчок, не подозревающий, как верно он высказался о нашем грузе, вылез из-под фургона с довольной рожей и жадно приложился к фляге, кою я ему тут же протянул. Он булькнул что-то, означавшее по всей видимости большую признательность, и снова скрылся в недрах фургона, откуда проорал, - А жарища в ей будет, значит, как еще соломой верх покроем – ужас. Сдохнете вы тут, господин вагант, помяните мое слово…

- Как сдохну, так и оживу. А будет совсем невмоготу – вылезу на козлы, и Червонца внутрь загоним, сала из него натопим к ужину, - Прус со Сверчком дружно заржали, могучий Червонец, подтаскивавший огромную бухту веревки, беззлобно обругал нас всех засранцами. Отношения с моими охранниками и подельниками налаживались, фургон нашими общими усилиями превращался постепенно в неприметный крестьянский воз, однако, забот еще оставалось немало.

Хенна подошла, неслышно ступая, вопросительно глянула:

- Ты пока не освободился?

- Ради тебя, любезная моя сестра, я готов бросить даже это занимательнейшее из занятий – порчу прекрасного и крепкого фургона, груженого камнями. – Я отобрал у нее суму, крикнул парням, что скоро вернусь с закуской и направился вслед за сестрицей под сень дерев, увы, безо всяких греховных намерений.

Хенна уже в который раз расстелила на траве карту, постучала пальчиком по переправе:

- Есть новости, Одонато прислал голубя. За рекой неспокойно, в Эсказо вспыхнул бунт, барон да Корта-Барро стягивает туда войска. – Сестренка теперь показывала на башенку близ дальнего моста, на северном рукаве реки. – Я боюсь, что тебе придется ехать в объезд, через Гуачо и Кларезу, а потом пустошами. Ни одной другой дорогой ты Эсказо не минуешь.

Я посмотрел на карту – Хенна, похоже, была права, но это путало весь план, который мы составили и уже начали воплощать.

- Мне не нравится идея сворачивать с тракта, милая – одинокий воз, болтающийся в пустошах, заметен больше, чем в толпе других купцов, напуганных войной и бунтом. В самом деле, единственное, чем мы рискуем, это конфискацией провианта в пользу голодающих войск мятежников или, напротив, законного владыки.

- Или всего фургона целиком, Эст. Легче тогда его бросить здесь и ехать сразу налегке. – Сестрица то и дело сворачивала разговор в эту сторону. Я ее прекрасно понимал, и сам бы на ее месте говорил, верно, то же самое. Но помимо разума в моей голове водился еще один тонкий и зачастую еле слышный голосок, имени которого я не знал, но звук его различал весьма внятно. И сейчас этот голосишка кричал, истошно ввинчиваясь в уши: «Поезжай с фургоном, Эст, раз уж едешь. Это твой единственный шанс!» С чего это он взял, мне было неведомо, но в отличие от многих других, этот голос никогда не ошибался, в этом у меня был случай не единожды убедиться.

- Слушай, родная, бросить фургон никогда не поздно. Давай я проеду на нем до Энтерио, а там посмотрим, а? Я уже предупредил мессена Свинорылого – о, тысяча извинений! – Свиноухого, что поеду не один и в колымаге. Простые малькольмовы парни могут меня не узнать, если я резко поменяю средство передвижения.

Хенна вздохнула:

- Ладно, тебе виднее. Постарайся тогда обогнуть еще и Юко, там тоже беспорядки. Не дай Бог угодишь на виселицу вместе с тамошними язычниками.

Об этом болтали даже в соседних кабаках - граф Диего да Кастиго изволил казнить несколько десятков человек после летнего праздника Солсио Вернао за какой-то обряд, проведенный в области Юко. Народная молва уже приписала казненным жрецам ведовство, человеческие жертвоприношения и кровавый разгул на улицах города, в коем, когда бы верить слухам, каждый второй житель был если не верховным служителем Солнца, то обычным язычником. Досталось и графу от досужих языков – вроде бы он сам лично казнил жрецов их же ритуальными серпами, причем методы казни избирал самые изуверские по отношению к мужскому естеству и противные бергианскому милосердию. Вообще о графе болтали много такого, из-за чего желание ехать на Север у меня постепенно уменьшалось, но я привычно делил сплетни на десять и верил в лучшее.

- Учти еще, что Кастиго тратит огромные деньги на тайную стражу и контрразведку, - сестра перебирала тонкие шелковые листочки донесений, доставленных с голубями. – Я опасаюсь досмотра по дороге, боюсь, что тебя примут за королевского шпиона.

- Не бойся, я и есть королевский шпион, поэтому меня выгоднее перевербовать, чем повесить. В крайнем случае потребую размена головами с каким-нибудь графским осведомителем, попавшимся при дворе Логров – иначе кто вместо меня будет писать мессену маршалу поэзы для его возлюбленной и заодно цветистые отчеты в королевскую канцелярию? – Я шутил, стараясь подбодрить сестренку, но получалось как-то не очень. Она была внешне спокойной и рассудительной, но я давно приметил, что за этой показной отрешенностью может скрываться обыкновенная женская истерика. Главное, чтобы она не выплеснулась в самый неподходящий момент – такое с Хенной давно и редко, но все же случалось. Эх, не место бабам в грязном сыскном и шпионском деле, не для того их Создатель творил, прости меня Господи... Сейчас она сделала вид, что улыбнулась и заметила:

- Кстати, будет хорошо, если королевская канцелярия узнает от своего шпиона, пока ты не уехал, вот что: гильдия наемников Энтрады не станет поддерживать Примо да Норейро в его войне с престолом.

Я вперил в Хенну недоумевающий взгляд:

- Что за гильдия наемников? Впервые слышу.

В глазах у сестренки появился лукавый огонек:

- Немудрено, ей от роду второй день, и входит в нее пока всего один отряд. Но ты про нее еще услышишь, не беспокойся. Разумеется, ты не видел никакого документа, и мы с тобой ни о чем таком не говорили, тебе рассказал о гильдии и ее политике пьяный вербовщик в трактире. Или даже лучше так: ты подслушал разговор вербовщика с наемником, прикинувшись пьяным.

- Ничего не понимаю, - честно сознался я, - давай по порядку.

Сестра уже снова смотрела на меня очень серьезно:

- Эст, я хочу посмотреть кто и как дернется на это сообщение. Мне стоило большого труда убедить Богомола влезть в аферу с созданием гильдии. Но мне надоело играть вслепую.

И это меня называют авантюристом и рисковым парнем, демон меня забери… Я поинтересовался:

- А если никто не дернется? И что, если меня потом вздернут за введение Ея величества в заблуждение?

Хенна заботливо спросила:

- Эстебан, ты всерьез собираешься делать карьеру в королевской канцелярии? Желаешь снабжать их исключительно правдивыми сведениями?

Я провел рукой по лицу:

- Да, что ж это я в самом деле… Прости, увлекся. Но ты представляешь, в какую игру ты ввязываешь и меня и Богомола?

Сестрин взгляд стал жестким и спокойным, теперь уже без всякого притворства:

- Знаешь, короли и графы такие же люди, как мы с тобой. Они могут ошибаться, обманываться, действовать под влиянием чувств, не раздумывая. А мы имеем шанс их переиграть, если не будем допускать таких ошибок. Не мы с тобой выбирали эту партию, Эст, мы случайно в ней оказались. Но раз уж сели за доску, давай играть, как следует.

Я не успел ответить подобающим образом, а только успел кивнуть – Прус заорал, что хватит уже мне прохлаждаться, они со Сверчком придумали, как прикрыть задник, и им, мол, требуется еще одна пара рук – хоть и таких кривущих, как мои. Я прихватил сверток с полдником, заботливо принесенный сестрицей, и побежал украшать фургон соломой и дерюгой. Надо было уже заниматься насущными делами и прекращать забивать себе голову лишними измышлениями – нужно чтобы канцелярия узнала, хорошо, значит, узнает. А нам пора трогаться в путь, пока тибальдовы дружки не отследили наши приготовления и не сели прочно нам на хвост.

* * *

Хенна Дегил, август-сентябрь 153 г. от з.Э.

Мессен дженерале нервно мерил шагами наскоро возведенную жуками избу, заменявшую ему кабинет:

- Я до сих пор не понимаю, какой был прок сообщать человеку королевы о том, что гильдия наемников нелояльна барону. Его милости Норейро написал некто, получающий сведения из королевского совета. Теперь барон перестанет мне доверять и не заплатит.

На месте капитана я бы тоже нервничала, если бы молодой барон встретил меня вопросом, с чего бы это гильдия наемников, в которой я с очевидностью состою, отказывается от контрактов с ним, Норейро. Но я была на своем месте и еле сдерживала внутреннее ликование. Я теперь точно знала две вещи. Во-первых, донесения Эстебана очень быстро, буквально через одно звено, попадают в королевский совет. А во-вторых, у молодого барона Норейро есть в королевском совете уши. Может быть, приятель его отца дон Сесар, а может, и кто-то из графов. И что самое главное, у меня сработал канал слива данных, значит, его можно было разрабатывать дальше. Но Богомолу трудно было разделить мою радость. Я постаралась придать голосу всю возможную убедительность:

- Богомол, барон – мальчишка, он просто проговорился, щеголяя своей осведомленностью. А мы теперь с гарантией знаем, что в королевском совете есть крыса. И заодно можем предполагать, что Норейро действительно поддерживает кто-то из графов, подобные сведения имеет смысл передавать только ближайшим союзникам. Не надо так переживать. Я больше чем уверена, что вы справились с ролью оскорбленной невинности в беседе с бароном.

Капитан дернул плечом:

- Не знаю, у меня раньше не было нужды фиглярствовать. Остается надеяться, что мессен Примо такой же неискушенный зритель, как я – актер. Но денег, заметьте, он не прислал, и это мне не нравится более всего.

Я вздохнула:

- Мессен дженерале, успокойтесь, прошу вас. Денег ему не с чего вам выплатить, он только начал собирать оброк. Раньше, чем до конца августа нужной суммы он все равно не наберет, вы и договаривались рассчитаться сразу после сбора урожая, а никак не раньше. Лучше скажите, что он вам говорил еще, может быть, опять прояснится какая-то загадка.

Богомол перестал метаться и сел:

- У меня нет достаточного опыта интриг, поэтому я и беспокоюсь. Сказал он буквально следующее: он желает занять Априетто до наступления холодов. Если Рой справится с этой задачей, то барон будет считать контракт выполненным, а мы будем зимовать под защитой городских стен. И еще он сказал, что королевский маршал ведет войска через пустоши, и лучше бы нам поторопиться, поскольку если он нас опередит и займет Априетто, то мы его оттуда не выбьем. По моим расчетам у нас есть фора, но медлить действительно не стоит – пусть уж лучше маршал пытается штурмовать стены коммуны и встречает Черный ветер в чистом поле, нежели мы.

Я прикинула про себя: ничего тревожного в приказе молодого Норейро не наблюдалось даже с учетом вероятности появления наперерез Рою королевских войск. Дисциплинированный и боеспособный, но при этом не слишком понятный для барона Рой было резонно отправить на зиму от себя подальше, захватывать и удерживать приречную область. В конце концов, это и была работа наемников. Вслух же я сказала:

- Мне кажется это хорошим раскладом. В Априетто к тому времени, как вы его займете, вас будет ждать Одонато с готовой агентурой, а укрепления коммуны должны укрыть Рой и от маршала, и от Муэрто Вьенте. По крайней мере, говорят, что их достаточно.

Богомол поинтересовался:

- А вы силой святой молитвы сможете защитить Рой от Черного ветра?

Этого вопроса я давно ожидала, и отвечать мне на него не очень хотелось. У меня был бы шанс прикрыть Рой от Черного ветра или даже чего-нибудь похуже, если бы жуки были мне единоверцами. Но смогу ли я искреннее вознести мольбу за души железных жуков, отлично понимая, каким сбродом они являются? Я не святая, чтобы возлюбить каждого из ближних, и даже не духовный пастырь, я просто полевой агент, пользующийся благословением Святого престола в исключительных случаях. Но когда начальство спрашивает, следует отвечать:

- Мессен дженерале, Дух Святой веет, где хочет. Если будет на то Господня воля, и молитва меня, грешницы, защитит от любой напасти. Одно могу обещать – я сделаю все, что в моих силах, если над Роем нависнет угроза.

Богомол недовольно пробормотал:

- Я бы предпочел иметь более твердые гарантии… - Но длить тему не стал. – Меня пока более волнует, как я договорюсь с союзником барона Свиноухим – с этого мятежника станется мешать нам на марше, когда Рой двинется в Априетто.

- Малькольм открыто встал под знамена барона да Норейро? – я была немного удивлена, а капитан невозмутимо ответствовал:

- Скорее, графа да Сегуро. Стрекозы донесли, что сподвижники Свиноухого ратуют за то, чтобы барон претендовал на титул домен-лорда, как только завоюет себе графскую корону.

Итак, наши занятия со Стрекозами не прошли даром.

- Не сказать, чтоб это явилось для меня большой новостью, но любопытно. На месте барона я бы от такого союзника дистанцировалась по мере возможности.

Богомол позволил себе ухмыльнуться не без сарказма:

- Примо да Норейро сейчас особо не из кого выбирать в плане союзников, любая банда подойдет, умела бы только воевать хоть как-нибудь. Рой тоже не Бог весть какая находка, если смотреть со стороны молодого барона. Я настроен забрать причитающиеся мне деньги, занять Априетто и еще по зиме искать нового нанимателя.

А вот это была неожиданность. Признаться, я считала сообщение в королевскую канцелярию не более, чем проверкой. Было странно, что Кейнон принял эту провокацию за чистую монету. Я выгнула бровь:

- Все так серьезно, мессен дженерале? И чем вам не угодил ваш нынешний наниматель, если не считать того, что не выплатил деньги раньше оговоренного срока?

Богомол твердо ответил:

- Мне не нравятся шашни семейки Норейро-Сегуро с Руинами и всякими загадочными Муэртами. Я вообще подозреваю, что старый барон - демон, а может и молодой тоже. А я никогда не работал на всякую нечисть и не собираюсь начинать.

Я внимательно вслушивалась в то, как он это говорил. Нет, это не было враньем или дешевой позой, он действительно не хотел иметь дела с откровенной бесовщиной. Все-таки я с трудом понимала этого человека. Как в нем уживались прожженный цинизм и неожиданное внутреннее чутье, удерживающее Кейнона от выгодных, но грязных сделок? Мне подумалось, что он постоянно балансирует на грани, и изо всех сил пытается удержаться от падения, которое его поджидало на каждом шагу. Впрочем, сейчас было не до спасения капитановой души. Мне гораздо важнее было не наделать глупостей в вещах куда как более приземленных.

- Бросьте, Богомол, незачем слушать досужие сплетни. Демон – это слишком серьезное обвинение, и в данном случае совершенно бездоказательное. То, что вокруг замка Норейро собирается разнообразное жулье и бандиты, еще не значит, что владелец путается с нечистой силой. Между прочим, все было так при старом бароне. Еще неизвестно, как себя поведет мессен Примо.

Я успокаивала Кейнона, а сама засомневалась – не почуял ли он случайно что-то близкое к истине? Фургон с черным камнем ехал сейчас в сторону Верании как раз отсюда. Богомол тем временем поразмыслил и согласился:

- Возможно, вы правы, а я погорячился. Все дело в том, что я не боюсь людей, но предпочитаю не сталкиваться со всякой потусторонней чертовщиной.

- Напрасно, мессен дженерале, люди зачастую бывают опасней и подлее любой нечисти. А против всей силы Врага достаточно просто оставаться человеком, как учит нас святой Иероним.

Капитан заинтересовался:

- А как именно это надлежит делать – оставаться человеком? Что-нибудь конкретное говорит этот ваш святой?

Я внутренне сжалась и обругала себя нехорошими словами. Хороша же из меня правоверная бергианка, почитающая Святым помимо Берга-заступника еще какого-то блаженного Иеронима. В бергианской церкви нет иных Святых, помимо святого Берга, пора бы мне было уже и выучить. Но Богомол, кажется, не заметил моей оплошности и спрашивал по-своему искренно. Видимо, пора мне было снова вспоминать, что я служу в его отряде капелланом.

- Он говорил про это всей своей жизнью, Богомол.

- И как же он жил?

Пришлось мне начать рассказывать житие святого Иеронима. Текст словно встал у меня перед глазами, на старом пергаменте, записанный аккуратной рукой переписчика, оставалось только читать вслух:

- Жизнеописание отца Иеронима записал один монах по имени Ремедий, поэтому история эта дошла до наших дней. Если верить ей, то отец Иероним сначала был капелланом в банде наемников – в ватаге отбросов общества, продающих свою кровь и мечи любому, кто заплатит…

- Я понял, – нетерпеливо перебил меня Кейнон, – это был такой же отряд, как и у нас, только они не торговали по дешевке черным камнем.

Я поперхнулась от этого понимания, но кивнула и продолжала рассказывать о деяниях святого. Как он добыл блуднице приданое, как читал ведьме в камере Святое писание, будучи инквизитором, как победил Алого демона и спас душу солдата Ремедия. Не стала я пересказывать лишь ту часть истории, которую сама читала в библиотеке Общества в закрытом отделе. Апокрифическую, не входящую ни в одно из одобренных Курией житий. Про то, что слугу Алого Трона Святой Иероним победил при помощи Диспута, а под конец своей жизни отправился в Промежуток искать Светлую Башню. Мирянам незачем знать о странностях Святых и о языческих мифах, не отрицаемых, но и не поощряемых Церковью.

* * *

Перед рассветом я проснулась, пока еще спал весь лагерь. Помолилась не второпях, а сколько душа просила, и вдруг почувствовала давно забытое спокойствие и благость. Что-то ожидало меня за порогом, радостное или напротив, тревожное и злое, Бог весть. Но я была к этому готова, словно свыше мне были для этого ниспосланы недостающие силы. Я расшнуровала вход и выбралась в прохладную серую дымку, и сразу ко мне шагнул, отделившись от стены форта, темный силуэт. Я всмотрелась в нежданного гостя и только по привычному жесту и хрипловатому: «Тс-с-с!» узнала Тибальда. Он укоротил и подравнял свою бороду, обзавелся богатым плащом и шляпой и мало походил на простецкого торговца, каким обычно выглядел. Как он проник в крепость Роя, я выяснять не стала. Он умел просачиваться в такие щели, что Стрекозам оставалось только завидовать. Новости меня ждали явно нерадостные, это читалось и в напряженной фигуре Ти, и в его раннем возвращении.

- Здравствуй, дочка, - проговорил он шепотом и сразу проскользнул в сторону моей палатки. Лучшего места для разговора все равно не было, поэтому пришлось мне принимать своего гостя там. Тибальд пропустил меня вглубь шатра, а сам уселся у входа, скрестив ноги. На вид он выглядел вполне бодрым, только под глазами залегли тени, да при каждом шорохе он подбирался и бросал взгляд в незакрытую прорезь входа.

- Что вернулся? – спросила я как можно тише.

Ти отвечал, быстро роняя еле слышные фразы:

- Считай, что еще и не уходил. В Промежутке неладное творится, а слайдер попался пацан зеленый. Поплутали, да вернулись обратно, ладно, что живые. – Он пристально в меня вгляделся, и вдруг попросил очень кротко, - Присмотрела бы ты за этим мальчишкой, Джока его звать. Я его в корчме оставил, за постой-еду заплатил, но боюсь, загнется – совсем плох был, когда я его туда притащил…

- Присмотрю, конечно. Как ворота откроют, сразу и схожу. А сам-то ты куда? – Он хмыкнул:

- Разберусь как-нибудь. Пока мальчишка валяется, перекантуюсь день-другой, четвертый-пятый, а потом сразу на второй пробег пойдем.

- А не легче другого слайдера сыскать? Не такого зеленого?

Ти вздохнул:

- Легче. Но жалко дурака, помрет ведь… Ты ж слыхала, небось, что слайдер, если не провел человека, куда обещал, дохнет сразу?

- Слышала, но не думала, что это правда – больше похоже на россказни.

- Это правда, - Тибальд бросил на меня крайне суровый взгляд, - Была бы болтовня, я б сюда и не совался. А так пришлось сказать парнишке, что у нас вроде роздых, контракт я не разрываю, как оклемается, дальше пойдем. Джока хоть приободрился немного.

- Хорошо, я поняла. Я постараюсь поднять твоего Джоку на ноги побыстрее. – Честно говоря, великодушие Тибальда меня удивляло, но, может, его связывали со слайдером еще какие-то обязательства, не позволявшие бросить мальчишку. Ти сдержанно выговорил:

- Ну и слава Богу.

- Тебе-то я чем могу помочь? Тут тебя прятать не выйдет, фургон твой уехал. - Эстебан отправился с жуками в путь уже больше недели назад, и даже прислал мне весточку из Априетто, что они успешно проскочили заставы Малькольма и какую-то засаду обычных разбойников. Я пыталась сообразить, как можно прикрыть Тибальда, но ничего путного в голову мне не приходило.

- Разве что денег подкинешь, - торговец ухмыльнулся, - только не векселем.

Деньги у меня почти перевелись, поскольку мне пришлось ссудить мессена дженерале на содержание Роя в ожидании оплаты от Норейро. Сколько я вкладывала в агентуру, я предпочитала Кейнону просто не рассказывать. Он еще не привык к подобным суммам, тем более из кармана скромного капеллана. Отправка фургона и снаряжение Эста тоже обошлись мне недешево, а на барыш с этого предприятия я не слишком рассчитывала. Хотя именно благодаря будущей призрачной прибыли сумела уговорить Богомола участвовать в афере с черным камнем, которой он меня теперь попрекал при каждом удобном случае. Но зная положение Ти, предлагать ему мелочь было стыдно. Чтобы отсидеться, а потом унести ноги из домена, деньги ему требовались крупные. Я прикинула и решила не скаредничать, и отдать почти все свои остатки, приберегая лишь малый запас на крайний случай:

- Полтора десятка золотом могу найти, только векселя обналичить надо. Это дня три-четыре в лучшем случае.

Тибальд благодарно кивнул:

- Сильно выручишь. Как слайдер прочухается, голубка пошли, скажу, куда придти. А пока пора мне.

Он высунул нос наружу, убедился, что все тихо, и исчез так же быстро, как появился. Получасом позже в лагере затрубили подъем, можно было отправляться в корчму.

Парнишке слайдеру было совсем нехорошо. Зеленым он казался в самом прямом смысле этого слова и болтался на грани сознания, то и дело проваливаясь в бред. Но знак заключенного слайдерского контракта, вылинявшая до неопределимого цвета бандана, стягивала его лоб. Гордость своего ремесла парень не дал с себя снять даже в таком состоянии. Из его болезненного бормотания я уловила лишь то, что дорогу ему преграждали горы, невесть откуда выросшие в Промежутке. Видимо, Джока так и продолжал идти в Аккьяри, и никак не мог дойти, выбиваясь из сил. Все, что я могла для него сделать, это влить в рот несколько капель сильного успокоительного, да поменять рубаху, мокрую от пота. По-хорошему, ему надо было собраться и идти, как сможет, пытаясь выполнить свое слайдерское слово, тогда бы его шансы выжить сильно возросли. Но он то ли испугался, то ли совершил какую-то ошибку. Оставалось надеяться, что Тибальд прав, и исправить ее было еще не поздно. Хозяин готов был терпеть больного и оставил за ним ухаживать прислугу, поскольку Ти не поскупился на оплату. Так что мне пришлось только договориться, что в случае чего меня пропустят к парню в любое время, а пока заниматься поисками денег для моего бедового партнера.

Вариантов за срочностью дела было немного, вернее говоря, один – Магистр. Я назначила Бартоломе встречу в той же корчме еще с утра, отправив голубя из Роя, но маркитант задерживался. Ближе к обеду он явился, сильно озабоченный. Поскольку скрывать свое дурное настроение было не в его правилах, мне пришлось сначала выслушать все, что он думает о своих поставщиках с Вилдниса (третьего домена Пограничья) задерживающих доставку какого-то груза. Дождавшись паузы, я все-таки сумела вставить слово:

- Мессен Каро, я очень вам сочувствую и разделяю ваше негодование. Тем не менее, у меня к вам дело.

Магистр недовольно фыркнул:

- Только не просите денег в долг, а в остальном к вашим услугам.

- Напротив, я хочу вам предложить процент за превращение бумаги в золото. Сколько возьмете?

Каро тут же просветлел:

- Смотря какая сумма и какой вексель, но вас, сестра, не бойтесь, в любом случае не обижу.

Сговорились мы быстро, обычные ставки были известны и мне и ему, лоцманские векселя считались самыми надежными. Срочность и конфиденциальность Магистра не смущали, другими денежными делами он почти и не занимался. Перед прощанием он снова недовольно скривился:

- Все сложней вести дела, даже крайне обязательные люди подводят. Не знаю даже, могу ли я вам гарантировать, что все будет вовремя.

Я решила лишний раз польстить больному самолюбию Магистра:

- Очень на вас рассчитываю, Бартоломе, на вас и вашу аккуратность. Моего друга уже подвели, вот приходится выручать – вы моя последняя надежда.

Каро, как ни странно, пропустил мои похвалы мимо ушей:

- Простите, сестра, а вашего друга подвели здесь, в Энтраде? Или в другом домене?

- Точнее будет сказать, между доменами. Говорят, проход через Промежуток затруднен – может, валят свои трудности на то, что не проверишь?

- Очень даже проверишь! – Магистр чрезвычайно вдохновился, услышав мои слова, - Ваш уже третий случай, когда невозможность пересечь Промежуток называют в качестве отговорки. Я до поры тоже списывал все на людскую нерадивость, но теперь понимаю, что пора разбираться, что происходит.

Третий случай мне тоже решительно не понравился. Если дело не в неопытности парня-слайдера, а в чем-то более опасном, то лучше бы об этом знать и мне и Тибальду.

- Полностью согласна с вами, мессен Магистр, давайте разбираться. За чем дело стало?

Дело, конечно, стало за деньгами. Каро бормотал, что точные сведения из надежных рук дороги, предлагал концессию, стыдливо пряча глаза. Очень уж он не любил признаваться в своих финансовых затруднениях. Надежные руки оказались сильно загребущими и брали исключительно золотом, поэтому мне пришлось обналичить свой последний вексель, присовокупив его к уже переданным Магистру. Теперь у него была еще одна причина ускорить обмен, что тоже было неплохо.

Проводив Магистра, я еще раз проведала Джоку. Хвала святой Алисии, небесной покровительнице всех лекарей, снадобье на него подействовало. Хоть и вздрагивая, да постанывая временами, парень спал нормальным человеческим сном.

Вечером другого дня я снова встречалась с Каро, он оказался на диво прытким. Отсчитав мне деньги и демонстративно предъявив все расчеты, чтобы у меня не осталось сомнений в его кристальной честности, Магистр перешел ко второй части нашей сделки:

- Хотел бы вас порадовать, сестра Хенна, да не могу. Все гораздо хуже, чем я думал вначале. Один крайне осведомленный человек мне сообщил, что в Промежутке и впрямь неладно, домен взят в блокаду. Сейчас ведутся переговоры о том, чтобы ее снять, но речь пойдет об огромных деньгах, какие нам с вами и не снились.

Тон у него при этом был сердитый, а вид унылый более обычного. У меня закралось два скверных подозрения, одно другого краше, что бы это все могло означать. Для начала я решила избавиться от самого простого:

- Погодите, мессен Магистр, давайте по порядку. Что за осведомленный человек? Вам не кажется, что у вас вымогают деньги, пользуясь совпадением обстоятельств?

Каро помотал головой:

- Это я проверял в первую очередь, не надо думать, что я полный кретин. А человек… Он не совсем человек, он слайдер, но старый и тертый, в отличие от многих сосунков, кичащихся своей банданой. Про него болтают, что у него есть могущественный покровитель из Промежутка, но я-то точно знаю, с кем он якшается. – Магистр хмуро посмотрел на меня в упор, - Он данник Алого Двора, я сам видел знак у него на руке. Так что он знает, о чем говорит.

У меня сорвалось с языка:

- Клеймо кровоточащее!

Бартоломе осклабился:

- Приятно иметь дело с понимающим человеком. Да, именно так, иначе бы я не говорил. Этот парень как-то проводил меня на Вилднис, и уже на берегу, когда мы оба выдыхали после пробега, он вдруг заскрипел зубами и схватился за правое запястье – у него рукав намок от крови, и рожу перекосило так, будто за ним пришли с того света. Он потом чего-то плел про старую рану, открывшийся шрам, но мог бы и не стараться – не бывает таких шрамов.

Меня как будто плетью ударили. Каро тоже был понимающий человек и вряд ли ошибался. То, что он описывал, могло быть только Алыми оковами, клеймом Врага и ничем больше. Ничего хуже Магистр мне не мог сообщить, даже если б постарался. Господи, в Империи уже и думать забыли о том, что такое Алая блокада. А если бы это случилось в соседних с Освященными землями кластерах, в считанные недели поднялся бы Священный поход, и следа бы Вражьих вассалов очень быстро не осталось. Но здесь, на краю ойкумены, домен, населенный язычниками и еретиками, в осаде Алого Двора – это значило, что через месяцы или годы, но неизбежно эта земля уйдет в Промежуток, увлекая с собою всех на ней живущих. Если АД взялся за неосвященный домен, то уже не отступится. А Пресвятая Церковь, единственная сила, которая могла бы преградить путь Врагу, слишком далеко. Каро меж тем с удивлением на меня воззрился:

- Что это вы так перепугались, сестра? Речь идет хотя и о сотнях, но всего-навсего золотых, а не о кровавых жертвах.

Все-таки он был по вере двуначалец. По крайней мере, это было с его стороны практично. Ни услуги слайдеров, ни даже сделки с Двором этой сектой действительно впрямую не порицались. Впрочем, на счет жертв и разрушений он очень ошибался. Каких бы условий не удалось достичь в переговорах, они смогут лишь отсрочить гибель тысяч жизней и душ. Извечное заблуждение, что с Врагом можно договориться. Но внешне я постаралась придать лицу озабоченный вид и созналась с неохотой:

- Я беспокоюсь об одном человеке, мессен Магистр. Он не может пройти без посторонней помощи по Промежутку, у него нет такой степени посвящения.

Это тоже было правдой, как ни печально. Ти действительно влип. Чего-чего, а высокой двуначальной степени посвящения для него в ближайшее время не ожидалось. Каро задумчиво предложил:

- Я мог бы порекомендовать ему того самого слайдера, если время терпит месяц-полтора.

- Порекомендуйте на всякий случай, буду благодарна. Как его зовут и где его искать? - знать контакт на Алого данника было на самом деле не лишним.

- Его обычно зовут Бичо Бланко, поскольку вся голова у него седая[1], хотя настоящее его зимя Пабло. Он сейчас не в Норейро и сильно занят, но за новый заказ может взяться сразу, как освободится. Если хотите, я напишу ему прямо сейчас.

- Напишите, будьте так добры. И узнайте сразу, сколько он просит за свои услуги.

Магистр скроил противную усмешку:

- Договоримся. Мне, как старому клиенту полагаются скидки.

На том мы и расстались. Я зашла в комнату, где отлеживался Джока. Тот уже сидел на постели и без удовольствия уминал постную кашу. Увидев меня, отставил миску и уставился настороженным диковатым взглядом. Я сказала спокойно и ласково:

- Не бойся, я лекарь и друг Тибальда. Как ты себя чувствуешь?

Парень нелюбезно шмыгнул носом:

- Полегче. Тибальд где?

- Он ждет, когда ты поправишься. Как сможешь идти на пробег, я ему напишу.

Мальчишка вызывающе вскочил:

- Сейчас пиши, я готов, - и вынужден был сесть обратно, у него закружилась голова. Я подсела к нему на матрас, взялась за пульс, заодно замечая – Алого клейма не было, хоть этот не данник. Он выдернул руку, отвернулся. Я мягко спросила:

- Ну чего ты на меня взъелся? Полежишь еще денек, силы вернутся.

Слайдер сквозь зубы ответил:

- А потом опять туда. Как пройти, до сих пор не знаю.

И зачем ты вообще туда полез, зеленый пацан Джока? Что тебе не сиделось на земле домена, понесло в туман Промежутка, искать приключений себе на голову? Я решила предложить парню простой выход на понятном ему языке:

- Джока, ты лучше меня знаешь, что в Промежутке много разных сил, и ты столкнулся с одной из них. А против одной силы может выстоять только другая. Прими благословение Защитника людей и оставь ты свои шатания по Промежутку, Бога ради.

Он смотрел на меня вызывающе, хорохорясь:

- Можешь дальше не рассказывать, я это слышал сто раз. Боженька спасет, боженька поможет. Я – слайдер, я никакой силы над собой не потерплю. Отстань от меня.

Вот паршивец. Мальчишка, а туда же – слайдерский гонор у него. Ну, получи тогда. Я сказала холодно:

- Тогда у тебя один путь. Выйди в Промежуток, позови его хозяина. Понял, о чем я?

Парень презрительно сморщил нос:

- Умная нашлась… А лямку за меня ты всю жизнь тянуть потом будешь? Тьфу на тебя, - и снова лег на бок, лицом к стене.

Слава Богу, некоторые важные вещи он все-таки понимал. Скорей всего, он принял меня за двуначальную сестричку. Она вполне могла дать ему совет обратиться к Алому Сеньору от доброты душевной, а моего сарказма мальчик не оценил. Я вздохнула и вышла вон. Разговор у нас с Джокой не задался, на сердце от этого было муторно.

Наутро в Рой прибежал малыш Хуан из корчмы. Он уже привык получать от меня медяки за переданные записки и преуспел, защищая свое дело от сверстников. На этот раз он как-то странно мялся:

- Батя велел сказать, чтоб вы пришли, да поскорее…

- Что у вас там случилось? – казалось, уже все неприятности, какие могли произойти, уже случились, но надо было понимать, что они только начинаются. Хуан помотал головой:

- Не знаю я, тетенька Хенна, отец вышел во двор и орет: «Бегом давай за монашкой в Рой», я и побежал. Только слыхал, что девки про кровищу шептались…

Я подхватила свой мешок с лекарскими принадлежностями и побежала следом за парнишкой. Какая бы там ни была кровища, но раз быстро позвали, может, что-то и успею сделать. Но я опоздала не сегодня, а еще вчера. Корчмарь скорбно встретил меня на пороге:

- Дело такое, сестра Хенна, слайдер-то ваш, он того… Вены себе ночью порезал, к утру кровью истек весь, вот такое дело…

Я прошла в комнату, отмытую от крови, и долго молилась над телом мальчика, наложившего на себя руки, но так и не снявшего слайдерской банданы. Помилуй его, Господи, в бесконечной благости своей, прости ему, что в страхе и отчаянии своей волей оспорил промысел Твой. И меня прости, мой Боже, за гордыню мою и слабость пред искушением. Легко жалеть весь домен целиком, и проклинать Алый Двор, и рассказывать Богомолу, как оставаться человеком. Тяжело самой им быть, еще труднее видеть человека в ближнем, и почти невозможно порой отказываться от путей, что подсовывает нам АД.

Сутки спустя я провожала Тибальда на опушке леска, неподалеку от того места, откуда не так давно тронулся в путь на фургоне Эст. Ти принял деньги, выслушал новости о блокаде Алого Двора и историю про Джоку, вздохнул:

- Да сияет ему свет вечный, - мне даже на миг показалось, что он начал осенять себя знаком Колеса, но торговец тут же опустил поднятую было руку. Я в изумлении посмотрела на Ти, но тот коротко кивнул мне:

- Благодарствуй за все, девочка. Голубей мне не шли, пока сам не напишу, иначе попалишь меня или подельников моих, у кого залягу. Даст Бог, еще свидимся, - и зашагал по тропинке через подлесок, ведя лошадь в поводу. Скоро он исчез, будто его и не было. Я постояла еще немного, чтобы привести в порядок мысли. «Да сияет ему свет вечный» - так в коллегиуме святого Флегонта учили поминать ушедших братьев. Ни в одном другом ордене Церкви эту строку из молитвы не употребляли в качестве устойчивого оборота речи. Мирянин вообще не мог так изъясняться. Получается, Ти учился там же, где и я, только лет на десять пораньше, и был, самое меньшее, полубратом, исповедником двух обетов, как Эстебан. А я полгода наивно принимала его за наемника.

Но зачем моему духовному отцу понадобилось от меня скрывать, кем на самом деле являлся Тибальд? Никто мне уже этого не скажет. Да сияет над рабом Божьим Адульфом свет вечный.

[1] Вlanco – исп. белый

Глава 5

Если насмерть не убьют

На хмельной пиpyшке -

Обязательно веpнyсь

К вам, дpyзья - подpyжки.

Вот стою, деpжy весло,

Чеpез миг отчалю.

Сеpдце бедное свело

Скорбью и печалью.

Тихо плещется вода, голyбая лента,

Вспоминайте иногда вашего студента.

Старинная студенческая песня XI-XIII веков,

перевод с немецкого Л. Гинзбypга

Эстебан Вега, сентябрь 153 г. от з.Э.

- А если у вас, парни, в фургоне что-то лишнее припрятано – выкиньте лучше с моста в речку, с собой не тащите, мой вам совет. Барон Энтерио за контрабанду на земляные работы отправляет пожизненно, а граф Кастиго – тот сразу вешает. Усекли?

Одонато прихлебнул из кружки и обвел глазами наши физиономии, похоже, удостоверяясь, что до нас дошла серьезность его предупреждений, Сверчок покивал, Червонец буркнул:

- Запугал, слов нет… Что еще про тот берег скажешь?

Я слушал ценные сведения Одо вполуха, ничего особенного он в Априетто разузнать не успел, одно хорошо, сберег мне день шатаний по трактирам и болтовни с прислугой купцов да караванщиков. По всему получалось, что первая треть пути вышла у нас самой безопасной – имя Малькольма, да его кошель служили нам хорошими проводниками, подраться пришлось всего один раз, когда мы напоролись на шайку самостоятельных разбойников, Свиноухого над собой не признававших. Ребята-жуки, по-моему, были только рады случаю поразмяться, я же не был особо счастлив этому происшествию, поскольку чуть было не получил кистенем по черепу, и едва отделался отбитой об твердокаменную челюсть ногой, доблестно защищая козлы фургона от наглого мерзавца.

- Да, вот еще что. – Одонато наклонился вперед и заговорил тише. – Мне тут дельце совместное предлагают – торговый дом открыть. Вроде дело деньги добрые сулит, одна беда – партнер мой больно любит черным камнем приторговывать, выгоды от него, говорит, богатые. Старый жук сказал – берись за это дело, сынок, дело хорошее… - Одо слишком выразительно подчеркнул условленную кличку Богомола, и чему его только Хенна учила… - Так что если что прослышите по части торгового дома «Хматый и братья» – это, значит, мы с подельником.

- Ладно, - ухмыльнулся Сверчок, - учтем. Толку, правда, от нас в твоих негоциях – мы сегодня здесь, значит, а завтра нет нас.

- Мало ли, может, поставщиков мне подкинете, если по дороге попадутся, - все же наш резидент был неплох в роли предприимчивого купца, - покупатель-то есть уже, за хорошие деньги скупает все, сколько не дай.

У меня шевельнулась поганая мыслишка – отвести Одо в сторонку после общей беседы, предложить ему толкнуть через того самого подельника два мешка черного камня, провернуть это дельце, да спокойно дожидаться Хенны в Априетто. Полсотни золотом на дороге не валяются, на зиму хватит и нам с сестрицей и даже всему железному муравейнику, какой она себе прикормила… Я мысленно махнул поганою метлой и изгнал подлую идею куда подальше. Надо, надо ехать на суровый Север, где за провоз нашего груза или отправляют пожизненно рыть канавы, или умертвляют путем повешения за шею – второе, разумеется, более благородно и милосердно, сразу видать в графе да Кастиго королевские замашки.

Распрощавшись с Одо, мы направились на постоялый двор, где Прус охранял наш бесценный груз вкупе с фургоном, и там уже держали совет.

- Мыслю так, - Сверчок был скор на предложения, каковые далеко не всегда оказывались бредом, - оружие первым делом надо припрятать. Ежели его при нас увидят – сразу лишние вопросы начнутся.

- Хорошо придумал. А случись чего, ты на кулачки выйдешь против стражи? – Червонец глухо заворчал, видно, представив себя без оружия – хотя уж ему-то оно было на кой? Он и на кулаках мог уделать двоих-троих…

Как обычно в случае возникновения разногласий парни покосились на меня – я все ж таки был их наниматель, и мне было виднее. Я решительно поддержал Сверчка:

- Оружие лишнее лучше убрать, я покажу, куда. При себе оставим ножи да дубинки – отмахаться в случае чего хватит и вопросов никаких.

Вдохновленный моей поддержкой Сверчок продолжал:

- И еще, я так думаю, разделиться нам было бы неплохо. Ежели фургон задержат, под стражу все загремим. Вам бы, мессен Вега, лошадь найти, да отдельно ехать. А на месте уже соединимся, как все хорошо будет.

Пока Сверчок отбивался от критики Червонца с Прусом, у меня появилась минута, чтобы поразмыслить. В его безумии был метод – лезть всей толпой в лапы к страже хоть Энтерио, хоть Кастиго было глупо, однако, мне ехать отдельно от фургона не было никакого смысла. Парней я пока не вводил в курс дела, хоть Хенна и разрешила мне передавать им подробности операции в той мере, какую я сочту нужным, но они наверняка догадывались, что везем мы не только сушеные фрукты да вино прошлого урожая. Дискуссия уже стала слишком громкой, мне даже пришлось стукнуть ладонью об стол и прикрикнуть на своих неустрашимых стрекозлов:

- Тихо! - я подождал, когда воцарится тишина, как перед песней, и негромко проговорил, - Ты, Сверчок, говоришь дело. Но разделяться нам надо не так и не для этого.

- Вот-вот, - встрял ехидный Прус, - охранять мессена Вегу, пока он верхами будет другой дорогой ехать – это ты отличный план задумал, Сверчок. Главное, делать ничего не надо.

Я снова перетянул внимание на себя, на этот раз демонстративным молчанием – парни сцепились было вновь, но вовремя вспомнили обо мне и затихли, ожидая.

- Продолжаю. Сверчок найдет себе лошадь, купит клетку для голубей, и как мы тронемся, поедет дальше сам по себе. Я ему передам часть своих птиц, чтобы был еще один канал связи на всякий случай. Ясно теперь?

Моя верная стража сперва растерялась, потом Прус переспросил:

- Это ежели фургон заметут, то Сверчок голубка в Рой направит?

- Точно! Браво, Прус. И в любом другом случае, о котором Старому жуку да сестренке знать будет нелишне, Сверчок пошлет голубя. А если мы потом выкрутимся, то будут у нас свежие письма из дома и припрятанные птицы.

Сверчок удовлетворенно хмыкнул: ясно было, что его выделили, к тому же ему в кои веки пригодилось его редкое умение – он был сызмальства грамотен, потому и читал, и писал весьма бегло, так что мой выбор напрашивался сам собой.

Мой план в итоге получил поддержку всех троих – редкий случай. Все же мне было тяжело с ними управляться, хотя постепенно мы притирались друг к другу, да и некоторое превосходство за мной все же признавали с самого начала – видно, надо было за это благодарить Богомола, наплетшего им про меня неведомо, что. Мне уже довелось услышать, как Прус шипел на Червонца, решив, что я отошел достаточно далеко, но не учтя моего музыкального слуха: «Ты бы думал, что говоришь – Вега настоящий шпион, не то, что мы!»

* * *

По ту сторону Рио-Байо мне на первый взгляд скорее понравилось – даже стража была не такая голодная и алчная, как в Априетто, и сверх положенной мостовой пошлины с нас почти что не содрали. Во всем – в сносных дорогах, в ухоженных селениях, в указах на столбах – чувствовалась твердая рука хозяина. Про барона Альвареса Хорхе да Энтерио, вассала графа Кастиго, болтали мало, а если и говорили, то уважительно. Верно, дело было еще и в сытом времени года, да в добром урожае – небось, кабы был недород, да господин отбирал последнее, крыли бы его последними словами – а нынче жаловаться было грех, особенно путникам, проезжающим сии благословенные земли. Я даже Колесом себя невольно осенил на местный манер, мимо храма Берга святого проезжая – чтоб не выбиваться из общего настроения. Одно меня заботило в этом благолепии – отлови нас мессен Энтерио с нашим грузом, и путешествие на север немедля бы закончилось.

После ухоженного междуречья Энтерио нас ожидала нелегкая дорога – сразу за Рио-Кумбра начинались земли Эсказо, где все еще кипел бунт, и барон да Корта-Барро, правая рука и военачальник графа Диего, грозил скорой расправой над мятежной коммуной. Как нам ехать, я еще не придумал, а мои доблестные жуки расслабились за моей широкой спиной и ожидали, что я как-нибудь да выкручусь. Никогда не думал, что командовать тремя людьми настолько утомительное и тягостное занятие – за все ты в ответе, и никуда от этого не денешься. В итоге я принял решение, пока не прояснятся планы, устроить длительный привал в Андаривелло – здесь подобное селение считалось коммуной, но я бы склонен был назвать его деревней. Если б знал я тогда, насколько судьбоносным окажется сие решение и роковой остановка…

Оставив своих спутников на очередном постоялом дворе, я отправился прогуляться в одиночку – иногда мне было жизненно необходимо сбросить с себя все тяготящие обязанности и совершить нечто отвратительное, например, пропить деньги, выданные мне на дело, ну или еще что-либо подобное. Без таких моментов жизнь моя становилась скучной и серой, я стремительно терял вдохновение, а в обоих моих ремеслах – и певческом и шпионском – без вдохновения и начинать ничего не стоило. Лютню я с собой в такие вылазки не брал из тех соображений, что ежели я собрался отдыхать, то делать это нужно последовательно и безо всяких поблажек – какой прок в том, чтобы предаваться отдыху от одного дела, занимаясь другим? К тому же редко мои походы обходились без приключений, в коих благородный инструмент мог пострадать.

Первым делом я направился на поиски более уютной питейной, нежели тот унылый сарай, в котором мы остановились с парнями. В него нам пришлось свернуть, дабы не выбиваться из вереницы груженых возов, где нам и было самое место. Мне сейчас был бы по нраву небольшой подвальчик, где-нибудь в полутемном переулке – загадал я – и свернул на первом попавшемся перекрестке. Стоило мне миновать два дома, как я чуть не споткнулся о лесенку, ведущую к двери в цокольном этаже, и рядом раскачивалась на двух цепочках неприметная вывеска: «Пестрая птица». Это было точь-в-точь то, что требовалось, все же наделил меня Господь нюхом на кабаки, сродни собачьему.

Внутренность заведения еще более возрадовала меня – потолки там были довольно-таки высокие, немногочисленные лавки, потемневшие от времени, не были забиты народом – кроме меня наблюдалось всего трое посетителей, беседовавших за одним столом. Свет едва проникал в узкие окошечки, несмотря на ясный день, да еще вдобавок ко всем прелестям обстановки в дальнем углу сиял жарко натопленной пастью камин – без него в подвальчике было бы слишком прохладно. Словом, это был кабак моей мечты.

Я примостился за первым приглянувшимся мне столом, и тут же ко мне подошла бойкая девица, узнать, чего я желаю. И я пожелал себе птицу на вертеле, непременно пирог, какой сыщется на кухне, только свежий, и...

- И еще, - добавил я благодушно, - порадуй меня, красавица, тем, чем славно ваше заведение.

Имел я в виду, разумеется, добрые вина, каковые обычно в подобных подвальчиках попадаются преотменные. Служаночка посмотрела на меня с сомнением и вымолвила:

- Вы разве сговаривались на сегодня?

Я сразу не уразумел, о чем идет речь, но ответил со всей уверенностью в голосе, на какую был способен:

- Конечно, милая.

- Я спрошу, - с вызовом отвечала мне девчонка и, увернувшись от моей руки, тут же убежала. Я подумал, что ущипнуть ее я еще успею, и не стал расстраиваться по столь пустяшному поводу. Больше меня занимал предмет, о котором мы с ней только что поговорили – проще всего было бы считать, что речь шла о некоем особом блюде, изготовляемом для завсегдатаев, но интересней, пожалуй, было бы предположить нечто иное…

От раздумий меня отвлекли отнюдь не приятным образом – девчонка возвратилась не одна, а вместе с дородным мужчиной, вид коего красноречиво говорил о том, что хозяин здесь он, и никакого иного мнения не допустит. Вдобавок за плечом у хозяина маячил здоровенный мужик с весьма характерной внешностью охранника и вышибалы. Похоже, приключения нашли меня стремительно и вовсе не те, на кои я рассчитывал – на лицах подошедших застыло хорошо знакомое мне выражение, будто они хотят незамедлительно выкинуть меня вон. Я бы еще понял, если б я им не заплатил или учудил в этом чудном местечке какое-то непотребство ранее, но такое было решительно невозможно – я пришел сюда впервые и даже при деньгах. Словом, я влип в какое-то недоразумение, и поэтому первое, что сделал, широко улыбнулся – правда была на моей стороне:

- Хороший день, любезный! – я заговорил первым, чтобы нападать, а не защищаться с самого начала, - Приятно видеть, что вас волнует каждый клиент, и вы готовы самолично обслужить усталого путника.

Мой радушный и одновременно снисходительный тон произвели как раз-таки то действие, на какое я рассчитывал – хозяин, поначалу настроенный на скандал, вынужден был заговорить со мной любезно и негромко:

- И вам хорошего дня, мессен. Девушка не разобрала, что вам угодно, вот я и решил сам выяснить.

То ли Господь послал мне навстречу обыкновенную дуру, не понимающую простых слов, то ли я угодил в какой-то притон. Мне не хотелось ни притонов, ни тем более дур, у меня рассыпалась в прах моя очередная мечта о чудесном кабачке. Пожалуй, пора было уходить отсюда, и я прекрасно понимал, что поведи я себя иначе, я бы уже схлопотал по морде и вылетел бы за дверь не по своей воле. Ненавистный мне сорт людей, эти деляги, вежливые с наглецами и грубые с беззащитными людьми...

- О, крайне любезно с вашей стороны, хозяин. Я хотел поесть и выпить, но теперь уже не хочу. Я проделал долгий путь и, увы, напрасно.

С этими словами я поднялся и нарочито неторопливо двинулся к выходу, не обращая внимания ни на трактирщика, ни на громилу. И вдруг вослед мне от камина послышался глубокий женский голос:

- Не напрасно. Приходи после заката к Марисоль.

Это был звук, который и захочешь, не забудешь, раз услышав. Один раз за долгие годы попадаются такие нежные и одновременно властные интонации, такие теплые низы и звонкие верха голоса. Я медленно, чтобы не спугнуть наваждение, повернулся и в изумлении протер глаза, которые, казалось, решили дурачить меня - у огня, где еще мгновение назад никого не было, скрючилась древняя старушенция, укутанная в шали и платки так плотно, что ни лица, ни фигуры было не разобрать. У обладательницы услышанного мною голоса должно было быть восхитительное тело и прекрасный лик… которые вполне могли скрываться под этим ворохом одежды. Я всмотрелся внимательнее и сделал шаг в сторону странной незнакомки, но мне тут же заступили путь бдительные стражи – хозяин и его мордоворот. Груда платков у камина шевельнулась и прошамкала по-старушечьи:

- Вечером, я тебе сказала, не сейчас. А ты, Педро, оставь его, пусть себе идет. Он не доносчик.

После этого я был просто обязан выметаться сейчас, но непременно вернуться, когда меня позвали, тем более, что кроме седой пряди, выбившейся из-под темного платка, я разглядел блеснувшие молодым лукавством глаза, а шамкать и я умею, ежели понадобится…

После заката «Пестрая птица» была куда как более посещаемым местом, нежели днем; пили там мало, разговаривали тихо, многие посетители, особенно дамы, прятали лица под капюшонами. У камина установили ширму, за которой проглядывался смутный силуэт сидящего человека, служанка по одному провожала туда людей, вид у которых был при этом, словно они направлялись к зубодеру. Я недолго дивился – шелест по углам и короткие фразы, которые бросали уходящие, объяснили мне странности этого чудного местечка – Марисоль была гадалка. Видно, очень хорошая гадалка, раз могла себе позволить и прислугу, и охрану, и надежный кабачок, в котором ее прятали от лишних глаз. Я мог бы поспорить, что среди сидящих в «Птице» не меньше трети народу были не из простых, и многие проделали путь не меньше, чем я, а то и поболее.

Когда я успел распробовать кувшин недурного вина и перекусить, настал и мой черед отправляться в чертог прорицательницы. Предмет моих вожделений сидел спиной к огню, но я нарочно устроился так, чтобы смотреть на него сбоку. Нет, не подвели меня глаза и уши днем, как ни пряталась гадалка, лицедея и балаганщика провести нелегко – руки ее были прикрыты митенками, но пальчики, не тронутые морщинами, перебирая колоду карт, выдавали притворщицу. Заговорила она со мной голосом старушки, глядя мимо:

- Очень ты ко мне рвался, золотой, видно, припекло тебя. Что ж узнать хотел-то у матушки Марисоль? Не о страсти ли любовной спрашивать будешь?

Ей трудно было отказать в наблюдательности:

- Да, мудрейшая, вот о том я и хотел спросить – будет ли ко мне благосклонна некая дама, и не будет ли она столь добра, что примет преданное мое служение и знаки внимания, - говорил я со всеми полагающимися в подобных случаях придыханиями, и был весьма искренен. Я изрядно намаялся один за время пути, а сейчас, сидя в ожидании, уже почти исстрадался.

Карты замелькали быстрее в маленьких руках, я приметил на большом пальце правой руки пятнышко чернил.

- Что ж, посмотрим, что карты говорят, - гадалка протянула мне колоду, предлагая столкнуть верхушку, - сними, драгоценный, да назови при этом имя избранницы твоей.

Я наклонился к ней поближе, с готовностью взялся за карты, и, перехватив колоду вместе с нежной ручкой обеими ладонями, произнес тихо, но внятно:

- Марисоль.

* * *

- Какая я тебе юная девица! Ты, верно, издеваешься надо мной! – она возмущенно взмахнула подолом пестрой юбки и отвернулась к реке. Мне жутко нравилось, когда она сердилась – Мари становилась нечеловечески красивой, кипя гневом, поэтому я несколько злоупотреблял шуточками, за какие сам с удовольствием съездил бы себе по роже…

- Вовсе нет. Видишь ли, я долго жил в таких местах, где женщины не считаются старухами, если им более двадцати лет. – Я обнял ее сзади за талию, притянул к себе. Мы нашли-таки после нескольких попыток уединенное место для прогулок, поэтому я мог не беспокоиться о репутации своей дамы ежесекундно. – Я лишь неудачно выразился, прости меня.

Мари не стала вырываться из моих объятий, а накрыла мою руку своей ладошкой – я снова был прощен. Она была в тех же годах, что и Хенна, может даже чуть помладше. Стройная, гибкая, в узком лифе, пышных юбках и длинном платке, вышитом цветами, она никак не походила на ту старую каргу, что тасовала карты у очага в «Пестрой птице». Марисоль небрежно пожала плечами, когда я спросил, для чего ей нужен этот маскарад: «Старухе больше веры, она все прожила, все потеряла, у нее нет иного интереса, кроме денег…» Это было восхитительно – на самом деле у Мари сохранилась масса интересов, и самое главное – никто кроме меня не имел шансов это разглядеть, поэтому я мог не беспокоиться о соперниках.

Парням я сказал, чтобы охраняли фургон, да выясняли все, что удастся, про обстановку за рекой, пока я готовлю да обеспечиваю наш маршрут. Подготовка маршрута состояла в том, что мы с Мари четвертый день бродили по окрестностям Андаривелло, купались в Рио-Кумбра, пили кислое вино в тавернах на перекрестках дорог да ночевали в стогах сена. Нас часто принимали за жениха с невестой – время было впору для ранних свадеб – и, когда мы, взявшись за руки шли через деревеньки, люди улыбались и желали нам счастья. Я и был безбожно, бесконечно счастлив, даже когда мы вздорили – примерно пять раз на дню.

Основной причиной для наших мелких ссор и споров были рассуждения на тему «и чего ты во мне нашел (либо нашла)?» Мари считала себя старой, вдобавок ведьмой, поэтому не могла поверить в искренность моих чувств. Я же упирал на то, что я беден, ветрен, много пью и путешествую и никак не подхожу под свойства мужчины мечты какой-либо из женщин, разве что полностью сумасшедшей. На эту тему мы могли говорить часами, а когда она нам наконец надоедала, мы обыкновенно целовались или в крайнем случае, если целоваться было негде – пели на два голоса, разучивая песенки из музыкальных копилок друг друга.

На сей раз ни поцелуев, ни даже песен мне не досталось – только я прикоснулся губами к смуглой нежной шейке, любимая выскользнула из кольца моих рук и уселась на корягу, на которой место было только для нее одной. Я догадался, что предстоит очередной нешуточный разговор и устроился у ног Мари, глядя на нее снизу вверх. Она помолчала, расправляя складки платья, потом проговорила грустно:

- Ты скоро уедешь и забудешь меня.

Я вздохнул и уткнулся лицом в ее колени:

- Уеду – это точно, никуда не денешься. Я и так чувствую себя вором, укравшим краткие мгновенья счастья, мне не причитавшиеся… Но с чего ты взяла, что я забуду тебя? Я закончу свои дела и вернусь к тебе, куда ты скажешь. А пока мы в разлуке, голуби будут нам друг от друга носить весточки. Правда, я все хорошо придумал?

Она погладила меня по волосам и отвечала ласково:

- Ты не будешь мне писать, я это точно знаю. Смерть станет ходить за тобой по пятам, а ты будешь уклоняться от нее раз за разом, и этот танец будет занимать все твое время. До зимы…

- Хорошо, демон побери, когда твоя возлюбленная – ясновидящая! Значит, от смерти я увернусь, это прекрасно, а что будет дальше? Зимой и после?

Она покачала головой, скорбно сжав губы, и после тихо молвила:

- Зима – тяжелая завеса, сквозь нее не разглядишь, что будет потом. Вижу только, как ты уходишь от меня в Черный ветер, - на глаза ее навернулись слезы, и я подхватил ее на руки, как ребенка, перенес на мягкую траву, укутал собой.

- Не плачь, не плачь, милая. Видишь ведь сама, твое гадание не сулит мне непременной гибели, значит, все не так страшно – выкручусь как-нибудь. Думаешь, Муэрто Вьенте страшнее смерти?

Марисоль глянула на меня строго, хоть и сквозь слезы:

- Никогда не говори о том, чего не знаешь! А о Муэрто вообще молчи…

Она снова спрятала лицо у меня на плече, а я бережно гладил ее по прядкам, рассыпавшимся из-под сбившегося платка - одной седой и остальным, иссиня-черным.

- Если не говорить, о чем я не знаю, родная, мне придется почти всегда молчать, потому как я точно знаю только очень скучные вещи, о которых и говорить смысла нет. Вот разве что то, как я люблю тебя, могу повторять на разные лады. Но тебе быстро надоедает, я уже проверял…

Мари отстранилась от меня, оттерла лицо ладонью и села, подтянув колени к подбородку – мне опять стало не с руки ее обнимать. Она с горечью произнесла:

- И зачем я тебя тогда позвала? Я-то думала, что ты ко мне по делу, что ты чужой, хоть и пригожий…

Я смотрел на нее с обожанием, как последний дурак – все же она была прекрасна, и в слезах, и в печали…

- Милая, как скажешь – давай будем друг другу чужими, заведем общие дела, станем говорить только о них. Будет все, как ты захочешь – что я, дела нам с тобой не придумаю?

Она неуверенно улыбнулась:

- Ты опять шутишь?

- Нет, я серьезен, как надгробие, зато ты улыбаешься. Так и должно быть – я обязан приносить тебе счастье, а не рыдания. Ну так что, поговорим о делах?

Она отмахнулась:

- Ну какие у нас с тобой могут быть дела…

- Не скажи. Допустим, ты поедешь вместе со мною, и мы будем петь с тобой на два голоса – у нас неплохо получается, в самом деле!

Это была, само собой, чистой воды дурь, взять Мари с собой я никак не мог, но меня уже понесло и мой дурацкий язык, пожалуй, решил уготовать мне кучу бед. Любимая моя оказалась мудрее, она пренебрежительно сморщила нос:

- Да разве это дело! Особенно, для мужчины.

Я был жестоко уязвлен и в первый момент чуть не вспылил, но сдержался, памятуя о том, что моя возлюбленная была, в сущности, девушкой простой и малообразованной. Поэтому, раза три глубоко вздохнув и выдохнув, я прохладно произнес:

- Ты недооцениваешь силу поэтического слова, дорогая. Трувор – это рыцарь рифмы и лютни, и его пути не менее опасны и трудны, чем у воина. Так что я даже рад, что ты не хочешь разделить со мною эту дорогу, она слишком тяжела для прекрасной девы.

Мари смотрела на меня уже с любопытством:

- Хочешь сказать, что там, где ты жил раньше, твое ремесло считается почтенным?

- Не хочешь – не верь, но это так. Даже не почтенным, а благородным.

Моя лукавая дама весело расхохоталась:

- А, теперь я знаю, почему ты вечно беден, как говоришь – благородство и золото редко встречаются.

Вот тут я уже не выдержал и возмутился:

- Ну, знаешь! Я как-то не имел в виду, что я нищий! У меня нет земель, людей и лошадей, но это еще не значит, что я не в состоянии прокормить самого себя. И тебя заодно, между прочим…

Случалось мне быть и нищим, и побираться в буквальном смысле этого слова, и терпеть плевки и побои, и бежать от долгов – но это же было давно и потому неправда, демон меня побери… Мари тем временем сама обняла меня, что с ней случалось нечасто:

- Не сердись, миленький мой. Я верю, что ты не бедствуешь. Только не надо меня кормить, я сама как-нибудь разберусь – у меня тоже есть ремесло…

Я немного подулся для порядку и не прогадал, получив от своей прелестницы покаянный поцелуй, весьма сладкий, надо заметить. Так что беседы о ремеслах благополучно были отложены ради более важного занятия, и лишь когда прекрасная гадалка стала приводить свои одежды в порядок после яркой вспышки страсти, меня осенила очередная гениальная мысль:

- А ведь к нам с тобой обращаются одни и те же люди, милая. И к гадалке, и к поэту приходят те, говоря откровенно, кто истомлен безответной страстью и надеется перемочь либо обмануть судьбу.

Мари кивнула со знанием дела:

- Ты прав, звонкоголосый. Каждый хочет увернуться от своей судьбы и думает, что я ему в том помощница.

- Тогда смотри, - вдохновенно продолжал я, - мы можем с тобою отправлять друг к другу своих клиентов. Например, когда мне заказывают любовное послание, я могу посоветовать несчастному влюбленному воспользоваться твоими услугами – почему бы и нет?

Моя обворожительная гадалка тяжело вздохнула:

- Уволь меня, хороший мой, у меня и так отбою нет от клиентов. Боюсь уже, как бы не донесли на меня церковникам, особенно здесь, в Энтерио, где попов не счесть… Я скорее сама к тебе кого-нибудь отправлю, может, от меня отвяжется.

- Изволь, мой долг оберегать тебя от докучливых зануд, что тебя утомляют. Давай их ко мне, я живо всех разгоню.

Мари начала задумчиво переплетать косу:

- Знаешь, я тебя для начала с одним таким познакомлю – вы с ним точно споетесь, а денег у него куры не клюют. Дон Сесар его звать.

- Сесар здесь, в Андаривелло? – я не сдержал удивленного восклицания, Мари бросила на меня взгляд, полный укоризны и отвернулась печально. Воистину, она была провидицей – нам и в самом деле вскоре было суждено с ней расставаться. При звуке имени Сесара я сразу вспомнил, что у меня, прах меня разбери, есть еще обязательства, и к тому же многочисленные.

* * *

- Ах ты, гнусный, неблагодарный негодяй! Не мог мне написать, куда едешь? Я б тебя еще с дороги сразу встретил!

Я насилу вырвался из его цепких рук, дабы взглянуть в лицо и убедиться, что уши меня не подвели и голос верно принадлежит одному из немногих моих приятелей в Энтраде. А убедившись, не удержался и сам заключил мерзавца в объятия:

- Кто ж знал, что тебя сюда принесет, друг Сесар! Ведал бы – сам помчался бы тебя искать по всем питейным!

Я и сам не ожидал, что буду ему так рад – уж с чего бы мне проникаться к нему добрыми чувствами? Не так уж много по всем доменам наберется людей, кои бы мне были искренне симпатичны, и, похоже, дон Гильермэс прочно застрял в этой дюжине имен ни с того, ни с сего. Хотя, не скрою, когда Мари его помянула, я первым делом возрадовался, что восстановился мой канал получения придворных сплетен, оборвавшийся вместе с последним голубем, коего я отправил с полмесяца назад, да так и не получил ответа.

- Однако, почему мы до сих пор глотаем уличную пыль, хотя давным-давно могли бы заливать в глотки доброе вино? – Сесар уже тащил меня по улице, в сторону, противоположную от «Птицы», хотя мы стояли от нее в полутора кварталах, из чего я заключил, что демонстрировать свое знакомство с матушкой Марисоль мой добрый друг не настроен. Я тоже попросил Мари не сводить нас с Сесаром, а отыскал его сам, изобразив встречу на улице случайной.

В недурном кабачке «Голова оленя» не успели мы бросить плащи на лавки, как нам уже подавали закуску – Сесар не иначе, как гостил тут не первый день.

- Рассказывай! – потребовал он, разливая вино по кружкам, - Я уж и не знал, как тебя искать с тех пор, как заметил, что голуби у нас с тобой – ку-ку! – закончились.

- У тебя, как мне помнится, должен был еще один оставаться, - заметил я. Гильермэс фыркнул:

- Если бы! Мне пришлось бросать все вещи и рвать когти из Эсказо, сейчас собираю со всех своих адресатов голубей при оказии.

- Давай уж ты рассказывай, раз начал – у тебя жизнь, я посмотрю, намного интереснее моей.

Сесар прыснул:

- И не говори! Куда как занимательно – в землях барона да Корта-Барро я в розыске, маршал да Фортунатто на меня сердит – ты случайно не знаешь, за что? – Он хохотнул, щуря наглый глаз, но тут же озабоченно вздохнул. - Еще говорят, королевский бальи Юга меня тоже ловить начал – как с ума все посходили. Так что ничего занимательного в моей жизни нет, не думай – бегаю, да прячусь. Добрые друзья мне советуют рукой махнуть на неприятности, вот я и машу, скоро с мельницей схож стану!

Он скорчил рожу и помахал руками, точно мельничными крыльями. Затем осушил кружку и прибавил деловито:

- Все, хватит обо мне, успеется еще. Ты-то какими судьбами здесь?

Я подумал, что уж кому-кому, а Сесару точно не стоит знать, куда и зачем я еду – чересчур длинный у него был язык, и слишком много знакомых. Но откровенно врать тоже не хотелось – все же я называл этого человека вслух словом «друг».

- Ты не обидишься, если я не стану нести тебе всякую чушь, чтобы не говорить правды? – Поинтересовался я вежливо, - Видишь ли, я давал слово, и мне не хотелось бы его нарушать.

Сесар сощурил наглые глазищи:

- Очень тебя хорошо понимаю, дружище. Скажи, что сможешь, не нарушая слова, только безо всякой чуши. Может, помогу, чем смогу.

- Ежели без чуши, то еду я на Север, по поручению… ну, скажем, одного торговца. Как выполню, на что подрядился, буду свободен. Но вот как я доеду до Верании, пока не мыслю – ты в Эсказо был, сам понимаешь, что его так просто не проскочишь. А у меня еще и воз с добром, которое не бросишь – оно денег стоит, потеряю – потом не расплачусь.

Гильермэс раздумчиво покачал носком сапога, посмотрел куда-то за мое плечо, а потом вдруг резко глянул мне в глаза:

- Скажи мне одно, как другу: этот твой торговец не хром ли на левую ногу?

Торговца я поминал, держа в уме Тибальда, с которого вся эта история и началась – я видел этого прохвоста один раз и то мельком, но ни на какую ногу он точно не хромал, я бы заметил, поэтому отвечал уверенно:

- Нет, не хром ни на левую, ни на правую. А что?

Сесар отвел глаза:

- Нет, ничего. Это хорошо, а то я было забеспокоился, не связался ли ты с одним мерзавцем. – Он ухмыльнулся, - Уж на что я сам негодяй, и то опасаюсь с ним дела иметь. Ну да ладно, нет, так и не надо. А насчет Эсказо, слушай, зачем тебе туда? Поезжай в объезд.

Карту я изучал прилежно, поэтому воззрился на него в изумлении:

- О чем ты? Если забирать к западу до мостов за Кларезой, да потом вдоль реки возвращаться – я к весне не доеду.

Мой веселый друг захрустел яблоком, мотая головою:

- Не ной, будет сильно надо – покажу, как ехать.

Я посмотрел на него с надеждой:

- Очень сильно надо, Сесар, покажи.

Он опрокинул на стол остатки вина из кружки и начал водить пальцем по столешнице, изображая из лужиц и огрызков подобие карты.

- Ну вот мы, вот Лоберро, вот мосты на Эсказо – один и второй. Рио-Кумбра за лето обмелела, вот здесь появился брод. Его мало кто знает, он не каждый год бывает, лишь в самое жаркое лето, навроде нынешнего. Езды верхами до него отсюда – день один, но надо поторапливаться, пока дожди не начались. Потом пустошами и сразу в Аварисио. Войска там собирают на то, чтоб Эсказо давить, но хотя бы не воюют.

- А в Эсказо все еще воюют?

Гильермэс презрительно скривился:

- Не умеют лавочники воевать, куда деваться. Я-то думал, пошлет магистрат Эсказо своего барона с его поборами куда подальше, объявит город вольным. Но нет, составили идиоты слезное письмо графу, просят у государя справедливости, чтоб вассала своего Корта-Барро унял. Ждут ответа – дождутся, как же… - Сесар махнул рукой, - Ладно, наплевать, пусть живут, как хотят, и умирают, как знают. Кастиго уже пообещал все улицы коммуны кровью залить, чтоб другим бунтовать неповадно было.

- Что, сам граф в Эсказо двинул, лавочников бить? – заинтересовался я. Как ни мизерны были мои шансы попасть ко двору графа да Кастиго, знать, где он обретается, было бы нелишне.

Сесар вновь взмахнул рукой, на этот раз призывая кабатчика:

- Нет, из Юко сразу обратно на свой волчий Север умотал. Удвой заказ, любезный.

Хозяин бегом отправился за едой и выпивкой, а Гильермэс задушевно уставился на меня:

- Эст, не езди в Веранию, послушай своего друга-разгильдяя. Неужто не найдешь, на кого свое поручение спихнуть? Или даже плюнь на него. Я тебе пропасть не дам, пристрою твой талант хоть завтра же, да за хорошие деньги, хочешь?

На душе у меня заскребли кошки – по большому счету он был, как ни противно, прав, соваться в Кастиго с фургоном черного камня, да по загадочной наводке пройдохи-Тибальда, про коего ни я, ни Хенна толком ничего не понимали – это был какой-то потрясающий идиотизм, прямой путь на виселицу, да и только. Я прислушался к голосу разума – тот оскорблено молчал, ибо все, что мог, сказал уже давно. Я вслушался еще глубже и различил тоненький безымянный голосок, толкнувший меня в эту дорогу, и тот упрямо повторял: «На Север, Эст, на Север. Через брод на фургоне – видишь ведь, как все само складывается?»

Посему я собрал волю в кулак и напомнил Сесару:

- Дружище, я слово давал.

Тот вздохнул и развел руками:

- Ах да, прости. Однако все ж таки меня послушай. Я с Кастиго говорил не так давно, наслушался всякого. Не надо тебе в его владения соваться, правда…

- Правда ли? – Я усмехнулся, поскольку уже привык к тому, как Сесар козыряет своими знакомствами, но граф Кастиго – это все-таки был перебор. – Он сам тебе за бутылкой так и сказал – мол, пусть Эстебан да Вега ко мне не ездит?

Гильермэс выставил в ухмылке свои кривые зубы:

- Про тебя мне граф ничего не говорил, а за бутылкой мы с ним сидели, было дело. Я всегда говорю правду, поэтому мне никто не верит, дружище, - и внезапно злодейски подмигнул. В эту минуту у меня по спине пробежал холодок, и я почему-то сразу начал верить в пьянку с Кастиго, а Сесар прибавил:

- Жестокий он человек, скажу я тебе, даже в чем-то страшный.

* * *

В тот вечер мы оба набрались, как стосковавшиеся по выпивке пьянчуги, и расстались, обещая друг другу назавтра продолжить. Сесар еще постоянно предлагал с кем-то меня познакомить и при этом приставлял к губам палец и призывал к молчанию. Я плохо помню, как добрался до постоялого двора, но жуки наутро утверждали, что пришел я на своих двоих, при чем сначала ясным голосом сказал, что путь на Север открыт и можно ехать, и лишь затем рухнул и заснул мертвецким сном. Что характерно, я в самом деле нашел во время своих шатаний путь в Веранию, и упрекнуть меня было не в чем. Я даже помнил, что дон Сесар назначил наш отъезд на другое утро – он советовал поторопиться, пока осенние ливни не закрыли нам дорогу.

Единственная, кто был расстроен этой пьянкой, была Мари – я обещал заглянуть к ней вечером, но был, само собой, не в силах. После той сцены, что она мне закатила на следующий день, я окончательно уверился в том, что мне пора ехать – чем реже я появляюсь, тем больше меня любят, эту нехитрую теорему я доказывал неоднократно. Однако, расстались мы весьма мирно, я даже уговорил прекрасную гадалку обменяться голубями, а на прощание Марисоль загадочно сказала:

- Погоди, может еще сведет нас дорожка в волчих землях. Не торопись уезжать оттуда.

Больше мне из нее об этом выжать не удалось ни словечка, зато на мою долю пришлось не менее десятка самых страстных лобзаний из всех, какие в моей жизни вообще случались, и еще кое-что в придачу.

После заката мы снова встретились с Гильермэсом, как и уговаривались. Он был бодр, но вина заказал сразу вдвое меньше, чем накануне:

- У меня богатые планы на вечер, дружище, и для их исполнения нужна ясная голова.

- А я в этих твоих планах учтен? – поинтересовался я, наливая вина себе в кружку, - или мне можно обойтись без ясной головы?

Сесар усмехнулся:

- Дело твое. Стихи ты пишешь в любом состоянии – это я уже наблюдал, а вот как ты лучше общаешься с дамами, не знаю – по пьяному делу или по трезвому?

- Что за дамы? – осведомился я живо. Сесар понизил голос и проговорил со значением:

- Я хочу тебя, наконец, представить той красавице, коей ты посвящал самые восхитительные из твоих сонетов. – И озабоченно прибавил, пока я не успел распахнуть свою болтливую пасть, - Без имен, пока мы на людях, прошу тебя.

До меня дошло, что он пытался мне давеча объяснить по пьяни – здесь была баронесса инкогнито, и он ее сопровождал, ловкач этакий. Теперь выпивка с графом да Кастиго становилась более правдоподобной. Мы перекусили, вышли из трактира и направились в дальний конец переулка, а вскоре сворачивали в еще более кривой и темный проход. Даже я заплутал бы в этих лабиринтах, и уж точно не полез в них под вечер без теплой компании хорошо вооруженных друзей. Сесар, однако, легко провел меня за считанные минуты по каким-то задам и дворам, к недурному дому в центре – я разобрал, где мы находимся, только по виду из окна комнаты, в которую мой проводник доставил меня по задней лестнице, открыв дверь своим ключом.

Оказавшись в маленькой гостиной, я узрел, как домна Элурия повернулась ко мне во всей своей ослепительной красоте, и мне на мгновение показалось, что я наблюдаю нисхождение на землю ангела Господня. Но тут Сесар меня представил и от звуков его голоса наваждение развеялось:

- Это наш поэт Эстебан да Вега, моя нежная домна, он наконец почтил нас с вами своим вниманием.

Я склонился в самом изысканном поклоне, какой мне довелось выучить, а баронесса проговорила милостиво:

- Я давно мечтала о встрече с вами, Эстебан. Ваши сонеты заставляют сердца биться сильнее и очи – плакать, а от ваших шуток сотрясаются придорожные кабаки по всей Энтраде.

Я выпрямил спину и отвечал с надлежащим почтением:

- Полагаю, что и смех и слезы, великолепная домна, вызывает пересказ моих скромных творений доном Сесаром да Гильермэсом, не умаляйте его достоинств чтеца и рассказчика.

Она вдруг рассмеялась и погрозила мне пальцем, и я увидел, что она совсем молода, может, чуть постарше меня:

- Сесар предупреждал меня, что у вас язык еще острей, чем у него. Не нужно изображать из себя скромника, Эстебан.

Дон Сесар наблюдал за нами с явным удовольствием, словно давно собирался свести нас в одной комнате и полюбоваться на это зрелище. Я чувствовал себя слегка неловко – все же баронесса была слишком блистательной дамой для столь скромной фигуры, как я. Но, напомнив себе, что я – трубадур, и смущаться не должен и пред королями с королевами, продолжил развлекать даму разговором, хотя говорила все больше она сама, с удовольствием себя же слушая.

Признаться, мне стоило труда не показать виду, что при ближайшем рассмотрении избранница Сесара слегка разочаровала меня. Она была красива так же, как на портретах, даже, пожалуй, еще краше, но после встречи с Мари – естественной в своих порывах, как дикая природа – мне бросалась в глаза баронессина жеманность, а тревожный ее взгляд выдавал неискренность улыбки. Опять же, домна Элурия была не глупа, и явно своим умом гордилась, но ей не хватало мудрости и знания людей, присущих моей любимой. Воистину, маленькая ведьма Марисоль меня приворожила так, что я любую женщину начинал сравнивать с ней, причем всегда в ее пользу.

Через недолгое время, когда мы уговорили на троих крохотный кувшинчик приторно-сладкого вина, в дверь за портьерой стукнули три раза. Сесар извинился и вышел, а домна Элурия, быстро наклонилась ко мне и прошептала заговорщицки:

- Я не говорила ни ему, ни Родриго, что вы писали сонеты обо мне для них обоих…

Признаться, это был не самый страшный секрет, погребенный в моей груди, но я поддержал баронессу в беседе о хранении тайн, заговорив таким же загадочным шепотом:

- Я должен покаяться вам в еще одном страшном грехе, прелестная домна, - я сделал надлежащую паузу, и подогрев ожиданием нетерпение дамы, трагически возгласил, - Ни одно из этих творений не принадлежит моему перу. Я похитил их у иных поэтов в вашу честь.

Глаза у Элурии в первый момент вспыхнули оскорбленно, и она скривила губки, как обиженный ребенок, но тут же совладала с собой и наградила меня ледяным взглядом. Я поспешил загладить свою бестактность:

- Лишь потому я решился на подлог, что был не в силах высказаться сообразно вашей красоте и достоинствам – пришлось просить помощи у великих. – Не давая ей опомниться и что-либо сказать, я продолжал с жаром. - Но ежели я посмел обидеть вас, то изнемогаю от стыда и нижайше прошу вашего прощения.

С этими словами я преклонил колени и приник губами к краю ее платья. Элурия торопливо прошептала:

- Я прощаю, встаньте же, прошу вас! – Говорила она так поспешно, и бросала столь красноречивые взоры на портьеру, за коей скрылся Сесар, что я не отказал себе в удовольствии отказываться и упираться несколько долгих секунд, а затем вставал весьма неторопливо. Зато по возвращении моего доброго друга баронесса сразу же сказалась усталой, и дала понять, что нам с Сесаром пора, одарив меня на прощанье голубями. Мы оба вынуждены были ее покинуть и направить свои стопы в ближайший кабак, ибо от дамского угощения наша жажда лишь разыгралась. Меня такое продолжение вечера устраивало более, чем любое иное. Сесар тоже не возражал, напротив, предрекал какой-то разговор непременно для моих ушей.

Все же баронесса да Сакабакадо не понравилась мне еще в медальоне, и сейчас я почувствовал, чем именно – она была капризна, и более всего на свете ценила свои капризы. Ну да это не мешало нам с ней беседовать о поэзии…

* * *

- Хорошо, что мы нынче встретились, Эст, тут такое дело… - Сесар обгладывал куриную ногу, и поглядывал по сторонам как-то озабоченно, - Только ты мне и сумеешь помочь, пожалуй.

Я с готовностью кивнул:

- Полностью к твоим услугам, говори, что стряслось. Я и так у тебя в долгу по уши, может, хоть какая-то польза и от меня будет.

- Брось, - Гильермэс досадливо поморщился, - какие могут быть счеты между друзьями. Другое дело, что кроме тебя высмеять одного подлеца вряд ли кто сумеет так, чтобы это пошло гулять из уст в уста. Тут нужна песня, какую народ подхватит и разнесет по свету сам, без понуканий. Понимаешь, о чем говорю?

- Погоди, дружище, да с чего ты взял, что я с такой задачей справлюсь? – Видно, списанные с собратьев по перу сонеты сослужили мне недобрую славу, недаром говорят, что неправое имущество не впрок… - Народные песни складываются веками, их оттачивают сотни сказителей и певцов. Ты же хочешь, чтобы я за целый народ сотворил искрометную летрилью прямо сейчас, за один вечер…

Сесар выслушал меня с саркастическим видом, а потом поинтересовался:

- Про народную поэзию все? Тогда слушай дальше. Ничего тут сложного нет, я бы и сам написал, если бы владел рифмой так же, как ты. Я расскажу тебе про этого идиота, и ты сам поймешь, что надо сочинить про него что-нибудь этакое. Слушай…

Далее мне пришлось выслушивать истории про бальи Юга дона Хуана да Карпентеро, казнокрада и мздоимца, взявшего под стражу безо всякого законного основания ростовщика Гомеса из Тимонио, старшину торговцев Серджио из Собиранио и еще каких-то без сомнения достойных торговых людей, в которых я быстро запутался. Понял я только одно – они собирали деньги с других купцов в общак для срочной передачи какому-то охотнику, а все эти деньги бальи конфисковал. Далее я вынужден был уяснить, что бальи додумался до ультиматума ректору Гильдии Лоцманов, а также требует с него выдачи какого-то демона, что уже не лезет ни в какие ворота. Закончив свой рассказ, Сесар воззрился на меня очень азартно:

- Ну? Что я говорил? Само ведь на бумагу просится, ты только вдумайся, каков дурак, какая сволочь!

То ли меня оставило вдохновение, то ли перипетии несчастных купцов не трогали моего черствого сердца, но у меня на бумагу не просилось ровным счетом ничего. Однако, подводить Сесара мне не хотелось, как и терять репутацию превосходного поэта.

- Знаешь, - предложил я, - давай я напишу про эту сволочь что-нибудь крайне обидное, чтобы запоминалось. Людям ведь неважно, кого он там арестовал не по делу – все бальи постоянно делают это – слушатели просто хотят посмеяться над противным крючкотвором.

Сесар с готовностью закивал:

- Ты очень верно говоришь, ну и тебе, конечно, виднее, как писать про этого гада.

Я пересел за другой стол, чтобы сосредоточиться, прихватив с собою кувшин вина, и допивая стакан, выдавил из себя на бумагу следующее:

Есть один бальи, зануда,

Он лишен, бедняга, уда.

Оттого, видать, он слабый

И обидчив, словно баба.

Я сам видел, что получается не шедевр, но, к сожалению, мои музы были еще более непостоянны, нежели женщины – нынче они сбежали от меня и не собирались возвращаться. А назавтра надо было уже ехать, да и Гильермэс тоже торопился. Я предоставил на его суд свое творение, чтобы сразу знать, продолжать ли мне в том же духе. Сердце мое чуяло, что он будет не в восторге, но Сесар превзошел все мои ожидания – он захлопал в изумлении глазами и вымолвил, словно случилось нечто несусветное:

- Но ведь здесь же нет… почти ни слова правды!

Я начал защищать свое творение:

- Разумеется. Но зато прекрасно запоминается и пойдет гулять из уст в уста, как ты и хотел. Представляешь, что начнут болтать об этом – как его? – да Карпентеро?

Но мой друг был неумолим:

- Эст, это невозможно. Мне нужна сатира именно про те события, что я тебе рассказал, иначе дело теряет всякий смысл.

Мне запоздало припомнилось, как он вытряс из меня всю душу, пока я писал во славу Элурии свой первый сонет, и осознал, что сия горькая участь меня ожидает вторично. Кто меня только тянул за язык соглашаться на услугу, не узнав сначала, в чем она состоит?.. Но теперь уже было поздно, и, возведя очи горе и затребовав себе еще источника вдохновения в виде влаги лозы виноградной, я опять повлекся за соседний стол – ясно же было, что Сесар с меня с живого не слезет, пока не получит искомого.

В итоге долгих творческих мук, хождений во двор, перебранки с хозяином заведения, каковой собирался закрывать свою лавочку (но потом передумал после получения от Сесара некой суммы), и, главное, бесконечных пререканий с моим честнейшим борцом за правосудие, я записал тошнотворный текст, каковой уже и сам видеть не мог:

С каждым днем все интересней

Валит людям счастье.

Я спою вам, други, песню,

О судебной власти.

Есть один бальи на Юге,

Звать его Хуаном.

Судит он людей, о други,

В тюрьмы садит рьяно.

Если в день не посажает

Человек десяток,

Сразу аппетит теряет,

Да и сна остаток.

Раз глядит бальи - в округе

Развелися воры.

И схватил он всех, о други,

Всех без разговору.

Правда, после оказалось,

Половина честных,

Но зато в тюрьме осталось

Много неизвестных.

Да и денег стало гуще

У бальи в кармане,

И давай судить он пуще -

Вдруг еще подманит?

Наш бальи одним указом

Умудрился вспучить

Всех негциантов разом

С Гильдией до кучи.

Стал за демоном гоняться,

В лоцманских пределах,

Правда, с Гильдией ругаться

Будет вместо дела.

Наш бальи да Карпентеро

Станет еще строже:

Встретит Фероз он Карера -

Посажает тоже.

- Надеюсь, ты не станешь цепляться к последней гиперболе? – язвительно поинтересовался я, - Должен напомнить тебе, что ни один из сатирических текстов не обходится без преувеличения, поэтому изволь не спорить с законами жанра!

Сесар задумчиво перечитывал мое творение уже который раз:

- Знаешь, было бы, возможно, лучше, если б по смыслу получалось так, что бальи попытается засадить за решетку Фероз Карера …

Вот тут я не выдержал и взвыл в голос. Еще немного, и я бы послал любезного друга Сесара в такие дали, куда бы он и за год не дошел, но он сообразил наконец, что перегнул палку:

- Все, все, я понял. Гипербола, так гипербола. Я и сам вижу, что речь идет о самоуверенности и иллюзии безнаказанности того самого бальи, что очень близко к истине.

- Выкинь эту строфу, - мрачно посоветовал я, - хуже от этого уже не станет. А я больше не буду для тебя писать стихов, пойду наниматься к Родриго да Фортунатто – он не имеет обыкновение критиковать поэтическое творчество.

Гильермэс сложился пополам от смеха:

- Дружище, когда ж я тебя неволил, ступай, конечно, к дону Родриго! Он будет тебе страшно рад, как, впрочем, и всегда…

После чего, отсмеявшись, Сесар скроил очень понимающую физиономию и прибавил:

- Я читал некоторые из твоих посланий от имени мессена маршала – в них что-то, несомненно, есть. Да и Элурии нравится.

Не сказать, чтобы мне стало обидно за Элурию – я бы с самого начала поставил скорее на проницательность Сесара, нежели на наивные секреты юной вдовушки. Но я был на зол на своего друга, вернее, заказчика и критика, поэтому в ответ брякнул:

- Рад, что хоть они тебе понравились – видно, в них все правда. Я уже который раз вот что думаю: а не демон ли ты, друг мой любезный?

Нечто в этот момент будто треснуло пополам – я не слышал этого звука ушами, но внутри меня он прозвучал так четко и резко, что я вздрогнул. Сесар медленно повернул голову так, чтобы не смотреть на меня, и произнес каким-то стеклянным тоном:

- Пфуй… Ну что ты несешь?

Он продолжал улыбаться, и голос у него был, вроде, как обычно, но я кожей ощущал вставшую между нами преграду. Я осекся – похоже, я здорово его обидел, больше, чем он того заслуживал - и заговорил дальше уже не заносчиво, а напротив, ища примирения:

- Послушай, Сесар, дружище, я неудачно пошутил, не бери в голову.

Тот снова глянул на меня, и в прищуре его плясал холодный зеленый огонь, тот самый, что напугал меня в день нашего с ним знакомства:

- Я слышу тебя. Не беру.

И тут-то до меня окончательно дошло, что все это значит...

* * *

Солнце исчезло в тучах сразу после полудня, а когда мы подъехали к броду, начал накрапывать дождь.

- Успели! Все-таки мы с тобой везучие. – Сесар осадил коня и указал на песчаный островок посреди реки, выдававший намытую течением отмель. – Завтра этой проплешины уже не будет, так что ночевать советую на том берегу.

Пока Прус со Сверчком раздобыли по жердине и полезли в воду проверять путь перед фургоном, а Червонец пересел на козлы и потихоньку направил нашу колымагу в воду, мы с Гильермэсом прощались на берегу. Мне сложно было после вчерашней сцены общаться с ним, как раньше, посему я старался не переигрывать и вести себя, как человек с перепою, не спавший ночь и весь день протрясшийся в шарабане. Сесар выглядел не лучше, хоть и ехал верхом.

- Я перечитал с утра твою сатиру, - сказал он, - знаешь, мне она чем дальше, тем больше нравится. Извини, что вчера измучил тебя замечаниями, зато в итоге вышло отлично. Не сердишься больше на меня?

- Да о чем ты… Главное, что получилось то, что тебе надо. – Сам я не мог заставить себя перечитывать сие чудовищное творение. – Если что понадобится – пиши, я к твоим услугам.

Голубями мы оба запаслись от души, хотя на зиму их все равно не напасешься. Гильермэс рассмеялся:

- Постараюсь больше так тебя не утомлять. Не побрезгуй, - он с озабоченным видом отвязал от пояса кошель, – это даже не гонорар, а так, на всякий случай.

И увидев, как я начал мотать головой, вложил мне со строгой миной увесистый мешочек в руку:

- Обижусь. Мало ли от какой сволочи откупаться придется по дороге. Боюсь я тебя туда отпускать, да разве тебя удержишь… - Он вздохнул, как мне показалось, почти что искренне.

Я поблагодарил его:

- Спасибо и за деньги, и за заботу. Теперь ты меня связал обязательством не влипнуть на Севере и вернуться по крайне мере живым.

Сесар с жаром закивал:

- Это точно, будь любезен не влипать, а если уж влипнешь – непременно выкручиваться. Да, и вот еще что… - Он помедлил, словно взвешивая, говорить мне или нет. Потом решился, - Помнишь, я тебе про торговца хромого говорил? Так вот, звать его Кроатон Эмбустеро. Если что узнаешь о нем, будь добр – дай мне знать. Договорились?

- Договорились, конечно. Если где мелькнет неподалеку от меня, ты об этом сразу узнаешь. Кроатон Эмбустеро… Ну и имечко!

Сесар прищурился:

- Имечко – это да, такие имечки на дороге не валяются. А уж если ты сумеешь разузнать, где его носит – буду твой должник.

- Скажи мне лучше, где тебя искать, если я из Верании ноги унесу? – у меня не было особой надежды, что он мне ответит, но надо же было попробовать. Гильермэс ухмыльнулся:

- Не спрашивай – не знаю. Может, уползу на зиму в нору свою, может – к Норейро, то бишь уже к Сегуро, мы с ним все никак не соберемся его графский герб обмыть. Лучше голубей моих не теряй – так верней меня отыщешь.

Мы еще раз поблагодарили друг друга за все, что сделали доброго каждый другому, пообещали продолжать в том же духе и непременно слать письма, обнялись, наконец, и я тронул сверчкова коня через реку. Парни уже переправили фургон, дождь усиливался. Выехав на берег, я оглянулся – Сесар неподвижно стоял у кромки воды. Я помахал ему рукою, тот в ответ приветственно поднял шляпу и вскочил в седло.

- Вот что, парни, давайте-ка сразу привал, - распорядился я. Мне пора было срочно писать Хенне – пусть сестренка сама разбирается, что делать с демоном, который ссорится с бальи, пьет с графами и ухлестывает не без успеха за прекрасными баронессами.

* * *

Хенна Дегил, сентябрь 153 г. от з.Э.

Кейнон начал приготовления к походу в Априетто сразу же, как получил от барона остатки оплаты. Норейро расплатился одними продуктами, так что отряд был теперь еще и отягощен огромным обозом, лакомым куском для бароновых «союзников», через которых предстояло проехать на север. Богомол был страшно недоволен, но устраивать ссоры с бароном не стал, букве контракта данный способ оплаты не противоречил. Капитан с извинениями просил меня подождать с отдачей долгов и даже предлагал процент, но я от ростовщичества отказалась и согласилась ждать, сколько понадобится.

Гораздо больше, чем финансовые и дорожные неприятности Роя меня волновали вести об Алой блокаде. Демон Охотник требовал за открытие путей по Промежутку восемь сотен золотых, из них четыреста сразу и остальное в рассрочку по весне. Купечество волновалось и спорило: скидываться ли деньгами и откупаться или ближе к весне собирать караваны в Тимонио, чтобы двигаться по Струнам. В убытке все оказывались и так и этак, пытались понять, когда в большем. Постоянно пробегали панические слухи: ректор Гильдии лоцманов снят в результате какого-то скандала, Портальная станция не работает и неизвестно, когда возобновит передвижения. Говорили даже, что демоны атаковали Струну и ее порвали, что было уже совершенным бредом, быстро развеявшимся после первого же письма с Портальной.

Все эти новости мне поставлял преимущественно Магистр, но они также подтверждались по контактам, которыми постепенно обзаводились Стрекозы. Имаго неплохо показал себя в сопоставлении разрозненных сведений, я рекомендовала Богомолу оставить его резидентом в Аменазе, когда Рой двинется в Априетто. Я старалась теперь как можно меньше помогать своим выпускникам, обучение окончилось, им было пора начинать соображать самостоятельно. Составленные ими отчеты я передавала Богомолу, иногда снабжая своими пометками, мне пока нечего было скрывать от капитана в работе его разведки. Мессен дженерале в это время готовил отряд к маршу и был постоянно занят, но за пару дней до отправления в путь вызвал меня к себе, плотно прикрыл дверь своего бревенчатого штаба, проверил, не торчит ли кто под окном, и наградил меня одним из своих затяжных тяжелых взглядов. Я молчала, предоставив ему труд самому начинать разговор, Кейнон выдержал паузу и осведомился:

- Домна Хенна, что вам известно о блокаде Энтрады демонами?

Мне, в общем-то нечего было сказать капитану наемников об этом деле сверх того, о чем уже знала почти вся Аменаза. Я ответила:

- Полагаю, немногим больше, чем вам. Мы с вами не зря возились со Стрекозами, они начали очень неплохо работать, это видно по отчетам.

- Ну вот, - Кейнон снисходительно покачал головой, - вроде бы вам по вашему званию полагается молитвенно заламывать руки и предвещать скорый конец света, а вы спокойно рассуждаете о подготовке агентов.

Он очевидно шутил, я уже научилась не удивляться на его странное чувство юмора, а отвечать ему тем же:

- Вы полагаете, от криков и ломания рук был бы прок?

- Ни в коем случае, - капитан изволил усмехнуться, - я всего лишь очередной раз радуюсь, что мне повезло с капелланом. А теперь давайте о деле. Что вы думаете обо всей этой панике?

- К сожалению, Богомол, ничего хорошего не думаю. И блокада, и баснословный выкуп - все это слишком похоже на правду. Алый двор обычно так и действует.

Капитан заметно помрачнел:

- Я надеялся, что поскольку вы ничего про эту историю не говорите, все это не так уж и важно и в конечном итоге окажется глупостью… А сейчас... Ну и что нам теперь делать?

Я бы улыбнулась этому вопросу, если бы все не было так грустно:

- Мессен дженерале, боюсь вас огорчить, но я не знаю, что делать конкретно нам с вами. Я только могу вам посоветовать не принимать участие в благотворительном сборе средств в пользу Алого Двора. Ни к чему отдавать слугам Врага золото, из которого они будут творить свои козни. А в остальном давайте заниматься своими привычными делами. И молиться, чтобы Господь не оставил нас своей милостью.

Что я еще могла ему сказать? Мне и для себя самой нечего было добавить. Меня прислали в Энтраду не сражаться с Алым Двором, а проводить расследование. Да и при всем желании мне нечего было противопоставить демонической блокаде, хоть Устав Общества и требовал от меня противостояния силам Врага везде, где встречу. Единственное, что было в моих силах – это написать отцу Михаилу, что я уже и сделала. Но у меня не было никакой уверенности, что письмо дойдет вовремя. Лоцманская почта в данном случае была кружным каналом, в отличие от налаженной связи через не вовремя сгинувшего Тибальда. Если честно, мне было от всего этого очень не по себе, но с Богомолом я не собиралась обсуждать свои душевные метания. Капитана я, кажется, разочаровала своим ответом, поскольку он промолчал и отвернулся к окну. Я осторожно спросила:

- Что-то случилось, чего-то я не знаю, Богомол?

Кейнон перевел на меня сумрачный взгляд:

- Да нет, ничего особенного. Давайте оставим эту тему, есть и другие новости. Молодой барон изволил немного пооткровенничать со мной на прощание, думаю, вам стоит знать содержание нашего разговора.

Мне, несомненно, стоило это знать, и Богомол начал рассказывать:

- Мессен Примо, разобравшись с делами, которые оставил ему старый барон, сильно огорчился состоянием баронства во всех отношениях. Дворянское достоинство не позволяет ему дурно отзываться об отце, но в целом молодой Норейро настроен так: цель вернуть своему роду графскую корону завещана ему предками, и он от нее не отступит, однако, методов отца он не одобряет и придерживаться их не собирается. В частности, он намерен восстановить разрушенные храмы и привлечь в свои земли священнослужителей.

- Таково последнее слово его милости?

- Да, я могу ручаться, что это серьезное намерение, - капитан убежденно кивнул, - хоть и продиктовано весьма прагматическими соображениями. Норейро собирается мириться с короной, а для этого ему придется восстанавливать отношения с церковью.

- Это хорошо, что соображения прагматические, - заметила я, - в таком случае больше шансов, что барон будет ими руководствоваться. Ну что ж, это не такие плохие новости. Вы теперь снимаете свои подозрения с молодого Норейро?

Богомол сначала непонимающе на меня глянул, видимо, позабыв за заботами наши недавние рассуждения, но потом вспомнил и задал встречный вопрос:

- Это нужно спросить у вас – будет ли демон строить церкви?

- Помилуй Бог, мессен дженерале. Конечно, нет.

- Значит, снимаю. Но только с младшего. - Капитан был непреклонен. – Кстати, он сказал, что старый барон отправился в добровольное изгнание в Руины. Уж не знаю, жив он там или нет, но возвращаться мессен Немико вроде бы не собирается. С равным успехом он мог улизнуть и в Промежуток – тут недалеко.

Я не располагала неоспоримыми доказательствами тому, что Богомол ошибается, поэтому смолчала. В данном случае я опиралась, скорее, на свой опыт, нежели на рассуждения. У меня было время поразмыслить над фактами, которыми я располагала о старом бароне, и его добровольное изгнание явилось последним штрихом. Все-таки не похоже это было на Алые козни, будь Немико под контролем демона, тот стремился бы его удержать на острие власти как можно дольше. Это был, скорее, какой-то древний секрет, скрытый в местных Руинах, мертвая тайна захиревшего рода Сегуро. Вслух же я поинтересовалась:

- У барона есть основания полагать, что отцовы долги за ним не потянутся?

Кейнон задумчиво произнес:

- У меня сложилось впечатление, что Примо да Норейро рассчитывает в основном на себя самого. Он ждет войска своего друга – некоего дона Сесара, ведет переписку с потенциальными союзниками. Думаю, что если ему будет, на кого опереться, отцовы связи ему не понадобятся. А мессен Немико все свои долги, как я понял, унес с собой в изгнание.

Видимо, они и впрямь откровенно поговорили. Я спросила:

- Барон предлагал вам продление контракта?

Лицо Богомола снова было непроницаемо:

- Мы уговорились вернуться к этому вопросу после того, как я подниму баронский флаг на башне Априетто. А пока я через подставное лицо направил свое предложение барону Альваресу да Энтерио. Мне нравится, как его характеризует в своих отчетах Одонато, и я полагаю, что если мессену Энтерио нужны клинки, это был бы для Роя лучший наниматель в ближайших землях.

Эст тоже написал мне из Андаривелло несколько слов о бароне, упомянув, что «Энтерио – муж серьезный». В устах Эстебана это было, скорее, ругательством. Видимо, дела у капитана Роя налаживались, он ясным взором смотрел в будущее и твердо знал, что делать. Поэтому я позволила себе просьбу:

- Послушайте, Богомол, если вы не видите каких-то веских причин для моего присутствия в отряде ближайшее время, я бы попросила у вас разрешения задержаться здесь, а потом догнать Рой в Априетто. Все свои дела я готова передать Шершню Хрущу, он отлично с ними справлялся и до моего появления в отряде.

Мне было пора хотя бы недолго передохнуть от Роя и разобраться с собой. Идеалом было бы оставить все дела на месяц и заняться Духовными упражнениями, но это было, к сожалению, невозможно. Богомол, кажется, хотел поинтересоваться, зачем мне понадобилась отлучка, но передумал и ответил сдержано:

- Я не сомневаюсь, что ваше отсутствие принесет Рою немало пользы, если вы так решили. Делайте, как сочтете нужным, только держите меня в курсе новостей.

Я благодарно поклонилась и собралась уходить, на прощание осенив капитана Берговым Щитом. Богомол склонил голову и неожиданно промолвил:

- Да хранит вас святой Берг, домна Хенна.

Раньше за Кейноном такого не водилось. Он вообще был в этот день какой-то странный, казалось, известие про демоническую блокаду его слишком сильно взволновало.

* * *

Накануне выступления Роя на марш я помогала Ветке с Рэей укладывать медикаменты и паковать запасы лекарственных трав, которые мы насушили за лето. Мы как-то не учли, сколько их набралось, и провозились дотемна. Девчонок я в конце концов отправила спать, и осталась заканчивать работу одна. Жукам предстояла дорога, а я оставалась и могла назавтра передохнуть, когда мне вздумается. Потому я и услышала хлопанье крыльев, проходя мимо голубятни в час, когда мне уже полагалось смотреть третий сон в своем шатре. Голубь был от Эстебана. Я забрала довольно длинное письмо и пошла его читать на пост возле Богомоловой избы, где горел факел.

«…упоминавшийся мной ранее дон Сесар Абель Эстебан да Гильермэс на мой прямой вопрос, не демон ли он, отвечал ровно так, как положено этой шатии – помнишь, как во время оно Зубоскал юлил и уходил от ответа? Дословно он сказал мне: «Что ты несешь!» и перевел разговор на другое, но поверь чутью фигляра – говорил он это не как пустые слова, а именно, как положено демону. Прошу тебя, будь осторожней в Аменазе, потому как Сесар может ближе к зиме наведаться к другу своему барону да Норейро, чего, однако же, наверняка не обещал.

Также Гильермэс заказал мне пасквиль на бальи Юга дона Хуана да Карпентейро, по причине того, что оный служитель закона задержал ростовщика Гомеса, да торговца Серджио, каковые собирали деньги для некоего охотника. Я не вникал, зачем они это делали, но бальи также хочет задержать какого-то демона и обвиняет в его укрывательстве Гильдию Лоцманов.

Еще Сесара сильно интересует некий хромой торговец по имени Кроатон Эмбустеро, и за любые сведения о нем мой любезный друг-демон готов хорошо проставиться.

Опасаюсь напортачить в серьезном деле, потому пока ничего не предпринимаю. Жду, чего ты скажешь – ты у меня умная, а я у тебя дурак…»

Я дочитала все, что было в письме по делу, бегло просмотрела начало послания и конец (все-таки порой Эст был утомительно болтлив) и задумалась. Алая блокада больше не была абстрактной угрозой, у нее появился вполне конкретный представитель по имени дон Сесар. Единственный человек, с кем имело смысл обо всем этом говорить, как ни странно, был Богомол, капитан, не желавший служить всякой нечисти. В конец концов, я как капеллан, обязана была его предупредить о том, кем являлся приятель нашего нанимателя. Мне припомнилось сразу, что молодой барон называл Сесара в качестве ожидаемой поддержки, и сообщения Эста это подтверждали. Я решила не ждать утра, а сразу разбудить капитана, в сутолоке отъезда нам вряд ли бы удалось поговорить.

Сначала мне пришлось растолкать в сенях капитанского денщика Гладыша и ругаться с ним. Обычно мы с ним прекрасно ладили, но на этот раз я его нехорошо удивила. На наше препирательство (я была очень настойчива и ни по-хорошему, ни по-плохому не изгонялась) внутренняя дверь распахнулась. В проеме показался Кейнон, судя по виду, разбуженный сразу после того, как заснул, и поинтересовался, какого демона здесь происходит. Я показала издали письмо:

- Новости, мессен дженерале. Простите, но вам лучше их узнать прямо сейчас.

Богомол велел Гладышу подать огня, пропустил меня внутрь и приказал нас не беспокоить. Я молча протянула ему эстово послание. Щурясь при свете плошки и постепенно просыпаясь, Богомол прочитал его, потом вернул листок обратно и заметил:

- Вот вам еще одно серьезное обвинение. Меня вы в подобных случаях даже слушать не хотите. Почему вы так уверены, что этот ваш Вега не ошибается?

Я давно уже замечала, что неожиданно разбуженные люди искренни и непосредственны. Капитан давно зарекся со мной спорить по тем вопросам, в которых я понимала больше него, но свое мнение, видимо, оставлял при себе. Я пояснила:

- Богомол, Эст два раза за свою бурную жизнь сталкивался с демонами в человеческом обличье. Я больше рассчитываю на его опыт и чутье, чем на Правило Правды, которое, как я уже вам говорила, можно обойти. Давайте примем пока его версию, как худшую, и будем думать, что нам делать, исходя из нее. Порадоваться ошибке мы всегда успеем.

Кейнон раздумчиво проговорил:

- Если этот дон Сесар и вправду демон, то мое чутье меня тоже не подвело.

Оставалось только согласиться:

- Да, мессен дженерале, теперь я признаю вашу правоту. Молодой Норейро имеет какие-то дела с демонами. Поэтому я вас и предупреждаю сразу.

- Вот что, - Богомол поднялся, давая мне понять, что разговор завершен, - вы правильно сделали, что меня разбудили, а сейчас ступайте собирать вещи. Завтра договорим в дороге.

Кейнон впервые позволил себе беседовать со мной в таком тоне, и я мягко переспросила, делая скидку на его недосыпание:

- Богомол, с чего вы взяли, что так будет лучше?

Капитан внятно произнес:

- Я вас не спрашиваю, как лучше, а приказываю: немедленно собираться и спать.

- Хорошо. - Я не стала на ночь глядя оспаривать приказ командира, поклонилась и вышла.

Вещи мне надо было собирать так и так, из оставленной Роем крепости я все равно собиралась съезжать. Утром я вместе со всеми тронулась в путь под мелким обложным дождичком, заварив бессонного порошка во флягу и принимая посильное участие в хлопотах отъезда. Если смотреть на Рой со стороны, всегда казалось, что в нем царит неукоснительно соблюдаемый порядок. Но находясь внутри, я наблюдала обыкновенный, неизбежный в большой общности людей, бардак, с трудом удерживаемый в рамках допустимого усилиями командиров.

Меня совершенно не удивило, что ближе к вечеру, когда мы закончили первый переход, в отряде обнаружилось двое скорбных животом и один герой с незажившей раной на ноге, открывшейся при ходьбе. Первый день пути всегда щедр на сюрпризы и прощальные приветы от недоделанных дел и мелких трудностей, брошенных «на авось». Вдобавок еще одного Слепня из новых рекрутов при погрузке зашибли доской по голове, и трястись на телеге ему было небезопасно для здоровья. Я в свой черед доложила капитану о происшествиях и предложила оставить больных в ближайшей деревушке под моим присмотром. Богомол глянул на меня тяжелым взглядом и спросил довольно резко:

- Вам непременно нужно болтаться возле замка, куда сползается зимовать всякое демоническое кубло?

Чем была продиктована его неожиданная грубость, недоверием или исключительно заботой о моей скромной персоне? Я отвечала нарочито рассудительно:

- Мессен дженерале, в Аменазе есть связи, что завязаны лично на меня, и как раз сейчас они могут пригодиться. Мне нужно просто подождать и посмотреть. Я согласна, что не стоит задерживаться надолго, но не вижу причин менять все планы из-за одного письма.

Кейнон помолчал, потом спросил:

- Вы считаете, что это не такое и великое событие – появление демона из преисподней?

- Безусловно, я считаю это важным событием, иначе бы не будила вас вчера. Но мы с вами уже говорили о том, что бегать и заламывать руки делу не поможет.

Богомол хмуро кивнул:

- Да, разумеется. Но что вы собираетесь делать?

Как и у барона Норейро, у меня был не слишком большой выбор союзников. Раз уж я начала посвящать Кейнона в подробности этого дела, надо было продолжать, иначе не стоило рассчитывать на его помощь. Я решила ответить откровенно:

- Хорошо, я готова это сейчас обсудить. Я думаю, что в данном деле нужно опираться на Эста. Ему нетрудно будет продолжать держать Сесара на близком расстоянии от себя. Помогать ему, писать для него пасквили, делиться тем, что будет его интересовать. Я собираюсь навести справки об этом Эмбустеро, чтобы облегчить Эстебану работу, а это проще всего сделать здесь. И еще я отправлю Эсту распоряжение написать про Сесара в королевскую канцелярию, что тот демон. Чтобы маршал обратил на это внимание.

Капитан живо поинтересовался:

- Может, не только в королевскую канцелярию?

- А больше пока некуда. Видите ли, мессен дженерале, откуда нам знать, кто всерьез воспримет Алую угрозу? Насчет маршала я могу хотя бы предполагать, что он порадуется доносу на своего соперника и даст делу ход.

Богомол болезненно скривил рот:

- Да, я иногда забываю, что даже когда речь идет о руке Врага, всем наплевать на все, кроме своей выгоды.

Это прозвучало от него очень неожиданно. Я спросила, чуть резче, чем следовало:

- А вам не наплевать, Богомол?

Кейнон посмотрел на меня с сомнением, потом как-то через силу произнес:

- Я видел, во что Алый демон превращает в общем-то неплохих людей. Мне не было до этого никакого дела, пока мой брат не влип в сделку с Двором. Весь его отряд погиб отвратительной смертью, а я сам избежал этого чудом. С тех пор я точно знаю одно – ничего хуже Алого двора под этим небом нет. – Он помолчал и сухо прибавил. – Может, это и глупость, но если у меня будет шанс испортить жизнь этому Сесару или Охотнику, или кто у них тут еще завелся – я даже брошу ради этого на время свои дела. Это называется личные счеты.

Было такое ощущение, что Богомол так же, как и я, с трудом преодолевает преграду недоверия ко мне, чужому и по большому счету подозрительному человеку, поверяя свою старую боль. И он был прав, я совершенно не ожидала от капитана, что он способен разделить мои цели. Его слова были сродни чуду. Стоило мне решиться на то, что я буду противостоять Двору Врага, как свыше мне была послана поддержка. Я посмотрела Кейнону прямо в глаза:

- Спасибо за откровенность, мессен дженерале. Отвечу вам тем же. У меня нет роскоши выбирать, портить жизнь Алым демонам или не портить. Я просто обязана противодействовать им везде, где встречу и как смогу. Я клялась в этом. – В прозрачных глазах капитана мелькнул какой-то нехарактерный для него взгляд. В нем появилось некое подобие тепла. А я, проговаривая вслух слова Устава, неожиданно стала сама их понимать. «Как смогу» не значило, что я непременно должна была бежать и лично бороть демона, надо было только не опускать руки и искать любую возможность действия. Я продолжала. - Вы спрашивали, что мы можем сделать. Сейчас ответ появился. Искать тех, кто будет защищать домен, и помогать им тем, чем сможем. Главное, не перепутать их с противной стороной.

Богомол выслушал и кивнул:

- Согласен. Надо искать покровительства тех, о ком вы говорите – церкви, сеньоров, домен-лорда – и хотя бы снабжать их сведениями, которые мы сумеем раздобыть.

- Без сомнения, Богомол, но пока неизвестно, кому мы можем доверять, а кому нет. Сообщником дона Сесара может оказаться, кто угодно.

Это был наш вечный спор. Кейнон все время торопился в делах, в которых лучше было сто раз подумать и ничего не сделать, чем свернуть не туда. Впрочем, надо отдать капитану должное, порой он подгонял меня очень вовремя, избавляя от избыточных размышлений, которые тоже были не всегда кстати.

* * *

Эстебан Вега, сентябрь 153 г. от з.Э.

«…что же еще касается демонов вражьих, каковые противны любому доброму бергианину, так сказывают, будто дон Сесар, негоциант известный, не человек, а лишь личина для страхочудища демонического. Может, и наговаривают на него, потому как видел я его и одно могу сказать, что не купец он, а бабник, но я вот тоже до женского полу охоч, однако же с демонами никаких дел иметь не хочу и сам демоном никаким не являюсь тем более. Почему же обращаю ваше на то внимание и отвлекаю вас с этим слухом недостойным от дел государственных – то, как было сказано сие, меня заставило задуматься - а не правда ли это? Уж очень человек напуган был и объяснять не хотел, с чего он это взял, лишь на дверь все время косился и повторял, что слова эти верные, и так боится он, что ничего лишнего говорить не хочет. Мол, кто может, то пусть проверяет Известными методами. Был же то слайдеришка молодой, именем явно чужим представившийся (знаете, ваша милость, как пьют в кабаке с чужим человеком, душу ему открывают, но на всякий случай себя не называя).»

Я перечитал написанное, подумал немного, и добавил, ибо место на листке еще оставалось:

«В заключение же письма моего еще раз истово прошу вас, дон Педро, принять во внимание, что осведомитель я весьма неопытный, и боюсь подвергнуть опасности даже не себя, а то дело, каковое вы мне поручить изволили. Такоже опасаюсь я, что письма наши кто-то еще читает, ибо откуда же иначе за мною, бестолковым, слежка взялась, и вообще опасность вокруг себя чую, чутьем в бродячей жизни нажитым.»

Подписался и вытащил из клетки предпоследнего голубя дона Увады – остальных я отдал Сверчку, и забрать их никакой возможности у меня в ближайшее время не было. Слежка и впрямь чудилась мне с того момента, как мы выехали на тракт между Аварисио и Побрезо, так что будь я даже демоном, то был бы чист пред доном Педро. Мой пернатый посланец помчался на юго-запад, а мне оставалось еще ответить Сесару…

Как же, однако, некстати оказалось, что этот разгильдяй демон, да к тому же по словам Хенны еще и Алый! Я уже привык думать о нем тепло, но по отношению к вражьей личине все добрые чувства и сантименты немедленно отменялись. Мне даже доносить на него было не совсем зазорно – цель оправдывает средства, как учит нас святой Флегонт, а целью здесь было избавление домена от Алой сволочи. На свою беду я слишком хорошо и не понаслышке знал, что такое демон, проникший в землю людей, посему я тяжко вздохнул и начал писать:

«Привет тебе, Сесар! Узнал я про твоего Кроатона Эмбустеро. Черным камнем, говорят, торгует, и репутация у него среди контрабандистов и бандитов, что этим делом промышляют, такая, что закачаешься. Боятся его, как черной немочи, говорят, лет пять назад был человек, как человек, а потом будто с цепи сорвался – своих же убивает за любую малость, за слово, поперек сказанное, и чего от него ждать, никто не знает. Хотя вроде бы насчет денег слово держит, но с ним все меньше народу хотят дело иметь, уж на что лихие парни, а потому, где его носит, не знает никто».

И, потрепавшись напоследок немного, чтоб не оставлять впечатления совсем уж делового послания, я отправил и этого голубя. Было бы еще неплохо предупредить баронессу о том, с кем она связалась, но Хенна настрого наказала мне продолжать общение, как ни в чем не бывало и никак не показывать свою осведомленность. К тому же, Бог весть, может, Элурия и знала об истинной сущности Сесара и была с ним заодно. Поэтому вместо того, чтобы писать еще одно письмо, я порвал в мелкие клочки записку от Хенны – мы въезжали на земли Волчьего графа, надо было постоянно быть настороже и играть как следует.

Глава 6

Беги, беги, убегай,

Убегай, куда смотрят глаза,

Вверх ли, вниз – убегай, беги,

Лишь назад повернуть нельзя –

Там идут за тобой враги,

Смерть твоя. Убегай, беги!

Виктор Хара[1]

Эстебан Вега, октябрь 153 г. от з.Э.

- Никак не отвяжутся, курвы… - Прус, повернувшись, мрачно сплюнул и стегнул лошадей сильнее, чем это требовалось. – Где только набрали такую свору ублюдков этих, небось пахать-сеять некому, все порядок блюдут, да за ближним следят. Но, волчья сыть! Но! Жрать, небось, хотим, так пошевеливайтесь.

Ни в чем неповинные животные влекли наш порядком потрепанный воз, а Прус вымещал на них всю накопившуюся за последние дни злобу. Я полностью разделял его чувства, но не мог позволить себе впадать в уныние и тем более его показывать – я был предводителем нашей маленькой экспедиции, и то, что она будет рисковой, знал с самого начала. Глупо было бы провалить все, находясь в самом конце пути, в считанных милях от Арабалло – нам предстояло еще назавтра миновать Верро, а там дальше четыре дневных перехода, и мы на месте.

Но поддерживать боевой дух в своем отряде мне было все сложнее и сложнее – начиная с Побрезо, нас неотлучно сопровождали солдаты стражи, обряженные в графские цвета – зеленого и черного цвета тряпки, как будто вымоченные в болоте и обвалянные в угле. А в Бальдио Сверчок приметил, и, несмотря на все запреты выходить со мною на контакт, исхитрился обратить мое внимание еще на одну напасть, которую я чуял давно, но не мог никак толком назвать. Мне еще вначале показалось, что я сам ошибаюсь, а Сверчок с перепугу видит то, чего нет, и сочиняет, но потом, понаблюдав, вынужден был согласиться с его правотой. Нас постоянно пасли разнообразные оборванцы и отребье – нищие, сезонные работники, деревенские мальчишки, воз будто передавали с рук на руки, провожая на короткие отрезки пути и ни на минуту не оставляя без эскорта.

По моей просьбе Хенна, когда отряжала меня в дорогу, несколько раз повторила дословно, что говорил ей прохвост Тибальд о покупателе камня - ясно было сказано, что тот ждет, к тому же точно упоминались «его люди», которые «знают фургон». Оставалось лишь надеяться, что хотя бы одно из наших сопровождений имеет отношение к покупателю нашего груза. Рвань и шваль, что нас пасла, вела себя тихо, только нервировала – раз заметив, на них уже было невозможно не обращать внимание. Стража то пропускала нас вперед, и тогда мнилось, что нас уже оставили в покое, то вновь догоняла небольшой караван, вместе с которым мы двигались, и лениво постреливала по голубям, коих отправляли наши немногочисленные попутчики. Я-то с того момента, как нам сели на хвост, отписался Хенне, чтобы скоро новостей не ждала, а Сверчку с самого начала наказал не тратить птиц и не нарываться. Хороши бы мы были, если б наш крестьянский воз был еще и осенен почтовыми голубиными стаями…

- Слышь, мессен Эстебан, - Прус указывал кнутовищем куда-то вбок от дороги, - сил нет, надо глотку промочить. Хоть и паршивая корчма, а роздых все одно нужен.

Я никогда не перечил подобным предложениям, тем более что чем дальше на север, тем холоднее становилось, и греховное желание промочить глотку постепенно замещалось весьма богоугодным стремлением не околеть от ледяного ветра, что, однако, приводило на один и тот же путь – к пивной. А холода наступали гораздо быстрей и суровей, чем нам предсказывали старожилы в начале дороги – еще и трети октября не минуло, а иней по утрам покрывал траву и опавшие листья белым крошевом, и поначалу таял к обеду, но вот уже второй день так и лежал на земле, и замерзшие лужи хрустели под копытами и колесами. По придорожным кабакам рассказывали о каком-то фургоне, заночевавшем в поле, люди в нем так и не проснулись поутру – замерзли насмерть.

Мы свернули к паршивой корчме, и бдительные стражи болотного цвета тут же решили последовать нашему примеру и передохнуть – кто бы сомневался. Пакостная погода, холод и постоянная тревога делали все места, по которым мы ехали, унылыми и мрачными. Вот и сейчас рожа прислуги казалась гнусной, и пиво, что нам поднесли – какими-то помоями. Офицер, командовавший нашим эскортом, грубо прикрикнул на корчмаря, требуя всего самого лучшего, да бегом. Забегали, подобострастно кланяясь и сверкая вымученными улыбками испуганные люди – словом, обстановка была самая что ни на есть препаскудная. Прус с Червонцем ковырялись в своих тарелках, вполголоса перебраниваясь.

Мы не стали дожидаться, пока господа охранники спокойствия на дорогах закончат свою трапезу, а расплатились за нехитрую снедь и дрянной напиток и вышли. Ветер снова налетел по разбойничьи, пронизал все тело до печенок. На сей раз править лошадьми была очередь Червонца, а Прус полез в фургон передохнуть, моя же стража на козлах была бессменной. Мы уже тронулись, когда всадник на взмыленной лошади влетел во двор корчмы, бросил поводья на коновязь и прошел внутрь.

- Трогай, Червонец, - я проводил гонца взглядом, - может, вышел указ, что купцам в Верании запрещено пить пиво в корчмах, поедем от греха.

Мой могучий спутник хмыкнул и направил лошадей на тракт, и тут же нас окликнули весьма нелюбезным образом. Пришлось остановить фургон и дожидаться офицера со стражей, оторванных от горячего, и потому очень злобных.

- Эй, вы! – подоспевший солдат подхватил лошадей под уздцы, - поворачивайте-ка обратно. Мессен десятник велел ваше барахло досмотреть.

После двух недель сопровождения наши стражи дозрели, наконец, до обыска. Солдаты принялись бодро потрошить содержимое фургона, Прус охал и причитал, изображая из себя безутешного приказчика. Гонец, прибывший только что, стоял в сторонке, переговариваясь с офицером – тот кивал вежливо, как равному. Что-то еще на нашу голову приключилось, явно не лучшего свойства. Обыскивали нас долго – начальство успело вернуться в корчму и закончить полдник – но халтурно, никто под низ телеги даже не взглянул, и стенок не простукивал, а я бы на их месте с этого и начал. Похоже, мы попали под обычную проверку бдительной стражи, лютовавшей на подъездах к столице – в целях изображения бурной деятельности.

Я уже было расслабился, когда солдатик побежал докладывать о результатах досмотра, и начальник его вышел, лениво утирая рот – как есть, не было никому до нас дела, сейчас по всем признакам должны были припугнуть, да отпустить. Но мессен десятник уронил небрежно:

- Собирайтесь бегом, с нами поедете.

- Куда ж вы, милостивый государь, нас гоните? – заюлил Прус, - Нам ведь до ярмарки, торопимся мы…

- Хозяин голову снимет, коли до холодов не расторгуемся! – подхватил я самым разнесчастным голосом.

- Его сиятельство с вас головы ваши негодные снимет! – прикрикнул десятник. – Приказано препроводить вас в Арабалло, заткнулись все и вперед, шевелитесь!

Что ж, пока наши планы с волей его сиятельства совпадали, а я уж было испугался, что по нам плачет кутузка в ближайшем к нам городе – Верро. Меня турнули с облучка в фургон, мое место тут же занял черно-бурый воин. Оставалось надеяться, что Сверчок, как мы догоним караван, сразу увидит, что мы не только под наблюдением, а уже и под стражей. А я в кои веки устроился в весьма теплом фургоне – идея покрыть дощатый полог дополнительным слоем соломы, как выяснилось, оказалась не такой и идиотской в это время года.

- Слышь, мессен вагант, - Прус ткнул меня острым локтем в бок, - я тут вот что думаю. Ежели то, что мы везем, вчетвером упереть можно, то может, ну его этот фургон в болото? Как стемнеет, вальнем этих ребят, да деру, а? Парни хлипкие, в караул вряд ли больше двоих выставят, мы с Червонцем запросто с ними разберемся.

Предложение было б недурное, кабы я сам знал, кому предназначается груз и где искать кривого старикана в капюшоне, но сволочь-Тибальд нам такого шанса не оставил.

- Нет, Прус, не упрем, к сожалению. Тут в другом дело. – Я полез в лютневый чехол и вытащил из потайного кармашка парсуну. – Давно хотел вам с Червонцем рассказать, да вечно то одно, то другое… А сейчас уже точно пора. Мы везем груз в Арабалло вот этому мужику, он знает наш фургон и искать нас будет по нему, понял?

Прус всмотрелся в рожу, явно запоминая, кивнул:

- Что ж тут не понять… А из-под стражи нас тоже он вытаскивать будет?

Хорошенькие вопросы Прус задавал, мне бы тоже очень хотелось, чтобы старикан в капюшоне оказался важной шишкой, способной послать куда подальше графскую стражу, однако, рассчитывать на это было бы неумно.

- Знаешь, Прус, - я постарался, чтоб голос мой звучал уверенно, - нам бы только доехать до какого-никакого начальства, а там уж я отболтаюсь.

И, видя сомнение в глазах доблестного воина, весело ухмыльнулся:

- Не грусти, приятель. Отмажемся как-нибудь, я тебе точно говорю, главное, не перерезать не вовремя караул из графских стражников, и все будет хорошо.

Прус втянул в себя воздух и выпустил его как можно печальнее сквозь ноздри:

- Да что вы объясняете, мессен Вега. Вы приказали, мы сделаем…

Фургон немилосердно затрясло – мы свернули с тракта, ведущего к Верро, на объездную дорогу, похоже, наши провожатые торопились. А Сверчок, уехавший вперед с караваном, нас теперь потерял и неизвестно, когда найдет…

* * *

На этот раз таверна была на даже на мой притязательный взгляд хороша, разве только народу многовато. Ехал на Север торговый люд, везя в телегах и фургонах товар, тянулись крестьянские возы. Да еще спешили по казенной надобности служилые люди – в Арабалло нынче находился сам граф, о чем болтали на всех постоялых дворах, и из Верро и обратно носились его гонцы да болтались недовольные чинуши. В этом потоке лиц внезапно обнаружилась и для меня знакомая физиономия – купец, с коим мы выпивали в землях Меритии в компании с доном Сесаром, Бог весь, сколько времени назад, то ли с полгода, то ли целую вечность.

Радостно поздоровавшись с купчиной, и припомнив, что звали его мессеном Фурьо, я решил употребить вечер с пользой, или, говоря откровенно – надраться как следует. Потому я сбегал в фургон за лютней и заодно предупредил Пруса:

- Я сегодня буду буянить, главное – мне не мешайте, я это не для удовольствия, а для пользы дела.

Прус с Червонцем к моим странностям уже попривыкли и имели случаи убедиться, что я зря не говорю – если велел не мешать, значит, лучше так и делать.

Тут же на дворе заодно настигла меня нежданная радость – мимо фургона к коновязи прошел Сверчок, никак не показывая нашего знакомства, и я с облегчением вздохнул. Расскажет потом, как он нас нашел, если все останемся живы да здравы, а пока я лишь порадовался тому, что напрасно считал Сверчка глупее, чем он оказался. Ладно хоть почти все мои голуби давно ехали в двух укутанных тряпками клетках, притороченных к седлу моего доброго связного, и еще большее благодарение всем святым, что они со Сверчком вместе не затерялись в негостеприимных северных землях.

Наша унылая стража нас вниманием особо не обременяла, только пересчитывала нас по головам, да выставляла часового возле фургона на время остановок, однако, увидев, как я вхожу в общий зал с лютней в чехле, они меня тут же бдительно остановили и велели показать, что внутри. Я с готовностью показал и объяснил, для чего сия вещь употребляется, десятник махнул рукой:

- Ладно, не возбраняется…

Однако, эта короткая сцена не ускользнула от глаз Фурьо, и он тихо спросил, когда я уселся рядом с ним и принялся настраивать струны:

- Во что вы встряли, Эстебан?

- Не спрашивайте, друг мой … Подрядился тут фургон перегнать на север для одного человека, думал, подзаработаю малость, а сейчас смотрю – живым бы ноги унести. Как в графские земли въехали – стража по пятам, добро ворошат, мешки потрошат, теперь вот еще и в Арабалло тащат.

Струна у меня порвалась, и я полез в чехол за запасной, а торговец крякнул себе в бороду:

- Как вас только угораздило, хоть бы кого спросили, прежде чем соглашаться… Кто же в Веранию товары-то возит, если знакомых ни в одном магистрате нет, кто за вас поручится теперь? Мой вам совет – отскакивайте вы от этого дела, как только сможете.

Я ушам своим не верил – один купец советовал мне кинуть другого…

- Полагаете, подставили меня? – я продел струну в колок и снова принялся за настройку.

- Не то слово… Уж не знаю, кому и зачем это надо, но только учтите, что солдаты Кастиго по всем дорогам уже с неделю какой-то фургон ищут – молите святого Берга, чтоб не ваш. – Он перешел на шепот. - И то говорят, что столько солдат только одна тайная стража графа выставить и может.

- Да не может того быть, мессен Фурьо, кому мой воз сдался? Давайте плюнем пока на эти дела, да выпьем!

Он уже сказал, что мне было надо, а тот господин, что перехватил нас возле Верро, начал присматриваться к нашему столу – ох, не простой это был господин, как-то я сразу не сообразил, что значка на нем было, но обращался с ним наш десятник крайне почтительно… В общем, я прочистил глотку добрым стаканом подогретого вина и ударил по струнам.

В полной силе было лето; В блеске солнечного света Вся земля в цветы одета; Сердце билось без запрета; Отдыхал я в пору эту

Под большой оливою –

Под оливою, склоненной Над травою, над зеленой, Летним цветом распестренной, Нежным ветром освеженной - Не найти перу поэта

Место столь красивое!

А у дерева, под сенью Ключ журчал в кипучей пене, Соловья носилось пенье, - Был здесь рай, никак не мене, Ибо мест еще блаженней

Нет под нашей радугой.

Теша дух под сенью тою В час полуденного зноя, Вдруг пленен я красотою: То пастушка предо мною Ходит плавною стопою,

Собирая ягоды.Подвигались в нашу сторону скамьи, пересаживались люди, в очаг подкинули охапкухворосту, и он задымил и быстро разгорелся и озарил лица людей, захваченных врасплох холодами и укрывшихся под этим кровом сегодня.

Как любовь сердцами движет! Как из сердца пламя брызжет! "Подойди, - кричу, - поближе: Не ограблю, не обижу, Весь я твой, а ты, я вижу, -

Славная красавица!"

Но в ответ сказала дева: "Брось, я знаю, плуты все вы, Я ведь дочь простого свева, Не хочу отцова гнева, Так оставь свои напевы -

Мне они не нравятся!"[2]

Таверна загудела одобрением:

-Хороша песня, певец! Давай пой еще, напоим на круг, накормим до отвала!

Все мы с радостью вспоминали солнечные лучи лета и у каждого из нас, демон побери, встречалась некогда на пути девчонка, с которой остановился поболтать в жаркий день. И даже если она только подразнила и отказала, все равно ямочки на ее щеках до сих пор иногда всплывают в памяти…

Мессен Фурьо пересел от меня подальше на всякий случай, будто решив, что он для меня и так уже много сделал, а своя рубашка ближе к телу. Я не стал томить публику и запел про застолье, добрых собутыльников и про то, как удача улыбается тем, кто молод и смел. А вино все продолжали наливать в глиняные кружки, и народу вокруг все прибывало – из комнат для ночлега и со двора подтянулись путники, и скоро в зале стало не продохнуть, и сквозь плотную толпу слушателей мне уже не было видно надоевших хуже подмерзшей дорожной грязи рож наших сопровождающих. Мессенам стражникам не повезло – они поздно спохватились, когда все лучшие места уже были заняты.

Я пел, забыв на этот вечер обо всей опасности нашего предприятия и подставе мерзавца Тибальда, и о том, что представления не имею, как буду выкручиваться, когда нас доставят до места назначения. Я пел о весенних денечках и улыбках дев, о битвах и победах, я воспевал дружбу и любовь, я смеялся над глупостью и жадностью, и зал то замирал в молчании, то шумел смехом и выкриками. Надо было как следует оторваться от земли, взмыть душою к небесам, и уж потом снова пасть на землю, а там, само собою, стремительно напиться и потерять человеческий облик…

От кого и по какому поводу я получил в тот вечер по морде – милосердное забвение скрыло от меня своим покрывалом. И в то же время, отлично помню угрожающее шевеление темной массы дерущихся тел и крик десятника, перекрывающий общий гул: «Прекратить, канальи! Пропустить!». Припоминаю также, что от лишних побоев меня спасли наши доблестные стражи, видно, опасаясь представлять меня начальству в непотребно-побитом виде – по крайней мере до фургона меня волокли как раз-таки они, и на Пруса орал, похоже, офицер:

- Сами бы следили бы за писарем своим! Посмотрите, на что это животное похоже!

А когда они все разошлись и оставили меня в прохладном фургоне в покое, я дотянулся до клетки с голубями и выдернул дверцу. Птицы устремились в прорезь между шторками фургона и взмыли ввысь, снаружи послышался вопль солдата, потом цветистый мат десятника, сухо щелкнул арбалет. Я свернулся на полу калачиком, обняв клетку и уплывая в блаженную страну грез с чувством выполненного долга, но тут меня грубейшим образом извлекли на холодный двор и зачем-то опять съездили мне по роже – это было с их стороны не только гнусно, но и нелогично – стоило вытаскивать меня из драки в таверне, чтобы бить во дворе, о чем я им немедленно и сообщил. Вышло как-то не очень доходчиво – видно, они сами были пьяны, и моих речей не понимали…

Самое любопытное из того, что я вспоминал о сей ночи потом – мне было тогда глубоко наплевать, побьют меня или нет, и даже поверят мне или затаят подозрения. Я только знал для себя ясно, что голубей надо выпустить, и я их выпустил, а ничего внятного по сему поводу все равно был произнести не в силах. Только на следующий день, прикладывая кусок льда к подбитому глазу, да вздрагивая от боли, отдающейся в ушибах и слушая искреннюю ругань Пруса в свой адрес, я понял, что мой фарс прошел на славу.

Вся моя почта теперь находилась в руках Сверчка, а те, кто ждет от меня ответа, получат в ближайшее время своих голубей без писем. Хенна знает, что это значит. Сверчок ей напишет, как только наша судьба определится, и он об этом разузнает. А остальные мои адресаты по крайней мере почуют неладное. Мари у меня умница, жалко только, что напугаю ее. И ведь права была, ведьма этакая – не отправил я ей ни одного письма с дороги, а теперь и не мог того сделать, хоть и вспоминал ее иногда до сих пор…

* * *

Хенна Дегил, октябрь 153 г. от з.Э.

После затяжных сентябрьских дождей, поливавших землю почти две недели, первые дни октября казались последней улыбкой лета. Мягкое солнце, опадающие последние золотистые листья, теплый ветер все вместе радовали глаз и печалили душу целых три дня. А потом на землю утренней белой изморозью упал холод.

Хозяйка Тода, у которой оставляли больных жуков, ворчала на меня, но на самом деле была только рада, что все мои подопечные покинули ее дом, а я осталась. Я уже успела подлечить всех ее домашних и принялась за недуги дальних родственников, не прося в оплату ничего, кроме крова и хлеба. Дом был зажиточный, лишний рот был по осени не в тягость, да и Богомол оставил хозяевам пару мелких монет за постой раненых. За труды мне даже достались в подарок поношенный, но теплый плащ из овечьей шерсти, и вязаные длинные носки. Становилось все холоднее, и женщины, охая, приговаривали, что зима будет тяжкой да ранней. По разговорам старожилов я уяснила, что подобных холодов в этакую рань здесь никто не помнил. Люди боязливо косились в сторону Руин, складывали жесты, охраняющие от зла, древние, старше Щита и Колеса.

Я нисколько не кривила душой, говоря Богомолу, что мне лучше задержаться в Аменазе. Больные, которых я пользовала в деревушке – это была самая спокойная и простая из моих забот. В основном мне надо было просто переждать, поскольку Имаго благополучно «упал на дно», собираясь всплыть примерно через месяц, когда о Рое и думать забудут. На месте недурной баронской контрразведки я бы сразу предположила, что Богомол оставит в Аменазе глаза и уши. И оказалась права. За мной приглядывали все время, пока я возилась с пациентами из Роя, не отстали и после, когда я всех их проводила в дорогу. Я перетягивала на себя внимание, тем более, что кроме больных через меня прошли еще и все жуки, опоздавшие ко дню сбора по самым разным причинам. Кто-то ездил с поручением, кто-то загулял. Теперь под пристальное внимание разведчиков Норейро попадали те, кто догонял отряд, тогда как настоящие Стрекозы разлетелись по проселкам еще за неделю до выхода отряда на марш.

Был еще уехавший ненадолго, но неизвестно, куда, Магистр. Он с чего-то решил оставить Рой и вернуться на стезю вольной торговли. Богомол отпустил его безо всяких сожалений, а мне мессен Бартоломе приватно сообщил, что наши с ним деловые отношения от этого никак не пострадают. Он был ненадежный человек, и мог связаться с любым грязным делом, которое обещало ему принести несколько монет. Но я, кажется, чувствовала ту недалекую грань, до которой ему можно было доверять, и пока мои риски оправдывались.

Ждать мне пришлось дольше, чем я рассчитывала, но в конце концов Магистр вернулся, и я получила долгожданные известия. Каро встречался с каким-то своим поставщиком, ведущим дела со столичными купцами, а поэтому постоянно получавшим свежие новости из Собиранио. Все сведения Эста подтверждались. В Тимонио действительно задержали ростовщика и купеческого старшину, собиравших деньги для передачи демону Охотнику. Бальи да Карпентеро предъявил Гильдии Лоцманов обвинение в укрывательстве демона. Лоцманы, разумеется, дела так просто не оставили и дошли со своими жалобами и протестами до королевы-регентши.

Одновременно с этим скандалом разгорался еще один. Граф Диего да Кастиго издал указ, которым объявил королевские земли Апертодьяно своими с согласия наместника этой области. Что там случилось у наместника с головой, когда он начал своей волей раздавать королевские земли, было неясно, но он направил в столицу официальный документ, оглашенный в его столице Камино, в котором передавал бразды правления Апертодьяно «истинному владетелю северных земель». Пока графа увещевали всем королевским советом и Синодом, но, судя по просачивающимся сведениям, он уже был недалек от лишения титула и земель, поскольку отказываться от своих притязаний не собирался, а подобный фокус не мог остаться без ответной реакции короны. Вигилант пытался уладить дело миром, призывая королеву и графа не поднимать войска, а пойти на переговоры. Король по упорно гуляющим слухам лежал при смерти. Другие слухи, скорее всего, запущенные из королевского замка, гласили, что домен-лорд пошел на поправку и вот-вот вернется к правлению твердой рукой.

- Есть еще новость, только не знаю, нужна ли она вам, - сказал мне на прощание Магистр, когда мы уже обменивались голубями.

- Раз начали, говорите, мессен Каро, а я разберусь, нужно мне это или нет - заметила я. Бартоломе признавал, что он мне немножко должен. Он пересидел в Рое самые скверные и голодные свои дни и хорошо понимал, кому был этим обязан. Я ничуть не возражала, чтобы он расплачивался такой монетой.

- Ну что ж, разбирайтесь. - Хмыкнул Магистр. – Недавно сорвалось покушение на наследника престола, принца Лео. Кто его заказывал – концов не найдешь, конечно, но, болтают, выгодно это только тому, кто сам на трон метит. Впрочем, за последнее не поручусь – это уже досужие сплетни.

Я перехватила его взгляд:

- А насчет покушения не досужие?

Магистр осклабился мерзким образом:

- Ни в коем случае. Можете не беспокоиться, сведения из самых первых рук, и лучше вам не знать, из каких.

В этом он был совершенно прав, связываться напрямую с Двором Чудес у меня не было ни малейшего желания, самого мессена Бартоломе мне хватало с лихвой.

Распрощавшись с Каро, я впервые поймала себя на том, что мне очень недостает Богомола. Мне нужно было поговорить именно с ним о текущем положении дел. Я давно заметила, что торговые люди и наемничья братия более внимательно следят за политическими раскладами и зачастую высказывают о них более точные суждения, нежели иные сеньоры, близкие к власти. Люди, чей заработок, а нередко и жизнь, зависят от прихотей властьимущих, вынуждены соображать быстрее, чем сами мессены политики. С Богомолом же мне еще вдобавок было теперь спокойно и надежно обсуждать некоторые свои дела, зная, что это не пойдет никуда дальше. После разговора об Алом дворе мы с ним, как два заговорщика, держались друг за друга, это чувствовалось даже в нашей с ним переписке.

Составляя письмо капитану, я заглянула в карту, чтобы найти там Апертодьяно. И ясно увидела сама то, о чем собиралась советоваться с Кейноном: вслед за Востоком и Север вспыхнул пламенем мятежа против короны. Если Норейро не врал насчет своего союза с графом да Кастиго, то у них двоих были неплохие шансы в войне с регентшей. Феруэль она уже потеряла, а если упустит еще и свои северные земли, то владения короны уменьшатся больше, чем на треть. И что-то мне подсказывало, что на трон претендует никак не сопляк Примо.

Скорее бы уж Эстебан разобрался со своими дорожными неприятностями и принялся за работу, мне жутко не хватало новостей с Севера из первых рук. Но Эст в последнем своем письме сообщил, что чувствует за собой хвост и писать пока что не будет. Писем больше не приходило, оставалось только ждать и надеяться. Я до сих пор не знала, правильно ли я поступила, отправив Эстебана в Веранию. Тогда меня некому было отговорить от этого решения, а сейчас уже было поздно.

По-хорошему мне было пора догонять Рой, а еще лучше, опережая его, ехать в Априетто и самой разбираться с донесениями разведки. Благо эта коммуна граничила с владениями Кастиго. Но теперь меня удерживало на месте последнее письмо Богомола. Мессен дженерале успокоился на мой счет и перестал торопить в путь, даже напротив, просил меня немного задержаться. Несколько дней назад он составил пространную записку, в которой излагал свои соображения о противостоянии Алой угрозе, как он ее назвал привычным для себя языком. Особо подчеркивал необходимость сотрудничества с местной церковью, поскольку уяснил из нашей с ним последней беседы, что Орден Святого Берга почитает своей обязанностью бороться с силами Врага (капитан все еще принимал меня за бергианку, несмотря на мои проколы, и я его пока что не разочаровывала). В этой обнадеживающей мысли Богомола укрепился еще и после того, как по пути в Граведо застава жуков задержала монаха по имени брат Самсон и доставила его к капитану. Кейнон имел с ним длительную беседу и теперь предлагал мне также переговорить с бергианским братом, присмотреться к нему и составить свое суждение, не подойдет ли он для наших целей. Я ответила, что буду рада побеседовать с братом Самсоном и дождусь его в Малых Бродах. Пока что он не объявлялся.

Если честно, я была рада этой вынужденной задержке. Я устала от Железных жуков, от невозможности потратить на размышления нужное время без перерывов и беготни, а чем дальше, тем больше меня затягивали заботы Роя и моих своенравных сослуживцев. Я понимала, что это плата за пребывание под защитой отряда и за мое влияние на капитана Богомола. Но мне нужна была хотя бы краткая передышка, чтобы разобраться со своими собственными делами.

Дела мои были как-то особенно нехороши, и я все никак не могла понять, являются ли они такими в действительности, или беспорядок творится в моей собственной голове. Чем дальше, тем чаще я склонялась к последней версии. Больше всего я сейчас нуждалась в исповеди, но исповедаться было некому, даже если бы в Энтраде нашелся мой единоверец духовного звания, что само по себе было невозможно. Те вещи, которые меня тревожили, я могла бы сказать только брату из Общества, а лучше всего своему куратору.

После того, как Тибальд ударился в бега, я осталась без надежной связи с Обществом и ничего не могла сделать для ее восстановления, не уезжая из Энтрады. Линия расследования, связанная с двуначалием, провисла. Я могла бы начать с нуля, попробовав сунуться ко двору графа Сьемпре, но мне неоткуда было взять надежных рекомендаций, так что шансы у меня были небольшие. Да и Богомолу было бы сложно объяснить, зачем бы мне понадобилось исчезать на такой долгий срок. А Звучный и Тусклый, покинув домен, вышли за пределы моей компетенции. Моя миссия была в Энтраде, а не в Аккьяри. Оставалось только надеяться, что в горном домене появится кто-то еще из братьев-кордиантов, кто присмотрит за этими двумя, раз уж Тибальд отправил сведения о них по своим каналам.

Относительно самого Тибальда меня мучили разнообразные скверные подозрения. Во всей истории с фургоном, окутанной таинственностью, мне чудилось что-то гадкое. Тибальд вполне мог работать не только на Общество Сердца Святого, а еще на кого-то. А мог и наплевать на свои обеты, просидев здесь с полдюжины лет и найдя более выгодных хозяев. К сожалению, могло быть верным и другое. Отцы Общества своих людей в среднем ценили и разбрасывались ими редко, но в крайних случаях, безусловно, руководствовались интересами дела, а не жалостью. Поэтому и я и Тибальд могли оказаться пешками, уже пожертвованными в какой-то неведомой мне партии. Меня злило, что я не могу просчитать ничего, что касается моего задания, даже не на поле чужого и отталкивающего домена, где меня с очевидностью не могло ждать ничего хорошего, а в той стороне, где привычно находились мои отчизна и служение. Отца Адульфа убили. Меня играли втемную. Как и на что нарвался Тибальд, я не знала.

Пытаясь собрать всю эту безрадостную картину в голове и разобраться в ней, я постоянно возвращалась мыслями к Алой угрозе и к тому, что где-то не так далеко от меня по земле Энтрады бродит демон, а может и не один. И еще на Север ехал фургон, груженый черным камнем. Ехал по совету Тибальда, но по моему решению. Был ли этот груз связан с демоном? Какую роль играл в этой истории Тибальд? Барон да Норейро? Граф да Кастиго? Как связано со всем этим мое расследование? Вопросы роились и множились, а ответы на них взять было неоткуда. Я исчеркала с дюжину клочков бумаги разнообразными фигурками и стрелочками, но не до чего внятного не додумалась.

Мне с трудом удавалось прерывать свои тягостные рассуждения молитвой. За годы обучения и службы в Обществе меня приучили искать прибежища от суеты и неблагоприятных обстоятельств в молитвословии, и это часто не давало мне погрязнуть в сомнениях и страхах. Но я давно знала за собой одну непростительную слабость, грех, в котором я каялась неоднократно, и вновь в него впадала. Когда доходило дело до самых тяжких испытаний, я не умела уповать на милость Создателя и опираться на одну лишь веру. Я слишком привыкла действовать от головы, не от сердца, и рассчитывать только на себя. Мои обеты обязывали меня верить в Общество, в его правоту и благость, несмотря ни на что. Но время от времени факты твердили об ином, и сейчас такой момент снова настал.

Из-за всех этих внутренних метаний я и не хотела возвращаться к своим делам и к своей пастве сразу. Мне нужно было привести себя в человеческий вид, упорядочить мысли, вернуться к согласию с собой и окружающим миром хоть в какой-то степени. И я благодарила Господа за посланные мне несколько дней покоя.

Возвратившись в тот день из очередного похода до ближайшей рощи, где я выкапывала последние в году дары целебных трав, корневища дикой петрушки и морозника, я услышала, как Тода с кем-то крикливо говорит, поминая мое имя. Я зашла за изгородь и увидела привязанного у сарая мула с притороченной к седлу небольшой клеткой голубей. Хозяин животного возился поблизости от крыльца со своим дорожным мешком, и как раз повернулся мне навстречу вместе с возгласом Тоды: «Да вот она, сами с ней и говорите!»

Я не удержалась от улыбки, рассмотрев визитера, неуклюже шагающему в мою сторону. Он словно бы сошел с карикатуры на духовное лицо, какие часто малюют студиозусы. Низенький, широкий, с пухлым, как подушка, лицом и с отчетливым брюшком, выпирающим под грубой рясой, напоминающей фактурой ткани и покроем мешок. Выглядел мой гость полным простаком, если бы не ярко-голубые глаза, живые и ясные.

- Мир вам и благословение святого Берга пусть пребудет с вами, сестра! – приветствовал меня тем временем этот человек.

- И вам мир, добрый брат мой. - Откликнулась я, поклонившись. – Как мне называть вас?

- Брат Самсон меня кличут, - торопливо отвечал он, - вы же, сестра Хенна, мне знакомы по рассказам мессена Богомола, человека доброго и богобоязненного…

При всем моем уважении к Богомолу, я не стала бы так его характеризовать, но у брата Самсона, видимо, были свои представления о людях. Хозяйка, наблюдавшая за нами с порога, заявила:

- Вот что, божьи люди, шли б вы в горницу, а то языки себе отморозите, на улице болтая. - Мы поблагодарили и послушно направились в избу.

* * *

- Странно мне было сначала, сестра Хенна, что капитан Богомол со мною, убогим, беседу захотел вести, – брат Самсон смотрел кротко, как бы извиняясь, - но потом я быстро смекнул, что он, хоть и наемник, а добрый бергианин. А нас ведь мало здесь, сестра, в Норейро…

Он кивнул в сторону двери, куда удалилась хозяйка, с чисто деревенским тактом сыскавшая себе дел во дворе и оставившая нас поговорить наедине:

- Тут, сами видите, язычники. Дети заблудшие…

Я покивала, потому как действительно видела все сама. И пучки сушеных трав по углам, и подковы над дверью, и резную фигурку в красном углу, и ни одной иконы. То, что чтили на землях барона совсем не Берга-заступника, это я уже давно заметила. Меня в общении с местными жителями выручал только навык, намертво закрепленный еще с коллегиума – уважительно и спокойно относиться к любым воззрениям в чужих краях. Нас учили говорить с людьми на их языке, не навязывая своего. До определенного момента.

- Скажите, брат мой, а вы давно в баронстве проповедуете?

Самсон сокрушенно вздохнул:

- Кабы в баронстве… Последние зимы я, грешный, проживал все больше за рекой, в Лоберро, милостью тамошнего каноника отца Микаэля, а весною и летом только по Феруэлю хаживал проповедовать, в Норейро боялся даже нос свой окаянный сунуть. Хотя до того я всю жизнь свою здесь провел, неподалеку, в Леванте. Меня ведь выслали из баронских земель… Однако, простите, сестра, что историей своей немудрящей слух ваш утомляю.

- Господь с вами, брат мой, говорите, прошу вас. – Мне на самом деле стало интересно. Как-то за разведкой Роя и разнообразными авантюрами я перестала видеть обыкновенных людей и их повседневную жизнь. Но именно там и проявлялось лицо незнакомой мне до сих пор земли, ритм ее дыхания, и все самое важное в домене отражалось в них, как в зеркале. – За что же вас выслали?

Брат Самсон виновато развел руками:

- То долгая история, сестра моя. Но если вас это не утомит… - Я еще раз уверила его, что этот рассказ, напротив, очень мне поможет, и он продолжил свою повесть:

- Отец Хосе, упокой Святой Берг душу его и ко стопам Господа проводи, приютил меня, когда я мальцом без родителей остался, так я при храме Божьем и вырос, потом диаконом стал, а после – в священники рукоположен был. А мой родной-то отец купец был, Лопе Тараско его звали, помилуй его Берг святой, так он погиб, караван свой защищая от нападения разбойного. Потом друзья его меня разыскали, да я уже твердо тогда решил, что буду Бергу святому служить, однако отношения с друзьями семьи моей сохранил бережно. А потом как отец Хосе преставился, я и остался вместо него при часовне, и проповедовать по окрестностям ходил.

Вскорости война разгорелась с наместником Феруэля, начали храмы грабить да рушить, и моей молельни чаша сия не минула. Кто там начал, барон или наместник тогдашний, уж не разобрать, но жгли да грабили и те, и другие. С наместниками-то беда была – кого сюда служить пошлют? Кто перед законом провинился либо пред матерью церковью какой завет нарушил. Говорят, вот последний наместник, мессен да Бер, порядочный человек был, сохрани его душу Берг святой…

Я не стала рассказывать ему, что своей печальной кончиной порядочный человек мессен да Бер во многом был обязан доброму и богобоязненному человеку Богомолу, а спросила:

- Значит, не только церкви рушили, но и служителей Берга Святого изгоняли? – загадка безбожного баронства, в котором нет ни одной церкви, постепенно прояснялась самым простым образом. Самсон грустно помотал головой:

- Не то, чтобы изгоняли, сами чаще уезжали от греха. А я-то все надеялся, что возможно это бесчинство остановить, не звери же все-таки сеньоры наши, ну погорячились, с кем не бывает – но разума-то они не лишены. Ну и раз уж меня многие здесь знали, как человека честного да от всяческого разбоя далекого, я и пошел говорить с его светлостью Немико да Норейро. Добился, чтоб он меня принял, пытался объяснить, какой вред он душе своей и земле своей наносит, храмы руша, просил его дозволения хоть часовни по дорогам восстановить. У меня уж и торговые люди знакомые были готовы в это святое дело вложиться – нет, куда там. Барон меня даже не дослушал, а пригрозил с меня шкуру спустить, ежели еще раз увидит либо услышит. Да и то сказать, дурак я был тогда – мессен Немико, как я после узнал, он ведь сам жрец языческий, зачем ему храмы Господни?

Я мысленно поразилась простодушию (или храбрости?) малорослого простенького попа. Мне бы и в голову не пришло приступать к мессену Немико с подобными предложениями. Впрочем, не так уж он был и прост, если выяснил, что барон да Норейро был языческим жрецом. А ведь это последнее многое объясняло.

- Вот и пришлось мне уехать, - Самсон опустил глаза, - хотел остаться, да друзья отговорили – барон-то покойный шутить не любил. Но зато как я услышал, что сын его герб унаследовал, сразу собрался в дорогу. Подумал, может мессен Примо да Норейро добрей отца окажется. Вот и мессен Богомол меня в догадке моей обнадежил и рекомендательное письмо к молодому барону дал. Хвала Господу, второго дня его милость меня принял любезно, причем ласково, сказал, что собирается строить храмы во славу Берга святого.

Вот, значит, почему он задержался после отъезда из Роя. Заезжал к барону знакомиться. Я негромко произнесла:

- Я бы с осторожностью относилась к этим заявлениям молодого барона. Боюсь, что его интересует больше политический интерес, чем вера Господня.

- Да и Берг святой с ним! – брат Самсон беспечно махнул рукой, - Мессен-то Примо так мне прямо и сказал: церкви, говорит, народ умиротворяют, торговцев привлекают, а баронство поднимать надо из нищеты, жизнь после войны обустраивать. Он сеньор, понятное дело, ему свой интерес блюсти надо, зато души заблудшие спасены будут.

Я вежливо кивнула и набожно очертила Бергов Щит вслед за братом Самсоном. Очевидно было, что Богомол не стал рисковать и выкладывать Самсону сразу о блокаде домена Алым Двором и тем паче о знакомстве барона с демонской личиной Сесаром, оставив это на мое усмотрение. Деревенский попик не произвел на меня впечатления человека двуличного. Если он и мог кому-то сообщить о нашем разговоре, так только своему покровителю-канонику или друзьям-купцам, что было нам, скорее, на руку. Я еще раз все взвесила: судя по разговору, Самсон не врал и не прятал ничего опасного в рукаве. И спросила:

- Брат мой, скажите, а доводилось ли вам слышать от ваших знакомых купцов о том, что Промежуток нынче непроходим?

Самсон задумчиво кивнул:

- Знаете, сестра, приходилось мне слышать жалобы от своих друзей, кто через Норейро товары возит. Они говорят – и верно, не пускает их кто-то из домена, ни с проводником, ни струной, и золота хочет гору, чтобы проход открыть.

- А известно, кто не пускает?

Он с удивлением спросил:

- Кто ж еще мог до такого додуматься, как не демон поганый? Я не ученый экзорцист, сестра, но полагаю, что более некому такие пакости выкидывать, кроме как слугам Врага рода человеческого.

- Это как раз очевидно, брат мой, - я невольно улыбнулась наивной, но чеканной логике, - я говорю о другом. Слуги Врага в чужих личинах ходят среди нас и смущают людей, и ни от кого пока не встретили отпора. Один из них может ближе к зиме появиться в Аменазе, я хочу вас предостеречь. Его зовут дон Сесар да Гильермэс, называет он себя торговцем. Он в чести у его милости да Норейро, барон сам говорил об этом.

Брат Самсон захлопал глазами, заговорил обеспокоенно:

- Как же так, сестра? Не может такого быть, чтобы барон знал, кого привечает. Надо же предупредить его… - и замолк, припомнив, видимо, как уже открывал глаза на правду старому барону-жрецу. Потом спросил без особой надежды, - Вы наверняка знаете, что этот торговец демон, или люди говорят?

- Наверняка знаю, брат мой. – Мой голос был очень убедителен, потому что я действительно знала точно. Все сходилось по всем признакам, Сесар очень вовремя прокололся в ответ на шуточку Эста.

Самсон пробормотал грустно:

- Ах, да, Богомол мне говорил, что вы знаток козней демонических… - Богомол, надо отметить, привирал, ничего подобного он про меня достоверно знать не мог, но тем не менее попал в точку. Козни демонические – это была моя основная специальность. Самсон меж тем воспрял и с надеждой обратился ко мне:

- Так вы ведь знаете, как того мерзостного демона побороть?

Знать-то я знала.

- Брат мой добрый, верные способы есть, но ни одним, к сожалению, ни вы ни я воспользоваться не сможем. У вас ведь нет освященного зеркала, ловушки на демонов? – Самсон помотал головой. У меня свет-зеркала тоже с собой не было. Эту редкостную вещь я три раза в жизни держала в руках и два раза из них использовала по назначению. Оставался, конечно, всегда еще один шанс, но обоюдоострый. Диспут.

-А искусству Диспута вас обучали, брат Самсон?

Мой бергианский брат сокрушенно развел руками:

- Господь с вами, сестра Хенна, я от вас первой и слышу о таких премудростях. Это вы у нас ученая, да странствовали много, чудеса разные видели, а я-то дальше Лоберро и не бывал нигде. Я единственное, что могу себе вообразить – это убить того дона Сесара, прости меня Берг святой, как человека обычного, но ведь то бесполезно?

- Бесполезно, и даже вредно, брат Самсон. Личина демона развеется, а сам он ускользнет в Промежуток, и в каком виде явится в следующий раз – мы того не узнаем.

Брат Самсон пригорюнился:

- Да, и верно…

Меня вновь охватили сомнения, как уже много раз за последние дни: нужно ли мне уезжать из Аменазы? Правильно ли я поступаю, возвращаясь в Рой? Может, стоит задержаться, до зимы еще месяц, я успею доехать до Априетто раньше смертоносных зимних ветров. А здесь у меня есть шанс встретить дона Сесара собственной персоной, поймать его за руку на каком-нибудь демоническом поступке и вызвать его на Диспут самой. И снова, как уже не первый раз меня сдавил клещами страх. Я боялась заступать дорогу Алому вассалу. Диспут требовал чистоты мыслей и веры, откуда им сейчас было взяться у меня, агента с провальной миссией и подозрениями в том, что меня просто сдали, как не слишком ценную фигуру? «И если есть вам, что сказать, то слова найдутся сами, не заботьтесь о них». Меня заботили не слова, а есть ли мне, что сказать по-настоящему, от души. Я не святой Иероним, чтобы пить в кабаке пиво с наемниками, а потом встать и одной фразой побороть демона.

Брат Самсон тоже удрученно молчал, размышляя о чем-то своем, но потом вдруг поднял на меня глаза и произнес, глядя спокойно и твердо:

- Я тут думал-подумал… Против твари демонической одно оружие дал нам Берг святой – веру нашу. А потому – что нам еще делать, сестра, как ни строить храмы да проповедовать, молиться да помогать ближнему ежедневно? А если будем мы в том крепки, домену никакие гады Алые не страшны, как вы считаете?

Голос его окреп, и в комической фигурке появилось какое-то незаметное мне ранее достоинство. Тут в избу стали возвращаться хозяева, и мы вынуждены были прервать беседу.

Все-таки прав был отец Адульф, уже дважды отказывавшийся принять у меня четвертый обет. Он тактично говорил: «Вы мне пока нужны в миру, не торопитесь». Наверное, я действительно была чрезмерно мирским человеком, причем с самого детства. Меня воспитывал отец, лекарь и учитель по лекарству. Все врачующие в силу своей работы привязаны к телесности, вещности человека гораздо больше, чем к духовным сферам. А потом служение в Обществе привело меня на сыскное поприще, еще более приземленное, точнее сказать, циничное по сути своей. Но время от времени Господь, сжалившись надо мной, посылал на мои пути, путанные и грязные, людей, подобных брату Самсону. В эти редкие моменты мне казалось, что я наконец понимаю слова Святого Флегонта: «Единственно любовь Твою и благодать Твою мне даруй, и буду богатства преисполнен, и никогда не попрошу я ничего другого».

Не могу сказать, чтобы наивные речи брата Самсона меня в чем-то убедили. Я-то знала точно, что одной молитвой и проповедью слуги Алого Сеньора не побеждаются в одночасье, но у меня вдруг немного полегчало на душе. В конце концов, какая разница, подставляют меня или разменивают, предатель Тибальд или запутавшийся грешник? Как ни повернись события, мне никто не помешает служить Господу моему, как умею. Вместо того, чтобы морочить себе голову и смущать душу, пока меня не нашел новый приказ из Общества, я вполне могла заниматься тем же, что и брат Самсон – проповедовать и помогать ближнему.

Эта простая мысль иногда посещала меня и саму, когда я спасалась молитвой, но потом обретенная ясность снова ускользала. На меня последнее время все чаще наваливалась темная, греховная тоска, граничащая с унынием. Будь я на Освященных землях, мне было бы кристально понятно, что делать дальше. Одно письмо, и у меня оказались бы все необходимые для дела инструменты, поддержка властей, любые принадлежащие Обществу данные, которые бы полагались мне по доступу. А без всего этого я оказывалась, как без рук. Опираться на одну только любовь и благодать Господню, не помышляя ни о чем другом, мне казалось невозможным, как ухватиться за воздух.

После заката, когда хозяйская семья закончила вечерять, потянулись ко двору соседи – послушать, что расскажет новый странник. Горница вскоре оказалась набита людьми, стало не продохнуть, зато тепло. Брат Самсон говорил просто, но складно, его слушали одобрительно, задавали вопросы: как живут люди за рекой? что делается на дорогах? Он охотно отвечал, вворачивая короткие истории различных дорожных казусов, вызывая дружный смех. А под конец рассказал притчу:

- В одном далёком домене жил да был любопытный крестьянин. Всюду совал он свой нос, даже туда, куда ему совершенно было не надо. И вот однажды в том домене объявился демон. Сразу сеять смерть и разрушение он не стал, а наоборот посадил удивительные цветы – целую поляну…

Послушать сказку про демонов повылезли с полатей отправленные уже было спать ребятишки, взрослые тоже вслушивались настороженно и жадно.

- …и демон сказал ему: «Ты должен угадать имя этих цветов. Если угадаешь правильно – я расскажу тебе, где в горах есть позабытая шахта с ценной рудой, а если не угадаешь, то я заберу твою душу». Крестьянин опешил, но всё-таки сумел сторговать себе три дня и три ночи на раздумья.

Три дня и две ночи он не спал и не ел, и всё думал, как бы ему узнать название тех цветов. В домене таких испокон веку не росло, и потому даже самые древние старожилы и самые великие мудрецы ему ничем не могли помочь. В последнюю третью ночь крестьянин придумал, что делать – он взял своего единственного ишака и побрел к поляне, рядом с которой было место ночлега демона. Подведя ишака у цветам, крестьянин как следует огрел его хворостиной по крупу, и ишак заорал не своим голосом и начал исступленно скакать по поляне. От шума проснулся демон и спросонья закричал: «Кто там смеет топтать мой огневой духоцвет?»

Крестьянину того и было надо. Он благоразумно увел ишака и переждал, пока демон вновь уляжется, а вернулся с первыми лучами солнца. «Твои цветы называются огневой духоцвет» - торжествующе сказал крестьянин и демону осталось только признать свой проигрыш.

Речь брата Самсона плавно текла, повествуя о том, как простой мужик перехитрил чудовище. На лицах стали появляться улыбки, люди задумывались, примеряя историю на себя. Самсон тем временем заканчивал свою притчу моралью:

- А в месте, какое указал демон, и правда оказалась забытая шахта, она и точно была не пустой, и крестьянин зажил припеваючи. Но вскоре оказалось, что руда эта вовсе не руда, а чёрный камень, приведенные демоном рудокопы – разбойники да колдуны, а любопытный крестьянин увяз во всём этом по уши.

Так что, браться мои и сёстры, не надо заключать сделок с демонами. Всё равно добра на этом не получишь, а только душу потеряешь, - заключил брат Самсон, обводя глазами притихших слушателей.

Тода встрепенулась, как птица, заметив малых, угнездившихся в углу, напустилась на них сварливо:

- А ну живо спать, Хуан! Ада, ты что тут делаешь? И вы, Педро с Санчо? Ах вы, проклятие на мою голову, ну-ка бегом отсюда все, чтоб я вас не видела!

Гости, посмеиваясь, расходились, приговаривая, что еще немного, хозяйка и взрослых тоже начнет гнать кулаками, а то и кочергой, прощались с тодиным муженьком, тихим неприметным мужичком по имени Менго. Некоторые брату Самсону кланялись на прощание, благодарили за рассказы. А остальные молча проходили мимо, тайком скрещивая пальцы в защитный языческий знак.

* * *

Брат Самсон собрался в путь рано поутру. Моих голубей он взял, а свои у него были на исходе. Поэтому обещал прислать их мне в Априетто сразу, как сам доберется до места, где приступит к строительству часовни:

- Недалеко ведь тут, и ездят много туда-сюда – я быстро сыщу оказию, не беспокойтесь, сестра, может еще по дороге вас догонит.

- Я буду ждать, брат мой. Да поможет вам святой Берг в ваших трудах, даст Бог, еще свидимся. – Я говорила простые, привычные слова, а в душе надеялась, что наши пути с братом Самсоном действительно пересекутся, и что все у него будет хорошо. Меня почему-то мало волновало в тот момент, что бергианство – это ересь, осужденная Святым Престолом. Я видела пред собой брата во Спасителе и радовалась, что в оставленной Богом Энтраде я не одинока.

Самсон тем временем потоптался возле своего мула в задумчивости, потом вдруг просветлел ликом и полез в клетку вытаскивать нахохлившегося от холода белого голубя, а потом еще одного:

- Господь меня навел на мысль поутру – у меня ведь есть пара голубок из канцелярии самого Его Святейшества Вигиланта. Возьмите, сестра, вы человек ученый, придумаете, что туда написать про подлых демонов и прочие напасти. Может, святые отцы сановитые хоть вас послушают…

Я в изумлении вымолвила слова благодарности, бережно ухватила птиц и понесла прятать их в свою дорожную голубятню. Вернувшись, я не удержалась от вопроса:

- Брат мой, вы с кем-то из супериоров состоите в переписке?

Монах замахал на меня руками?

- Что вы, сестра, Господь с вами! Это мне отче Микаэль удружил, каноник кафедрального собора в Лоберро. Дал мне голубей, когда я его замучил просьбами написать хоть его высокопреосвященству падре Антоньо да Гвионо, хоть еще кому из синода, с кем он знаком. Все насчет несчастных земель Феруэльских и Норейро, чтоб прислали сюда священников, дабы народ в грех и безверие не впадал, да не помирал без причастия. Отец святой написал за меня раза два, а потом отдал мне голубок и говорит – пиши сам, коли хочешь. Не отвечали ему отцы святые, да и мне тоже, видно, заняты сильно…

Брат Самсон печально потупился, заметно было, что он от души расстроен тем, что его смиренные просьбы остались без ответа.

- Я и оставил последнюю пару птичек на всякий случай, если вдруг надоумит меня Берг святой, подскажет верные слова, чтоб услышали меня. Да уж вам, я думаю, это скорей понадобится.

Я еще раз поблагодарила доброго брата, пожелала ему спокойной дороги и удачи в начинаниях, и долго смотрела ему вслед. Господь посылает нам знаки ежечасно, мы только не всегда готовы увидеть их в облике нелепого толстяка с добрыми глазами.

Я закончила за день все, что уже пообещала Тоде и ее родственникам, оставила им запас лекарств, и собралась назавтра двинуться в путь с первой же попутной телегой. А под вечер ко мне прилетели два эстебановских голубя, оба без писем. От Сверчка вестей не было. Я насилу сдержалась, чтобы скверно не выругаться вслух, на глаза у меня навернулись злые слезы. Итак, Эстебан влип уже по серьезному, он как минимум под наблюдением, а может быть, уже и не на свободе. Сверчок или пока не понимает, что происходит, или в том же положении, что и Эст.

Мне нужно было назавтра рано вставать, и я улеглась сразу после ужина, но мысли крутились неостановимо. Я не могла ничего сделать для Эстебана и его спутников, но все равно невольно продолжала перебирать предположения, что же там случилось на Севере. Получалось почему-то одно хуже другого. Когда хозяева уснули, я, отчаявшись хотя бы задремать, выскользнула на двор и села на ступеньку крыльца. Необходимо было усилием воли остановить мой безнадежный внутренний монолог, успокоиться и поберечь силы. Я начала шепотом читать молитву Святому духу, глядя в холодное беззвездное небо: «Царь Небесный, Утешитель, Дух истины, вездесущий и все наполняющий, Сокровище благ и жизни Податель, приди и вселись в нас, и очисти нас от всякой скверны, и спаси, о Милосердный, души наши».

Неожиданно стукнула тихонько калитка, собаки молчали, видимо, учуяв хорошо знакомого человека. К дому неспешно шел старик в такой же грубой коричневой рясе, как у брата Самсона, но в отличие от него, пришелец явно не был ни наивен, ни простодушен. Чем-то он был неуловимо похож на отца Адульфа, как мне показалось на первый взгляд. Сухой, строгий, но в то же время спокойный и легкий, он посмотрел на меня понимающе и дружески кивнул:

- Тяжело тебе, сестра Хенна?

Я удивилась, откуда он меня знает, и спросила:

- Кто вы, брат мой?

Он усмехнулся:

- Все верно сама сказала. Я брат твой по вере во Спасителя. Пришел вот утешить тебя в беде. – И присел рядом со мной на ступеньку, помолчал. Потом сказал задумчиво. – Твоя судьба к тебе ближе, чем ты думаешь, Хенна. Ты, главное, верь и не сдавайся.

- Я стараюсь, брат мой, но я слабее и глупее, чем про себя думала. – Мне рядом с ним стало стыдно за свои слезы и ругань, и почему-то говорить ему правду не составляло никакого труда – казалось, я его хорошо знала всю жизнь, - Я не справляюсь с тем, что мне поручено.

- Э-э, брось, - он сурово нахмурил седые брови, - думаешь, святой Берг был тебя сильнее? Или ему проще, чем тебе было?

Я хотела возразить, но мой собеседник заградил мне уста:

- Ты послушайся меня, не унывай. – Поднялся, осенил меня знаком Колеса и прибавил со своей странной усмешкой, - Он еще тот шалопут был до беатификации, Берг-то святой. Только этого сейчас никто не помнит.

И пошел своим неторопливым шагом к калитке. Мне захотелось вскочить и побежать за ним следом, заглянуть в глаза, спросить еще раз, кто он таков и … тут я проснулась, сидя на крыльце. Вокруг расстилалась ночная темень, в которой я никак не могла бы рассмотреть своего гостя, если бы он являлся наяву. Руки и ноги у меня заледенели. Я поднялась и прочитала молитву еще раз, а потом пошла в дом и свернулась на своей лежанке, укрывшись плащом. Раньше у меня никогда, даже при выполнении духовных упражнений, не было ни вещих снов, ни видений.

* * *

Эстебан Вега, октябрь 153 г. от з.Э.

Возле самых ворот Арабалло, когда мы уже торчали на дороге в еле движущейся веренице телег и возов, и ползли в середине этой гигантской гусеницы к мосту, к нашим провожатым протиснулся какой-то неприметный мужичок, переговорил с десятником, и наша судьба внезапно переменилась. Десятник подозвал солдатика, прохлаждавшегося вместе с Прусом на козлах, собрал свой маленький отряд, а на нас прикрикнул, отъезжая:

- Вы там в городе не озоруйте, мерзавцы, смотрите у меня!

С тем нас и оставили на въезде в город. Червонец мрачно буркнул:

- Вот счастье-то привалило, к чему бы это?

Признаться, у меня это нежданное освобождение тоже бурной радости не вызвало – в лучшем случае нас решили использовать в качестве наживки, о худшем даже мое бурное воображение предпочитало помолчать.

Первым делом в Арабалло нам пришлось заплатить жуткую грабительскую пошлину – были бы мы честными негоциантами, непонятно, откуда бы и взяли такие деньжищи. Как мы ни плакали, ни жаловались, единственное, чего нам удалось добиться – это уплатить половину вперед, а остальное пообещать отдать на выезде. Наши имена записали, воз и лошадей описали тщательно, так что избегнуть расплаты в городе с одними воротами нам не светило. Я про себя злорадно подумал, что выезжать назад на фургоне нам вряд ли придется, так что алчные чинуши хоть в малости, да буду обделены. Но утешение даже эта шкодная мысль давала слабое. Мы отыскали дешевый постоялый двор и остаток дня только и делали, что отдыхали с дороги, или, если уж говорить откровенно, наливались местным пивом, да закусывали снедью, предназначенной на продажу, из нашего проклятого фургона.

На рынке мы поутру, хоть и мучаясь с похмелья, без особого труда подыскали себе место. Торговля шла по словам наших новых соседей не ахти, ярмарок больших не ожидалось. Торговцы рассчитывали все больше на то, что сеньор граф соберется-таки поднять войска и двинуть их на Камино, тогда бы провиант и фураж удалось хоть и по грошовым ценам, да весь спихнуть. Но поход то ли откладывался, то ли отменялся, торговый люд, подорвавшийся на быструю прибыль и просчитавшийся, грустил и жаловался на жизнь. Наши южные деликатесы под мои шуточки и прибауточки все ж таки худо-бедно продавались, но не настолько резво, чтобы даже окупить пошлину. Был бы я сейчас в прежних отношениях с Сесаром, сам бы ему отсоветовал торговать в этих краях, да на кой демону сдались эти мои советы, как, пожалуй, и торговцу.

Первая моя мысль о наживке подтвердилась в тот же день – нас пасли, при чем так плотно и нарочито, что на месте нашего истинного покупателя, кем бы он там ни был, я бы и на рынок этот заходить не стал, не то, чтобы подходить к такому фургону. Прикинув обстановку, я оставил парней изображать торговлю на базаре, а сам прихватил лютню и отправился шататься по окрестным кабакам, даже не пытаясь оторваться от слежки, которая за мной тут же потянулась. Я собирал вокруг себя толпу развеселыми песенками, экономил тем самым остатки наших дорожных денег и заодно посматривал, не мелькнет ли в толчее кривая рожа с парсуны – на ее месте я бы запросто нашел способ подать мне знак или подсунуть записку. Но день тянулся за днем, а покупатель не показывался, хвост ни за мной, ни за фургоном на рынке не отваливался, Червонец с Прусом нервничали и уже весьма громко обсуждали, не начистить ли рыла соглядатаям, и я с трудом их от этого удерживал.

По кабакам судили и рядили о новых указах графа, коих он наиздавал нынче великое множество. Городской люд с одобрением высказывался о том, как граф распорядился королевской землей Апертодьяно, мол, молодец граф, нечего на эту корону оглядываться, раз по праву земля твоя, надо забирать себе, тем более, и наместник вот не против – мессен Иньиго да Вега сам отдал провинцию графу, за что тут же короной был, само собой, отстранен от дел. Вместо него вроде бы наместником присылали Себастьяна да Кастиго, младшего братца сеньора Диего. Болтали еще и том, что если граф не поедет в Апертодьяно сам, то земля может уйти так же, как пришла, пригляд она любит, а подданные – внимание сеньора.

Куда как более сдержанно отзывались о последних налогах – тихо и с оглядкой. Зато насчет глумления над бергианскими попами везде в открытую посмеивались – шутник-Кастиго повелел обслуживать попов в питейных да веселых домах бесплатно, «из уважения к сану». Мне шутка тоже пришлась по душе, тем более, что мои куплеты о пресвятой церкви, написанные для мессена Свиноухого, в связи с замечательным законом его светлости пользовались большим успехом – я даже сам постепенно уверился, что у меня неплохо получилось. Вообще, как я успел заметить, в народе графа скорее любили, хоть и боялись пуще зимнего ветра – за непредсказуемые вспышки гнева и тяжелую руку.

Не обошлось в дни нашего пребывания в Арабалло без казни – обезглавили согласно указу сеньора да Кастиго какого-то жреца с его приспешниками, что промышляли черным колдовством. В толчее я близко к эшафоту не пробился, но на другой день специально сходил посмотреть на выставленные головы – нет ли среди них моего знакомого кривого старикашки в руническом плаще. Лица казненных были страшно обезображены и искажены смертной мукой, однако я мог бы поклясться, что ни один из них не позировал художнику для моей парсуны.

Сверчок, умник, поселился в приличной гостинице по соседству с нами, на рынке объявился один раз, чтобы заметить издалека, где мы стоим, а в кабаке я как-то приметил, что он сговаривается с местным купцом о работе, словом, он вел себя ровно так, как надо. Хенна просила меня присмотреться к парням и по окончании наших похождений сказать, кто из них наиболее потребен для сыскной службы – я был готов писать ей без сомнений, что это Сверчок, как только выпутаюсь из нынешнего идиотского положения. А положение и впрямь было замкнутым кругом – не идти же мне было, в самом деле, в тайную стражу графа – мол, уберите, будьте так очаровательно любезны, вашу слежку, а то у нас из-за нее продать воз черного камня не получается, покупателей отпугиваете. Хотя подобные мысли ко мне в голову забредали от безысходности – разумные голоса в моем черепе молчали, похоже, исчерпав запас бранных слов, а мое мудрое седалище, как будто так и надо, перемещалось из одного трактира в другой, и я надеялся, что хоть оно-то знает, что делает.

На пятый или шестой день нашего околачивания в Арабалло, в ту пору, когда я очередной раз подбадривал парней на рынке оптимистической речью и собирался вновь отправляться по питейным, меня вдруг окликнули по имени. Я повернулся и увидел высокого худого дворянина, одетого богато, но неброско. Он поманил меня к себе, я подошел и поклонился:

- Эстебан Вега, к вашим услугам мессен…?

- Мое имя Марк, мессен певец. – Голос у него был скучающий и надменный, взгляд тяжелый и пронизывающий насквозь, холодный, как лезвие кинжала, словом – последний человек, с каким я бы стал связываться. Однако, говорил он вежливо:

- Не позволите ли скромному меценату угостить вас южным вином, дабы согреться в нашем суровом северном краю? Я поклонник вашего таланта, - пояснил мессен Марк.

Внутренние голоса заныли наперебой: «Не ходи с ним, Эстебан, отмажься как-нибудь, не с добром он к тебе пришел…», и я был с ними всецело согласен, но все же ответил своему нежданному меценату беспечно:

- Очень раз знакомству, мессен Марк! Один из моих незыблемых жизненных принципов - никогда не отказывался от дармовой выпивки. – Я оглянулся с сомнением на Пруса, уже срисовавшего, что я остановился переговорить с незнакомцем, - Вот, только ежели хозяин отпустит... А, пожалуй... Авось не заметит, идемте!

И решительно двинулся вслед за своим неожиданным поклонником – подставляться, так подставляться, все равно ничего лучшего мне в ближайшее время не светило.

* * *

Кабачок был из разряда мной горячо любимых – небольшой, в неприметном переулке. Да и посетителей здесь было немного. Один человек у двери, двое возле окон с арбалетами, да на улице я приметил еще двоих, ненавязчиво пасущих вход и, похоже, разворачивающих всех лишних вон. Даже у стойки скучал не улыбчивый хозяин и не пригожая девица, а здоровый молодец, в котором сложно было не узнать стражника, пусть даже одетого не по форме. Клац – я услышал этот звук в своей пустой голове, хотя в трактире было совсем тихо – капкан захлопнулся. Ощущение было не из лучших. Не вовремя я вспоминал о тайной страже графа, ох, не вовремя…

Мессен Марк тем временем по-хозяйски расположился за лучшим столом, негромко приказал, не поворачивая головы, чтоб нам сообразили закусить и выпить. Еще один служивый притащил бутыль вина, откупорил ее и, расставив стаканы и блюда, бесшумно исчез. Я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнула презренная трусливая дрожь, а в глазах паника, как ни в чем ни бывало сел напротив Марка и весело поинтересовался у своего поклонника:

- За что будем пить, мессен?

Тот без улыбки приподнял стакан, пригубил, не чокаясь:

- Не за вас, мой велеречивый друг. К сожалению, это занятие, скажем прямо, малоперспективное.

Я от такого задушевного начала поперхнулся вином, но кашлянув, допил свой стакан до дна и стал смотреть на мессена Марка, не пряча глаз и ожидая, каково будет продолжение. В мыслях у меня пронеслось: «И на что ты, идиот, рассчитывал? Ни покровителей, ни поручителей у тебя здесь нет, в потайном кармане фургона лежит четыре мешка с черным камнем, на хвосте у тебя месяц висит тайная стража, которой наверняка подлец-Тибальд стукнул еще летом, раз они этот фургон прицельно по дорогам искали…»

Но эти запоздалые гнусные голоса, хвала Господу, тут же заглушил равнодушный тон моего собеседника:

- Меня зовут Марк да Орсено, я лейтенант тайной стражи его светлости графа да Кастиго. Пить мы будем за вашего хозяина. Кто он?

Я выплеснул себе в стакан остатки вина из бутыли, на столе тут же появилась новая.

- Рад знакомству, мессен лейтенант. Можете поверить, я не шучу. – Я приветственно поднял стакан, но замер, наткнувшись на ледяной взгляд. Мессен Марк сквозь зубы процедил:

- Я задал вам вопрос. Отвечайте.

Я почувствовал, как предательски задрожали мои поджилки под его взглядом – в этих зрачках горели угли, на коих греют пыточные щипцы, между веками качались веревки и грузы вельи. Я усилием воли заставил себя не отводить глаз и произнес, как мог спокойно и внятно:

- Мой хозяин - верный слуга мессена графа, и у меня есть, что передать вашему хозяину. Речь идет о безопасности земель Его светлости графа. – И я глотнул вина, в основном чтобы унять дрожь – вкуса я уже не чувствовал. Так злостно я ни разу в жизни не блефовал. Сидючи под стражей в Инквизиции ведь взвешивал как-то свои слова, старался не болтать лишнего. Но здесь было дело другое – я ведь и приехал сюда для того, чтобы добраться до графа Кастиго лично. Помимо опасности мессен Марк представлял собой шанс это сделать – быть может, единственный.

Воспоминания пестрым веером раскрылись перед моим мысленным взором: Хенна сказала, что Тибальд сказал, в документе было написано, Хенна еще говорила... Из этого всего без особого труда можно было построить речь для графа, только бы до него добраться живым, только бы этот тайный стражник мне поверил, что я несу важные вести. Словно в ответ на мои вовремя прояснившиеся мысли, лейтенант усмехнулся:

- Мой господин не против того, чтобы с вами поговорить, но только от вас зависит, придете ли вы на эту встречу сами или к нему принесут вопящий сочащийся кровью обрубок и протокол допроса. Итак, продолжим. Этот человек, что послал вас – хозяин ли он себе или служит кому-то?

Меня, разумеется, передернуло, но Марк просчитался - меня было уже бесполезно пугать, я точно знал, чего я добиваюсь:

- Простите, мессен лейтенант, но это все, что я могу сообщить лично вам – не обижайтесь, у меня строгие инструкции. Я готов идти на встречу сам, я не самый опасный человек, чтобы одного меня, безоружного, мог опасаться сиятельный граф, окруженный охраной.

Лейтенант тайной стражи жестом остановил меня:

- У всех свои приказы, мессен фигляр. Граф - милостивый владыка, но не стоит злоупотреблять его милостями. – Он снова пригвоздил меня своим стальным взглядом и прибавил, - Мне в этом балагане отведена не самая приятная роль, но я готов доиграть ее до конца.

Я тихо ответил, продолжая прямо смотреть на него:

- Я тоже.

Похоже было, что раунд в гляделки я выиграл. Марк хмыкнул и откинулся на спинку стула, разглядывая меня уже с некоторым интересом:

- Слово кабальеро, что ваши слова не попадут никуда, кроме ушей его светлости.

Он был похож на кабальеро, холеный, уверенный в себе человек, довольно молодой, но уже усталый, успевший повидать достаточно, чтобы подрастерять щенячий восторг от своей значимости. Но служба в тайной страже позволяла ему нарушать слово дворянина, это было ясно, поэтому я с сомнением покачал головой и произнес:

- Мессен Марк, вы ставите меня в неловкое положение, а себя в опасное. Давайте так: я вам скажу, что смогу, а вы постараетесь меня понять.

Он кивнул безо всякой спеси:

- Согласен и на то, и на другое. Слушаю.

Я набрал в грудь побольше воздуха и сам с некоторым недоумением принялся слушать то, что начал мести мой вдохновенный язык:

- Мой хозяин - человек, принципиальный противник всяческого поклонения демонам, мертвецам и тому подобных непотребств. Я это знаю наверняка, поскольку служу ему давно. Имя я вам могу сказать, но оно вам вряд ли что-то скажет, поскольку он обретается очень далеко от ваших земель. Это самостоятельная фигура, но, как это часто бывает в таких делах, без сомнения, связанная различными ограничениями своего служения. Я знаю о нем только то, что он считает нужным мне сообщить. Я здесь по его приказу с вестью для графа. Если бы вы не задержали меня, я бы сам искал встречи с его светлостью всеми доступными мне средствами. Моя весть - не только слова, но и дело, которое произойдет здесь очень скоро. Это дело важнее слов, и намного их опаснее. У меня нет секретов от его милости графа, мне приказано уведомить его обо всем, о чем он захочет узнать, а я смогу ответить…

Ближе к концу своей тирады я и сам уверовал в то, что мне необходимо предупредить его светлость графа о какой-то неведомой напасти – оставалось только придумать, какой. Стой, Эстебан, подожди, Хенна точно говорила, что этого количества черного камня хватит, чтобы открыть демонические врата – значит, будут демонические врата. Даже если это не так, мой хозяин может искренне заблуждаться. Мессен же Марк меня внимательно выслушал и досадливо поморщился:

- Слишком много слов, мессен фигляр, я постараюсь их запомнить. – Он подождал, пока я снова приложусь к стакану с вином и раздумчиво напомнил свой вопрос, от которого я уже думал, что уклонился. - Так кто хозяин вашего хозяина?

Я судорожно сообразил: Хенна выдает себя за бергианку, значит… Затем уже уверенно дотянул паузу до приличествующей длины и произнес смиренно, но с достоинством:

- Святой Берг, мессен.

Пожалуй, я его впервые озадачил – глаза у лейтенанта чуть округлились, но он тут же взял себя в руки и скучающим голосом произнес:

- Достойный и заслуживающий всяческого уважения сюзерен. – Мессен да Орсено поразмыслил насколько секунд и сообщил мне в тоне приказа, - Ваши слова дойдут до его светлости, как и вы сами.

Должно быть, по сценарию пиесы я должен был благоговейно облобызать его сапоги, но я решил не доставлять мессену лейтенанту такого удовольствия, а сухо ответил:

- Полагаюсь на ваше слово, кабальеро.

Марк не обратил внимания на мой выпад, он о чем-то размышлял, и спросил, как бы невзначай:

- Последний вопрос - неутоленное любопытство. Зачем вам понадобился казненный еретик на площади?

Я сначала даже не понял, о чем он толкует, но потом вспомнил про свой поход на площадь:

- Помилосердствуйте, мне он незачем... – Взгляд мессена Марка снова стал похож на острие кинжала, и я торопливо прибавил, - Я знал подробное описание одного крайне опасного человека, против которого сейчас мой хозяин предпринимает меры. Мне показалось по последнему приказу его светлости, каковой оглашен в каждой корчме, что мессен граф уже сам расправился с мерзавцем, и моя миссия упрощается, но, увы, это не так.

Лейтенант выслушал меня, кивнул и поднялся:

- Я понял, благодарю. Вы расскажете это его светлости. – И бросил негромко в сторону. - Едем.

Я не удержался и ввернул:

- Благодарю за вино – оно и вправду было замечательным.

Марк не удостоил меня ответом, раздавая вполголоса распоряжения своим людям.

* * *

По моей просьбе лейтенант тайной стражи устроил все таким образом, чтобы мое посещение замка его светлости не стало достоянием всего города – все же моя физиономия изрядно примелькалась за неделю по трактирам и на базаре. И вот уже отряд стражи, облаченный в обрыдлые черно-бурые тона, заходит в кабачок и мне приносят форменную тунику, кольчугу и шлем, а пока я одеваюсь, мессен Марк словно растворяется в воздухе – будто бы его тут и не было. Затем одного из громил, что охраняли наш с ним разговор, стражники выводят, заломив руки за спину, и я топаю за ними следом, стараясь держать алебарду ровно – отвратительная неудобная железяка, как они только с ней управляются...

Куда мы с отрядом топали по городу, я разбирал с трудом – очень мешал шлем, к тому же на меня навалилось некоторое блаженное отупение после окончания разговора. Голова у меня кружилась при мысли о том, что Марк да Орсено ни разу не шутил, одно неверное слово из моих уст, и болтаться бы мне на дыбе…

Возле казарм эти стражники передали меня другим стражникам, и я, наконец, расстался с проклятой алебардой. Мне подвели недурного конька, на которого я с удовольствием вскочил, щегольнув своим умением держаться в седле и сходу подружиться с благородным животным. Однако, окружающим все мои таланты явно были до задницы, потому как сразу прозвучала команда, мне указали место в строю и отряд шагом тронулся к воротам. Поток телег замер, пропуская нашу грозную рать, мы проехали, оттесняя деревенщину на обочины, мои попутчики щедро раздавали удары плетьми направо и налево.

Вот мы выехали на свободную дорогу и легкой рысью двинулись в сторону замка, возвышающегося на холме. Что-то было мрачное и безрадостное в этом строении, хотя, подъехав ближе, я не мог не отметить, как оно толково устроено и недавно заново укреплено. Мы проехали мост, остановились на дворе, спешились, и меня снова передали с рук на руки, произнеся немногочисленные слова, коих я не расслышал.

Я двигался, как во сне, за вооруженными людьми в темных одеждах по переходам замка. В небольшой комнате мне помогли переодеться – негрубо, но и без сантиментов – на плечи мои лег плащ доброго синего сукна, почти такой же, как мой собственный, оставленный в таверне, но теплый и новый. Снова недолгий путь по коридорам, лестница вверх, большая приемная, заполненная стражей и прислугой, массивные двери распахиваются передо мной, и я шагаю в зал, различая впереди фигуру человека на троне. Я иду вперед, а справа и слева от меня двигаются Эстебаны Веги в синих плащах – я сначала поражаюсь, но потом понимаю, что все стены увешаны огромными, в рост человека зеркалами. А потом я преклоняю колено и сквозь бешеное биение собственного сердца слышу гулкий, словно с того света свой голос:

- Припадаю к ногам вашей светлости…

[1] Пер. А. Немировой

[2] Из поэзии вагантов, перевод М. Гаспарова

Глава 7

На его лице отражалось смешение мрачности, отчаяния и злости. Это было лицо человека, которому можно доверять. Но с первого взгляда такие люди редко нравятся. Их либо ненавидят, либо боготворят. За ними идут, но с ними и сражаются. Одно, как говорится, из двух. Рядом с ним нельзя было ждать спокойной жизни.

Мэри Стюарт

Эстебан Вега, октябрь 153 г. от з.Э.

Зал был холодный, пугающе звучный, по нему гуляли сквозняки, и тени прятались в углах. Я ожидал, что стены содрогнутся, что пламя факелов взметнется и погаснет, когда оглушительный голос владыки заполнит это огромное неуютное пространство. Но голос оказался властный и резкий, однако вполне себе человеческий, и слова он сказал вполне обыкновенные:

- Приветствуем тебя. Встань и назовись.

Я поднялся, не чувствуя под собой ног. Прямо предо мной на возвышении мутно расплывалось светящееся золотом пятно с темной сердцевиной – это был трон сеньора да Кастиго и сам граф на нем. Я отвечал, облизнув пересохшие губы, обращаясь к темному бесформенному силуэту:

- Мое имя Эстебан да Вега, ваша светлость.

Кабы не теплый плащ, пожалованный мне кем-то из графской челяди, у меня бы зуб на зуб не попадал. Голос, привыкший повелевать, в ответ уронил:

- Говори свою весть.

Зрение мое, наконец, перестало выкидывать фокусы, и я различил при свете факелов в окружении резных позолоченных столбов богато украшенное кресло и человека, сидящего в нем. По правую руку от него стоял, опираясь на посох, старец в просторном плаще белой шерсти поверх такой же рясы. Я было подумал, что это священник, но тут же приметил, что ни Бергова Щита ни каких иных символов на нем не видно – только ослепительная белизна плаща и древнее, отполированное веками и руками дерево посоха безо всяких украшений. Слева от трона мне почудилась фигура моего знакомца мессена да Орсено, но я не поручился бы, ибо тот человек стоял в тени и прятал лицо под капюшоном такого же серого и неприметного, как и у Марка, плаща.

Эта немногочисленная свита терялась рядом самим графом, я и заметил ее лишь потому, что боялся сразу поднять глаза на властелина Севера, а когда решился, то уже не мог оторвать взгляд. Темно-зеленое бархатное одеяние, массивная золотая цепь, украшенная изумрудами, черный плащ, подбитый блестящим коричневым мехом – вся эта роскошь не отвлекала взгляда от бледного надменного лица с темными глазами, глядевшими пристально и недоверчиво. Я ожидал встретить свирепого волка, словно сошедшего с графского герба, но увидал, скорее, хищную охотничью птицу. Диего да Кастиго был уже пожилым мужчиной, лет сорока, и эти годы научили его жестокости и расчету, но не пригасили страсти. Я видел перед собой человека вспыльчивого и страшного во гневе, упрямого и между тем – это было видно с первого же взгляда – благородного. В подножии его трона явно недоставало нескольких ступеней, а в золотом обруче, венчающем головной убор – зубцов королевской короны. Признаться, я совсем оробел, разглядев его, и весьма долго молчал, так что граф нетерпеливо прибавил:

- Мы слушаем тебя.

Я усилием воли собрал свои расползающиеся мысли и, ужаснувшись заранее – о, что я удумал, идиот! куда ж меня несет? – начал свою речь:

- В ваших землях, ваша светлость, затевается темное и богопротивное дело. Вы сумели искоренить часть этой заразы, но она еще не обезглавлена. Есть шанс разом накрыть это преступное гнездо, если не спугнуть его раньше…

Граф внезапно перебил меня:

- Знаешь, кто глава черных жрецов?

Он наклонился вперед, пальцы его, унизанные перстнями, впились в подлокотник, в темных глазах заплясал бешенный вихрь - кто бы ни был этот черный жрец, я ему не завидовал. А у меня внутри все затрепетало и выпитое в кабачке вино подступило к горлу, я чувствовал, что попал почти в точку, и оказался где-то очень рядом с тем, что волновало графа, теперь главное было не ошибиться. Я играл полностью вслепую, и мне было некогда даже ужасаться собственной наглости, понятно было лишь одно – что я или проскочу сейчас наудачу, или займу место рядом с еретиком, возле которого меня застукали люди мессена Марка. Я судорожно вдохнул и отвечал:

- Я знаю, как выглядит один из верховных. Кроме него есть другой, кого я не знаю.

Граф откинулся назад в своем кресле и приказал:

- Описывай того, кого знаешь.

С чего я взял, что кривой старик – верховный жрец и почему их двое, я не стал рассуждать. Мне нашептал мои нелогичные слова внутренний голос, тихий, и начисто не находивший общего языка с разумом. Позже я сообразил, что белый плащ на парсуне и сочетание слов «черный жрец» навели меня на мысль, что жрецов, как тех гусей, двое – один черный, другой белый. Оказалось, что я случайно попал в цель, но в тот момент мне было вовсе не до рассуждений. Парсуна осталась вместе с лютней в подвальчике, где меня угощал мессен лейтенант. Я тщательно припомнил лицо с деревянной пластинки и начал подробно описывать его. Когда я дошел в рассказе до асимметрии в лице мужика в руническом плаще, Кастиго разочарованно поморщился и жестом оборвал меня:

- Нам ясно. – Он помолчал, затем спросил неприязненно, - Так в чем, ты говоришь, темность и богопротивность его деяний?

И, пока я еще не успел открыть рот, граф глянул, как мне показалось, саркастически на старика в белом, неподвижно застывшего одесную от него:

- Богопротивность – нам понятно. Темнота где в том, что он затевает?

Я вступил на зыбкую почву, она готова была провалиться подо мною и утащить меня в пучины марковских подвалов, где меня терпеливо поджидали инструменты, превращающие людей в кровоточащие обрубки. Куда-то я явно попал своими речами, но совсем не туда, куда хотел. Я снова глотнул воздуха и вымолвил, чуть возвысив голос, чтобы не заметно было, что он предательски подрагивает:

- Все по порядку, ваша светлость. – Граф нахмурил недовольно бровь, но промолчал, ожидая. Я начал двигаться осторожней, при этом подбирая слова так, чтобы иметь возможность отыграть назад, если потребуется. Это было сложно – граф явно был из тех людей, с которыми лучше не ходить в речах вокруг да около. - Богопротивности я касаться не буду, ибо сам духовного сана не имею, и лишь повторяю с чужих слов. Под темностью я имею в виду призыв сил нечеловеческих за счет жизней человеческих. А затевается некий обряд, который может много несчастья обрушить на земли ваши, ваша светлость.

Насчет человеческих жизней я ввернул, пожалуй, для красного словца, но про кровавые жертвоприношения мне раньше приходилось не только слышать – как-то раз вместе с Хенной нам удалось вытащить моего сокашника чуть не из-под жертвенного ножа одной веселой компании, пытавшейся призывать демона на границе с Промежутком. «Могли бы, - сказала тогда сестра, - и дозваться, хотя кровь тут совершенно не при чем.» Почему-то начинающие демонопоклонники и некроманты все время норовят угостить чужой кровью тех, чье расположение пытаются завоевать… Но это было все уже неважно – граф вскинулся, услышав слово «обряд»:

- Зимний праздник? – Спросил он небрежно, но было заметно, что он опять услышал нечто для себя значимое, хоть мне и неведомое. Я искренне возблагодарил про себя всех святых, покровительствующих хитрости и искусности в речах, особливо святого Теодора, и преданно кивнул:

- Полагаю, что да, ваша светлость. – Тут меня осенило, и я торопливо прибавил, - Это время наиболее благоприятно для всяческих призывов к силам, человеку противоестественных.

Тут я даже не блефовал – ночь перелома осени на зиму словно создана для всяческого непотребства, и дело тут не в суевериях, а в той истине, которая незримо стоит за ними. В эту ночь, празднуемую почти всеми языческими народами, истончаются незримые грани между мирами людей и нелюдей, и можно многое наворотить, чем и пользуются те, кто рискует протянуть руки к Силе. Так что не случайно по поздней осени приехал сюда воз черного камня – его время должно было вот-вот наступить.

Старик с посохом, как только я договорил, приблизил губы к уху графа и что-то ему зашептал, тот слушал, вглядываясь в меня в задумчивости. Потом старик снова занял свою неподвижную стойку, а его светлость повернул голову влево и негромко приказал:

- Дайте ему умыться, поесть, отдохнуть – чего захочет. Глаз с него не спускать.

Я склонился в поклоне, граф небрежно кивнул, а человек в сером плаще быстрым шагом подошел ко мне и указал на боковую дверь, едва заметную между зеркалами.

Мы вышли вместе с ним и оказались в длинном коридоре, разделенном на равные отрезки стоящими на часах стражниками. Что самое смешное, они в самом деле тянули службу, а не ловили хайлом мух, как это обычно в подобных местах бывает. Мой спутник сделал мне знак следовать за ним, и некоторое время мы молча плутали по переходам и лестницам, точнее он шел уверенно и споро, а я тщетно пытался сориентироваться и запомнить путь. Между тем человек в плаще пропустил меня вперед на входе в комнату в башне, куда мы поднялись по круто завернутой спиралью лестнице.

- А вы везучий, мессен фигляр. – Он откинул капюшон и в самом деле оказался моим знакомым лейтенантом, будь он неладен. – Я все ждал, когда вы разгневаете его светлость своими высокоучеными речами. Ан нет – рукоплещу таланту.

Я нашел в себе силы поклониться, но на остроумный ответ меня уже не хватило. Марк обвел широким жестом крохотную комнатку с зарешеченным окном, больше половины ее занимала не особо обширная кровать:

- Располагайтесь. Все, что будет необходимо, вам принесут, достаточно постучать в дверь. Насколько я знаком с привычками его светлости, он вас еще раз сегодня вызовет, ближе к ночи, так что советую передохнуть.

Говорил он своим скучающим тоном, смотрел стальным взглядом, но что-то неуловимо переменилось. Пожалуй, я уже перешел из категории лиц, допрашиваемых в подвале, в иной сорт – тех, кто сидит в башне и стучит в дверь, когда захочет себе кувшин вина или, напротив, ночной горшок... Я снова отвесил неглубокий поклон:

- Сердечно благодарю вас, мессен Марк, за ваше участие ко мне.

Марк, уже повернувшийся к двери, насмешливо обронил через плечо:

- Не торопитесь благодарить, мессен трубадур, у его светлости настроение переменчиво.

Видно, расстояние от башни до подвала было не столь уж велико… А лейтенант тайной стражи, вдруг что-то припомнив, остановился в дверях:

- Кстати, в каком родстве вы состоите с мессеном Иньиго да Вега?

Я несколько обалдел от вопроса, но вовремя себя одернул и тихо произнес с тщательно скрываемой горечью:

- Если и состою, то ничего не могу сказать об этом, мессен Марк – я бастард и не знаю своего отца.

Да Орсено смерил меня взглядом, словно сравнивая с известным ему кабальеро, кивнул какой-то своей мысли и вышел прочь. А я растянулся на кровати, застеленной яркими одеялами, и задумался, где я слышал имя Иньиго да Вега. Где-то оно недавно явно звучало, хоть на слух я как-то не связал сразу, что оно слишком схоже с давним прозвищем Вега, полученным мной еще в балагане. Я покрутил в голове последние разговоры и поразился, как только мог забыть – так звали королевского наместника Апертодьяно, странного служилого дворянина, отдавшего земли королевского владения под руку сеньора да Кастиго.

* * *

Мессен лейтенант оказался прозорливцем – когда совсем стемнело, за мной явился неприметный человек с мелкими крысячьими чертами лица в компании дюжего стражника, дабы сопроводить меня к графу. Я к тому времени успел порядком задрогнуть в промозглой башне и грелся, прислоняясь к стене, за которой топили очаг. Через отдушину в другой стене за мной не сводили глаз – по крайней мере, мне казалось, что я различаю угрюмое сопенье. Я делал вид, что дремлю, да прикладывался время от времени к бутыли крепкого вина, каковую мне любезно принесли по первому же зову в дополнение к ужину. Поспать я, следуя любезному совету Марка, попытался, но быстро проснулся от холода и нервной дрожи – долгий тягучий день все не собирался заканчиваться, и самое сложное, а может и страшное, меня еще поджидало впереди.

Проводили меня на этот раз не в парадный зал, а в кабинет, где огромный камин горел весело и жарко. Возле этой огнедышащей пасти стоял, перебирая бумаги, человек в белой простой рубахе и темных штанах с широким поясом, обутый в замшевые домашние сапожки. В нем я лишь со второго взгляда узнал графа – в первую встречу он показался мне величественным и огромным, теперь же стало видно, что росту в нем не больше моего, виски тронуты сединой, и весь вид у его светлости сильно утомленный. Бросив на меня искоса взгляд, Кастиго отослал крысюка, тот исчез бесшумно вслед за солдатом, которого мы утратили где-то еще в приемной. Мне хотелось протянуть к огню руки и согреться, но я не решался и стоял там, где меня остановили.

Граф дочитал последние листки, быстро отобрал из пачки два письма и швырнул их в камин – шелковые записки мгновенно вспыхнули. Остальной ворох документов его светлость свалил на стол, заваленный десятками других бумажек, и только тогда вспомнил обо мне. Он опустился в свое кресло и кивнул на стул напротив:

- Присядь.

Я скромно устроился на краю сиденья. Граф облокотился о столешницу и некоторое время изучающе разглядывал меня, словно некое диковинное животное, затем заговорил, словно обращаясь поверх моей головы к кому-то иному:

- Мы спокойно относимся к языческим обрядам, иначе говоря, у нас с язычниками мир. Чернокнижников в Арабалло и Юко казнили лишь потому, что они не спросили нашей воли на свои обряды, а после оказали сопротивление, да еще взялись угрожать. О зимнем празднике нас поставили в известность, мы знаем, кто будет, где и когда. Мы не видим ни одной причины, по которой это грозило бы бедой нашим землям. - Он перевел взгляд на огонь, помолчал, вглядываясь в сплетающиеся языки пламени, и вдруг проговорил безо всякого перехода обычным человеческим манером, - Тебе, безусловно, известно, что я не слишком набожен: Церкви Святого Берга мой предок обязан потерей короны, то каждому ведомо. И при этом ты приходишь со своим предупреждением именно ко мне…

Граф Кастиго вроде бы не задавал мне вопроса, но, высказавшись, безмолвствовал весьма красноречиво, и я позволил себе вполголоса заметить:

- Церковь и вера святая не всегда совпадают, ваша светлость. – Граф продолжал молчать, и я продолжил, двигаясь ощупью. - Если б я был посланцем Святого престола, то, верно, не явился бы к вам таким образом, да и, полагаю, Его святейшество Вигилант подобрал бы менее богохульного посланца.

Кастиго резко поднял на меня глаза, и я поспешил прибавить на всякий случай:

- Простите, ваша светлость.

Он порылся на столе, вытащил нужный лист, пробежав по нему глазами, хмыкнул:

- «Может, мне супериор шлюх своих отдаст…». Это, я полагаю, ты про падре Алессандро да Сьемпре, супериора из Сантильяно?

Надо же, соглядатаи не только ходили за мной по пятам, а еще и записывали всю ту похабень, кою я орал по кабакам – несчастные… По интонации я уловил, что его светлость изволит шутить, но мне пока было не до смеха, и отвечал я, как на экзамене по свободным искусствам:

- Прошу меня извинить, но это скорее собирательный образ, ваша светлость. Я не имел чести быть знакомым с его высокопреподобием…

- Немного потерял – падре Алессандро сам изрядная шлюха. - Заметил граф, бросил листок обратно и спросил, как мне показалось, с некоторым любопытством, - Так чей же ты посланец?

Ответ на этот вопрос я продумывал весь день и потому заговорил уверенно:

- Люди называют ее сестра Хенна, ваша светлость, вам вряд ли приходилось о ней слышать. Есть те, кто разбираются в опасностях особого рода, каковые исходят из Древности или от Врага – такова моя хозяйка, она видит то, что другим не заметно, и знает то, что другим неведомо. – И уловив на себе недовольный взгляд Кастиго, добавил вдогонку, - Вы защитник своих земель, и вам, само собой, виднее, что способно причинить им вред, а что нет.

Как бы ни было его светлости не чуждо чувство юмора, и сколько бы ни текло в его жилах королевской крови, обязывающей к мудрости и милосердию, я всей кожей ощущал исходящую от него опасность. Кто только не предостерегал меня, и все они были правы – хотя еще ни граф, ни его вассалы меня пальцем не тронули (пара затрещин от десятника, когда я пребывал в скотском состоянии опьянения – не в счет), воистину он был жесток и страшен. Вот этот вот, навеваемый всей фигурой да Кастиго, ужас сбивал меня с дела на грубую лесть. И как бы я ни хотел исполнить хеннино задание, у меня мозги перестали соображать под хищным взором его светлости, когда тот отрывисто спросил:

- О какой опасности ты говоришь?

Я плохо понимал, каких воззрений придерживается граф и что в моих речах его задевает, а что, напротив, вызывает интерес, мысли у меня снова спутались, и я выдернул первую попавшуюся из них наобум:

- Вы говорили об угрозах чернокнижников, ваша светлость. Они не пустой звук…

Граф вскинул голову и презрительно искривил рот:

- Если бы я боялся угроз своих поданных, не был бы сеньором.

Я снова заюлил, с омерзением слушая собственный лживый голос и мысленно проклиная себя за трусость:

- Как смел бы я предположить, что ваша светлость боится кого-либо, хоть бы и Фероз Карера...

И тут граф да Кастиго наклонился ко мне через стол и, сверля меня взглядом беспокойных черных глаз, спросил:

- А если и не боится? – Он прибавил как-то особенно вкрадчиво. - Пойми меня правильно, трубадур...

У меня пред внутренним взором пронеслись картины, кои воображение рисовало по мотивам самых гнусных сплетен о его светлости – колдун, чернокнижник, жрецов казнил, потому как они не признали в нем посланца Великого Немертвого. Я пропускал всю эту чушь мимо ушей, пока слушал ее в безопасном Пелигро или Априетто, но сейчас, на расстоянии вытянутой руки от мессена да Кастиго, мне больше не казалось ерундою ничто из услышанного. И звучал в ушах непривычно серьезный голос Сесара: «Не езди в Веранию, Эст, послушай своего друга-разгильдяя…»

Ощущая, что на моем лице отразилась тень панических мыслей, я начал повторять про себя, как заклинание: «Он меня пугает, он попросту наводит на меня страху, прекрати, Эстебан, это он хочет, чтобы ты испугался…» Если б я сам себе поверил, мне непременно стало бы легче, но Кастиго глаз не отводил и действовал на меня, как удав на мелкую зверушку, и потому я выдавил из себя только жалобное:

- Пытаюсь в меру своего убогого разумения понимать вас, ваша светлость.

Граф снова сел прямо, сплетя пальцы в замок, и веско произнес:

- Вот и славно. Слушай меня внимательно, посланник. Я не демон и не продавал никому души, как об этом говорят. Я всего лишь законный властелин этих земель, и не боюсь ничего, что этой земле принадлежит – ни Муэрто, ни Фероз Каррера, ни тем более людей – я правлю ими. И хочу, чтобы между ними не было войн и раздоров. Я не бергианин и не язычник, не маг и не культист, я над ними, хотят они того или нет. Если ты хочешь воевать с язычниками, я тебе не помощник. Если же ты хочешь договориться с ними, объединить свою силу с их силами, то я тебе помогу. Накануне вторжения демонов мне нужно объединить все внутренние силы Энтрады, а не перессорить их. Понимаешь меня в меру своего разумения?

Я судорожно кивнул. Воистину, со мной говорил потомок домен-лордов, не владеющий Жезлом лишь по превратности судьбы. Мне стало одновременно обидно за него и жаль королеву. Сесар, помнится, говорил, что граф чаще всего оказывался в меньшинстве в Королевском совете, а его претензии на регентство отвергались под любым предлогом. «Такой властитель мало кому нравится. И Вигиланту, и графам Сьемпре с Пиккарди гораздо удобней вертеть слабой нервной бабой Ампаро, куда вздумается», - рассуждал Сесар с важной миной. Рожа Гильермэса мелькнула у меня перед глазами и пропала, а граф тем временем продолжал:

- Обряд и вправду готовят, не иначе как слуги демона – вот у меня главная проблема. А ты мне про язычников ерунду городишь. Они Муэрто служат, а он – не демон, ему этот домен нужен так же, как мне и тебе. Твоя хозяйка знает, что врата открывать собираются?

Вот оно! Кастиго сам сказал те слова, которые я пытался выловить из своих расползающихся мозгов – обряд демонических врат, все же Хенна была права… Я отвечал непослушным языком, голос мой зазвучал зловеще и глухо:

- За тем моя хозяйка меня сюда и послала – предупредить вас о тех, кто открывает врата Врагу, и помочь остановить это бесчинство, ей, как и вам, важно отвести угрозу, для которой собирается тьма на севере. – Я мельком глянул на Кастиго, тот слушал жадно, но я не мог поручиться, что благосклонно. Нужно было найти единственно верные слова, чтобы он мне поверил, и я искал их, опираясь на речь самого графа. - Если язычники против этой тьмы, то моя хозяйка не станет воевать с язычниками. От кого исходит угроза, и кто собирается открыть демонические врата, я мог заблуждаться в своем неразумии, и моя хозяйка тоже – человек всегда может ошибиться, с юга плохо видно, что делается на севере, ваша светлость.

Его светлость выслушал мой сбивчивый монолог, задумался на долгое мгновение и заключил сурово:

- Вот и погляди, раз уж ты тут.

Я весь взмок от этакой беседы, но меня наконец отпустил липкий как паутина страх – я попал не к колдуну и не к демону, а к нормальному человеческому правителю, и куда бы дальше не повернул разговор, у меня был шанс до чего-нибудь договориться с сеньором да Кастиго. Однако, расслабляться было еще рано, граф что-то прикинул про себя и озабоченно переспросил:

- Погоди-ка, так твоя хозяйка полагает, что этот самый жрец собирается открыть врата на зимний праздник?

Снова был какой-то подвох, но я решил на всякий случай отвечать честно – пока это себя оправдывало:

- Она знает, что ему нужны ингредиенты для открытия врат. Хотя, быть может, как я сейчас подумал, здесь кроется ошибка… - И с чего Хенна взяла, что если Тибальд сунул ей парсуну с рожею жреца, то непременно этот самый жрец и будет призывать демонов в домен? Тибальд мог ошибаться, мог обманывать. Граф задумчиво кивнул:

- Вот-вот. А впрочем… Белый жрец зимний обряд не проводит, проводит чёрный. Ты знаешь, что у них там у самих война и раскол? Ну-ка, давай подробнее, что тебе известно об обряде открытия врат и о замыслах белого жреца – откуда на него подозрения легли? – Он тоже был неуверен в своих жрецах, вот почему мои слова упали на благодатную почву. Но в отличие от меня, у графа были способы многое проверить. А у меня, в отличие от него – шанс найти ему повод для проверки. Я прочистил горло и сказал:

- Если вы позволите мне совершить одно деяние на ваших землях, ваша светлость, не опасаясь вашего гнева, быть может, я и сам сумею разобраться и вам показать, кто собрался открывать врата.

- Что за деяние? – Вот теперь мне удалось его по-настоящему заинтересовать – мессен да Кастиго был человеком дела, и действия ценил премного больше слов. Я заговорил, и слова сами начали выстраиваться в цепочку, словно ждали этого момента у меня под языком:

- У меня есть с собою некий товар, который нужен для открывания врат – товар противозаконный, как вы можете понять. Достался он мне чудом, равно как и контакт на его покупателя. Это одна из причин, по которой я искал встречи с вашей светлостью, чтобы просить справедливого суда вашего. Мне важно провести сделку, покупателем в которой является белый жрец. Тогда с Божьей помощью можно будет разобраться, что у них там за война, кто что открывает и зачем –у меня есть ключ к этой истории. Но по вашим законам вы, ваша светлость, за этакую коммерцию должны бы меня повесить.

Кастиго с удовлетворением кивнул:

- И повешу. Если… - Он заметил, как я вздрогнул, и снова впился в меня безжалостными темными глазами, - Если ты не сыщешь мне черного жреца до праздника. Вы как со своей хозяйкой рассудили – кому черный камень нужен, тот и врата открывать собрался – так ведь?

Его светлость оказался на удивление понятлив, как будто бы и сам не брезговал контрабандою. Но чары удава уже перестали действовать на меня, и я ответил, не колеблясь:

- Послушав вас, ваша светлость, я уразумел, что все гораздо сложнее, чем думали мы с сестрой Хенной. Пока я воздержусь от выводов и надеюсь, что сумею разобраться подробнее, когда займусь своим делом, если на то будет соизволение вашей светлости.

Граф вдруг легко согласился:

- Разбирайся. Нашей светлости угодно предоставить вам с твоей хозяйкой известную свободу действий. Если выясните замыслы жрецов – награжу. Учтите только две вещи. Белого жреца я знаю прекрасно, и у меня нет причин ему не доверять. А интересует меня черный, он мне враг. Найди мне его, и я тебя не повешу за торговлю черным камнем.

Его светлость был еще и поразительно доходчив – словом, это был не сеньор, а мечта вассала! Я внутренне одернул себя – не хватало мне еще в последний момент распустить свой болтливый язык и все испортить. Поэтому я ограничился кратким:

- Я понял, ваша светлость.

И вот тут-то демон меня, конечно, дернул:

- Только…

Мессен да Кастиго вопросительно глянул на меня:

- Что – «только»?

Эх, пропадать, так с музыкой! Раз уж я открыл рот, закрывать его было поздно.

- Ваша светлость, я не офицер тайной стражи, а бедный вагант, который много ходил по дорогам и видел много разных людей и их жизнь, только и всего, но даже я слежку ваших людей вижу раньше, чем они меня берут на крючок. Если это допустимо, избавьте меня от помощников, пусть лучше не мешают. Я готов поклясться всем, чем скажете, хоть лютней своей, хоть кишками святого Берга, что не сбегу от вас и службу, вами мне порученную, сослужу.

Судя по мрачному виду графа, я только что нажил себе смертельного врага в лице мессена Марка, заложив его ребят, которым было лень пасти нас, как следует. Кастиго вымолвил недовольно:

- Ладно, ладно. Уговорил, трубадур, выкручивайся, как знаешь. Если не боишься, конечно. Спину прикрыть будет некому, когда тебя же резать начнут. Ступай!

Это была пусть небольшая, но зримая победа – значит, халтурную слежку с фургона снимут, быть может, поставят другую, более разумную и скрытную. Но разногласия с лейтенантом Орсено по поводу агентурной работы можно будет выяснить потом, если я останусь жив в переплете с черно-белыми жрецами. Я встал и тут же склонился в глубоком поклоне пред его светлостью графом да Кастиго:

- Целую ваши ноги, мессен граф. Право, даже не могу предположить, за что милости ваши на меня изливаются, ведь я пока ничего не сделал для вашей светлости...

Граф уже вновь просматривал свои бумаги, и отвечал, не отрываясь от них:

- Это – не милости. Милости изольются позже, если сделаешь.

* * *

Я брел по улицам Арабалло и жадными глотками пил холодный воздух, не обращая внимания на городское зловоние и ледяной ветер. Голова у меня кружилась, как будто я был выпивши, хоть я не брал в рот ни капли горячительного со вчерашнего дня. Я был вынужден прислоняться к заборам каждые несколько шагов, и бранились мне вослед горожане, принимая за пьяного вдрызг забулдыгу. Немудрено - плащ мой был распахнут, шляпу я где-то потерял, а что творилось в моих глазах, я бы и сам не рискнул выяснять, даже если бы поблизости сыскалось зеркало.

Жив и свободен – эта простенькая мысль не укладывалась в моей голове до сих пор. Даже когда меня доставили в крытом возке к давешнему кабачку и вернули мне лютню, я все ждал, когда же меня повяжут люди мессена Марка и поволокут куда-нибудь в мрачное узилище. Но меня выпустили и все – выпустили и все! – и с тех пор я шел, не разбирая дороги, по городу. Мне чудились глаза, устремленные мне в спину, я оборачивался и видел спешащих по своим делам людей, которым не было до меня никакого дела. И это, демон меня раздери на части, было прекрасно…

По-хорошему, сначала мне стоило заглянуть на рынок и предупредить парней, что я жив-здоров, и что слежки больше не будет, но у меня не хватало на это никаких сил – мне нужно было в первую очередь убедиться, что жизнь моя продолжается. Добравшись до уже обжитого мной трактира, я рухнул за стол, спросил себе выпить и принялся настраивать лютню. Время едва перевалило за полдень, потому посетителей было чуть-чуть, но мне было наплевать – сейчас я хотел спеть ни для кого, для самого себя. И струны заплясали под моими пальцами, и мелодия полилась, тревожная, счастливая и безоглядная, как и я сам в ту минуту:

Проложи тропу в горах,

Оставь свой след в потоке ветра.

Орел поможет тебе взлететь,

А тишина укроет, как плащ…

Этого не могло быть, но, все языческие проклятия на мою бестолковую голову – было точь-в-точь так, и никак иначе – я вырвался из зубов графских псов, я выскользнул из когтей его светлости, и был невредим и готов сорваться в пропасть следующим же шагом. Потому как я уже влез по самые уши в историю не только с проклятым фургоном черного камня, а еще и с враждующими между собой жрецами, демоническими вратами и его светлостью графом да Кастиго, который нагонял ужас не хуже всех демонов вместе взятых. Что-то прояснилось, но зато все остальное запутывалось дальше некуда, и темп событий возрастал, я чувствовал этот ритм, протекавший сквозь мои пальцы.

Нынче от холода мне тяжко,

Нынче мучает тяжкий сон:

Вижу, как еле бредет бедняга,

Двигаясь, будто слепой.

На что я уповал, в чем находил надежду, куда стремился – мне не объяснить уже теперь. Я видел людей, собравшихся вокруг меня в кружок, слушавших молча, заворожено – вон жалкий пьяница, вон стайка подмастерий, что улизнули тайком пропустить по кружечке в перерыв, а вот мальчишка с кухни и девочка-служанка, что несли блюда двум разговаривавшим о делах торговцам. Мой голос парил под закопченными балками потолка, вырывался прочь за скрипучую дверь и мутные окна, а лютня вторила мне и радовалась вместе со мною – жив и свободен, свободен и жив. Вернее всего – ненадолго.

Сын свободы, свора врагов

По следам твоим все идет.

Потому лишь, что любишь ты жизнь,

Смерть тебе готовят они.[1]

* * *

Хенна Дегил, октябрь 153 г. от з.Э.

Верткие редкие снежинки таяли, едва коснувшись земли, но это все-таки был первый снег. Он застал меня в Эсколо, когда до Априетто оставалось дней пять пути по непролазной осенней слякоти. Мессен Химено, торговец и друг Самсона, не только передал от доброго брата голубей, но и избавил меня от тягот пешего пути, подобрав по дороге на своей телеге. Впрочем, мне казалось, что своим ходом, даже с увесистым лекарским мешком и клеткой голубей, мне было бы добираться быстрее. Застревали мы в лучшем случае дважды в день, а как правило и чаще. Хименовы работники, мрачно ругаясь, выталкивали злосчастную телегу, а сам Химено причитал и призывал защиту и заступничество святого Берга, прибавляя всякий раз, что раз уж он совершил доброе дело, не взяв с меня денег за проезд, хоть что-то должно снизойти на него в виде милости Божьей.

Когда мы вторично сели в грязь в этот холодный пасмурный день, и я привычно вылезла на обочину, впереди на дороге появился конный разъезд.

- Ох, не приведи Берг-заступник, - забормотал торговец, - только б не наемники проклятые…

Меня ничуть не пугало, если бы всадники оказались Железными жуками, но это было по всем расчетам невозможно. Рой три дня, как занял Априетто и здесь, близ форта Эсколо, ему было делать нечего. Поравнявшись с нами, конные вопреки опасениям мессена Химено даже не остановились, им не было дела до засевшей в грязи телеги и мелкого торговца с работниками. А я разглядела на плащах солдат красно-желтые значки и всерьез обеспокоилась: это означало, что королевские флаги все-таки пересекли пустоши до холодов. Богомол давно ждал появления войск короны и крайне опасался столкнуться с ними на марше. Скорее всего, они удачно разминулись, но теперь, если маршал решит атаковать Априетто, Рою может сильно не поздоровиться на излете контракта с Норейро.

Из ближайшей корчмы, где мы остановились ночевать, я на всякий случай отправила Богомолу сообщение о королевских солдатах, встреченных нами по дороге, хотя была почти уверена, что капитану известно об этом гораздо более моего. Поутру меня уже в дороге догнал ответ Кейнона:

"Не беспокойтесь, войны не будет до весны, у барона перемирие с короной. Маршал да Фортунатто прибудет в Априетто на днях, мне приказано пропустить его через мост. Очень прошу вас поторопиться, много новостей, и мне необходим ваш совет".

При всем желании я не могла приехать быстрее, чем позволяла дорога. И это было, если совсем честно, не так и плохо. Я была не против немного отсрочить приближение стен Априетто, раз уж ничего страшного там не случилось. За время дороги я втянулась в плавный, успокаивающий душу ритм молитв, отмеряемых по четкам, дневных переходов и сумеречных скудных обедов при лучине в деревенских домишках, где мы останавливались на ночлег. В семьях приютивших нас селян непременно находился больной или немощный, и я доставала свои запасы трав и эликсиров, чтобы отблагодарить добрых людей за ночлег. Я следовала совету брата Самсона, ежедневно совершая то, что положено служителю Церкви. И ко мне Божьей милостью возвращалось, казалось бы, совсем уже утраченное обычное мое рассудительное состояние и готовность к любым неприятностям. Единственное, что продолжало меня выбивать из душевного равновесия, это тревога за тех, кого я сама проводила в путь и от кого не было ни единой весточки.

За Тибальда я была относительно спокойна. Этот прохвост умел за себя постоять и наверняка вывертывался раньше и из более сложных перипетий. А вот отсутствие писем с Севера чем дальше, тем больше меня пугало. Мне приходилось раньше пускаться вместе с Эстебаном в рискованные предприятия, но я не учла, отправляя его в Веранию, что все наши прошлые миссии в отличие от этой были краткосрочны. К тому же я никогда прежде не поручала Эсту полностью самостоятельного дела. Сейчас мне не хватало то ли терпения, то ли доверия, но я не могла отделаться от бесконечно повторяющихся сожалений, что лучше бы я поехала туда сама.

Иногда мне казалось, что на самом деле там все хорошо и как-нибудь обойдется. Но я знала за собой, что мои предположения относительно будущего, если они не построены на анализе, а опираются на ощущения, обычно ошибочны. Поэтому меня то и дело пронизывала паническая мысль, что я отправила своего веселого братца на медленную мучительную смерть. Только соблюдение порядка молитв и постов, повторение день за днем обращений ко Всевышнему не позволяло мне окончательно впасть в отчаяние и заставляло продолжать двигаться. И тревожил странной невозможной надеждой краткий сон на крыльце. Даже если это мой отягченный ожиданием и неизвестностью разум сыграл со мной глупую шутку, таинственный старец сказал слова, на которые я теперь опиралась, как на посох в тяжелой дороге: «Твоя судьба ближе, чем ты думаешь». Я должна была быть готовой в любой миг к встрече с судьбой, иначе не стоило и начинать поиски. Было ли это Явление мне, грешной? Вряд ли.

Ближе к коммуне количество колдобин и ям на дороге несколько уменьшилось, видимо, магистрат присматривал за подъездными путями. К тому же подморозило, жидкая грязь застыла, поэтому скорость телеги немного, но возросла. В Априетто ворота охранялись жуками, поэтому пропустили нас сразу. Я избавила мессена Химено от мостовой пошлины в благодарность за проезд, так что его религиозные чувства возгорелись с новой силой, и святой Берг не сходил с уст почтенного торговца в самых славословных выражениях. Я распрощалась с купцом и сразу отправилась к Богомолу, чтобы побыстрее разобраться в происходящем.

Кейнон со своим штабом занимал основательный купеческий дом. В соседних с ним зданиях, что попроще, разместились с комфортом жуки, встреченные мной на воротах знакомые Слепни отзывались о новых казармах в Априетто довольно одобрительно. Когда Гладыш провел меня в кабинет к капитану, Богомол поднялся мне навстречу, отвесив короткий полупоклон:

- Наконец-то я вижу вас, домна Хенна. Очень рад. – Капитан приветливо мне улыбался, хотя обычно он предпочитал зазря не напрягать мускулы лица.

- Мир вам, мессен дженерале. – Я тоже улыбнулась, и я была рада его видеть, даже больше, чем от себя ожидала. Недолгая разлука расставила все на свои места. Благодаря ей я созналась себе, что Рой незаметно успел стать моим очередным домом, а Богомол почти что напарником. – Кажется, у нас большие перемены, рассказывайте, прошу вас.

Кейнон пододвинул к очагу два стула, предложил мне садиться.

- Изрядные. Но прежде всего, скажите – у вас не было неприятностей в дороге?

Я с удовольствием устроилась у огня, не отказалась и от стакана подогретого вина:

- Ничуть. Я теперь склонна считать рассказы о беспорядках и бесчинствах в Феруэле преувеличением и сплетнями. Просто усталая, нищая, истрепанная войной и мятежами земля. Здесь не обижают тех, кто беден и безоружен. А с чего вопрос? Вы добирались не столь мирно?

- Нет, отнюдь. Мы прошли совершенно спокойно, заняли коммуну без потерь – горожане нам попросту вынесли ключи. Против Роя горстка их милиции ничего не стоит, они сами это понимали. Я не о том. – Богомол подбросил в очаг дров, сел и устремил на меня свой немигающий взор. - С неделю назад, сразу, как мы тут обосновались, через мост проехал человек, назвавшийся Гильермэсом. Он ехал верхом, всех вещей у него с собой была большая дорожная голубятня. Выглядел ровно так, как описывал ваш агент – чернявый, зубы неровные, очень наглый. Если бы я сразу об этом узнал, его бы задержали, но, к сожалению, тогда еще на воротах стояла городская стража, мне передали эту новость случайно и с задержкой.

Мне сразу стало как будто холоднее, несмотря на весело потрескивающие в очаге смолистые поленья. Я спросила, зябко придвинувшись к огню:

- Куда он поехал?

- Жуки потеряли его след на границе с Эсколо. Искать Сесара на территории, контролируемой королевскими войсками, было на тот момент рискованно, а просить маршала задержать его я пока не могу. – Кейнон удерживал на лице своеобычное непроницаемое выражение, но явно был расстроен.

А ведь я могла встретить Сесара по дороге. И Богомол мог попытаться посадить его под замок, если бы жукам чуть больше повезло. Но Алый ускользнул, словно протек водой сквозь пальцы. Может, оно и к лучшему. Поймай мы его сейчас, и что бы мы с ним делали? Богомол с голыми руками, я с моими сомнениями. Некого не то, что просить о помощи, даже посоветоваться я могу в лучшем случае с братом Самсоном, знающим как средство против происков Врага только проповедь да молитву. Я стряхнула себя оцепенение и несвоевременные мысли:

- Жаль, но ничего не поделаешь, Богомол. По крайней мере, теперь мы можем передать описание Сесара Имаго, он как раз приступает к своим обязанностям резидента. А дальше посмотрим, все зависит от того, что Алый бес будет делать в Норейро. Расскажите мне лучше про высокую политику с маршалом. Он к нам сейчас гораздо ближе, чем дон Гильермэс.

Богомол вынужден был согласиться и начал свой рассказ о наших насущных делах. Факты были таковы. Покидая Аменазу, капитан еще раз навестил барона для получения последних инструкций. В этом разговоре мессен Примо крайне туманно высказался на тот счет, что хотел бы уладить дело с королевой миром, и уже начал предпринимать шаги в эту сторону. Впрочем, на планы захвата Феруэля это никак не влияло, поэтому Кейнон на тот момент решил мне не сообщать о перемене в настроениях молодого Норейро.

Затем Малькольм Свиноухий, когда Рой двигался через подконтрольное мятежникам Граведо, любезно сообщил капитану, что через пустоши со стороны Пиадосии движутся многочисленные королевские войска. Предлагалось совместно атаковать их в Эсколо. Но затем в процессе составления плана кампании с подачи Богомола было решено занять укрепления в Граведо и Априетто и дожидаться прихода маршала за стенами. Следуя этому осторожному плану, Богомол занял Априетто и договорился с магистратом о том, что Рой квартирует и кормится всю зиму за охрану коммуны (подозреваю, что магистрату Рой был не очень-то по карману, но у них не было особого выбора, нанимать Богомола или нет). Сразу после этого поступили данные о появлении пяти королевских флагов в Эсколо, и капитан возблагодарил святого Берга, что не поддался на уговоры Свиноухого. Маршал имел все шансы разбить в пух и прах и Рой и малькольмовских головорезов ввиду очевидного численного перевеса.

Поначалу Богомол готовился отражать штурм, тем более что по ту сторону реки объявился отряд наемников, готовящийся к перемещению в Априетто. Но тут пришло письмо от барона да Норейро, сообщавшее о перемирии с короной и повелевающее пропустить маршала, желавшего переправиться с небольшим эскортом через реку. Отряд наемников за рекой остановился и пересечь мост не пытался. Одонато по своим каналам разузнал, что капитан этих наемников Ранфльес шел в Норейро, рассчитывая там на контракт, но то ли передумал, то ли его перекупил барон Альварес да Энтерио.

- Одним словом, пока вроде бы нам ничего не угрожает, - завершил свою речь Богомол, - но что-то во всем этом мне не нравится.

- Не могли бы вы точнее сказать, что именно? – попросила я. Мне в рассказе капитана ничего не казалось странным, за исключением того, что маршал собирался ехать через Априетто. Я бы на месте Богомола поостереглась.

Кейнон поразмыслил и предположил:

- Возможно, меня настораживает быстрота, с которой Норейро столковался с королевой. Еще месяц назад он твердо держался Кастиго, а судя по тому, что сообщают ваши люди, служить одновременно короне и северному графу не выйдет.

- Это как раз не странно, мессен дженерале. Наш юный барон мог все взвесить и решить, что договориться с королевой ему выгоднее, вот и все.

- Да, мы не знаем, что у него были за отношения с графом, но вассальной присяги барон ему явно не приносил. – Рассудительно заметил капитан.

- Вот и я говорю о том же. Скажите, а вы собираетесь встречаться с маршалом.

Кейнон пожал плечами:

- Его милость изволил назначить мне встречу, не вижу причин ему отказывать. – И вдруг предложил. – Домна Хенна, пойдемте со мной на эти переговоры.

Вот это в мои планы совершенно не входило. Я не скрывала ни от кого еще в Аменазе, что живу в Рое, нищий бродячий монах может лечить и бедняков в деревне и наемников в крепости. Но представляться где бы то ни было капелланом Железного Роя я не хотела. Мне могло понадобиться в будущем действовать отдельно от Роя, поэтому иметь репутацию капитанова человека не хотелось.

- Знаете, мессен дженерале, будет лучше, если вы пойдете на встречу с маршалом без меня, - ответила я после краткой паузы. – Он будет ждать вас одного, и объяснить ему, кто я такая и зачем вы меня с собой привели, довольно трудно. Я готова вам помочь советом в этих переговорах, но нарушать дипломатический протокол не стоит.

- Жаль, но вы, очевидно, правы, - с Богомолом как обычно было нетрудно договориться.

* * *

Маршал Родриго да Фортунатто прибыл в Априетто на следующий день. Из окна я наблюдала, как он вместе с Богомолом подъезжает к штабу. Рослый, уже немолодой человек в простом надежном доспехе. По нему издалека было видно, что он опытный воин, властный и решительный командир. На разговор он отправился один, без сопровождающих, видимо, так был в себе уверен.

Пока они беседовали, я читала отчеты, составленные Стрекозами. В среднем это был темный ужас в плане языка и грамматики, я с трудом разбирала, что жуки хотели сказать. Но мне важно было в первую очередь понять, с кем из разведчиков нужно поговорить более подробно, а вытащить из их косноязычных рассказов точные сведения я и не пыталась. У меня зацепился взгляд за упоминавшихся в двух отчетах оборванцев, наблюдавших за Роем на различных участках пути. Это могло быть ошибкой Стрекоз, а могло и вывести на нечто важное.

С переговоров мессен дженерале вернулся чрезвычайно довольным:

- Маршал Фортунатто предлагает нам по весне контракт на хороших условиях. Кроме того, он крайне заинтересовался вопросом об Алой угрозе и признал, что до сих пор ни в ком не находил понимания насчет военного решения этой проблемы. Мы уговорились, что будем обмениваться соображениями на сей счет, и я взялся составить развернутый доклад, каковой мессен маршал обязуется донести до Ее величества, если моя аргументация будет серьезной.

- Простите мой скепсис, Богомол, но я не люблю, когда все настолько хорошо. Это может означать какой угодно подвох. – Я не исключала, что мне чудятся опасности там, где их нет, но в любом случае стоило проверить. – Все прекрасно, но что ожидается в Феруэле? Маршал перекупает вас для нападения на Норейро?

Богомол уверенно отвечал:

- Я еще не дошел до этого пункта, домна Хенна. Маршал утверждает, что никакой войны вообще не будет – королева обещала вернуть Норейро титул графа и отдать под его руку Феруэль за исключением области Эсколо, где она хочет оставить королевскую заставу. Решение абсолютно не в ее пользу, но очевидно, она не хочет воевать.

Вот это было как-то очень неосмотрительно со стороны регентши, настолько, что вызывало подозрения. Отдать барону часть наследственных королевских владений – это еще можно было понять, если Норейро, получив поддержку среди графов, нашел, как надавить на Королевский Совет. Но застава войск короны, да еще в таком месте – зачем?

- Мессен дженерале, объясните мне, убогой: с чего будет кормиться эта самая застава? С крохотной области на границе с руинами?

Кейнон призадумался, затем задал встречный вопрос:

- Вы полагаете, что это ход на то, чтобы продолжить войну через некоторое время?

- Возможно, королева тянет время, надеясь забрать свое слово, данное барону, когда представится случай. – Я мысленно еще раз представила себе карту, ничего разумного все равно не складывалось. – А может быть, это просто глупость. Обратите внимание, это компромисс ни вашим, ни нашим. Я бы на месте Норейро сразу заподозрила, что меня провоцируют, а на месте командора заставы подумала, что меня, кажется, подставили. Кто, кстати, этот несчастный, не известно?

- Известно, - капитан прохаживался по комнате, видно было, что я его озадачила, - это брат прошлого наместника Феруэля, мессен Эрико да Бер. Это и в самом деле похоже на провокацию.

Уж куда как похоже. Странно будет, если дворянин не захочет отомстить за смерть брата. Мне стало тошно. Я шла по этим дорогам, видела простых людей, которым весь этот дележ злосчастной земли Феруэля, где они выращивали хлеб и растили детей, был уже много лет поперек горла. Вот построит брат Самсон церковь, и ее снова разнесут, чтобы убрать с дороги небольшое укрепление да поживиться серебряной утварью, подаренной храму купцами, друзьями доброго священника.

Капитан обеспокоенно заглянул мне в лицо:

- Домна Хенна, вас сильно обеспокоила эта история?

Я мрачно кивнула:

- Да, но поделать с ней мы все равно ничего не можем. – Пора было брать себя в руки и прекращать предаваться переживаниям и сожалениям. - Что-нибудь еще важное в разговоре с мессеном маршалом было на ваш взгляд?

Кейнон едва заметно усмехнулся:

- Не знаю, насколько важное, но нечто занятное есть. Дон Фортунатто изволил мне сообщить, что держит путь во владения своей невесты, и особо испрашивал моего согласия отвечать на ее вопросы, буде они возникнут – по его словам она дама любознательная и непременно захочет поговорить с человеком, много путешествовавшим за пределами Энтрады. На этот случай он взял у меня три дюжины голубей, чтобы хватило и на нашу с ним переписку.

- Очень трогательно. И кто же его невеста?

Богомол задумался, припоминая:

- Прошу прощения, сложное и длинное имя… Да – Элурия Нимиа баронесса да Сакабокадо.

Имя показалось мне смутно знакомым, я напрягла память. Не так уж много было у меня корреспондентов, кто мог мне сообщать о птицах такого полета. И тут у меня перед глазами встали строчки из писем Эста. То, что я при первом прочтении просматривала по диагонали, сочтя светским трепом, было не так уж и невинно.

- Мессен дженерале, вам оказана большая честь. За этой дамой ухаживают одновременно маршал да Фортунатто, барон да Корта-Барро и небезызвестный вам дон Сесар. Если припомните письмо Эстебана, которое я вам показывала, баронесса там упоминалась.

Кейнон скривил в циничной ухмылке рот:

- Вот как… Ну что ж, я не собираюсь пополнять ряды ее поклонников – что мне, бедному наемнику, делать в компании столь достойных людей и демонов? – Он снова посерьезнел и обеспокоенно прибавил. – Маршал произвел на меня впечатление честного человека, мне ужасно жаль, что он связался с такой женщиной.

Мне стоило нескольких минут отменного красноречия уговорить капитана не лезть в сердечные дела высокопоставленных особ. На этом поле мне с лихвой хватало приключений Эстебана, а уж прямодушному Богомолу там точно было нечего делать.

По дороге в квартирку, предназначенную мне в расположении Роя, я прикидывала, что из себя представляет Элурия да Сакабокадо и какое место в раскладе она может занимать. Зря я поначалу не обратила внимания на упоминания о ней. Судя по тому, что писал Эст, это красивая, решительная, знающая себе цену женщина, была склонна к авантюрам. Сомнительно, чтобы она была ни о чем не подозревающей простушкой или безвинной жертвой козней Сесара Гильермэса. Интересно, маршал на самом деле обручен с баронессой или выдает желаемое за действительное?

От этих размышлений меня отвлек маленький оборвыш, требовательно дернувший меня за подол:

- Дай денежку!

Я достала мелочь и тут заметила, что с меня просят не милостыню, а плату за услугу. Мальчишка крепко сжимал в кулачке обрывок пергамента. Я наклонилась к вестнику:

- Кто тебя просил это передать?

Ответ последовал незамедлительно:

- Дядька! Бородатый! Денежку давай.

Мы совершили честный обмен, парнишка ускакал в переулок, а я развернула замызганную потемневшую записку. Она гласила: «Задержусь по делам. Жди в госТи». Почерк не оставлял сомнений, Тибальд все-таки как-то выкрутился. Я возблагодарила небеса и почти бегом направилась домой. Мне показалось, что именно сейчас должно немедленно придти еще одно долгожданное известие. И неожиданно оказалась права, на жердочке голубятни, выставленной в окно, сидел прилетевший голубь. Мне сначала захотелось пуститься в пляс от радости, это был сизарь от Эстебана. Но сломав печать и глянув на текст, я бессильно прислонилась к стене и едва заставила себя дочитать крупные буквы, выведенные рукой Сверчка:

«…уж третий день не появляется и арестован вестимо тайной стражею Кастиго коя тут лютует

ждем распоряжений что делать ежли не вернется значит и сколько нам еще ждать надобно»

* * *

Эстебан Вега, октябрь 153 г. от з.Э.

- Говорил же я тебе – пил он, не просыхая! Во молодец, мы тут не знаем, что делать, а он валяется с похмела.

- Погоди, не части. Сам видел, своими глазами – выводили его, значит, под микитки из того кабака.

- Да сейчас растолкаем – сам все скажет. Я б его тоже под микитки…

Голоса были очень знакомые, в чем-то даже дружественные, но обсуждали они почему-то спящего меня, и были, вроде бы, мною сильно недовольны. Я перевернулся на другой бок и зарылся головою в то, на чем она лежала, чтобы не слышать, как мне перемывают кости вместо того, чтоб дать еще поспать, но тут меня ухватили за плечо и чувствительно тряхнули:

- Мессен Вега, просыпайтесь-ка! Хватит дрыхнуть.

Я промычал нечто не слишком любезное, ибо вставать в мои планы не входило вовсе, но меня продолжали теребить и толкать, а в довершение вылили мне в лицо холодной воды, что было уже полным свинством. Я подскочил, и почти что съездил кулаком по ближайшей роже, каковая прилагалась к руке с облившим меня ведром, но меня шустро ухватили за обе руки и привели мое многострадальное тело в сидячее положение. Я попытался вырваться, не преуспел, фыркнул брызгами воды и затряс головой и тогда уже окончательно проснулся.

Вокруг обнаружились: пустое стойло, в коем я возлежал на груде соломы, свернутая попона, служившая мне изголовьем, лютня, аккуратно привешенная на гвоздь, а также Прус и Сверчок, державшие меня за руки. Что касается всех видимых предметов и персон, считая лошадь, жующую сено по соседству, я в целом не имел ничего против, но вот присутствие Сверчка – это было вопиющее нарушение моих распоряжений. Ему полагалось потихоньку обживаться в Арабалло, охранять моих голубей и ждать, когда я сам на него выйду. Я разом припомнил все, что приключилось со мной в последние дни – знакомство с мессеном Марком, прием у его светлости, разговор у камина… Муэрто меня задери, вот только мне сейчас не хватало испоганить все дело из-за чьей-то дурости! Я высвободил руки, сел поудобнее, развернулся на Сверчка и спросил негромким, но ясным и свежим голосом, что меня самого немного удивило:

- И какого рожна ты тут делаешь, десять демонов тебе в задницу?

Сверчок опешил и удивленно моргнул:

- Так как же, мессен Эстебан, вас разыскивал и вот, значит…

- Ясно, - надлежало сначала разобраться, а потом наказывать нерадивых, поэтому я повернулся к Прусу, - а ты что скажешь?

- Я скажу, - отвечал мне мой честный наемник, и я мог поклясться, что в его голосе не звучало ни капли уважения, - что покуда вы пьянствуете да валяетесь с похмелюги, господин наш хороший, к нам покупатель наведался…

Я пропустил мимо ушей его оскорбительные намеки, он только что сказал важную вещь. Мысли мои метнулись галопом: покупатель, фургон, граф, слежка… Я живо спросил:

- Слежку с вас тогда уже сняли? Или покупатель на глазах у «хвоста» приперся?

Вот сейчас и выяснится крепость графского слова. Прус начал въедливо:

- Вы бы лучше, мессен Вега…

Но я его прервал самым начальственным тоном, какой только мог изобразить – пора было прекращать это панибратство:

- Я тебя спрашиваю: слежку сняли?

Сверчок к тому моменту проморгался и вновь вступил в разговор:

- Сняли вчера еще, а покупатель нынче объявился.

Тут до Пруса дошло:

- А вы-то откуда знаете, что… - и он на всякий случай заткнулся, встретившись со мной взглядом.

Я выдержал значительную паузу, во время которой просверлил Пруса глазами, благо, у меня был не так давно великолепный случай поучиться у двух мастеров сего дела – мессена да Орсено и сеньора да Кастиго. Затем спокойно подытожил:

- И вот слежки больше нет, покупатель явился. Помнится, я говорил тебе, Прус, что как только доберусь, куда следует, я все устрою, и дальше дела пойдут, как надо. Было такое?

Суровый жук пристыжено кивнул, бунтовщик был усмирен, мой авторитет восстановлен, я встал и деловито огляделся, убеждаясь в том, что мы на конюшне одни. Хвала Создателю, эти два гения сыска обнаружили мое спящее тело в безлюдном на тот час месте.

- Значит, так, - я уселся обратно на охапку соломы и перевел взгляд с одного своего подчиненного на другого, - докладывайте толком, что было в мое отсутствие. Начнем с тебя, Сверчок – ты так мне и не объяснил, какой бес тебя дернул встречаться с Прусом.

В течение дальнейшей четверти часа я выяснил следующее. Третьего дня, когда я отправился пить с мессеном Марком, Прус и Червонец прождали меня до вечера и слегка обеспокоились, но поначалу резонно предположили, что я где-нибудь загулял – надобно признать, что иногда со мной такое случалось. Однако, в ночи к ним скрытно заявился Сверчок и рассказал, что отсек тот кабак, в коем я беседовал с серым лейтенантом, и на всякий случай болтаясь в окрестностях, доблестный мой связной наблюдал издали, как в кабак нагрянула стража и меня оттуда вывели, заломив белы руки. Хоть он и ошибся в деталях – выводили, как мы помним, не меня, а переодетого стражника – главное он схватил верно, меня задержали, при чем вовсе не за дебош в питейной. Парни держали совет и порешили, прежде чем дергаться, подождать, не объявлюсь ли я сам.

Далее на следующий день все было тихо, а еще день спустя, то есть вчера, внезапно исчезли соглядатаи на рынке и возле постоялого двора. И вот сегодня поутру заявился покупатель, хорошо бы сам – нет, пришел человек с точно такой же парсуной, какая была у меня, и предложил время и место встречи для передачи груза – назавтра после заката в роще, милях в десяти к востоку от города. Тут Пруса взяли сомнения, тогда он сам отыскал Сверчка, чтобы обсудить дальнейшие действия, а когда они встретились в условленном месте в тихой таверне, то вдруг натолкнулись на следы моего пребывания – гулял я, как выяснилось, с чувством, и судачили о моих пьяных похождениях во всех попавшихся мне на пути в последние дни трактирах. Не могу сказать, чтобы меня сильно измучила совесть, но даже я готов был признать, что три дня добираться из одного кабака в другой в невеликом городе Арабалло – некоторый перебор.

Нить истории была восстановлена. Я прикинул – завтра выезжать с фургоном, значит, кого-то надо отправлять туда раньше на разведку. Кроме Сверчка у меня вариантов не наблюдалось, поэтому я первым делом взялся за него:

- Вот что, умник, раз ты у меня такой самостоятельный, поедешь посмотреть на место, где мы встречаемся с покупателем. Сообразил уже, где это?

- Угу, - буркнул тот. Он, похоже, не мог понять, ругаю я его или хвалю, что, в общем, меня устраивало. – Деревушка там, значит, Моховая, да корчма на перекрестке недалече, найду.

- Очень хорошо, что корчма. Дуй туда чем раньше, тем лучше, приглядись к роще, посмотри, что там в окрестностях делается. Мы с утра выезжаем следом, встретишь нас на подъездах к корчме. Все понял?

- Что ж тут не понять… Встречу, свистну из кустов, значит, Червонец знает, как. Ладно, еду прямо сейчас, пока ворота не закрыли. Только вот, значит… - Сверчок хотел еще что-то прибавить, но тут послышались шаги и грубые голоса, принадлежащие, по всей видимости, конюхам.

- Сгинь отсюда так, чтобы никто тебя не видел, - быстро приказал я, мой сноровистый почтарь тут же проскользнул между стойлами, а мы с Прусом, не скрываясь, пошли навстречу мужикам, заходящим в ворота. Они позубоскалили немного на счет моего ночлега в соломе, а я в ответ развлек их историями своих прежних пробуждений после возлияния, давая время Сверчку исчезнуть через задний двор, и лишь затем мы с Прусом двинулись прочь. Уже на улице, кутаясь в плащ и прикрывая от мокрого то ли дождя, то ли снега неизвестно как уцелевшую во всех этих кутежах лютню, я спросил:

- Прус, не подведет нас Сверчок, как думаешь?

- Не, - уверенно отвечал мне жук, - вы за него не бойтесь, он бандит бывший. Караваны и паломников грабил, да потом от имперских властей скрывался, ему все эти задания ваши – тьфу и растереть.

Это звучало очень обнадеживающе.

* * *

- Что хоть это за люди были?

Мы с парнями прибирались в фургоне, готовясь к дороге, паковали остатки товара, который как ни удивительно, неплохо разошелся. Прус запихал в угол мешок и соизволил ответить:

- Да люди, как люди. Из простых, видать, деревня.

- Сам ты деревня. Ты, Прус, по деревням обычно одних девок видишь. - Червонец, как правило молчавший, вдруг подал голос. – А эти сытые да наглые, как есть бандюки.

В этом соображении была и другая логика – вряд ли за черным камнем к нам наведались добропорядочные пейзане. Я похвалил Червонца за наблюдательность и полез наружу за очередным ворохом добра. Краем глаза я заметил, как вдоль ряда к нашему фургону двигается ощупью длинный жалкий старик, закутанный от холода в драные тряпки, похоже, слепой, Прус прикрикнул на него из фургона через мое плечо:

- Забодал уже тут шляться, а ну отвали, хрен старый!

Калека метнулся через проход к другому возу, но оттуда его тоже встретили бранью. Я бросил свое барахло и пошел к нищему. Не люблю, когда немощного человека обижают здоровые жлобы, кроме того, у меня давно завелась своя собственная примета – если тебе повезло, быстрее помоги другому, невезучему, а то удача очень быстро ускользнет. Я сунул старику монетку, которая мгновенно исчезла в засаленных вонючих лохмотьях, и развернул увечного в сторону выхода:

- Туда, старче. Ступай с Богом.

Но ни одно доброе дело не остается безнаказанным – нищий крепко вцепился в мой локоть, бормоча, что сам не дойдет, что его побьют, и просил Берга святого ради довести его до забора. Делать было нечего, раз уж начал с ним возиться, приходилось заканчивать. Старикашка повис на мне, цепляясь рукой в грязной нитяной перчатке – не такой уж он был и легкий, надо заметить – и мы двинулись по проходу между возами. Слепец еще что-то забурчал хрипло и неразборчиво, я повернулся к нему, дабы расслышать его слова, и… встретился с хорошо знакомым серо-стальным взглядом из-под драного капюшона. От неожиданности я отпрянул, но «старик» крепко, словно клещами сжал мою руку:

- Спокойнее. Идите, как шли.

Я почел за лучшее помолчать и делать, что велено. Мессен Марк говорил едва слышно, однако его гнусная манера давить на собеседника никуда не делась. Мы прошли медленным шагом больше половины пути, когда он спросил:

- Уже уезжаете?

Я отвечал так же тихо, хотя вокруг не было никого, кто мог бы нас расслышать:

- Что вы, как можно. Я обещал его светлости, что не уеду, пока не выполню его поручения.

Лейтенант усмехнулся из своей отвратительной груды тряпья:

- Граф доверяет, а я проверяю.

Мы добрались до конца ряда, где начинался дощатый забор, вдоль которого калечный вроде бы мог передвигаться сам, не выпадая из образа, но он не торопился меня отпускать:

- Его светлость ждет вас сразу после завершения торговой операции. – Прошелестел мессен лейтенант, придвигаясь ко мне. Со стороны это могло выглядеть, как горячая благодарность убогого, вот только у меня был вид не особо благостный, что, пожалуй, можно было списать на миазмы, исходящие от облагодетельствованного мной старикашки. - Не разочаруйте его.

С этими словами он наконец от меня отвязался и побрел дальше, а я направился к ближайшей бочке с водой, чтобы вымыть руки и плеснуть себе в лицо в надежде избавиться от липкого страха, вновь пронизавшего меня насквозь. В самом деле, сеньоры и их тайные стражи во сто крат страшнее простых разбойников, ожидавших нас в роще.

- Ну, что, добрейший мессен Эстебан, - приветствовал меня Прус ехидно, - всех нищебродов спасли?

Я бросил раздраженное: «заткнись», решив не посвящать верных моих приспешников в детали своих отношений с тайной стражей да Кастиго. Видно, мессен Марк получил от графа изрядную взбучку, раз сам пошел на дело – надо отдать ему должное, работал он артистически, я купился, как мальчик.

Последняя ночь в Арабалло не принесла никаких сюрпризов, разве что мне снилась всяческая дрянь, наподобие безуспешного бегства от проклятого лейтенанта по бесконечным пыточным подвалам. А сразу, как открылись ворота, мы тронулись в путь. Для начала заплатили остатки пошлины из денег, полученных с торговли. Не будь у нас припрятано подкожных, оставаться бы нам в Арабалло навечно, а то и садиться в долговую яму – граф и вправду лютовал, уж не знаю, как у него другие торговали, а мы бы точно остались без штанов, кабы взялись за честную негоцию. Вообще наши финансовые дела были нехороши, путешествие вытрясло из нас немало – хеннины деньги закончились давно, и мы заканчивали проедать сесаров гостинец. Ладно я еще догадался оставить часть денег Сверчку и Прусу, а то у меня самого в карманах свистел ветер после давешнего загула. Оставалось надеяться, что «торговая операция» принесет нам немного монет, а не холодную сталь под ребра. Ну да мертвым нам деньги будут без надобности – утешал я себя.

Дорога оказалась сносной, хоть и подтаяла – солнце выглянуло напоследок, прежде чем, судя по рассказам местных, на три с лишним месяца укрыться за тучами и морозной дымкой. Зима подступала ранняя, грозя перекрыть пути через пару недель, так что наше возвращение в Рой до холодов отменялось, что делать вместо этого – было неизвестно, но думать об этом я даже не пытался – неплохо было бы для начала пережить ближайшую ночь.

После обеда встречные мужики нам сообщили, что вот-вот должна показаться заветная корчма. Я велел Червонцу ехать помедленней, да смотреть в оба, хоть перекрестка еще видно не было, и почти тут же из-за кустов раздался лихой посвист. Мы остановились, Сверчок шмыгнул к козлам:

- Полезайте в фургон, мессен Эстебан. Дорогу показывать буду.

Я перебрался к Прусу под сень соломы, и очень скоро мы с ним начали дружно ругаться, поминая разнообразными нелестными словами кочки, по коим пролегал наш путь. Гнусная дорога всегда тянется дольше, чем хотелось бы, но отъехали мы от тракта не так и далеко. Червонец постучал кнутовищем в стенку, мы вылезли, и нашим глазам предстала жидковатая рощица, спускавшаяся с пологого холма в заросли чепыжника на болотистой низине.

- Так, значит, - Сверчок деловито указывал вбок в сторону подъема, где сгрудились деревья потолще да повыше, - ежели вон туда податься, то с трудом, но проедем. Там полянка есть, иначе как отсюда, к ней тихо не подойдешь – кусты да болотина. А вон там, значит, на подходе, я гнездо себе совью.

- Причиндалы себе отморозишь, Сверчок, - заметил Прус, - демон его знает, сколько тут сидеть придется.

Бывший бандит пренебрежительно скривился:

- Да пошел ты. Вы у костра быстрей околеете, задницу от бревна не отдерете.

Видно, парни в мое отсутствие совсем разболтались – в начале пути они смиренно ждали, что я скажу, и лишь с приглашения открывали рот, а тут взяли моду беседовать так, будто бы меня вообще здесь нет. Я напустил на себя суровый вид:

- Кто какое место отморозил, мы выясним с утра. Скажи мне лучше, Сверчок, не приметил ли ты в округе нашего покупателя?

Тот ухмыльнулся в бороду:

- А как же, приметил. Сидят, значит, в корчме четыре ухореза, в кости играют. Пьют, но не шибко, готовятся, значит. Все при оружии, но без кольчуг, разве что в тюках у них припрятаны. Я тут вот что подумал, мессен Вега – ежели к ним еще народ не подтянется, мы ведь их положим, не грустя. Особливо, если я с тылу, значит, подберусь – я уж и самострел себе спроворил…

Прус с Червонцем согласно закивали – мол, хорошая идея. Ох уж мне эта инициатива…

- Так, вот сейчас слушаем внимательно меня. - Я решительно подхватил бразды правления, пока не поздно. - Класть мы никого не будем ни весело, ни грустно, только если сами партнеры глупости не начнут выкидывать. Мне от них нужно получить деньги, при чем не для себя, а для Роя – внятно выражаюсь?

Последнее мое заявление было встречено с некоторым изумлением. Сложно сказать, как их напутствовал на эту службу Богомол, но какие-то глупости на мой счет в их головах явно плескались. Первым очнулся от столбняка Сверчок:

- Как же, вы разве на Рой работаете, мессен вагант?

У меня чуть было не сорвалось: «Нет, блин, на сестру Хенну», но я вовремя прикусил свой болтливый язык – штуку могли бы и не оценить по достоинству. А Прус первым сообразил, что к чему, и по обыкновению высказался, подчеркивая свое мыслительное превосходство:

- А ты что думал, дубина? Что Богомол даст капелланше свои дела у него под носом крутить? Я ведь так и думал с самого начала, что контракт капитан подписывал…

Я по счастью вспомнил, что Железный Рой работает строго по букве договора, за что и стоит подороже, чем обычные наемники, и подхватил:

- Разумеется. Если мы вместо того, чтоб товар отдать, покупателей в капусту порубим – что нам Богомол скажет? Молодцы?

Сверчок удрученно вздохнул:

- Так вы бы что ли объясняли сразу, не пеньки, чай, разумеем… Я ведь посмотрел на них и думаю – то ж не покупатели, а жопники обыкновенные. Ан ведь нет – вы сказали, и все понятно стало – покупатели, значит.

Таким образом взаимопонимание было вновь восстановлено, смелый план Сверчка свернут до наступления наихудшего развития событий, и мы, наконец, направились на место встречи. Полянка была на вид недурна, вот разве что быстро выехать с нее по темноте было почти немыслимо. Странно, но при всей опасности нашего предприятия, у меня не появилось ни одного поганого предчувствия, и все мои мудрые внутренние советчики, похоже, дружно отправились почивать – хоть бы кто из них сказал слово.

Между тем мне мечталось, что к нам явится собственной персоной кривой жрец в капюшоне, и я сумею заинтересовать его разговором о графских помыслах и заботах, а после по вдохновению что-нибудь вызнаю из того, что интересовало Хенну. Тем больше было мое разочарование, когда в глухую полночь начали сбываться зловещие предсказания Пруса насчет отмораживания различных частей тела, а никто к нам так и не пожаловал. Сверчок мужественно сидел в своем «гнезде», мы с парнями поочередно раздували уголья под мокрыми ветками, пытаясь поддерживать дымный и постоянно гаснущий костер, ругаясь так скверно и громко, что найти нас не представляло никакой сложности, а гости запаздывали уже на долгие часы.

Время тянулось медленно и безразмерно, я с трудом боролся с зевотой и сонной одурью. Оставалось дожидаться рассвета и решать, что делать дальше. Возвращаться в Арабалло с пустыми руками мне жутко не хотелось, а уносить ноги означало не только рисковать шкурой, но и разочаровывать графа, а значит – проваливать все предприятие, из-за которого я сюда и приперся. Эти мысли мне не добавляли радости, хотя, признаюсь, холод, сырость, дым и тошное ожидание вкупе с борьбою со сном меня достали куда как больше, чем наши безрадостные перспективы. И тут вдруг уже нежданно раздался условленный двойной птичий крик – Сверчок усмотрел приближающихся гостей.

* * *

Пришедших было пятеро – четверо примеченных Сверчком ухорезов из корчмы и один главный. Приехали они, судя по звукам, на телеге, но оставили ее в начале рощи – скорей всего, примерно там же, где мы на закате обсуждали план операции. Главарь вовсе не напоминал ни жреца, ни благообразного старца – под толстым плащом у него звякало оружие, а фигурой он был под стать Червонцу. Рожа у него обнаружилась весьма гнусная, к тому же сильно помятая – даже при неверном свете костра я разглядел здоровенный свежий синяк, расплывшийся вокруг глаза, и содранную кожу на скуле. Где-то он уже успел получить по морде в дороге, и мне пришло в голову, на него глядя, что может, Сверчок был не так уж и не прав. Однако, наш бывший разбойник настоял на том, что на тот случай, если покупатели сами нападут, его самострел, а также меч будут располагаться за ближайшим кустом – признаться, это была хорошая идея, сильно добавлявшая мне спокойствия.

Первым делом покупатель затребовал посмотреть товар, не здороваясь и не выясняя, кто мы такие, голос у него был под стать внешности, грубый и противный. Мешки мы загодя вытащили из потайного кармана и подтащили к костру, так что его требование было нетрудно исполнить. Я попытался из вежливости познакомиться, предложив гостям фляжку с вином и интересуясь, как они нас нашли, но отклика не получил. Обладатель битой рожи развязал мешки, порылся в них, взвесил на руку, оторвав от земли, а на все мои проявления вежества отвечал недружелюбным бурчанием, из которого я заключил одно – теплых взаимоотношений у нас с ним не сложится.

- Пусть твои люди отойдут, на то же расстояние, что и мои. – Главарь отогнал от костра своих бандитов, и шагнул ко мне. - Говорить с одним буду.

Я велел Червонцу и Прусу отойти к фургону, и жадно ловил лесные шорохи, надеясь, что Сверчок уже выбрал себе позицию. Однако, вопреки моим ожиданиям, главарь не стал пользоваться своим превосходством в весе и сноровке, а вытащил руки из-под плаща, чтобы я видел чистоту его намерений и начал торг:

- Тридцать.

Я чуть не обалдел от такой наглости – по словам Тибальда на «большой земле» мы могли бы сбыть свой товар за шестьдесят золотых, и падать в два раза от этой цены я считал унижением.

- Заказывали на полтинник, я и привез на полтинник, - с независимым видом заявил я, сделав скидку на нелегальность сделки и на то, что до ближайших цивилизованных краев отсюда было два межкластерных перехода. Побитая морда недовольно скривилась и выругалась – активная мимика была ей сейчас противопоказана:

- Не гони, нет тут на полтинник. Тридцать пять.

Окрыленный своим успехом я продолжал:

- Ну уж нет, головы десять раз чуть не сложили, пока досюда доехали… Сорок пять.

Бандит убрал руку под плащ и очень выразительно произнес:

- Сорок. Последняя цена.

В этот момент мой азарт куда-то улетучился, а я прикинул, что сорок монет – это не такая и плохая цена, особенно по сравнению с дракой четверо против пятерых, поэтому сказал, выдержав паузу, дабы не показать недостойного испуга:

- Согласен.

И спустя секунду ощутил в своей руке тяжесть кожаного мешочка. Я развязал шнурок и высыпал на ладонь металлические кругляшки, хорошо знакомых мне размеров. Я редко встречался в своей жизни с золотом имперской чеканки, но оно произвело на меня достаточно сильное впечатление, чтобы его как следует запомнить, вдобавок я в своей богатой на разнообразие жизни нередко принужден был иметь дело с разнообразным ворьем и жуликами, поэтому знал, как отличить полновесный золотой от грубой подделки. Я внимательно рассмотрел все монеты, одну, выбранную наугад, прикусил, другую потер о край плаща и остался, как ни странно, доволен результатом проверки – это и впрямь были настоящие необрезанные деньги, и если кто и жульничал на их счет – то только при изготовлении на монетном дворе. Покупатель, наблюдая за мной, негромко крякнул – видно, поначалу он принял меня за лоха, а сейчас на прощание слегка зауважал. Его охранники тем временем увязали мешки, попарно ухватили их, и вся компания, ни сказав ни худого ни доброго слова, направилась вниз по склону. Я подождал, когда они уберутся и негромко позвал:

- Сверчок!

Наш боевой резерв тут же бесшумно появился на полянке и шагнул в круг, освещенный костром. Я машинально ссыпал монеты обратно в кошель, и только после этого сообразил, что Сверчок, верно, околел от холода, и сунул ему флягу. Золото обладает странным свойством вызывать недоверие и рознь между людьми – пока мои бравые наемники подкалывали друг друга и беззлобно переругивались, у меня в голове последовательно пронеслись две панических мысли. Первая – что их трое, а я один с кошелем, набитым золотом, и вторая – что Сверчок в бытность свою был таким же бандитом, как и наши дорогие покупатели. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы признаться себе, что парни смотрят на меня не с алчной злобой, а попросту в ожидании дальнейших распоряжений. Внутренний голос меня подбодрил: «Чего ты трусишь, Эстебан? Не будут они тебе раскраивать череп после всего, что вместе хлебать пришлось….» и тогда я отогнал от себя наваждение и сел к костру, замыкая круг.

- Ну вот что, парни, - начал я свою речь охрипшим от холода голосом, - считайте, полдела мы с вами сделали. Теперь нам с вами полагается награда.

Я снова развязал кошель и торжественно-неторопливо извлек из него четыре тускло блеснувших монеты. У нас с Хенной было загодя уговорено, что десятую часть добытого я делю с жуками, а остальное отправляю в Рой. Поэтому я выдал каждому по золотому, а последний оставил себе, засунув в пояс за надорванную подкладку. Мои верные подельники смотрели на свои монетки заворожено, наверняка им подобные предметы тоже нечасто попадали в руки. Я решил добавить пафоса моменту:

- Свои мечи вы продаете за серебро, а мозги да умение видеть и слышать стоят золота. А теперь давайте поговорим про другую часть дела, за которое нам с вами плачено.

Жуки смотрели на меня внимательно, оторвавшись наконец от своей заслуженной награды. А мне предстояло их огорчить:

- Посылали нас сюда Хенна с Богомолом продать камень, а кроме того – разузнать, что делается в землях сеньора да Кастиго. Первое мы выполним, как только с голубем отправим вексель в Рой, а вот со вторым у нас пока ничего толком не сделано.

Сверчок деловито поинтересовался:

- А Богомол что ли воевать супротив Кастиго другим контрактом собрался?

Прус фыркнул:

- Хоть против, хоть за – разуметь-то все равно надо, с кем связался... Ясно дело, мессен Эстебан, сколько у графа войск – на базаре не шибко болтают, это посмотреть надо, прикинуть. Словом, застряли мы тут, похоже, до весны.

Мне неизмеримо полегчало – я-то думал, что придется их уговаривать, но они все же были Стрекозы Роя, военная разведка, о чем я подзабыл, пока мы вместе конвоировали контрабанду, да изображали неудачливых торговцев.

- Верно говоришь, Прус, только не застряли, а заброшены с заданием. Тем более, что мне удалось до самого графа добраться, глядишь, будут у меня сведения из первых рук, если шею раньше не сломаю.

- Брешешь! – вырвалось у Сверчка, но под моим взглядом он сник и даже невнятно попросил прощения. Воистину, общение с сеньором да Кастиго шло мне на пользу, хотя бы по части надменных взоров.

- Дела у нас потому ближайшие таковы. – Я решил не тянуть времени, и переходить сразу к распоряжениям. – Мы возвращаемся поутру в город, фургон отдельно, а Сверчок своим ходом, как обычно. Прус с Червонцем – ваша задача найти повод, отчего вы возвратились и решили зимовать в Арабалло.

- Чего тут искать, - высказался Червонец, - колесо у фургона полетело, да мужики в деревне сказали, что, мол, снег упадет – никуда не доедете. Вот и вернулись. Колесо я хоть сейчас разберу да прилажу на соплях, а как доедем – обратно приделаю.

- Отлично, Червонец. – Я и вправду радовался, когда парни начинали шевелить мозгами и работать красиво. – Далее для всех вас будет следующая задача – устроиться на зиму в Арабалло, не привлекая подозрений. Деньгами не сорите, еще пригодятся. Нанимайтесь на работу, ищите жилье – вы тут надолго.

Парни поразмыслили и снова сложности особой в задании не обнаружили – при наличии фургона в торговом городе пропасть при большом невезении было можно, но сложно. Выяснилось к тому же, что Прус немного разумеет грамоте, особенно счету – благодаря его талантам мы наторговали хотя бы на графскую пошлину. За Сверчка я давно уже перестал беспокоиться, в общем, у них-то всех троих все было хорошо. А вот мне еще предстояло выкручиваться с поисками черного жреца, да докладывать графу об итогах торговой операции, хотя я и понимал, что мои успехи пока более, чем скромны. Некуда деваться, оставалось уповать на хваленую службу мессена да Орсено – уж должны были его стражи быть в состоянии переловить пять жопников на телеге в окрестностях столицы. Я же мог только отправить вслед за ними замерзшего Сверчка, с риском, что они ему перережут поутру глотку, заметив слежку на пустынном тракте… Вместо этой идиотской затеи я сообщил Сверчку, что заберу у него голубей и накопившуюся почту, а потом найду его, как понадобится, через известный кабак, куда он часто заходил. Бывший разбойник покладисто кивнул:

- Как скажете, мессен Вега. Только там, значит, голубка одного не хватает – я ж один раз сестре Хенне написал, как вы велели. Хотел еще тогда вам про то сказать, на конюшне, да вы меня шуганули…

Я припомнил, что давным-давно, месяца полтора назад был разговор, что если я выпущу голубей, Сверчок будет докладывать в Рой о важных событиях по своему разумению. Меня разобрало любопытство:

- Ну написал, и хорошо. А что написал-то?

Сверчок сокрушенно вздохнул:

- Лучше б совсем не писал … Как вы загуляли, то бишь, дела наши устраивать пошли, мы ведь вас потеряли совсем. А тут слежку сняли, того гляди покупатель заявится – я и отписал, мол, чего делать, ежели мессена Вегу замели? Ну ответа не было пока, а вы теперь сами, значит, напишете…

- Ах ты ж… - Я с трудом удержался, чтоб не наорать на Сверчка – делал он в общем все верно, а меня никто не неволил три дня шляться по кабакам, не просыхая. Я представил себе, как расстроилась сестренка, и мне впервые стало неловко за этот краткий запой. Поэтому я досчитал про себя до десяти и сказал с большим чувством. - Хорошо бы проклятого голубя пристрелил по пути какой-нибудь стражник, ей Богу...

Мы тронулись в путь, едва начало светать, и безо всяких приключений добрались до Арабалло, тем порядком, как и собирались. Я даже успел придавить пару часов сна в фургоне. Мили за полторы до города Червонец остановился на обочине и раскурочил колесо, делая вид, что его чинит, а я дальше отправился своим ходом и менее, чем через час уже спешил по улице Менял к ростовщику, чьи векселя принимали даже лоцманы. Хвост за мной прицепился еще у городских ворот, и это меня нимало не удивляло.

Почтенный банкир начал обращаться со мной, как с лучшим другом или даже как с горячо любимым родственником, как только рассмотрел горсть золотишка, поэтому вексель, писанный на шелке, уже через несколько минут был в моих руках. Я за это время нацарапал Хенне записку, в надежде, что она очередной раз простит меня, балбеса. И вот, наконец, недовольный, угревшийся было у меня за пазухой голубь, взлетел с банкирской голубятни, набрал высоту и исчез на фоне низких серых облаков. Я пожелал пернатому счастливо избежать шального арбалетного болта в дороге, и вышел прочь, сопровождаемые добрыми напутствиями менялы.

Прямо у дверей мне перегородила путь карета, дверь в ее темное нутро приглашающе приоткрылась, и меня бросило сначала в жар, а потом сразу в холод, но я превозмог недостойный испуг и забрался в чересчур гостеприимный шарабан. Мессен Орсено, вальяжно там сидевший, облокотившись на подушки, приветствовал меня так:

- На вашем месте я бы подумал, что вы будете дальше врать про свою мифическую хозяйку. Я готов биться об заклад, что служительница Святого Берга с таким именем никогда не бывала в землях его светлости.

Я устало откинулся на сиденье и с большим удовлетворением произнес:

- Вы правы, благородный кабальеро, она тут и не появлялась.

А про себя подумал: «Даст Бог и не появится».

[1] Виктор Хара, пер. А. Немировой

Глава 8

Правая рука слепца подбрасывала и ловила персиковую косточку с вырезанными на ней тремя знаками судьбы… Подбрасывала, ловила, снова подбрасывала…Все время выпадало одно и то же.

Неопределенность.

Г.Л. Олди

Хенна Дегил, конец октября 153 г. от з.Э.

Колкая снежная крупа била в лицо, ветер переметал по заледеневшим темным лужам горсти белого крошева. Поземка крутилась под ногами, как мелкий хищник, норовя покусать за щиколотки. Я переступала через юркие снежные ручейки, через скользкие черные пятна льда, ноги несли меня в посад, прочь от казарм Роя. Я шла искать по трущобам лавку аптекаря и чернокнижника Сельо, у которого, как говорили, можно было раздобыть кое-что из медикаментов. Я придумала себе эту прогулку, чтобы уйти из Роя на весь день. Чем дальше, тем более ветхими становились жилища, теснее и грязнее улицы, прохожие кутались в лохмотья, чуть ли не бегом продвигаясь вдоль домов.

«У нас не было выбора», - говорил мне Богомол, и он был прав. «Нет смысла сворачивать операцию», - убеждал он меня, хотя я с ним не спорила, и он снова был прав. А Эст арестован вестимо тайной стражей да Кастиго, коя там лютует, и ничто ему не поможет, кроме его знаменитого чутья и еще более прославленного языка. Мы с ним оба знали, что это гиблое дело, объясняли друг другу, что ничего, кроме ловушки там нет и быть не может. Чего еще было ждать от контрабандного фургона, за которым идет охота? Но Эст, несмотря на все это, поехал, а я осталась. Я напоминала себе, что в тюрьме можно сидеть месяцами, ожидая вызова на допрос, поэтому рано хоронить Эстебана Вегу, надо молиться за него и ждать. Я пыталась повторять слова молитв, но они словно разбегались от меня. Мысли соскальзывали прочь, на все то, что тяготило меня, навалившись разом.

Пока что-нибудь не прояснится с операцией на Севере, пока Сверчок не сообщит, что у них там происходит, или Эст не окажется каким-то чудом на свободе, надо забыть на время обо всех хитрых планах выведать тайну проклятия Эскондите у графа да Кастиго. А если так ничего и не прояснится за зиму, то по весне придется начинать все сначала. Покидать Рой, переодеваться в мирское и ехать в Веранию, предлагать Северному волку мои услуги лекаря или алхимика, или Враг еще знает, кого. И распутывать порученное мне дело, пока я не попадусь так же, как Эстебан. До весны много времени, и я успею заняться чем-нибудь полезным, например, шпионажем в пользу Железного Роя и обучением жуков премудростям этого замечательного ремесла. Попутно я буду поджидать, когда ко мне нагрянут госТи, мне не терпится их расспросить, какое отношение имеет Общество к торговле черным камнем. Ну и еще, безусловно, Имаго будет сообщать, что поделывает в Аменазе дон Сесар. Конечно, если последний будет так любезен держать окружающих в курсе своих демонических промыслов.

Я поскользнулась и чуть не упала, ухватившись за ветхий забор. Порыв ветра ударил мне в глаза, выжал из них еле сдерживаемые до сих пор слезы. Я стояла, прислонившись к обледеневшим доскам, и тупо смотрела перед собой, смаргивая соленые капли и не пытаясь прекратить поток дурных бесплодных мыслей. Плохо все-таки быть бабой, плохо оказаться там, где и пожаловаться некому. Улица была пуста, только по другой стороне медленно брел мне навстречу старик, останавливался каждые два шага, цеплялся за стену. Вот он тоже пошатнулся, наступив на кромку льда, но в отличие от меня не удержался на ногах и упал. Я смотрела на него, ожидая, что он поднимется, но он как упал на спину, так и замер неподвижно.

Через несколько секунд я осознала, что так и стою, как вкопанная, подпирая стену, а совсем близко от меня человеку намного хуже, чем мне. Я усилием воли отлепилась от неровного серого забора и пересекла дорогу. Может быть, еще не поздно, может, я успею что-то сделать – подгоняла я себя, проталкиваясь через пургу к лежащему телу. Последние шаги я преодолела почти бегом, опустилась перед старцем на колени, попыталась прощупать пульс. У меня у самой замерзли пальцы, я не могла понять, чудятся мне биения жилки или нет. За спиной у меня захрустели обломки льда, кто-то подошел. Бог даст не для того, чтобы ударить и ограбить, промелькнуло у меня в голове. Высокий молодой мужчина с объемистой холщовой сумой через плечо присел рядом со мной на колено, и сказал слова, которые я менее всего ожидала здесь услышать:

- Дайте посмотреть, я лекарь.

- Я тоже лекарь, - я пододвинулась в сторону, уступая ему пациента, молодой человек глянул на меня с удивлением, но смолчал. Наверное, раньше ему не приходилось встречать женщин, занимающихся медициной. По уверенности его прикосновений к неподвижно лежащему телу и собранности взгляда я поняла, что человек не врет – это мог быть только врач. Мой коллега два или три десятка долгих секунд осматривал старика, потом удовлетворенно кивнул:

- Живой. – И перевел на меня спокойные карие глаз. – Меня, кстати, зовут Хосе. Где он живет?

- Не знаю. Меня зовут сестра Хенна.

Старик пошевелился и закашлялся, мы с Хосе помогли ему сесть. Выяснилось, что живет он «недалече», мы потихоньку довели его под руки до маленькой хибары в конце улицы. Хосе там узнали и пустили нас в полутемную клетушку, где мы уже спокойно осмотрели больного. Старику совершенно не следовало выходить на холод с его больными суставами и слабеющим сердцем. Хосе растер ему колени мазью, извлеченной из своей бездонной сумы, и сделал хозяйке дома, жилистой усталой бабе, строгое внушение, что та не следит за дедом. А потом ворчливо велел заходить, если что случится, и распрощался, не слушая благодарностей.

- Проводить вас, сестра? – спросил он меня, когда мы вышли под снег и ветер из душного домишки, заполненного паром стирки и детским плачем. Я с некоторым усилием вспомнила, зачем меня сюда занесло, и ответила:

- Если знаете, где живет Сельо-аптекарь, то будьте добры, проводите.

Лекарь нахмурился:

- Зачем вам к нему? Дурной человек, на руку нечист. – И тут же предложил. - Если вам нужны какие-то лекарства, то у меня есть запас. Могу проводить вас ко мне, тут недалеко.

В иное время мне было бы странно принимать такое приглашение от едва знакомого человека, но в тот момент я не раздумывая кивнула – от Хосе исходило какое-то надежное спокойствие. Вскоре мы сидели в его комнатке, прихлебывая горячий отвар шиповника с медом и беседуя. Жена его, Мария, тихая неприметная женщина, шуршала на кухне, как мышка, прислушиваясь к нашему разговору, но не встревая. Сама я говорить не стремилась, больше расспрашивала лекаря, а он охотно отвечал.

Хосе Архенсола был родом из Дорны, богатой коммуны за рекой. Сын врачевателя, сызмальства учился у отца, потом сорвался из родных мест посмотреть мир, надеясь, что ремесло прокормит. Пошатался по Энтраде, побывал военным врачом в отряде очередного наместника Феруэля, застрял в Апритетто после ранения, женился, да так тут и остался.

- Заработок здесь небольшой, - говорил мессен Архенсола небрежно, - но с голоду не помрешь, и работы всегда хватает. Я тут научился медицине больше, даже чем в отряде, не говоря уж об азах, что батюшка мне преподал.

Жилище у него было скромным, заметно было, что лечил он все больше бедняков и плату брал только ту, что пациенты могли ему заплатить. Наверняка жена его пилила за то, что он вечно задерживается допоздна, а в дом приносит лишь столько, чтобы не помереть с голоду.

- Я думал сначала, что вы родственница этого дедка, у нас тут как-то не принято останавливаться, если человек упал. Это я один идиот на весь посад…- Хосе грустно уставился в мутное окно. – Есть среди моих пациентов люди зажиточные, я уж их сколько раз просил – скинулись бы понемногу, я бы открыл маленькую больницу для неимущих, хоть десяток-другой людей за зиму да сумел бы спасти. Да куда там – мне один ответ: «Церковь третий год построить не можем, денег нет, разруха, грабежи, все одно народ мрет, куда деваться…» И ведь знают, что не украду, но платят только за себя, до других дела нет. Сейчас еще тепло, а как заметет, да Черный ветер подует – будут трупы по утрам с улиц прибирать…

Я слушала его, и за простыми словами лекаря, не забывшего смысл и предназначение своего ремесла, словно вырисовывалось послание, адресованное мне. Хосе передавал мне его, хотя сам не мог знать об этом. Почти сто лет назад святой Флегонт вместе с первыми своими единомышленниками, основателями Общества, собирал в жестокую зиму бедняков на улицах Вечной столицы, и помогал им выжить. Одним нужно было просто поесть и отогреться, другие нуждались в лечении. Именно с этой миссии начиналось Общество Сердца Святого, и вот теперь я видела перед собой человека, пытающегося сделать то же самое в забытой Богом Энтраде. Хосе тем временем с горечью продолжал:

- Эта зима вообще будет скверной. Мало того, что морозы раньше времени ударили, так еще и последние деньги из горожан магистрат вытряс на то, чтобы расплатиться с охранниками нашими дорогими – наемниками баронскими. Говорят, от них порядка будет больше – и то сказать, меньше людей, меньше забот…

По нелепой превратности судьбы часть этих денег лежали у меня на квартире, отобранной Богомолом у кого-то из городских жителей. Капитан вернул мне долги, получив с магистрата задаток. Хосе явился сегодня на моем пути, как вестник, как знак, и я неожиданно поняла, что мне следует делать. Вместо того, чтобы предаваться унынию и самокопанию, и обвинять себя в аресте Эста, я могла помочь тем, кто нуждался в моей помощи, и ничто мне этого не запрещало, ни мое задание, ни тем более, мои обеты. Я дождалась паузы в речи лекаря и сказала ему:

- Мессен Хосе, вы теперь не один такой в этом посаде, вдвоем мы сумеем больше. – Он недоверчиво на меня глянул, а я ободряюще улыбнулась. – Капитан Богомол мне кое-чем обязан, я лечила его солдат. Если я его попрошу об услуге, он вряд ли мне откажет. У вас будет больница, я обещаю. Есть под нее на примете место?

- Есть, я присматривал в прошлом году. Но деньги откуда возьмутся? – озадачено спросил Хосе. Я ответила беспечно:

- Господь пошлет.

Потратить на больницу деньги, собранные с горожан на оплату услуг Роя, показалось мне единственным верным решением. Послание свыше оказалось очень простым: мне нужно было всего лишь следовать примеру отцов-основателей Общества. Хоть первые кордианты и собирали милостыню на свой первый госпиталь, я-то точно знала, что одним подаянием они не прокормили бы тех несчастных, кого подбирали замершими по переулкам Вечной столицы. Флегонт Космельский приехал в Тибор с деньгами, заехав перед тем на родину и попросив помощи состоятельных друзей и родных, а прежде чем открыть больницу, долго заводил связи и знакомства в столице. И лишь потом, когда о благотворительном заведении пошла слава по всему Тибору, туда стали подступать пожертвования от купечества и дворян, желавших приобщиться к делу Сердца Святого. Я знала эту историю очень хорошо и понимала, что мне, грешнице, предстоит немало потрудиться, чтобы пройти хотя бы несколько шагов по пути Святого Флегонта.

Для начала следовало переговорить с Богомолом и заручиться его поддержкой, что я и проделала тем же вечером. Капитану не пришлось долго объяснять, для чего мне понадобилась благотворительная лечебница, он выслушал и только спросил, чем он может помочь. На следующий день я представила ему Хосе, и мы втроем сразу пошли смотреть место для будущего госпиталя – полдома в небогатом ремесленном квартале. Как только все вопросы с помещением решились, мессен дженерале отрядил жуков мне в помощь, так что закупки и обустройство дома происходили обычным для Роя порядком, вполне организованно. Молодой лекарь, кажется, был ошарашен, как легко и быстро стала овеществляться его мечта.

А у меня в кои веки просветлело на душе, теперь я занималась не опостылевшими шпионскими страстями, а настоящим делом. Забот было много. Предстояло еще договориться с магистратом, чтобы нам не препятствовали и не подозревали Бог знает, в чем. Нужно было где-то закупить продукты и необходимые ингредиенты для лекарств, а купцы уже не хотели заключать сделки на привозные товары, ожидая, что дороги закроются со дня на день из-за снегопадов, разве что за реку в Андаривелло можно было успеть сходить туда-обратно с караваном. Мы с Хосе метались с утра до поздней ночи, стараясь успеть все, что было в наших силах, то подписывали бумаги, то таскали вверх по лестнице мешки и ящики. Но это были радостные и светлые труды, позволявшие отрешиться от всей той тяжести, что повисла у меня на душе.

Через три дня мы с Хосе, его соседом Пересом и неожиданно примкнувшей к нам Веткой (тихой и незаметной девицей из Роя, ходившей в подручных у Рэи) закончили ближе к ночи обустраивать палаты. Я вернулась к себе на квартиру, с которой собиралась назавтра съехать, совершенно вымотанная, и хотела сразу лечь спать, когда ко мне прилетел долгожданный голубь с Севера. Я медлила несколько секунд, не решаясь вскрыть письмо, потом взяла себя в руки, прочитала молитву к началу тяжкого испытания, и лишь затем сломала печать. То, что я прочла, было похоже на чудо Господне и ни на что другое. Эстебан был жив и невредим. Это были его рукой торопливо набросанные строки, его шуточки, его вечное «и не далее, чем в ближайшие же дни представлю подробнейший отчет».

Когда я пришла в себя от радостного потрясения, я перечитала записку более трезвым взглядом. Эст был принят его светлостью, который его «впечатлил и устрашил до колик величием своим». Кажется, этот шалопай умудрился сразу добиться того, на что я рассчитывала не ранее весны – пробился через заслон чиновников и двора и добрался до самого графа. Мало того, братец мне докладывал, что операция с фургоном хоть и не принесла пока никаких сведений, зато оправдалась в коммерческом плане – к письму прилагался вексель на головокружительную сумму. Половину предстояло передать Богомолу по нашему с ним соглашению, а на оставшиеся деньги Госпиталь мог спокойно жить до конца весны. Я сходу прикинула, что теперь мы сможем выкупить дом целиком и принимать не менее двух дюжин больных одновременно, а еще выделить детскую палату, лабораторию, отдельную от фармацевтической комнаты, и вдобавок вторую операционную.

Рано поутру я отправилась к капитану с докладом. Кейнон внимательно меня выслушал, прочитал письмо Эста, и воззрился на меня в изумлении:

- Домна Хенна, ваш вагант невероятно везуч. Я уже, признаюсь, был уверен, что мы потеряем и его и жуков.

Мне показалось не к месту говорить с Богомолом о милости Господней, я просто отдала ему вексель:

- Пока все идет даже лучше, чем мы могли рассчитывать, мессен дженерале. Я могу попросить вас заняться обналичиванием этой бумаги?

- Вне всякого сомнения. - Богомол чуть замялся и добавил. – Я хотел бы добавить на ваш госпиталь несколько монет от себя – скажем, пять золотых. Может быть, тогда Создатель простит мою душу за торговлю черным камнем…

Я попросила капитана не уподобляться язычникам и не пытаться заключить сделку с Господом, но от денег не отказалась. Подобные предприятия всегда требуют больше средств, чем кажется вначале. Кроме того, обстоятельства могли в любой момент потребовать от меня оставить лекарскую стезю, а Хосе не был особенно удачлив в поиске денег на благие дела, так что стоило собирать ему некоторый запас, чтобы начинание не зачахло на взлете. В этот момент я поняла, что скоро мне придется разрываться между Роем, Госпиталем и поручениями из Общества. Но это было лучше, чем ждать в бездействии и перебирать, как четки, безрадостные мысли.

* * *

Эстебан Вега, конец октября 153 г. от з.Э.

Замок его светлости на сей раз оказался более гостеприимен, нежели в прошлый раз – меня провели не в башню, а в весьма симпатичные гостевые покои, где немногословный вышколенный слуга предложил мне воспользоваться баней. Признаюсь, блаженство почувствовать себя чистым в Энтраде, оказалось для меня чуть ли не лучшей наградой за мои тяжкие труды по спасению домена от демонических врат. Превзойти купание могла разве что встреча с Мари, но раз уж это было неосуществимо, я сладострастно вымылся в бочке с восхитительной горячей водой, а затем благодарно принял услуги цирюльника, избавившего мою физиономию от излишней растительности.

Мне подали не только чистое белье, но и новое платье – более строгое и неудобное, чем я привык носить, зато новое. И как вершину счастья я получил в полное свое распоряжение пару добрых сапог, сшитых точно по моей мерке, в них я готов был дважды обойти всю Энтраду во славу щедрейшего графа да Кастиго. Я изломал всю голову, за что мне оказаны такие почести, но мессен Марк не показывался, к графу меня не вызывали, оставалось томиться в неведении, поглощать одну за другим жареные сосиски с гарниром из горошка, да запивать их терпким кисловатым вином. Его светлость изволил принять меня лишь глубокой ночью, когда я уже успел задремать в кресле.

Со времени нашей последней встречи сеньор да Кастиго словно бы не покидал своего кабинета – он точно также сидел за столом, заваленным бумагами, и когда я вошел, сосредоточенно читал какой-то документ. Выглядел граф так, будто не спал несколько ночей, вокруг глаз его залегли темные круги, и лицо словно бы осунулось. Рядом с камином неподвижно застыл мессен Орсено, едва повернувший голову в мою сторону, когда я вошел. Я отвесил два поклона сообразной изысканности и замер, ожидая вопросов или приказаний. Граф, не отрываясь от длинной бумаги, обронил:

- Марк, у вас были вопросы к юноше. Спрашивайте, пока я дочитаю.

Мессен лейтенант неглубоко поклонился графу, повернулся ко мне и спросил, не затрудняя себя приветствием:

- Как вы узнали людей, что передали вам товар?

Стоило жизни немного наладиться, как опять начинались унылые будни – придумывай на ходу правдоподобное вранье да излагай с вдохновенно-честным видом… Я решил не темнить, а отвечать по возможности прямо.

- С позволения вашей милости, мне показали парсуну с изображением белого жреца и назвали товар. Парсуна могла быть у кого угодно, но я решил рискнуть…

Марк перебил меня и продолжал вопрошать своим обычным тоном безо всякого выражения:

- Кто придумал этот условный знак и дал вам о нем указания?

Большим соблазном было бы назвать паршивца Тибальда и таким образом перевесить заботу о нем на могучие плечи тайной стражи графа, но что-то меня удержало – в основном, неоднократные упоминания Хенны о том, что мессен торговец может ей еще пригодиться. Я отвечал осторожно:

- Это долгая история, в нее завязаны разные негоцианты с юга, я даже не всех знаю по именам. Один из торговцев и дал, ежели коротко, но вот как его звали, я к превеликому сожалению не знаю. – И с готовностью предложил. - Если бы люди вашей милости могли проследить за людьми, что камень забирали, быть может, какая-никакая нитка и потянется. Я готов их описать подробно…

Но Марк сделал пренебрежительный жест рукой и процедил сквозь зубы:

- В том уже нет надобности. Опишите того торговца, что дал вам парсуну.

Меня от его слов внутренне передернуло. Отсутствие надобности могло означать только одно – что наши покупатели уже попали прямиком в объятия мессена Марка безо всяких моих усилий. Не сказать, чтобы это меня сильно расстроило, но в каком-то смысле Битая Рожа занял место, предназначавшееся поначалу мне – он выиграл у меня велью[1] в причудливой игре, затеянной его светлостью. А мне надо было продолжать выкручиваться на ощупь, и раз уж я решил не закладывать Тибальда, приходилось и дальше придерживаться этого решения:

- Он был очень осторожен при этой встрече, мы говорили в темной комнате, но голос я бы вспомнил, если бы услышал его еще раз. – У мессена Марка сузились глаза, явственно ощущалось, что мой экспромт не произвел на него должного впечатления, и поспешил продолжить. - Если время вашей милости позволяет, я мог бы навести справки через знакомых, может, кто его и сдаст, хотя эти контрабандисты очень пуганый народ.

Мне подумалось, что под видом переписки с несуществующими торговцами, я сумею выяснить у Хенны, что мне дальше врать в ответ на каверзные вопросы. Но граф поднял глаза от своего чтения и сказал, как отрезал:

- Не стоит.

Марк вскинулся и начал говорить очень почтительно, но твердо, видно, ему было не привыкать спорить с графом:

- Прошу простить меня, ваша светлость…

- Да-да, - Кастиго не дал ему договорить, - я понял вас. Проверь через своих знакомых, Эстебан, не возражаю.

Он отбросил исписанный убористым почерком лист на край стола в сторону Орсено – я мог бы поспорить, что читал он протокол допроса – и добавил прохладным тоном:

- Ступайте, Марк, и продолжайте. Мне нужны результаты к рассвету.

Лейтенант забрал бумагу, склонился на сей раз в самом почтительном поклоне, какой позволяла его надменная спина, и быстро вышел, наградив меня крайне неприятным взглядом. А граф устало откинулся на спинку кресла и смотрел куда-то вниз и вбок, словно позабыв о моем присутствии. Я, потоптавшись с минуту, негромко кашлянул, чтобы привлечь его внимание.

- Да-да, - сеньор Диего провел рукой по глазам и махнул небрежно, - садись, поговорим.

Я уместил свое седалище на жестком стуле напротив его светлости, ожидая продолжения допроса. Но граф тряхнул головой, прогоняя сон, и обратился ко мне весьма неожиданным легкомысленным образом:

- Ну что, трубадур, не все еще кабаки в моих владениях обошел?

Несмотря на слезящиеся от недосыпания и зыбкого свечного света глаза, несмотря на бремя государственных дел, сутуливших ему плечи, Северный Волк находил в себе силы шутить и улыбаться. Я отвечал, стараясь попасть ему в тон:

- К сожалению, лишь малую часть их посетить успел, ваша светлость. И то на бегу, дабы силы подкрепить для выполнения службы, кою вам сослужить взялся…

Кастиго хмыкнул:

- Ну-ну… - Ему без сомнения докладывали о моих подвигах на ниве поглощения горячительных напитков, и вроде бы граф меня не порицал. - А не желаешь ли силы свои подкрепить винами в Апертодьяно? Говорят, они там недурны.

Вряд ли его светлость решил со мной попросту поболтать, чтобы скоротать время. Я напряг мозги, припоминая, что мне доводилось слышать о названной им области, и, соображая, что бы этот разговор мог означать, одновременно ухмылялся в ответ сеньору:

- Ежели вашей светлости угодно, чтобы я искал названного вами черного жреца непременно там, то я с радостью моей распробую и тамошние напитки… - Тут меня осенило, что речь могла идти о совсем ином предмете, и я поспешил уточнить. - Или искать его уже нет нужды?

Лицо графа вновь стало жестким, взгляд похолодел, так, что я словно бы ощутил на себе дуновение морозной стужи.

- Искать его есть нужда. И уже ищут, но ты тут, боюсь, бессилен. – Голос да Кастиго, как мне показалось, не выражал недовольства лично мною, похоже, я лишь напомнил ему о чем-то неприятном. Я дерзнул спросить:

- А как же другой жрец, тот, что с парсуны?

- Нет, он тут не при чем. Верховного Белого пытались подставить под удар. – Его светлость отвечал рассеянно, он явно задумался о чем-то своем, и вовсе не собирался делиться со мной мыслями. Чем-то я уже удружил сеньору да Кастиго с этим самым возом черного камня, но чем и как, он мне теперь вовек не скажет. Хенна мне голову отвернет – подумалось мне. Съездил, называется, выяснил, прах меня раздери… Граф помолчал и вдруг предложил:

- Расскажи-ка мне лучше, что народ болтает про Апертодьяно, раз уж ты из пивных не вылезаешь, волю мою исполняя.

Я перебрал в памяти обрывки болтовни по трактирам по указанной теме, и подумал, что если уж пересказывать сеньору глас народный, то толковать стоит лишь о вещах неприятных – обо всем прочем ему уже, небось, рассказали неоднократно. Поэтому заговорил я как мог уверенно, прогоняя от себя ужас перед графским гневом:

- Ваша светлость, из того, что мне слышать доводилось, важным я считаю вот что. Недоумевает народ, почему вы лично не поедете присягу принимать в земле, что вам сама упала в руки. Бумажку, говорят, вместо себя послать – это не дело, бумажкой, сами знаете, подтереться можно. Простите, что дословно передаю вам мысль простолюдина…

В глазах его светлости словно сверкнула молния и я напряг все свои душевные силы, чтобы не отводить взгляда. Кастиго нехорошо сощурился и проговорил нарочито медленно, хоть я и видел, что взбеленил его до крайности:

- Не упало, а было приобретено тяжелейшей борьбой. Мы сделали все, чтобы это произошло без войны и кровопролития. Но теперь, в результате одного идиотского решения, будет развязана война за эти земли. – Он с размаху хватил ладонью по столу и резко поднялся, нависая вперед и сминая пальцами бумаги. - Лично? Я поеду туда лично. Как только поднимутся рыцарские флаги.

Вспышка гнева как будто стерла у графа с чела утомление, он подошел к камину и энергично потер руки, грея их у огня, а я торопливо вскочил, сообразив, что сижу в присутствии его светлости. Сеньор Диего тем временем продолжал говорить уже спокойным тоном:

- Пойми, вагант, граф - не разбойник, он без войска не ходит…

- Помилуйте, ваша светлость, как я мог про вас этакое подумать! – Воскликнул я, но потом благоразумно снизил тон и прибавил. - Я ж сплетни кабацкие вам пересказываю...

Граф усмехнулся, глядя в огонь:

- Так пусть кабацкие сплетники не забывают об Эсказо. И во всех кабаках должны знать, что граф к мятежникам непреклонен.

Да уж, о чем, о чем, а об Эсказо забыть было сложно - там уже пролилось немало крови, и, поскольку коммуна не смирилась, должно было пролиться в разы больше. Граф в ответ на челобитную горожан публично объявил о том, что не видит ничего противозаконного в действия барона Корта-Барро, умиряющего бунт на своих землях. Приступ правдолюбия и трубадурской миссии служить связующим звеном между владыками и простым народом меня еще не оставил, и я вымолвил, изумляясь себе самому:

- За это не извольте беспокоиться, ваша светлость. Боятся вас сильно, может, даже больше, чем следует.

Кастиго негромко уронил:

- Зато к верным подданным я милостив… - Он вдруг повернулся ко мне и заговорил горячо и как-то даже задушевно, словно стремился меня убедить. - Меньше всего, дорогой Эстебан, мне нужна сейчас война на севере. Оставлять в тылу, в двух шагах о столицы королевские земли - безумие для графства, присоединения Апертодьяно к Кастиго не избежать. Мы сделали все, чтобы это произошло мирно, без жертв, и одному богу известно, чего нам это стоило. Теперь же, по милости глупой королевы, там будет война.

Признаться, он меня изумил, я выслушал его речи, не веря, что они обращены ко мне, безродному оборванцу – сеньор Кастиго жаловался мне и словно бы просил совета и помощи. И словно бы во сне, в котором я запросто беседую на равных с жутким Волчьим графом, я отвечал:

- Я счел бы за честь помочь вам, ваша светлость. Другое дело, что толку от меня в таких делах немного.

Кастиго смерил меня взглядом и живо сказал:

- Ошибаешься, трубадур. Ты можешь петь свои песни, говорить с людьми на понятном им языке, и они послушают тебя, а не меня – строгого и нагоняющего страх владыку. Если хочешь заслужить нашу личную признательность - прополощи мозги этим кретинам, чтоб не присягали Себастьяну, моему проклятому брату, убеди людей, что война и смерть им не нужны.

Вот оно в чем было дело… До меня насилу дошло, о какой глупости королевы говорил граф – то, что наместником Апертодьяно вместо Иньиго да Вега назначен Себастьян да Кастиго, я слышал мельком, но не придал тому значения. А зря – знал ведь, что между братьями Кастиго вражда и ненависть не на жизнь, а на смерть, и что младший братец – ох не подарок сам по себе, судя по тому, что я о нем наслушался от Сесара еще в Рикордии. Да уж, ее величество додумалась отправить на мятежный Север сенешаля Себастьяна – с кем другим граф Диего мог бы и замириться, а узнав о назначении своего родного брата наместником спорных земель, он мог только поднять войска. Да и для младшего наподдать старшему братцу как следует было делом чести. Королева своими руками устроила так, что война стала неизбежна.

Воистину, миссия, возлагаемая на меня графом, была из разряда броска костей – если повезет, то все само получится, если нет – никакими усилиями не развернуть колесо, что уже покатилось. Но граф да Кастиго смотрел на меня с надеждой, будто я и в самом деле мог совершить для него чудо и вернуть ускользающее Апертодьяно в его руки. И я спросил:

- Вашей светлости угодно, чтобы я поехал в Апертодьяно и исполнил там вашу волю?

Граф сощурил глаза и веско выговорил:

- Ты нам не присягал, и наша светлость тебя ни к чему не обязывает. Повиноваться нет нужды, если у тебя душа не лежит к исполнению нашего веления.

А я зачем-то ответил без колебаний, словно бы и не я это решил, а было сие предрешено и уже неизменимо:

- Я повинуюсь вашей светлости по своей доброй воле, и готов служить вам, чем смогу.

* * *

Хенна Дегил, ноябрь 153 г. от з.Э.

Гладыш явился в госпиталь с пакетом от капитана, когда я заканчивала готовить лекарства к вечернему обходу. Пробежав глазами записку, я вынуждена была спуститься к доктору Хосе и попросить его обойтись без меня сегодня и, возможно, и завтра.

- Если в Рое кто-то заболел, то вы можете остаться здесь, а я схожу, - предложил он, - чего вам бегать по морозу, на ночь глядя?

Я покачала головой:

- Спасибо, Хосе. Лучше я сама сбегаю.

Если в Рое кто-то и заболел, то это явно был не пациент мессена Архенсолы. На въезде в город жуки задержали Магистра, который повел себя «подозрительно».

- Ты не знаешь, что за история сегодня была на воротах? – спросила я Гладыша, но тот бодро отчеканил «никак нет» и спрятал нос в башлык. Зима в Энтраде и впрямь оказалась суровой, а это, говорили, было только самое начало, и морозы только пробовали землю на зуб. Мне страшно было представить, что тут будет твориться через месяц-полтора. В госпитале заняты пока были меньше половины коек, о нем еще мало знали и не слишком доверяли слухам, что где-то задаром лечат и кормят больных. Это было не так плохо, поскольку давало нам с Хосе время, чтобы отладить работу и подобрать помощников до наступления самых жутких холодов конца декабря и начала января. Пока у нас работали только Ветка и сосед доктора Архенсолы Перес, вылетевший из цеха подмастерье, да его жена Анна помогала с готовкой и уборкой.

Пора было гнать из головы эти мысли и переключаться на историю с Магистром. Мне снова удавалось держать в голове сразу несколько разных размышлений. Как только выяснилось, что с Эстебаном все в порядке, противоречащие друг другу обязанности в Рое и в госпитале сразу перестали меня тяготить, и все дела начали понемногу устраиваться попущением Господним. Богомол принял меня сразу:

- Домна Хенна, я рад, что вы сегодня нашли для меня время. Мне с самого начала не нравился этот ваш Магистр, но я не стал разбираться с ним без вас.

Я попросила мессена дженерале рассказать, что произошло. Дело по словам Богомола обстояло следующим образом. Ближе к полудню к южным воротам подъехал всадник, назвавшийся Хуаном Лопесом, торговцем. С него взяли положенную пошлину и собирались пропускать в город, но тут один из старожилов Роя узнал в этом человеке Магистра. По распоряжению Богомола в воротной страже обязательно дежурил кто-нибудь из Стрекоз, и разведчик решил поинтересоваться, с чего бы это мессену Каро понадобилось менять имя. В ответ Магистр закатил безобразный скандал на тему «не ваше это собачье дело» и его тут же задержали, скорее, из вредности, чем по какой-то суровой необходимости. Так что ничего особенного не случилось, только капитан по мнительности своей заподозрил что-то неладное.

- Ну и что теперь прикажете с ним делать? – Поинтересовался Богомол, закончив свой рассказ.

- Хорошо, что вы меня пригласили, мессен дженерале. Я думаю, мне нужно поговорить с Бартоломе, а потом мы с вами вместе решим, что с ним делать.

Кейнон глянул на меня, как обычно, не мигая, и высказался тоном, не терпящим возражений:

- Пойдете в сопровождении двух жуков. – А как только я открыла рот, чтобы начать спорить, прибавил сурово. - Мне этот тип показался похожим на загнанную в угол крысу, а они бывают опасны. Я бы еще приказал Шершню Хрущу приготовить дыбу на всякий случай – он быстро ее соорудит.

Как-то мессен дженерале чересчур серьезно отнесся к скверной привычке Каро портить с окружающими отношения без всякой причины. Я с некоторым трудом, но отговорила Богомола от этих суровых мер, поскольку надеялась договориться с Магистром по-хорошему, а охрана и тем более дыба доверительной беседе не способствовали. Мы сошлись на том, что привлечь Хруща мы всегда успеем, а двое жуков будут стоять в коридоре и прибегут меня спасать, только если в этом действительно возникнет необходимость.

Мессен Бартоломе действительно был на вид нехорош и при моем появлении в комнате, куда его заперли, заметно вздрогнул. Впрочем, он тут же совладал с собой и приветствовал меня своим самым гнусавым и неприязненным тоном:

- Ну и по какому праву меня тут держат, досточтимая сестра?

Я отвечала ему приветливо:

- Добрый вечер, мессен Каро. Задержали вас по моей просьбе, когда я попрошу, тогда и отпустят. Зачем нам с вами ссориться?

Я не собиралась его пугать, напротив, думала немного успокоить и, перетерпев гугнивые рассуждения о подлости всего человечества, вытянуть из него, что случилось. Но в глазах торговца мелькнул неподдельный ужас, и он отшатнулся, можно подумать, он увидел призрака. Значит, на этот раз у него неприятность с двуначальцами? Я решила дожать, раз уж по наитию воспользовалась старым, как сыскное дело, трюком: начала разговор так, как если бы мне было все известно:

- Мне важно, что вы скажете, Бартоломе, иначе бы я не искала с вами встречи так настойчиво. Я слушаю вас.

Магистр глянул на меня исподлобья и торопливо сказал:

- Я не причастен к этому нападению, я слишком поздно о нем узнал и не мог предотвратить.

Так-так, интересно, в какую очередную грязную историю он вляпался? Судя по первому заявлению, в какую-то поножовщину. Задавать сейчас наводящие вопросы было лишним. Я могла все испортить, случайно проколовшись и показав, что представления не имею, о чем идет речь. Поэтому я промолчала, а Каро сбивчиво продолжал:

- Я не знал, что Альва слайдер. Мне слишком поздно передали ее приметы, как я по-вашему должен был ей помогать, не зная, откуда она появится? Я вообще ждал ее с Севера, а не из Промежутка, и случайно узнал, что ее пытались убить. Ваше счастье, что мне иногда сообщает по старой памяти новости разное отребье…

Итак, пытались убить женщину, слайдера или выдающую себя за слайдера Светящую. Магистру поручили эту самую Альву прикрыть от неприятностей, а он не успел. И с чего бы тогда такие страсти? Я продолжала молчать, стремясь производить как можно более гнетущее впечатление неподвижной позой и взглядом. Каро тем временем постепенно закипал и доходил до нужной кондиции, еще пара секунд, и он заорал, перейдя на визгливый фальцет и брызгая слюной:

- Что вы на меня уставились? Костоправ – бандит-неудачник, он промахнулся и советовался со мной, что соврать заказчику! Я ничего не знал, даже имени, только приметы, я вообще не обязан общаться со всякой швалью! Она жива, ушла обратно в Промежуток! Я больше ничего не знаю об этом деле…

Магистр прокричался и, казалось, из него выплеснулись все силы, теперь он сник. Как-то он слишком сильно боится, что его свяжут с этим делом. Я сказала неторопливо:

- Слушайте, Бартоломе, ваши крики делу не помогут. Давайте все с начала и по порядку. Что вам сказал Костоправ, когда это было?

Общение со следователями Инквизиции нельзя назвать приятным, но по большому счету мне от него выпало больше пользы, нежели вреда. По крайней мере, я на собственном опыте поняла, что такое допрос, и сумела позаимствовать несколько безотказных приемов (конечно, только после того, как выбралась оттуда и смогла по прошествии времени без содрогания вспоминать свои краткие заточения). Магистр же чувствовал себя в положении допрашиваемого очень неуверенно, так что у меня была перед ним некоторая фора. Он начал говорить невнятно и долго, еще раз повторив, что ему слишком поздно пришло распоряжение оказать прием и поддержку некоей Альве и приметы этой женщины. Когда же Костоправ ему рассказал, что не смог выполнить заказ на убийство и описал ту же самую Альву, то, судя по тому, как она ушла в Промежуток, Магистр и понял, что это была она.

В фактах он не путался, но голос у него был какой-то фальшивый и напряженный. И еще мне с трудом верилось, что ему изливал душу какой-то бандит. Магистр не страдал даром располагать к себе людей, скорее уж наоборот. Я улучила момент, когда он заговорил более складно, то ли миновав наиболее скользкие моменты, то ли просто начав верить самому себе, и, прервав его, резко спросила:

- Почему вы бежали из Аменазы?

И вот тут я чуть было не крикнула стражу. Каро и впрямь стал похож на крысу, изготовившуюся к прыжку. Тем не менее, у него хватило ума не кидаться на меня, он вцепился рукой в край стола и зашипел то же, с чего начал:

- Я не причастен к покушению, узнал о нем случайно, ясно?

Я в конце концов поняла, что насторожило Богомола – Магистр ударился в бега с таким рвением, что за спиной у него вряд ли осталось невинное недоразумение. При том, что направлялся он из Аменазы, где по нашим сведениям любило зимовать разнообразное демоническое кубло, мысль о привлечении к допросу Шершня Хруща больше не казалась мне абсурдной. По крайней мере, продемонстрировать серьезность намерений стоило. Каро был хилым мозгляком, оставалось напугать его еще чуть-чуть и сам все расскажет. Я досадливо сморщила нос и сказала самым скучным тоном:

- Мы ходим по кругу, Бартоломе. Я хотела вам помочь, но раз так, выкручивайтесь сами. – И встала, собираясь выходить. Видимо, я очень громко думала про дыбу, поскольку результат превзошел мои ожидания – Магистр соскочил со своего табурета и бухнулся на колени:

- Я не знал, что ее зовут Альва. Это не я ее заказал, а человек по имени Сесар, он работает на баронессу Сакабокадо…

* * *

- …таким образом, мессен дженерале, получается, что дело было крайне серьезным. Дон Сесар был готов заплатить больше полусотни золотых за то, чтобы женщину по имени Альва убрали.

Я сидела возле богомолова стола и задумчиво разглядывала листок бумаги – на нем я зарисовывала в лицах откровения Магистра. Рисовала я как обычно скверно, мое художество напоминало детские каракули – пузатые фигурки, с ручками-ножками черточками. Магистр был изображен в шляпе, бандит Костоправ отличался от прочих персон здоровенным ножом, а Сесару я пририсовала на голове бесовские рога.

Что-то в этой картине не складывалось, хоть мессен Каро с перепугу был готов выложить все, что знал, и вдобавок приврать сверху. Он даже покаялся, что вычислил пару месяцев назад, кто заказывал ему подделать двуначальную монету. Надеялся продать эту новость Звучному с Тусклым подороже, а потому мне до сих пор не рассказывал. Пора было, кстати, сообщить об этом капитану:

- Еще стоит иметь в виду, что баронесса Элурия ищет двуначальцев по всем доступным ей каналам. Начиная с каких-то темных личностей, заказавших Каро подделать опознавательный знак с полгода назад, и заканчивая Сесаром.

Богомол, меривший свой кабинет шагами, остановился у окна и перевел взгляд на меня:

- Она ищет их, чтобы убивать?

- Сложно сказать. – На моей бумажке возле фигурки баронессы стоял жирный знак вопроса. Зачем ей понадобилось лезть в эту грязную историю? А может, она вообще о ней не знает? - Сесар сказал Каро, что Альва занималась вымогательством и требовала огромных денег, пользуясь чьим-то безвыходным положением, а потому заслуживает смерти. Возможно, демон что-то не договаривал, но врать, как мы помним, он не мог. Так что вряд ли основной причиной покушения было ее вероисповедание.

Богомол снова принялся расхаживать взад и вперед по комнате, что с ним бывало только в моменты самого большого беспокойства. Не останавливаясь, пробурчал себе под нос:

- Я полагаю, самое простое решение – сообщить маршалу, что его невеста путается с демоном и развлекается заказными убийствами, мы сходу отвергаем?

Все-таки капитан всегда оставался поклонником простых выводов и таких же прямолинейных поступков. Я сказала, как можно убедительней:

- Без сомнения отвергаем, Богомол. Мы пока не знаем, выполнял Гильермэс заказ баронессы или действовал по своей воле. И еще я не думаю, что маршал имеет на свою невесту большое влияние, скорей, наоборот. Баронесса вполне самостоятельная особа. Она добилась того, чтобы для нее сделали исключение по вопросу наследования земли, ведет дела, с кем считает нужным, ездит в чужие владения без свиты. Видимо, она мало кого боится. – Мои аналитические рассуждения обычно навевали на Кейнона тоску, поэтому я решила быстрей переходить к делу. – Впрочем, у меня есть мысль, что можно предпринять, но, боюсь, она вам не понравится.

Кейнон присел на стул напротив и заинтересованно уставился на меня:

- Почему же она должна мне не понравиться? Вы собрались по зиме куда-то ехать?

Я махнула на него рукой:

- Нет, Господь с вами. Говорят, скоро любой путник будет обречен – задувает Черный ветер. Я хочу, чтобы Магистр сообщил баронессе, что интересующая ее двуначальная монета есть у вас.

Глаза Богомола стали большими, как у стрекозы:

- У меня? Зачем?

Мой расчет был сугубо прагматичен. Должна же была от Магистра и баронессы быть хоть какая-нибудь польза для прояснения наших загадок. А то пока они оба только путали мне карты. Я охотно объяснила Богомолу свою новую идею:

- Мессен дженерале, я думаю, баронесса в любом случае захочет с вами пообщаться, она довольно любознательная особа. А если у нее будет такой повод, она напишет вам сразу, как только до нее доедет маршал с вашими голубями, и это случится очень скоро. Поскольку маршал с вами знаком, у нее будет возможность расспросить его о вас, она сочтет, что вы для нее понятная фигура. Я думала, не вывести ли ее на меня, но это займет больше времени, и домна Элурия будет больше опасаться и осторожничать.

Выслушав меня, Кейнон хмыкнул и усмехнулся:

- Вы очень коварный человек, домна Хенна. Я бы не хотел оказаться против вас в шпионской игре.

Никакого особенного коварства я в этой простейшей интриге не наблюдала, но разочаровывать капитана не стала. Мы уговорились, что если баронесса проглотит нашу наживку, то ответ ей мы будем сочинять вместе. Мне уже поздно было возвращаться в госпиталь, поэтому ночевать я осталась в штабе Роя. Перед сном я привычно сожгла на всякий случай листок со своими художествами.

Наутро настала пора вправлять на прощание мозги Каро. С ним я не собиралась сильно церемониться – роскоши выбора у него не было, поскольку предстояло отрабатывать спасение своей шкуры. Магистр, судя по виду, выспался не лучшим образом, и ожидал решения своей участи в довольно скверном расположении духа. Разговор я начала тихим смиренным голосом:

- Мессен Бартоломе, вы участвовали в покушении на посвященную Альву, и ваше раскаяние не отменит ее гибели, если она не сможет пройти через Промежуток невредимой. Я смогла простить вам ошибку, другие могут оказаться не столь милосердны. – Выдержав щемящую паузу, я прибавила. - Надеюсь, вы понимаете, как я рискую, отпуская вас.

Магистр сглотнул и нервно на меня глянул:

- Можете мне не объяснять, я постараюсь не попадаться никому из Светящих, и в Сьемпре ноги моей не будет... – Он перевел дыхание и быстро договорил. - А вам лично я буду обязан, скажите только, чем.

Все-таки он был очень понятлив. Я объяснила ему, что нужно рассказать Элурии да Сакабокадо об опознавательной монете, хранящейся у Богомола. Письмо Бартоломе написал при мне и тут же отправил, не задавая лишних вопросов. Была, конечно, опасность, что он сдаст меня баронессе, но я надеялась, что у него не хватит духу, по крайней мере сразу. Кроме того, как это ни удивительно, у Магистра были своеобразные, но незыблемо твердые представления о честной негоции.

На прощание он буркнул себе под нос, что я могу и дальше на него рассчитывать, и что голубей он менять не собирается. Я покивала, но что-то мне подсказывало – это последний раз, когда мне стоит пользоваться услугами мессена Бартоломе. Мы с ним оба подошли вплотную к тонкой грани доверия, которое могли себе позволить по отношению друг к другу, дальше не нужно было искушать судьбу. Выпустив Каро на волю, я направилась в госпиталь. Мне было странно после допроса и очередной шпионской авантюры возвращаться к работе с больными. Но я теперь начинала постепенно привыкать к тому, что мое служение требует и шпионажа, и госпиталя.

Новость, которая меня поджидала по возвращении, относилась пока неизвестно, к какой из этих сфер. Доктор Архенсола, впуская меня в дом, с огорчением заметил:

- Жаль, что вас не дождался один человек. Он приехал вчера под вечер, а как только рассвело, ему снова надо было в дорогу.

- Какой человек, Хосе? – У меня не так много было в Энтраде знакомых, и одного из них я уже устала ждать. – Пожилой, бородатый?

Лекарь, помогая мне выпутаться из тяжелого плаща и шали, возразил:

- Нет, напротив того, совсем молодой, и бороды у него точно не было. Он назвался Раидисом, это наемник, охраняет того купца, что привез из-за реки жаровни и посуду для лаборатории…

Вот это была очень хорошая новость, что купец успел-таки проскочить через непогодь и довез нам то, чего в Априетто было не сыскать. А что касается наемника по имени Раидис, то я его не смогла сходу вспомнить. В Рое такого точно не было, да и раньше мне не встречался солдат удачи с таким именем. Хосе, повесив мое барахло на крюк у входа, прибавил:

- Мне показалось, что ему очень надо с вами поговорить.

Я уточнила:

- Он спрашивал именно меня?

Доктор Архенсола покачал головой:

- Нет, мы с ним разговорились, пока он грелся, и я рассказал ему про госпиталь, про вас. Он как-то странно весь напрягся, и спросил, можно ли ему вас подождать. Я наделся, что вы вернетесь или к ночи или рано поутру, поэтому постелил ему в свободной палате, но купец ни свет ни заря его вызвал – ничего не поделаешь, контракт. Парень уезжал сильно расстроенным, я думаю, ему просто нужен был священник.

Я попыталась выяснить подробнее, в чем дело, но Хосе опирался исключительно на чутье, нажитое годами работы с людьми. Наемник попросил у лекаря моего голубя, и Архенсола ему не отказал. Мне оставалось только помолиться о душе раба божьего Раидиса и ждать продолжения этой истории. Хотелось надеяться, что это все-таки была весточка от Тибальда, а не чей-то соглядатай.

Пока мы разбирали привезенные купцом ящики и освобождали от слоев соломы драгоценные колбы и реторты, лекарь высказал неожиданную идею:

- Сестра Хенна, я тут подумал, что нам хорошо бы назвать больницу в честь Святого Берга. Вы ведь во имя его все это начали…

Я поразмыслила пару секунд и предложила встречно:

- Бергу Святому посвящена каждая часовня, Хосе. Люди могут подумать, что мы строим церковь, а не больницу. Давайте назовем немного по-другому, например, Госпиталь Сердца Святого Берга – чтобы помнить о том, что всех нас объединяет тепло сердец, и сердце Святое бьется вместе с нашими.

Мессен Архенсола радостно меня подержал и тут же предложил заказать вывеску, чтобы нас было проще найти. «Конечно, давайте закажем» - согласилась я. А про себя подумала: длинное название не станут произносить целиком, со временем последнее слово выпадет из речи, и останется в Энтраде Госпиталь Сердца Святого.

* * *

Эстебан Вега, ноябрь 153 г. от з.Э.

Неласково встречало меня Камино, столица земли Апертодьянской – пургой да многочисленными стражниками в королевских цветах. Я был голоден, трезв, промерз до костей и потому зол на весь белый свет, даже на голубей, кои оказались тварями гораздо более живучими, нежели ваганты – поначалу я страшно тревожился о птичках, когда повалил снег, и укутывал клетку куда как более заботливо, чем себя самого. И вот теперь эти сволочи жизнерадостно ворковали и клевали корм на чердачной голубятне, а я сидел в плохонькой, но безраздельно моей комнате таверны, поедал тушеную курятину, запивал ее пивом, и все никак не мог согреться. В кои веки меня не тянуло в общий зал, и раз уж средства, выданные мне на дорожные расходы щедрым графом, позволяли, я предпочел уединиться и предаться размышлениям.

В дороге у меня еще были некие фантазии, как я буду исполнять поручение его светлости, ибо по придорожным корчмам народ судил да рядил, склоняясь в пользу того, что граф Кастиго будет более добрым сеньором, а не его зловредный младший братец. Но ближе к Камино мои светлые иллюзии рассеялись под натиском грубой реальности – сенешаль Себастьян прибыл в земли, вверенные ему короною, и приводил к присяге уже вторую область. Из своей Рикордии, от коей было до границ Апертодьяно два месяца пути, он умудрился добраться еще в последних числах октября. Из этого я вывел, что мой возможный родич, мессен да Вега, он же прошлый наместник, был у королевы не на хорошем счету. Его переговоры с графом Кастиго лишь ускорили назначение нового управителя, отправившегося на Север задолго до официального указа о смещении своего предшественника. Куда девался сам мессен Иньиго, было покрыто мраком, болтали, что он постригся в монахи, а также ушел в Руины, сгинул дорогой, и прочее в том же духе, что, в общем, сводилось к одному – он сбежал. Поминали его все больше добрым словом, видно, правитель он был не особо строгий. Зато теперь мессена Себастьяна опасались и шептались, что охрана при новом наместнике большая, а на люди он вовсе не выходит, принимает у себя посланцев от дворянства и коммун, стелет мягко, а почивать – сами знаете. Про его суровый нрав, проявленный на Юге, доползали слухи аж до Севера – у них с графом Диего это явно была фамильная черта. Но присягу все ж таки приносили, и Камино уже было под контролем Кастиго-младшего, а значит, мой патрон и покровитель безнадежно опоздал. Как я буду объяснять это его светлости, я пока что не придумал.

Жизнь, однако же, продолжалась, и пока мне не пришлось предстать пред очи мессена графа, я сел разбираться с перепиской. Накопилось ее немало, ибо забрав клетку с голубями, я незамедлительно тронулся в путь, а во время коротких остановок успел лишь прочитать все, что мне понаписали, да черкнуть особо переживавшим обо мне корреспондентам, что я жив и здоров. Сесар, дон Увада, сестренка, даже баронесса Элурия – все успели прислать мне письма, и только от единственной персоны я не дождался ни строчки. А именно ее слова согрели бы мне душу более всего в этом суровом северном краю. В дороге я сел было писать моей Мари сначала возмущенное, затем веселое, потом еще какое-то письмо, но каждый раз меня что-то отвлекало либо срочно толкало в путь, и я суеверно забросил это занятие. Раз уж маленькая ведьма предсказала, что писать я ей не стану, приходилось исполнять ее предвидение, надеясь на то, что и другие ее слова окажутся правдой – что я сумею не раз увернуться от смерти. Правда, обещала она мне это строго до зимы, но зима по местному счету еще и не наступила, хоть, выйдя на улицу, было весьма сложно в этом не усомниться.

Начал я свои эпистолярные труды с того, что спросил себе у прислуги еще пива и составил наконец обстоятельный отчет сестренке, стараясь не пропускать обмолвок его светлости, которые могли навести Хенну на мысли, обходившие стороной мою пустую башку. Затем пожаловался на тяжкую жизнь, сурового графа и его ужасную тайную канцелярию в письме к дону Сесару в надежде, что этот негодник не останется в долгу и мне тоже чего-нибудь расскажет о своем житье-бытье – он упоминал вскользь о каких-то своих неприятностях, теперь я рассчитывал на подробности. Дон Педро изволил мне черкнуть, что мое сообщение о доне Сесаре принято к сведению, меры против злокозненного торговца приняты, как знать, может, сложности Гильермэса были связаны как раз-таки с этим? Баронессе я записал по памяти тоскливую поэзу, как обычно, содранную у одного из известных поэтов Империи, проигнорировав ее многочисленные вопросы о моем житье-бытье и местонахождении.

Говоря по чести, всю эту писанину я затеял ради одного – дабы оттянуть на подольше прискорбное занятие, коим меня наградил дон Увада. Столичный мой патрон бурно возрадовался моему возвращению к переписке и тут же прислал чудовищный заказ. Маршал да Фортунатто желал, дабы я воспел подвиг некоего дона Хуана да Рамиреса, повергшего в поединке моего старого знакомца Малькольма Свиноухого. Прилагалось и описание подвига в прозе, оно вызывало у меня то смех, то слезы обилием душераздирающих деталей, написанных, видно, с намеком, что мне надлежит им точно следовать.

Мессен Малькольм не был мне ни другом, ни приятелем, но как говорится, о мертвых либо хорошо, либо ничего. Поэтому мне не хотелось порочить его шальную жизнь, и что уж тут говорить – дурную гибель, каковую маршал полагал великой честью со стороны мессена Рамиреса, принявшего вызов от Малькольма, и тем самым признавшего за разбойником благородное происхождение. Но делать нечего, терять расположение Увады и заодно маршала королевства не хотелось, тем более, что благородный военный заранее мне был благодарен в размере ползолотого. Так что пора было браться за перо и творить, я и так уже задерживал с ответом почти неделю. Через час прилежного труда под кувшин темного пива получилось у меня вот что:

Они сошлись у мрачного оврага И молча посмотрели друг на друга. Зачем слова, все сказано другими, Здесь два клинка вести свой спор решили.

Малькольм, могучий горец, словно глыба Темнел на фоне утреннего неба. А дон Рамирес, статный кабальеро, Как сталь кинжала тверд и хладнокровен.

Бой начат, звон мечей собой заполнил Весь воздух, чистый, свежий и морозный. Ни пенье птиц, ни ветра дуновенье, Не слышались сквозь ратную забаву.

Вот рану легкую Малькольм мечом наносит, Лишь кожу кабальеро оцарапав. На выпаде открылся Свиноухий, В ответ он тут же рану получает.

Бой длится, Свиноухий истекает Горячей алой кровью, отворенной Мечом противника, но силы не теряет. А дон Рамирес чувствует усталость.

В чем дело? Разве этот бой обычный Не продолжает тысячи сражений? Когда идальго силы изменяли? Всегда он был боец один из лучших.

Внезапно понимает дон Рамирес - Виной всему царапина простая, Она горит огнем, и кровь по жилам Разносит яд, клинок был коим смазан.

Собрав всю волю, меч в ладони стиснув, Идет в атаку дон Хуан Рамирес, И сталь звенит и рассыпает искры, И горец отступает, посрамленный.

И вот, тесня противника нещадно, Наносит свой удар идальго смелый, И голова лохматая слетела С плеч мощных горца подлого Малькольма…

Унылое описание того, как Малькольм пинал ногами песок с целью ослепить противника, а затем бесчестно метал кинжал в дона Хуана, хотя договорились они биться на длинном оружии, я позволил себе опустить. Слово же «подлый» в отношении мессена Свиноухого я вынужден был употребить, ибо поступок его с отравленным клинком и вправду не заслуживал иного именования. Кроме того, я надеялся, что внимательный читатель углядит в этом и намек на то, что Рамирес зачем-то вышел на поединок с человеком ниже себя по происхождению, что, в общем, по канонам рыцарства, также пятнало его честь. Я перечитал написанное и понял, что вот теперь могу со спокойной совестью отправить все письма разом и укладываться наконец-то спать. Поднявшись на чердак, я сразу обнаружил возле своей клетки с голубями нового пернатого гонца, принесшего мне весть от сеньора Кастиго. Его светлость был немногословен:

«Приветствую, Эстебан. Задержись в Камино до моего приезда, станешь свидетелем славных событий.

Граф Диего да Кастиго».

Похоже, планы у мессена графа снова поменялись.

* * *

Не прошло и трех дней, как я ехал на своем лохматом коньке по зову графа Диего в замок рыцаря Ортунио да Руто, где его светлости угодно было остановиться. Замок располагался неподалеку от города, его, говорят, даже было видно в хорошую погоду, хотя я не имел случая в этом убедиться, ибо мело с перерывами уже четвертый день. Я продирался сквозь снегопад по еле заметной дороге и удивлялся сам себе – с ума сойти, мне предстоит очередная встреча с сеньором, чье имя заставляет содрогаться торгашей по всей Энтраде и вызывает оскомину у пэров королевского совета, а меня больше заботит настырный ветер, нежели предстоящая встреча и сопутствующие ей эпохальные события. Мудрые голоса, обитавшие в моем черепе, не предвещали мне незамедлительной опасности, к тому же общение с сеньором Диего по моему куцему опыту было всегда хоть и рискованным, но пожалуй что небесполезным, а иногда и забавным занятием. Словом, я потихоньку обживался при дворе Северного Волка, ни с того, ни с сего проявившего ко мне свое благоволение.

По дороге из всех происшествий мне встретился изрядный числом конный отряд, двигавшийся в сторону Камино – значки были не королевские и не графские, судя по всему, богатый рыцарь, а то и барон, направлялся приносить присягу короне в лице мессена Себастьяна. В замке рыцаря да Руто, стоило мне представиться, меня пропустили в ворота. Я огляделся кругом, пытаясь определить, с какими силами подъехал граф, но ничего не говорило о присутствии большого войска, похоже было, что Кастиго сопровождала приличествующая свита, не более того, значит, войны пока не предвиделось, и то слава Богу.

Меня тем временем проводили в гостевые покои к сеньору да Кастиго. Там, хвала всем святым, было жарко натоплено, а на столе поджидали кубки, кувшины и блюда с легкими закусками. Когда я вошел, граф Диего стоял у окна. Он повернулся ко мне, и я поразился перемене, в нем произошедшей – сеньор Кастиго словно сбросил с плеч полтора десятка лет, он был румян с мороза и смотрел бодро, даже как-то благожелательно. Я поклонился, а граф поманил меня к себе со словами:

- Я уж собирался отряжать людей искать тебя по питейным, трубадур. Ну что ж, раз явился, давай поговорим да выпьем.

Настроен он был превосходно. Слуга наполнил кубки и был отослан вон, мне было предложено отпробовать вина и закусить. Пока я скромно угощался, припоминая все, что мне было известно об изысканных манерах, граф спросил небрежно:

- Ну как тут дела? Что происходит?

Задавал вопрос он явно для проверки, поскольку у него было время составить собственное мнение о здешних делах. Я еще раз отхлебнул вина и осторожно начал:

- Вашей светлости, полагаю, известно, что мессен Себастьян уже недели две как в Камино…

Его светлость нетерпеливо прервал меня:

- Да, нам известно. Что еще?

Я принялся рассказывать про настроения в народе, стараясь упирать на то, что ближе к границам графства и дворянство и простонародье тяготеют к воссоединению с Кастиго, коммуны же опасаются графской суровой руки, памятуя о судьбе мятежного Эсказо. Граф слушал, потягивая вино, хмурил брови, когда же я заговорил о Себастьяне, да что про него болтают, сеньор Диего вновь раздраженно перебил меня:

- Хватит о нем, и так все ясно. Хитер и скользок, как обычно... – Он помолчал секунду, и вдруг спросил, хитро прищурившись. – Лучше скажи мне Эстебан, вот что. Не приходилось ли тебе когда-либо быть секундантом?

Что-то дуэли начали преследовать меня, то в стихах, то в прозе... Я живо откликнулся:

- Не далее, чем полтора года назад, ваша светлость. Дело было в Сориенне, и там приключилась одна любопытная история, поскольку одним из дуэлянтов был только что рукоположенный аббат, не забывший еще, как бьются на длинных клинках…

Я болтал под снисходительной усмешкой графа и силился понять, что бы это все значило. Может, у него в свите повздорили два рыцаря, а огорчать хозяина замка мессен граф не хочет? Когда я добрался в своем рассказе до сцены собственно дуэли, сеньору Кастиго моя болтовня наскучила. Он дождался паузы и сказал безо всякого отношения к моим словесам:

- Ладно, к делу. Пойдешь моим секундантом?

Что у мессена графа всегда получалось превосходно – так это ошарашивать собеседника. Меня охватил некоторый столбняк – я застыл с открытым ртом, закрыл его, потом снова открыл и лишь затем выговорил:

- Вы шутите, ваша светлость?

Граф, с очень довольным видом наблюдая за моим изумлением, водрузил на стол кубок и отвечал:

- Отнюдь. Предназначение поэта, дорогой мой Эстебан, - продолжал он весьма нравоучительным тоном, - свидетельствовать о важнейших событиях честно и без прикрас. А что может быть неоспоримо, кроме как свидетельство участника событий? Вот я и предлагаю вам поучаствовать, а не только наблюдать со стороны.

Ну, однако же, силен был его светлость – накануне войны, в разгар опасности и смуты, он, словно мальчишка, устраивает поединок, и я готов был спорить, что из-за чудесных глаз какой-то юной домны. Вот это по-нашему! Я мысленно рукоплескал сеньору да Кастиго, а вслух поспешил уточнить:

- Это будет тайная дуэль, мессен граф?

Кастиго приподнял левую бровь:

- Нет, отчего же, самая что ни на есть публичная. Я полагаю, что лучшим местом для нее будет мост через Рио-Андана.

Хорошенькое место он себе присмотрел – мост между донжоном, защищающим вход в столицу Апертодьяно, и городскими воротами. Река близ Камино делала широкую излучину, почему, собственно, там и выстроили город. Чтобы его штурмовать, сначала пришлось бы захватить донжон, вынесенный на противоположный от города берег, а затем по тому самому мосту пробиваться под стрелами со стен и воротной башни. Для большого скопища народа мост был не так и плох – можно было располагаться и на склонах под стенами, и на льду реки, наблюдая зрелище. Я все еще недоумевал, что затеял мой высокий покровитель, и крайне осторожно начал:

- Ваша светлость, прошу простить меня, я, само собой, изумлен и премного благодарен чести, вами оказываемой, однако опасаюсь, что противник ваш сочтет оскорблением, ежели к нему в качестве секунданта явится оборванец и фигляр в придачу…

Зря я боялся его рассердить - граф расхохотался, прервав мою до ужаса самокритичную тираду, и весело сказал:

- Это - его сложности, верно? Он и сам оборванец. Себастьян Безродный, может, слышал о таком?

Я судорожно кивнул. Если бы я неосмотрительно заключил пари, то позорно бы проиграл – имя прекрасной дамы было Власть, и ради ее холодных жестоких глаз готова была пролиться кровь двух благороднейших сеньоров Энтрады… Вот оно, значит, каково будет славное событие… А его светлость меж тем размеренно говорил, словно диктуя:

- Ступай к нему и скажи, что граф Кастиго его вызов принимает. Биться желает с мечом и щитом через три дня, сразу после заутрени, на мосту между башнями, при стечении народа и клира. – И прибавил насмешливо, но необидно. - Да, и раз ты желаешь выглядеть достойно графского посланца...

Он вытащил небольшой, но туго набитый кошелек и перекинул его мне со словами:

- Меч себе купи, дворянин.

В этом он был, вообще говоря, прав – отправляться к мессену Себастьяну, не будучи опоясанным мечом, было вовсе непристойно. В общем, дело затевалось, несмотря на улыбочки, нешуточное, а отговаривать мессена графа от его странного выбора секунданта было поздно – он уже все для себя решил. И тогда, примеряя на себя новую неожиданную роль, я спросил, стараясь говорить без робости:

- Как вашему секунданту мне надобно знать, ваша светлость, из-за чего у вас поединок с мессеном сенешалем.

Граф резким движением поднялся из-за стола, шагнул к стрельчатому, забранному мутноватыми кусками стекла окошку, и, глядя на мечущиеся под порывами ветра снежинки, глухо ответил:

- Формальным поводом для вызова послужило мое открытое письмо в Королевский совет, точнее, содержащиеся в нем оскорбления в адрес Себастьяна, коих я не отрицаю. Но если смотреть на вещи здраво, - с этими словами граф повернул ко мне свое лицо, снова приобретшее сходство с хищною птицей, - то истинной причиной поединка является земля Апертодьяно. Я могу утопить эту область в крови и покорить силой, но не хочу. Если можно все решить одной дуэлью - так будет лучше.

Сеньор Кастиго снова отвернулся к окну, помолчал и продолжил говорить, негромко роняя слова в посвист метели:

- Я хочу, чтобы вы знали, как мой секундант, что здесь замешаны какие-то потусторонние дела: предсказатели говорят, что этой дуэли не избежать и ей суждено случиться, что, дескать, мы с Себастьяном олицетворяем разные силы, и вся Энтрада будет выбирать, как ей жить дальше. – Я от неожиданности чуть не выронил кубок – вот чего не ожидал от мессена графа, так это пророческой мути, ну да он сразу меня успокоил. - Я в это не особо верю. Я знаю, что человек может, и чего он не может, потому ни на какие высшие силы не рассчитываю.

Здравомыслие его светлости, без сомнения, было достойно всяческих похвал. Но предо мной мелькнула тень неуверенности, навеянная давним разговором с Сесаром – помнится, он говорил, что сенешаль в средствах неразборчив и путается с силами, какими попало. Если уж от демона мессен Себастьян заслужил подобную оценку, то пренебрегать ей не стоило. Я решился уточнить:

- Ваша светлость, есть ли у вас шансы победить человека, который рассчитывает не только на «свои силы»?

Граф развернулся на каблуках, сверкнул глазами:

- Вы мне предлагаете трястись за свою шкуру, любезный Эстебан? Мне, наследному королю, в эпоху бед моего домена, бояться какого-то проклятого отщепенца?

Только тут до меня дошло, что он начал называть меня на «вы», и это обращение придало мне самоуважения и не позволило привычному страху вновь проникнуть ко мне в душу. Я с достоинством отвечал:

- Мессен граф, разве я посмел бы поставить под сомнение вашу храбрость? Как секундант ваш, я тревожусь лишь о том, чтобы бой был честным, а расклад - в вашу пользу. Уверены ли вы, что щит и меч – лучшее для вас оружие?

С этими словами я бестрепетно встретил взгляд графа да Кастиго, и тот, видя, что я не отвожу глаз, ответил без гнева и грубости:

- Не беспокойтесь обо мне, я выбрал оружие себе по руке. И Себастьян пусть выбирает, какое захочет. Я выйду со своим наследным клинком, разящим нечисть из Руин, и щитом, освященным лично Вигилантом Кандидом. Пусть бой не будет честным – мой брат всегда был подлым и бил в спину. Но я не желаю ему смерти, а буду биться с силами, что пленили его разум и душу.

В этот момент, полагаю, мы с мессеном графом выглядели крайне пафосно, хоть рисуй двойной портрет – «Перед поединком» или что-то в этом роде. Благородную сию картину быстро разрушил, к счастью, вошедший крайне вовремя слуга с письмом – а то я бы, пожалуй, прослезился или брякнул что-нибудь столь возвышенное, что потом пришлось бы сожалеть. Но его светлость, оставив высокий штиль, жадно вцепился в поданную ему шелковую записку и, пробежав ее глазами, нехорошо усмехнулся:

- Все идет, как надо, Эстебан. Отряд барона Руто занял донжон на реке у въезда в город. Вот теперь вам пора отправляться к моему братцу.

К счастью, несмотря на благородные речи, граф Кастиго все же оставался реалистом.

* * *

Себастьян да Кастиго был не похож на своего старшего брата – долговязый, унылый, весь какой-то бесцветный, он представлял полную противоположность страстному и величавому графу Диего. Но при всем том мне сразу же припомнилось, что мессен сенешаль считается лучшим фехтовальщиком Энтрады, так что его невзрачность была обманчивой - он попросту не считал нужным производить внешнее впечатление. Принял он меня в холодной длинной зале замка Камино, и я не сразу различил его в толпе телохранителей, одетых в одинаковые с ним королевские цвета, пока он не уселся на стул и не воззрился на меня вопросительно. Я раскланялся вежливо, но сухо, тщательно выверяя дозу почтения, чтоб не перестараться:

- Эстебан да Вега к вашим услугам, мессен сенешаль. Примите мои уверения в искреннем к вам уважении.

Младший Кастиго скривил рот в надменной ухмылке, и тут я заметил, что глаза у него, ровно как у графа Диего – темные, с тем же любопытным прищуром, и такие же пугающие. Отвечал он мне весьма ворчливо, скрипучим неприятным голосом:

- Принимаю. Но, полагаю, вы пришли не только за тем, чтобы засвидетельствовать свое уважение.

Я выдержал небольшую паузу, кивнул и ровным тоном ответил:

- Несомненно. Я здесь представляю благородного сеньора графа Диего да Кастиго. Ему угодно принять ваш вызов.

Ухмылка сенешаля тут же растаяла. Он поманил к себе одного из сопровождающих и негромко ему что-то сказал. Признаюсь, в этот момент душа моя ушла в пятки, и мне стоило немалого труда никак этого не показать. Зловещая репутация кабальеро Себастьяна заставила меня принять меры предосторожности, прежде чем отправляться к нему – на улице возле входа в замок караулила свора городских мальчишек, за горсть мелочи готовых сбегать в башню, занятую союзниками графа, и сообщить там, что меня задержали, ежели я не появлюсь до заката. Но мне пока от этого было не легче, ибо если Себастьян решил бы причинить мне некий вред, то во времени и удобном случае он не испытывал бы недостатка. Но зря я на него грешил, он всего лишь навсего вызывал своего секунданта:

- Сейчас явится рыцарь Эскуадо, командир моей стражи. С ним вы можете обговорить все условия дуэли.

Я сдержанно поклонился, вздыхая про себя с облегчением. Пока мессен капитан двигался на зов своего сеньора, младший Кастиго молча сверлил меня глазами, я же невозмутимо поджидал секунданта, полагая, что в мою работу не входит развлечение нашего противника. Вызванный рыцарь наконец явился, нас представили друг другу, и мы с ним отправились в соседнюю комнату для обсуждения. Капитан был, похоже, заранее проинструктирован о пожеланиях мессена сенешаля. Начал выдвижение условий я в качестве вызванной стороны, а Эскуадо заявил, выслушав меня:

- Мы согласны насчет времени и места, однако, полагаю справедливым, если поединщики будут сражаться на равном оружии. Предлагаю два одинаковых клинка – любых, на ваше усмотрение.

Вот этого я, сказать по чести, и опасался. Сеньор Диего выбрал свой фамильный меч, и я бы на его месте поступил точно также – равных этому клинку в Энтраде не было. Я, исполняя свои обязанности секунданта, осмотрел снаряжение графа, и мог свидетельствовать, что лучшего меча мне не доводилось видеть никогда раньше – разил он там нечисть или не разил, это было уже не важно при имеющемся сочетании формы, закалки и баланса, посему я возразил мессену Эскуадо:

- Прошу меня простить, но фамильный меч выбран его светлостью графом на правах вызванного. Он оставляет за мессеном Себастьяном свободу выбора оружия, так что все справедливо.

Капитан горделиво вскинул подбородок:

- Мой господин считает, что у него тоже есть все права на родовой меч да Кастиго. Поэтому еще раз предлагаю нейтральные, равные клинки.

Переговоры грозили зайти в тупик, и я предложил, как можно дружелюбнее:

- Я обсужу с мессеном графом этот вопрос вторично, но просил бы вас также предложить компромисс мессену сенешалю. – Сейчас было проще отступить на исходные, нежели спорить дальше. – Давайте обговорим прочие условия, а к вопросу оружия вернемся на следующей встрече.

Мы быстро сговорились о том, что бой будет без доспехов и шлемов, до смерти, и я удалился, договорившись зайти назавтра, ибо время уже шло к закату. Мальчишек я отпустил, щедро одарив их медяками, и решил больше не думать дурно про Кастиго-младшего, никак при мне не проявившего свою злодейскую сущность и уж тем более не запятнавшего дворянскую честь.

По моему возвращению в донжон мессен граф меня выслушал и остался крайне недоволен:

- Что значит он имеет права на мой меч? Передайте дословно: я бьюсь своим фамильным клинком, а Себастьян может биться как ему угодно и чем угодно. Если же он трус и боится выходить против меня – пусть забирает свой вызов назад с позором. - Граф все больше распалялся, сжимая кулаки и возвышая голос. - Мне не нужна его жизнь, но я выбью из него всю нечисть, а после приму покаяние и верну его под своды родного дома. Так ему и передайте!

Вот это уже было явно лишнее – все же, несмотря на обычную рассудительность его светлости, чувства, увы, брали верх над разумом, едва речь заходила о младшем брате. Не хватало еще, чтобы во время поединка случилось то же самое… Я решил до конца исполнять свою миссию и твердо возразил:

- Ваша светлость, прошу меня извинить, но ничего подобного я передавать не буду. Необходимо решить единственный спорный вопрос об оружии и готовиться к бою, что случится в назначенное время. Сейчас важна точная формулировка условий, а все остальное вы можете обсуждать с вашим братом после дуэли, если у того из вас, кто победит, достанет рыцарственной милости пощадить поверженного противника.

Как ни странно, но мой спокойный тон остудил графский пыл, хотя говорил я по сути одну сплошную дерзость. Кастиго опустился на скамью, с коей было вскочил, и устало проговорил:

- Формулировка проста: я сражаюсь не с Себастьяном, а с силами, которые его пленили. Он может драться насмерть, может не драться вообще. Меня интересует не его смерть, а свобода его души и разума. Если для этого кому-то придётся умереть - так тому и быть. Он помолчал и прибавил уже своим обыкновенным тоном. – Скажите его секунданту, что я не против более длинного клинка у Себастьяна, нежели мой.

С тем я и отправился поутру в замок мессена сенешаля, не забыв по дороге заглянуть в ближайший кабак, дабы взбодриться стаканчиком доброго вина. Там уже вовсю болтали о предстоящем поединке, и я на всякий случай прошелся еще по паре заведений подобного же рода, чтобы составить более внятную картину гласа народного. О таких вещах всегда лучше быть в курсе, а господин Эскуадо мог меня и подождать, как мне думалось. Так что к обеду я слегка разомлел и телесно и душевно – ввиду холодной погоды набраться, как следует, у меня все равно шансов не было, а добрая толика хорошего настроения никогда не мешала, тем более, что в процессе похода по питейным я стал счастливым обладателем пестрого букета слухов, разобраться в коем без бутылки было сложно.

Что любопытно, сплетни в основном касались той самой мистической стороны дела, о коей постоянно вскользь упоминал граф. Болтали, что мессен сенешаль добрался неизвестным образом до Камино, ибо перед тем за неделю или чуть более его видели в столице домена Собиранио, от коей было до здешних мест добрых два месяца пути. Очень мне было сомнителен этот слух, но повторялся он с завидной регулярностью среди купчишек средней руки, каковые вполне могли иметь переписку со столичными приятелями. Поминали также и то, что Себастьян побоится выйти на поединок против графского меча, потому как с Руинами путается, и сам, почитай, уже почти что нежить. Насчет графа да Кастиго народная молва также усердствовала, приписывая ему всяческие зверства и несправедливости по отношению к младшему братцу, за каковые будто бы злодея должно было в поединке настигнуть справедливое возмездие свыше – в последнем вопросе источники расходились, одни уповали на Хозяина Руин, то бишь Муэрто, другие на Берга святого. Я мог бы поспорить, что еще второго дня разговоров ни о чем подобном в городе близко не было. Расцвели они так внезапно и повсеместно, что невольно на ум приходили мысли, что кто-то постарался, кинув зерна полуправды на благодатную почву людского недоверия к смене власти.

Тем временем незримое за тучами солнце давно перевалило зенит, и мне было совсем уже пора спешить на назначенную встречу. Капитан да Эскуадо меня встретил без укоров за опоздание и начал разговор вполне себе любезно. Он на удивление справился со своим сеньором лучше моего – Себастьян согласился на наши условия, хотя сам пока еще колебался с выбором оружия. Как-то нежданно легко непреклонный мессен сенешаль откатился назад со своим требованием равных клинков…

- Не соблаговолите ли вы, мессен да Вега, - меж тем изысканно обратился ко мне капитан, - переговорить с его милостью сенешалем?

Что-то моя скромная персона стала привлекать к себе излишнее внимание, к тому же мне почудился в этом приглашении отголосок сплетен, коих я наслушался по кабакам. Спасала меня лишь почерпнутая в тех же питейных легкость и прозрачность разума, так что я без колебаний согласился.

- Я почту за честь встретиться с мессеном Себастьяном да Кастиго, ежели, разумеется, сей разговор не будет противоречить благородным правилам дуэли, коя на настоящий момент является для всех нас делом первостепенным, - ответствовал я, вложив в свою речь всю свою куртуазность, какая у меня еще сохранилась.

За сим меня и препроводили к Кастиго-младшему в кабинет, верно, принадлежавший ранее бывшему наместнику. Это сильно было заметно по изяществу обстановки, мало гармонировавшей с затрапезным видом кабальеро Себастьяна. Зловещий сенешаль изволил принимать визитеров в куртке из вытертой кожи, заплатанной на локтях, поверх коей позвякивала кольчуга. Подозреваю, что штаны с башмаками, которые я не мог разглядеть за массивным столом, были ничуть не лучше – подметки из-под него по крайней мере высовывались изрядно истоптанные. Так что я, щеголяя в отороченном куньим мехом кафтане и новеньких сапогах, в кои веки чувствовал себя франтом.

- Приветствую мессена трубадура. - Проскрипел младший Кастиго, небрежным жестом указывая мне на стул против себя. Я никогда не делал секрета из своего основного занятия, как то распевания песен по поводу и без оного, но насторожился, поняв, что сенешаль наводил обо мне справки. Последний меж тем проговорил своим гнусным голосом. – У меня к вам вопрос, как к хранителю канонов благородства.

Этакое начало мне пришлось не по нраву, ибо когда сеньоры заводят речь о всяческом благородстве, обыкновенно имеют в виду какую-нибудь пакость, от него далекую. Но я изысканно расшаркался и присел на предложенное мне сиденье, сказавши, что я всецело к услугам мессена Себастьяна. Тот проникновенно поинтересовался:

- Я хотел бы узнать, как соотносятся между собой рыцарская честь с распространением клеветы на противника перед поединком. Это вопрос больше к моему драгоценному братцу, чем к вам, но поскольку вы его представитель, извольте отвечать.

О сколько же раз за мою непутевую жизнь разнообразные ханжи попрекали меня пристрастием к горячительным напиткам и несвоевременным пьянством! И никак не меньшее число раз я убеждался, что следует прислушиваться к велениям того чутья, кое влечет меня неудержимо в питейное заведение в самый вроде бы неподходящий момент. Вот что, ответьте мне, прекраснодушные ревнители морали, что бы я делал в тот момент, кабы не прошел до того по тавернам славного города Камино? Теперь же я мог с достоинством ответить:

- Воистину, вы правы, мессен сенешаль, что обратились с этим вопросом ко мне – я в самом деле являюсь трубадуром, собирателем песен и рыцарских баллад, а посему могу считать себя знатоком традиций доблести и чести.

Себастьян, хищно подавшись вперед, посоветовал мне крайне неласково:

- Не делайте вид, что не понимаете, о чем речь.

Предполагалось, видно, что я затрепещу, но у меня этого в планах никак не было, и я продолжал, как ни в чем не бывало:

- Мне приходилось неоднократно слышать, да и не только мне, как ваш сиятельный брат высказывает о вас свое нелицеприятное мнение, прилюдно и не делая из этого секрета. Вы за это вызвали его на поединок, и он готов отвечать за свои слова, свидетельство чему являет мое здесь присутствие.

Кастиго-младший сощурился совсем уже мерзко и процедил сквозь зубы:

- Вероятно, чернь болтает на улицах, тоже наслушавшись публичных выступлений моего непогрешимого родича?

Я спокойно встретил его взгляд и ответил вопросом на вопрос, хоть то и было вовсе не вежливо:

- А вы всерьез относитесь к тому, что плетет взбудораженная чернь, ваша милость? Даже если она поминает вас, как кроткого сироту, не способного самому себя защитить?

Зря я, в самом деле, не позвал парнишек и сегодня – мелькнуло у меня в голове – вот сейчас-то я и имею все шансы загреметь в местный подвал. Но сенешалю самому невыгодно было идти на подобный скандал, и он это понял в ту недолгую секунду, что прошла между моим вопросом и его ответом. Мой хамский подход оправдался – братья Кастиго были вспыльчивы и гневливы, но оба никогда не забывали о политике и, как следствие, собственном отражении во мнении других. Себастьян прикрыл глаза, помолчал еще одно тягучее, как патока, мгновение и вдруг оглушительно расхохотался:

- Воистину, святой Брег хранит храбрецов и нахалов, - вымолвил он, отсмеявшись. Чутье меня не подвело, похоже, к подогреванию сплетен по городу имели прямое касательство тайные службы не только моего сеньора, но и его противника… Себастьян меж тем весело меня попросил. - Расскажите уж тогда, хоть в качестве светской болтовни, что еще новенького удумал про меня мой братец. Колдуном и предателем я уже был, кем он еще меня назначил?

Отвечать на это было необязательно, можно было и отшутиться, однако я решил воспользоваться случаем и передать мессену сенешалю послание графа, раз его светлость так на сем настаивал:

- Ваш владетельный брат не награждал вас при мне никакими обидными прозваниями, ваша милость. Он только говорил, что сражаться будет не с вами, а с теми силами, что пленили вашу душу и разум, дабы освободить вас. И смерти вашей он не ищет.

Сенешаль поперхнулся смешком и грубо выпалил:

- Тогда пусть он выметается ко всем демонам из той башни, которую я ему любезно уступил до поединка! – Вот теперь он рассердился и, пожалуй, даже слегка напугался. Мессен Себастьян уже совладал с собой и продолжал, как прежде, насмешливо. - Мой разум и душа совершенно свободны, что и засвидетельствовано святыми отцами не более трех недель тому назад. Передайте моему братцу, что он может со спокойной совестью убираться к себе в Веранию.

А вот к такому повороту я был готов с самого начала разговора. Я встал, нарочито правильно и аккуратно поклонился и сказал самым разлюбезным тоном:

- Без сомнения, передам, мессен сенешаль, но после поединка. А сейчас вызов брошен и принят. Или вы, благородный кабальеро, изволите отказаться от своего вызова?

Себастьян да Кастиго тщательно взвесил про себя расклад и тоже поднялся на ноги:

- Нет, ни в коем случае. Какое оружие я выберу, вам будет сообщено через моего секунданта не позднее завтрашнего полудня. Честь имею.

Я не стал настаивать не немедленном решении, раз уж графу было безразлично оружие противника. Оставалось надеяться, что его светлость мог себе позволить подобное легкомыслие… Мы церемонно распрощались, и тут сенешаль решил меня напоследок озадачить:

- Заходите ко мне как-нибудь выпить, Эстебан да Вега. Буду рад встретиться с вами просто так, без особых поводов.

Он меня слегка удивил своей самоуверенностью – перед дуэлью с серьезным противником обыкновенно не разбрасываются подобными приглашениями.

Следующий день прошел без особых происшествий, лишь мессен Эскуадо точно в срок передал мне выбор Себастьяна – моргенштерн. Это был отчаянный, но сильный ход, учитывая, что биться уговорились без доспехов. Оставалось надеяться, что этим грубым оружием сенешаль владеет хуже, чем мечом – о его искусстве фехтовальщика ходили легенды.

Графа я более не видел после того, как сообщил ему, чем намерен биться его братец и получил в ответ рассеянный кивок. Я был уже доволен и такой беседой – мне, признаться, поднадоели взаимные ругательства, коими изволили размениваться сиятельные братья, принуждая меня вдобавок передавать эти глупости друг другу. Могли бы уже дождаться злополучной дуэли и выяснить свои отношения, как подобает мужчинам.

Утро поединка выдалось по этой поре почти что теплым, метель прекратилась еще накануне…

[1] Пыточный инструмент, разновидность дыбы.

Глава 9

Если ты пьешь с ворами, опасайся за свой кошелек. Если ты ходишь по грязной дороге, ты не сможешь не выпачкать ног. Если ты выдернешь волосы, ты их не вставишь назад. И твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад.

Наутилус Помпилиус

Хенна Дегил, ноябрь 153 г. от з.Э.

К середине ноября снег и ветер поутихли, наступила затяжная оттепель – последняя до самой весны, как предрекали старожилы. От реки потянуло сыростью, город окутали туманы. По просевшим темным сугробам потянулись к нам в госпиталь новые пациенты – от гнилой промозглой погоды простуд и воспалений прибавилось еще больше, чем от морозов. К тому времени у меня окончательно сложился порядок жизни: утренние молитвы, потом обход, в самое светлое время суток операции либо приготовление лекарств в лаборатории, прием, потом бумаги и переписка, снова обход, обсуждение насущных дел, вечерние молитвы. Этот плотный, постоянный ход обыденных дел заставлял меня не лениться и быть готовой к неожиданностям.

Постепенно в госпитале прибывало помощников. Некоторые из бывших наших больных, которым было особо некуда идти, оставались в Сердце Святом – так нас потихоньку начали называть по городу. Теперь у нас кроме Переса работал санитаром и помощником у Хосе дядюшка Сото, бывший наемник, подвизавшийся охранником в кабаке и выгнанный оттуда за драку, с кем не надо. Этот мрачноватый мужик, с виду бандит бандитом, оказался чистым золотом для нашего дела. Его не пришлось учить оказывать первую помощь - в этом он поднаторел еще в свою бытность в отряде, ну и еще с ним стало ощутимо спокойнее на тот случай, если к нам попадали пьяницы и воры – а случалось такое нередко. Самое же ценное в нем было, что к нашим оборванным пациентам он относился по-человечески, безо всякой надменности и хамства, насчет чего я первое время опасалась, но быстро поняла, что ошибаюсь. Еще одна наша находка, простоватая, не сказать, глуповатая на первый взгляд девица с именем Мона, долго не хотела говорить, чем занималась раньше, до того, как чуть не померла от голода и холода в подворотне. По ее обмолвкам мне было очевидно, что сбежала она от сутенера, так что когда она все-таки разговорилась, ничего особенно нового я не узнала, кроме некоторых подробностей, которые мне бы тоже не хотелось на ее месте никому рассказывать. А в госпитале с появлением Моны сразу стало уютнее и запахло домашней едой, и мы с доктором Архенсолой были спокойны за всех детишек и баб, что к нам попадали.

В Рое я старалась появляться не реже, чем раз в три дня, благо, Богомол не настаивал, чтобы я отбывала время по часам. Обязанностей у меня там на самом деле было уже немного. Отряд с комфортом разместился на зимних квартирах, патрули обходили город, да стояли на воротах, Шершни время от времени гоняли рядовой состав на учения, чтоб не расслаблялся. Стрекозы осваивали потихоньку премудрости шифрования и составления описаний объектов, но для этих занятий мне было достаточно одной встречи в неделю и проверки их писанины в свободные минуты в госпитале.

До меня очень вовремя добрался подробный отчет от Эстебана. Теперь я окончательно успокоилась за этого балбеса, устроившегося на краю пропасти и беспечно болтающего там ногами. А я сама в относительно спокойное время, наступившее после отъезда Магистра, смогла поразмыслить о положении дел, которое в конце концов стало проясняться. Благодаря сведениям Эста я начала понимать, что связывает барона Норейро и графа да Кастиго. Граф рассчитывал переиграть политический расклад в момент слабости короны и готов был на любой союз, Норейро подходил ему хотя бы тем, что не ладил с бергианской церковью, и, следовательно, с домен-лордом. И вдобавок оба сеньора благоволили к языческим культам и обращались к помощи жрецов. Язычники вполне вольготно чувствовали себя в землях Норейро и Кастиго и располагали серьезной организацией. Видимо, это их слежку Эст и Стрекозы замечали на всем пути из Аменазы на Север.

Я могла дать десять против одного, что на бунт против короны барона подбил именно Кастиго, пообещав свою поддержку. Сейчас этот альянс Востока и Севера мог развалиться, поскольку королева подтвердила свою готовность вернуть Норейро титул графа да Сегуро и ждала по весне молодого барона Примо с вассальной присягой. Но опрометчивые действия регентши давали основания предполагать, что мир воцарился скорей из-за зимы, чем по чьей-то воле. Полыхнуть могло хоть в Эсколо, хоть в Апертодьяно, как только по весне сойдет снег – и там, и там притаилась застарелая вражда и оскорбленные чувства. Оппозиция, возглавляемая графом Кастиго, представляла собой силу, и корона вынуждена была с ней считаться.

Рассматривая групповой портрет властителей Энтрады, я отмечала неприятное количество белых пятен в этом раскладе. Известно: король болен, по слухам при смерти, королева избрана регентом, поскольку кому-то удобна, она молода, неопытна, не имеет большого влияния. Неизвестно: кто стоит за троном королевы – граф Сьемпре? Граф Пиккарди? Вигилант Кандид? Про этих троих было почти ничего не понятно, только о Сьемпре я знала от Магистра, что граф покровительствует двуначалию. Сестра графа да Сьемпре, королева Ампаро, могла не разделять его взгляды, но все равно эта семейка казалась мне подозрительной. Извечные связи двуначальцев с Промежутком всегда играли только на руку Алому Двору. Как ни парадоксально, граф да Кастиго представлялся мне более надежной фигурой, на кого, может быть, придется опираться против Алой угрозы.

К сожалению, я почти не имела известий о том, что происходит на Западе, где располагались церковная и светская столицы. Судя по разговорам, бродящим в среде наемников и мелких торговцев, духовная власть пребывала в сытой уверенности в своих силах и не хотела ничего ни предпринимать, ни расследовать в связи с блокадой домена. Но эти высказывания исходили от людей, которым не за что было любить бергианскую церковь. Мы с Богомолом с самого начала попали в Энтраде в мятежные земли, поэтому об официальных кругах приходилось довольствоваться слухами.

Лишь недавно у нас появился хоть какой-то канал сведений через мессена да Фортунатто. Кейнон уже разменялся с маршалом парой писем, обсуждая меры по противостоянию Алой угрозе, и возлагал на королевского военачальника серьезные надежды в этом деле. Особенно он проникся доверием к маршалу после того, как мессен Родриго в качестве особо конфиденциальных сведений сообщил капитану, что негоциант дон Сесар является шпионом демонических сил и рекомендовал быть осторожней при задержании этого торговца. Наша подача, пущенная через Эста, вернулась к нам же, и это выглядело бы смешно, если б не было так серьезно. На самом деле это был небольшой, но успех.

Раздумывая обо всем этом, я ловила себя на мысли, что с тех самых пор, как над Энтрадой нависла тень Врага, я вышла далеко за границы своей миссии. Мне ли, агенту в поле, рассуждать о разделе власти целого домена и о том, кто из владетельных сеньоров больше или меньше подходит для моих целей? Вряд ли этого хотели и ожидали от меня святые отцы, послав в эту кашу на краю ойкумены. Мне было поручено два вполне конкретных дела, по которым мои успехи были более, чем скромными. И спрашивать с меня будут в первую очередь за них, как только Общество обо мне вспомнит.

Тихое время без перемен длилось недолго, вести не заставили себя ждать, и поначалу совершенно не те, что я ожидала. В самый разгар слякоти под мелким моросящим дождичком ко мне прилетел голубь от загадочного Раидиса. В короткой записке обнаружились строки, написанные небрежным аристократическим почерком, вежливые, но тревожные:

Мир вам, досточтимая сестра Хенна.

Мне сказали о вас, что вы - человек твердой веры. Я давно искал такого и прошу вас поговорить с моим другом. Он попал в беду и запутался в жизни, ему нужен совет. Я хочу помочь этому своему другу. Я не верю в то, что у него нет выхода, хоть какого-то. Прошу вас, примите его, когда он до вас доберется. Да хранит вас Святой Берг.

Капитан Раидис Ранфльес

Мне было странно стремление мессена Ранфльеса направить своего непутевого друга именно ко мне – с капитаном мы даже ни разу не встречались, он сам узнал обо мне от Хосе, тоже, в общем, не близкого ему человека. Удивляло также отсутствие имени этого самого друга. Написать Раидису и задать свои вопросы я не могла – моего голубя он взял в госпитале, а своих взамен не оставил. Пока я ломала голову над этой загадкой, Богомол сообщил мне, что баронесса проглотила нашу наживку и прислала ему любезное письмо с нетерпеливым вопросом относительно монеты. Кейнон, как уговаривались, охотно согласился с ней побеседовать и выдал трогательную историю о своем брате-жуке, исповедавшем веру Двух начал и передавшему капитану монету в качестве сигнала, что с ним – с братом – случилась беда. История была, скажем прямо, так себе, опытного человека она бы сразу навела на подозрения о грубо сляпанной легенде, но Богомол ее придумал сам, и я не сомневалась, что его обстоятельный тон произведет на благородную авантюристку нужное воздействие, то есть возбудит ее любопытство.

Ну и в довершение почтовых авантюр нежданно-негаданно пришло письмо от Ти. Любезный мой контрабандист сообщал, что с проблемами своими он разобрался, с визитом ненадолго задержится. Кроме того, он был рад передать мне привет от наследника своего компаньона Адульфа, некоего Михаила, который беспокоится обо мне и моих делах, получив мое единственное послание с месяц назад. Тибальд вновь предлагал свои услуги в качестве связного и ненавязчиво намекал, что письма через него пересылать и надежней и дешевле, чем по лоцманской почте. Честно говоря, я обрадовалась и тому, что этот проходимец выкрутился, и тому, что связь восстановилась. Раз отец Михаил воспользовался этим каналом, значит, Ти заслуживал доверия не только лично отца Адульфа. Меня продолжали грызть сомнения относительно лояльности Тибальда Обществу, но я решила выбросить их пока из головы. Взвесив все, я отправила далекому начальству свои соображения относительно политической обстановки в домене. Даже если это и выходило за рамки моих полномочий, я рисковала всего лишь нагоняем, к чему мне было не привыкать, а мои отчеты могли для чего-нибудь пригодиться Обществу.

* * *

В первый из ясных морозных дней, наступивших вслед за оттепелью, я задержалась в Рое дольше, чем собиралась. Пришли почти одновременно отчеты от резидентов из-за реки и с юга, да еще Стрекозы отловили соглядатая, ошивавшегося вокруг отряда – скорее всего, мы наступили на хвост чьей-то агентуры. Когда я уже раздала все распоряжения и написала все письма, Богомол попросил меня остаться, хоть на дворе уже стояла темень:

- Сожалею, домна Хенна, но мне необходимо с вами посоветоваться. Вопросы баронессы ставят меня в тупик, я опасаюсь сказать глупость или еще хуже – случайной обмолвкой вызвать ненужные подозрения.

Мне, если честно, хотелось вернуться в госпиталь, но, некуда деваться, пришлось читать послание домны Элурии. Ее слог показался мне неприятным – одновременно жеманный и самонадеянный, да и содержание текста настораживало. Сеньора Сакабокадо увлекалась не только политикой, о которой она отзывалась с легкостью и пренебрежением, видимо, почитая себя очень влиятельной особой. Ее живо интересовали тайные общества, оккультные символы и древние легенды, о них она в основном и расспрашивала капитана Богомола. За книги тайных знаний она готова была платить золотом.

- Баронесса довольно неосторожна, - заметила я, возвращая Кейнону листок. – Скорее всего, бергианский супериор дал бы вам больше денег за донос, чем может предложить домна Элурия за удовлетворение своего любопытства.

Богомол усмехнулся:

- Она еще в первом письме поинтересовалась, в каких я отношениях нахожусь с местной церковью и что думаю о вере. Я на всякий случай ответил, что все эти вопросы меня мало волнуют, поскольку не приносят дохода.

- Вы делаете успехи на поле коварства, - не удержалась я от колкости.

- Учусь у вас, - парировал капитан. – Но мне это мало помогает, когда речь заходит о высоких материях. Вы можете что-нибудь сказать о Лестнице, ведущей в никуда? О Светлой башне из лунных камней или ордене Серебряного дракона? Мне все это представляется какой-то мистической мутью.

- Вы совершенно правы, Богомол. Это и есть мистическая муть, мне вам даже сказать особо нечего. Хотя, погодите… - Я перебирала четки и прикидывала – сказать? или не стоит? Баронессе Элурии это знание будет явно не впрок, но кто-то уже ее просветил. Кое-что переврал, умышленно или случайно, но эти слова прозвучали под небом Энтрады: Светлая башня, Лунный камень. Я подняла глаза на терпеливо поджидавшего мессена дженерале:

- Можете написать баронессе примерно следующее. Допустим, в далеком кластере много лет назад, вам довелось иметь дело с одним слегка тронутым на голову лекарем. Лечил он хорошо, но временами нес всякую чушь, почерпнутую из сомнительных книжек. Он вам рассказал о Светлой башне примерно следующее: где падет Алый трон, там воздвигнется башня из Лунного камня. А тот, кто носит знак Светлой башни по праву, может повергнуть любого из слуг Алого Господина. Как вы думаете, домну Элурию заинтересует такой миф?

- Вне всякого сомнения! – Кейнон глянул на меня искоса, а в его голосе мне почудилась обида, - Мне вы ничего подобного не рассказывали…

Пару месяцев назад что-то меня удержало, чтобы пересказать Богомолу житие Святого Иеронима целиком. Когда-то мне доверяли этот апокриф, как закрытый документ, можно сказать, тайну Общества, не предназначенную для мирян.

- Простите, мессен дженерале, но я вам стараюсь рассказывать только то, во что безоговорочно верю или точно знаю, а не мифы и сказки.

Лицо капитана снова было непроницаемо, тон выровнялся до безличной любезности:

- Я это всегда ценю. Однако, мне временами не хватает сказок, чтобы выпендриваться перед дамами.

Все-таки Богомол доверял мне больше, чем я ему, и видимо поэтому безошибочно чуял фальшь в моем голосе. А я опять не могла позволить себе откровенность, поэтому оставалось только обратить все в шутку и воскликнуть с улыбкой:

- О, нет, это не ко мне! Я вам советую взять несколько уроков у Эстебана – он большой мастер по этой части. – И примирительно добавила. – Богомол, я вам только что пересказала краткое содержание еретического трактата, за хранение которого и в Империи, и здесь легко заработать неприятности.

Он склонил голову и произнес чуть мягче:

- Благодарю, я это учту.

Я хотела как-нибудь загладить возникшую неловкость, но тут в дверь постучали. Капитан крикнул: «Войдите!», и в кабинете возник бравый Гладыш:

- Прощения прошу, Богомол! Сестру Хенну там спрашивают.

Я подскочила:

- Кто? – Гладыш любил в моем присутствии подчеркивать, что он тут не кто-нибудь, а личный ординарец капитана. Поэтому он дождался, когда Богомол сам задаст тот же вопрос, и только тогда ответил:

- Сото какой-то из Сердца Святого. – И снизошел до меня. - Говорит, сестра, ждут вас там.

Все-таки изредка меня не обманывают предчувствия, в тот вечер мне надо было быть в Госпитале. Я поблагодарила Гладыша, извинилась перед капитаном и поспешила вниз, Богомол последовал за мной. Дядюшка Сото был неласков:

- Куда тебя, сестричка, демоны по темняни унесли? Приполз к нам какой-то то ли Пабло, то ли Бичо – не разберешь его, седой весь, в лихорадке и в жару мечется, тебя зовет.

Я сразу вспомнила, где уже слышала это имя. «Его обычно зовут Бичо Бланко, поскольку вся голова у него седая, хотя настоящее его имя Пабло,» - говорил Магистр, хмуро кривясь. «Он данник Алого Двора, я сам видел знак у него на руке». Откуда ты обо мне узнал, Бичо Бланко? И что тебе здесь нужно? Я торопливо повязывала шаль:

- Иду-иду, дядюшка, не сердись.

Богомол, набрасывая мне плащ на плечи, тихо произнес у меня над ухом:

- Вы там поосторожней. – У него тоже была хорошая память на имена.

Я благодарно кивнула:

- Не беспокойтесь, я разберусь. – И нырнула вслед за Сото в мозглую тьму за порогом. Я ничуть не сомневалась, что нынче ночью в госпиталь совершенно случайно зайдет погреться патруль Роя.

* * *

В комнатке, где устроили Бичо Бланко, стоял тяжелый запах пота, смешанный с терпким ароматом шалфея и календулы. Я поставила свечку на стол и пока глаза привыкали к неровному слабому свету, вслушивалась в тяжкое дыхание больного. Он проделал долгий путь по холоду и сырости, сильно простудился и обморозил руки, как сказал мне Хосе. Видимо, слайдер был очень плох, раз позволил во время перевязки снять с себя бандану, знак своего бродяжьего цеха – обычно они ее наматывают на шею или на руку, когда нет заказа. В коридоре затопотала Мона, спеша в другую палату, уронила что-то с грохотом. Бичо вскинулся и встретился со мной глазами, и я отпрянула от его диковатого взора. Мне почудился Джока, измученный и поседевший. Прошептав про себя Трисвятое, я отогнала наваждение – все люди, занятые одним и тем же ремеслом чем-то неуловимо похожи, а слайдеры особенно. Стихия Промежутка лепит людей со странным взглядом, словно ищущим постоянно что-то вокруг себя, отменной реакцией и быстрыми внезапными движениями. Вот и теперь он, несмотря на слабость, был готов вскочить и очертя голову бежать от опасности. Я протянула руку в успокаивающем жесте:

- Тише-тише. Я сестра Хенна. Прошу вас, ложитесь.

Больной откинулся на подушки и пробормотал:

- Слава Богу, вы пришли.

Я присела на край его постели:

- Вам надо отдохнуть, постарайтесь уснуть, пожалуйста. Я буду рядом.

Он отчаянно замотал головой:

- Нет, нет, я не устал. – Рывком сел на постели и вцепился забинтованными кистями в мою руку. - Не откажите мне в просьбе и в беседе… Я думал… Я боялся, что не успею...

Бичо надсадно закашлялся, мне удалось снова уложить его. Он выдавил из себя окончание фразы: «…а мне очень надо с вами поговорить». На его правом запястье выступила сквозь бинты кровь. Если он притворялся, что нуждается в разговоре, то делал это мастерски. Но сейчас, кем бы он ни оказался – преступником, лгуном, данником Алого двора – в первую очередь он был пациентом госпиталя Сердца Святого, и я бережно, чтобы не причинить боли, ответила на его судорожное рукопожатие:

- Сын мой, не бойтесь ничего. Господь не оставит вас в милости своей.

То ли мои слова произвели это действие, то ли усталость взяла свое, но седой Пабло как-то по-детски прошептал:

- Правда?

И услышав, как я ответила «да», мгновенно уснул, словно выскользнул из яви. Я потихоньку покинула его палату и пошла принимать ночное дежурство. Патруль, конечно, заявился, не прошло и часа. Мне пришлось, пока один из Слепней полоскал простуженное горло, доходчиво объяснять бдительному командиру первого флага Трухляку, что в госпитале выставлять караул не нужно. Он то ли на меня, то ли на Богомола слегка за этот лишний рейд надулся, но перечить не стал.

Ночь прошла на удивление спокойно, мне удалось в два приема подремать, а поутру, когда Хосе меня сменил, вполне сносно выспаться. В течение дня, когда у меня выдавалась свободная минута, я заглядывала в комнату к Бичо Бланко, но он спал, как младенец. Проснулся он только на закате, когда лиловые сумерки сгущались, уступая место ночной тьме. Сон пошел слайдеру на пользу даже больше, чем я ожидала. Жар и лихорадка отступили, даже руки подживали у него так, словно прошло дня три, не меньше.

- Вы счастливец, сын мой, – заметила я, закрепляя бинт у него на кисти, – про таких, как вы, говорят: «заживает, как на собаке».

Он улыбнулся в ответ, улыбка у него была хорошая – открытая, бесшабашная:

- Бродяге нельзя долго болеть, сестра. А то помрет, как та собака.

Мне опять вспомнился мальчишка по имени Джока – он тоже быстро поправлялся, пока отчаяние и я не подтолкнули его к последней черте. Я отвернулась, укладывая лекарства в ящик, и подняла на Пабло глаза, только когда смогла ответить спокойно:

- Значит, вам вдвойне повезло со здоровьем.

Ему повезло на самом деле уже трижды – пока я перевязывала ему руки, обнаружилось, что накануне слегка ошиблась. Правое запястье кровоточило у Бичо по вполне естественной причине – от обморожения полопалась кожа, а знак, который я ожидала там увидеть, метил левую руку. По бледной коже будто бы провели несколько раз острием хорошо наточенного ножа, чтобы оставить глубокие аккуратные шрамы, складывающиеся в рисунок – меч. Эти следы были очень старые, если бы я не вглядывалась специально, то могла и не рассмотреть кровавую метку. А это означало, что прямо сейчас Пабло был не под контролем своего хозяина, и ни Алые заклятья, ни церковные обряды, Господи прости, не могли навредить моему пациенту. Он меж тем повозился, усаживаясь удобнее, и осторожно спросил:

- Вы ведь не откажетесь со мной поговорить?

- Я никому не отказываю в разговоре, тем, кто сюда приходит. – Мне оставалось только вытереть руки и присесть на табурет рядом с койкой. – Слушаю вас, сын мой.

Настала его очередь прятать взгляд и собираться с силами, чтобы ответить. Он ждал этого разговора и боялся, как визита к зубодеру. Я, пока он молчал, пыталась определить, сколько ему лет. Седой, как лунь, но с мальчишескими глазами, возможно, он был мне ровесником, или даже старше. Бичо меж тем собрался с мыслями и спросил:

- Я начну не с начала, ладно? Вы простите меня за сумбур…

Я подбадривающе кивнула – мало ли, что этот человек принес с собой. Он начал речь действительно бессвязно, быстро набрасывая слова и перескакивая с одной мысли на другую:

- Так вышло что я сейчас на распутье. Никогда не был верующим человеком - верил только в себя и свои силы. Но... задумался. Жизнь жил совсем не праведную. А сейчас вроде есть цель хорошая, но как камни на шее – ложь, смерть… Я подобрал двоих детей, оставшихся сиротами, Рамона с Тересой, ему два года, ей - пять. Хочу вырастить их, стать им отцом, но чему я могу научить ребенка? С моим-то прошлым…

Говорил он искренне, но не о том, о чем ему на самом деле было надо. Он ходил вокруг да около, не решаясь даже самому себе сказать то, ради чего рвался сюда через пургу и слякоть. Мне не хотелось ему ни мешать, ни помогать. Я сказала:

- Раз вы ищете веру, мне все равно, кем бы были раньше, разве что вам самому надо будет рассказать об этом.

Бланко сразу ответил:

- Надо, - отвернулся от меня, и, глядя перед собой, продолжал быстро выталкивать из себя слова глухим от напряжения голосом:

- У меня много лет назад была женщина, любимая. Я ради нее даже готов был оставить путь бродяги, осесть в домене. Но все откладывал – Промежуток не отпускал, дорога уводила раз за разом. Однажды вернулся и узнал, что Лика носит дитя, от меня. Я ей пообещал – уйду в последний раз, вернусь и все. А пришел, узнал – убили ее. Из-за меня. Ее односельчане меня за демона принимали, боялись, и забили Лику камнями, вместе с нерожденным ребенком. Я тогда словно повредился рассудком от горя, мне казалось – я сам их обоих убил.

Он перевел дух, скомкал край одеяла негнущимися забинтованными пальцами, затем заговорил вновь:

- А потом целый год бежал. От себя. Пляска и смех на краю пропасти, скольжение по краю. Бездумное такое. Каждый миг - как последний. И вот тогда я встретил в Тумане демона. Он не пытался меня убить, напугать, а предложил мне сделку. Спросил: «Чего ты хочешь?» И я ответил: «Перемен». Мне было уже все равно, что менять и куда, я больше так не мог. А он рассмеялся и сказал: «Будут тебе перемены».

Бланко не особенно боялся рассказывать о своей сделке с тварью Промежутка, он опять повернул ко мне лицо, даже немного успокоился, как будто воспоминание о том разговоре с Алым было радостным, в отличие от прочих. Он, видимо, давно не обращался к этой странице своей жизни, заговорил медленней, раздумчиво:

- И точно, перемены пришли. Вроде бы ничего особенного, я все так же болтался между доменами, выполнял мелкие поручения демона. Но я стал видеть по-другому, не знаю, как объяснить. – Сквозь звуки слов Бичо я различала, как хлопнула входная дверь, в прихожей послышались шаги и приглушенные расстоянием взволнованные голоса. Даже через дверь и коридор слышно было, что кого-то принесли в госпиталь в тяжелом состоянии. Простучали шаги бегом на второй этаж, Перес громко звал доктора Архенсолу. Мой собеседник этого всего не слышал, его затянула в свой омут память. Он негромко продолжал. - Попадал в такие места, каких раньше даже представить себе не мог, узнал о Промежутке за год больше, чем за всю жизнь до этого. И постепенно боль отступила…

В глазах Пабло мелькнуло вдруг сомнение, он осекся и торопливо спросил:

- Вы слышали о договорах с демонами? О том, что с этим связано?

Он даже представить себе не мог, сколько я об этом слышала. Но ответила я просто:

- Да. Я много странствовала и много повидала.

Пора было заканчивать этот разговор – больного понесли из передней в операционную. Хосе стукнул снаружи в дверь:

- Сестра! Срочная операция, поторопитесь.

Я откликнулась:

- Уже иду. – И сказала Пабло, - Простите меня, но я там сейчас нужнее.

Седой парень серьезно кивнул:

- Я понимаю, конечно.

* * *

Этот человек не умер прямо на месте только потому, что был очень силен. Его били двое, а может и трое, у одного из них была тяжелая дубинка, скорей всего окованная железом. Били зверски, во злобе, он сопротивлялся. Казалось, на теле нет живого места без кровоподтеков и ран. Хуже всего было то, что его ударили по голове и проломили череп. Когда его принесли, он еле дышал. Мы с Хосе обрабатывали раны и шили в четыре руки, и нам двоим было слишком много работы. Жизнь уходила из тела быстро, мы не успевали. Наше счастье было только одно – что больной не приходил в сознание. Он не испытывал страданий, а потому не мешал нам. Рана на голове была почти наверняка смертельной, мы оба это видели, но Хосе всегда боролся за чужую жизнь, как бы ни был мал шанс. Он был лекарем намного лучше меня, а в хирургии даже сильней моего отца.

Через несколько бесконечно-долгих часов Архенсола устало вздохнул и пошел мыть руки. Я осталась возле стола собирать инструмент, и мне выпало увидеть, как судорога исказила лицо пациента, и прервалось его дыхание. Все усилия оказались напрасны, путь земной был отмерен этому человеку короче, чем нам хотелось. Я читала отходную молитву, не преклоняя колен и не разжимая губ, Господь услышит. Подошел Хосе, сказал тихо:

- Сделали, что могли, теперь Берг святой ему помощник, – говорил он безо всякого выражения в голосе, но я знала, каково ему. Спустя пару месяцев мессен дженерале отловит шайку, которая учинила эту расправу, и образцово перевешает на городской стене. Но если бы нам с Хосе тогда сказали об этом, легче бы не стало.

Мессен доктор решительно отправил меня отдыхать, напомнив, что сегодня его дежурство. Я не сопротивлялась – Хосе за работой находил прибежище от тяжких мыслей, в этом мы были с ним схожи. Но спать я не пошла, меня ждал еще один безнадежный пациент. Мне нечем было помочь от его недуга под названием Алые оковы, но договорить все равно было нужно. Пока я прибиралась в своей комнате, стараясь отрешиться от тяжелых мыслей, взгляд мой упал на записку Раидиса. Меня вдруг догнала нежданная догадка, зайдя в палату к Бичо и убедившись, что мой больной не уснул и терпеливо ждет, я первым делом спросила, опередив его скорую речь:

- Сын мой, вам не знаком случайно человек по имени Раидис Ранфльес?

Лицо седого Пабло просияло:

- И он до вас добрался! Я был бы страшно рад его увидеть. Он тут, в Априетто?

Загадка письма молодого капитана разрешилась, я оказалась права.

- Нет, Пабло, он сейчас за рекой. Мы разминулись с ним, к сожалению, но он прислал письмо, где упоминал вас, не называя имени. Я сообразила только сейчас, о ком шла речь.

Бичо энергично закивал:

- Да, я искал вас, через кого только мог, по всему Феруэлю. И, скажу вам, это была задачка не из легких.

Разыгрывать удивление мне не пришлось, он меня изумил еще своим приходом в Госпиталь:

- А почему вы искали именно меня?

Слайдер отвел глаза:

- Ну, о вас говорили многие… люди в Аменазе. А я хотел встретиться с человеком, который не только говорит о вере, а делает что-то конкретное для ближних. И потом брат Самсон о вас отзывался, как об очень ученой женщине.

Еще одна странность – брат Самсон сам был из тех, кто больше делает, чем говорит. И почему-то он меня не предупредил о том, что меня ищут. Бланко быстро прибавил:

- Он мне и сказал, что вы уехали в Априетто. Вообще он добрый и честный, он согласился присмотреть за Рамоном и Тересой, пока я съезжу. Скучаю по ним страшно, но брат Самсон о них позаботится, я знаю, - он улыбнулся, и улыбка у него на этот раз была теплой.

Итак, ты не только сорвался в путь по зиме, когда еще не наступила оттепель, но вдобавок и детей, которых хочешь усыновить, оставил на попечение малознакомого монаха…

- Пабло, мне кажется, вам пора сказать, что собирались, - предложила я. – Я вас слушаю.

Он снова замолчал и буровил взглядом стену рядом с дверью. Потом решился и спросил то, чего можно было ожидать лишь от малого дитя, даже не от отрока, не говоря уж о взрослом седом мужике:

- Скажите, быть другом демона – это совсем плохо? Это – грех?

Я опешила от этакой невинной простоты, и едва не ответила резко. Но успела себя одернуть и сказала уклончиво:

- Сын мой, вы сами прекрасно понимаете, что означает сделка с демоном.

Интересно, что он ожидал от меня услышать в ответ? Бичо болезненно сморщился, потом выговорил неохотно:

- Ну, наверное, сделка – это да... Но я же не о сделке говорю. Понимаете, - он перевел на меня взгляд своих тревожных глаз, - он… этот демон, когда мы с ним прощались, говорил: «Мне будет жаль, если ты погибнешь. Береги себя». Понимаете?

Так вот на что он тебя поймал. На твое одиночество и необходимость в человеке, который тебя ждет. Только вместо человека тебе попался демон. Я отвечала:

- Понимаю. Вы привязались к нему, Пабло?

- Да, привязался – хорошее слово. Я знал, что демоны всегда используют всех к своей выгоде. Но мне было все равно. Я ждал смерти, а ее все не было. – Бичо развернулся в мою сторону всем телом, протянул руку, словно ища опоры, - Я ошибался. Ценой моих ошибок становились чужие жизни, и раскаянье не сможет их вернуть. Но покаяние ведь необходимо? И вера... Как мне быть?

У меня был к себе точно тот же вопрос – как мне быть? Что мне с тобой делать, Бичо Бланко, друг демона? Когда не знаешь, как поступить, действуй строго по канону, по форме - так меня учили в коллегиуме. И я сказала:

- Нет такого греха, что нельзя искупить раскаянием, сын мой. – Пабло метнул в меня страдальческий взгляд, и тут перед моими глазами встала пожелтевшая, потрескавшаяся по краям страница жития, мне оставалось лишь прочесть речение Святого Иеронима: - Раскаяние убивает грех, исповедь выносит его из дома, а епитимья погребает.

Я слышала себя, словно со стороны, эти слова явно произнесла не я. Кто-то, неизмеримо мудрый и благой, обращался сейчас к заблудшему седому ребенку. И ребенок услышал его и перепугался, забился к стене, закрылся руками:

- Вы не знаете, вы не слышали обо мне еще ничего… - Голос Бичо дрожал. – Из-за меня офицер Санчес заживо попал в Алый Двор на муки, я отпустил его руку в Промежутке, и я знал, что с ним будет. Альва ушла в пробег с ножом в спине, она не выживет в Тумане. И в этом я виноват, я! Мне нет прощения, как мне жить дальше?

Он кричал сквозь слезы, и мне бы самое время было сочувственно начать его расспрашивать и выяснить, что там было на самом деле с этой самой Альвой, убитой по заказу дона Сесара, и заодно послушать про офицера Санчеса, попавшего на Алый Двор по милости того же поганого демона. Но того, кто незримо встал за моим плечом, не интересовала вся эта суета, он заговорил в ответ Бичо, дождавшись паузы в его воплях:

- Сын мой, каждый человек грешен, но если Господь нас прощает в благости своей, и мы должны прощать себя и жить дальше, чтобы служить Господу.

Пабло всхлипнул и выговорил хрипло, словно сорвав голос:

- Я... Я хочу помогать детям, которые остались одни, без родных. Кормить их, учить. Я хочу служить Господу. Но как идти к нему? Перешагнуть через прошлое, словно его и не было - не могу…

И снова я услышала голос, исходящий из своих уст:

- Грех - это то, что содеяно, а раскаяние - это вера.

Бичо уже почти шептал:

- Вера, да... Я чувствую, что я ее не достоин.

- Услышь меня, прошу: если Спаситель может тебя простить, то и ты простить себя в силах. Это трудно, но ты сможешь, поверь.

Бланко притих и голос продолжал говорить мной. Его терпение было безгранично, и он готов был повторять разными словами Благую весть столько, сколько будет нужно:

- Ты сомневаешься в том, что Создатель дал тебе свободу, а это страшное сомнение, Бичо. Ты ведь не себя усомневаешь, а Его. Начни с того, что спроси себя: веруешь ли ты в Создателя, что создал весь мир и тебя тоже?

Пабло отвечал, как во сне:

- Да, я понял, да. Я верю…

- А веришь ли ты в пришествие Спасителя, и что он умер за твои грехи?

- Да, верю. Вы спрашиваете, и я понимаю, что да… Почему до этого не понимал?

- А в Берга-заступника, что щитом своим защищает тебя от зла, веруешь?

Руки Пабло нервно задвигались, прикрытые веки вздрогнули, он быстро заговорил:

- Я вспоминаю разные храмы на разных осколках, не везде ведь бергианцы. Да, я верю, есть такой святой. Но… Я не знаю, я о нем не думал. Это плохо, да?

Мой неведомый заступник отвечал мягко, он словно вел сквозь тьму это неразумное дитя:

- Это хорошо, что ты говоришь искренне - не знаешь, значит, не знаешь. Но подумай вот о чем. На этой земле, по которой ты сейчас ходишь, ты ведь не станешь отрицать, что Берг святой дал ее целому народу, обреченному на погибель?

- Я даже не знаю, здесь ли я останусь жить, - упирался Бичо.

- Пока ты здесь, подумай, хорошо? Я тебя прошу.

Пабло кивнул и ответил, чуть помедлив:

-Хорошо.

И вновь полилась уверенная и ровная, как гладь большой реки, речь:

- Послушай еще, что я скажу о твоем друге, демоне. Нет, твоя дружба не кощунство, Бичо. Молись о своем друге.

Мой больной страшно взволновался, заговорил путано, то отводя глаза, то вновь бросая на меня свой беспокойный взгляд:

- Значит... Раскаянье возможно? Даже для них? Он сам меня отправил, сказал – беги, спасайся! Он хочет… Правда хочет, мне больно смотреть на это... Он говорит, что хочет верить, но ему нечем, у него нет сердца!

Он вздохнул и ответил тихо-тихо, ощущая ответственность и тяжесть своих слов:

- Мне доводилось слышать о Святом, что потребовал от Алого сеньора сердца тех демонов, что покаялись и устремились к Господу. Я мало знаю об этом, но мое малое знание укрепляет меня в вере - я верую в Святых, что способны избавить от Алых оков.

Бланко заговорил с горячностью, которая меня уже пугала:

- Я не могу смириться с безысходностью, где-то глубоко в сердце все равно остается надежда. Что будет даровано спасение, даже ему…

И было ему отвечено:

- Господь может все в любую секунду, сын мой.

Седой ребенок вымолвил с восторгом:

- А вы можете поговорить с моим другом? Можете?

Словно жаром алого пламени дохнуло мне в лицо, и я отшатнулась при мысли, что меня ожидает встреча с Врагом лицом к лицу. В тот же миг я почувствовала, что осталась наедине с Бланко, мой святой покровитель оставил меня, маловерную. Я встретилась взглядом с Бичо, сглотнула пересохшим ртом и кивнула: «Да». Мне не оставалось ничего другого – на меня смотрели самые жуткие глаза, какие мне когда-либо доводилось видеть. В этих глазах светились вера и надежда. Вера в услышанное. Надежда на меня.

* * *

Утром Хосе мне сказал, сдавая вахту, что Пабло метался и говорил во сне.

- Ваш пациент все звал кого-то «друг», спорил с ним. Я хотел его разбудить на всякий случай, но тут он сам успокоился.

Я не слишком удивилась. Бичо был, несмотря на свое суровое ремесло, довольно экзальтированных субъектом, так что немудрено, что сон не останавливал его подвижного сознания, продолжавшего метаться и в забвении. Я сама провела остаток ночи на коленях перед распятием. Молилась долго, горячо, но не могла отделаться от ощущения страшной, непозволительной ошибки. Я не могла найти, где она случилась, чтобы попытаться вовремя исправить ее. Но все эти мои треволнения никак не касались работы Госпиталя, поэтому я предоставила Хосе отдыхать, сколько ему будет нужно, и принялась за текущие дела, благо, они не требовали ни остроты мысли, ни напряжения воли. Сото я отправила по городу разузнать, что за человек вчера погиб от побоев, чтобы передать его тело родным. Бланко снова сморил крепкий, целительный сон, это внушало уверенность, что Алый данник быстро поправится. С остальными больными прекрасно справлялась Мона.

День бесконечно тянулся, тусклый и монотонный, а мне еще предстояло ночное дежурство. В конце концов я переложила на плечи восставшего Хосе приготовление лекарств, а сама прикорнула, пока не подкрался закат. Слава Богу, три часа сна подействовали на меня благотворно, я опять смогла рассуждать. Пока ничего необратимого не произошло. Я согласилась выслушать демона, когда он ко мне придет – а придет ли он вообще, еще неизвестно. Зима равно беспощадно ко всем, кто ходит по Земле домена в человечьей шкуре, а Алому отродью здесь другой не полагалось. Так что явиться сюда у него были шансы не раньше весны, а за четыре долгих месяца многое можно успеть.

Неожиданная мысль осенила меня, словно Господь сжалился надо мной и послал в утешение простую подсказку. Тибальд вернулся и восстановил мне связь с отцом Михаилом. Я могу просить у Общества помощи, и вряд ли мне откажут в такой малости, как освященное зеркало, ловушку на демонов. Ти контрабандист, ему не привыкать таскать между доменами странные предметы. Времени до появления демона в Априетто более, чем достаточно, а уж тут мы с Богомолом сумеем устроить ему достойную встречу. Одно письмо моему куратору, один разговор с мессеном дженерале, совсем немного удачи – и все. Не откладывая дела в долгий ящик, я составила и отослала шифрованное письмо отцу Михаилу. А заодно черкнула записку Богомолу, что по поводу Бичо Бланко и моей безопасности не стоит беспокоиться, только надо будет переговорить на днях по важному, но не слишком спешному делу.

Следующий день прошел в печальных хлопотах. Родственники несчастного, что умер у нас на столе, так и не отыскались, скорее всего, он был приезжий. Хосе на кладбище не пошел, отговорившись тем, что в Госпитале надо было оставаться кому-то из лекарей.

- Вы лицо духовное, вам и идти, - мрачно уронил он себе под ноги, не поднимая на меня глаз. Обычно он не переваливал на меня неприятные обязанности, но тут действительно был мой черед пить чашу. И я пошла помолиться за душу убиенного вместе с отцом Гусманом, священником из часовенки с окраины.

Когда мы с Пересом и Сото вернулись в Госпиталь, дело уже шло к закату – пока долбили ледяную землю, да обустраивали по морозу нашему пациенту последнее пристанище, времени прошло немало. Все продрогли и устали так, что скорбь тонула в неистребимом желании выпить кружку чего-нибудь горячего, мысли у меня из головы словно выдуло ледяным ветром. В тепле и уюте Сердца Святого Мона охала и хлопотала вокруг нас, помогая раздеться и согреться.

- Диво-то какое без вас тут было, - быстро лопотала она, наливая нам горячего отвара земляничных листьев. – Слышу – седой наш зовет, я побежала, думала, плохо ему. Ан нет, голубь ему в окошко бьется. Бичо-то говорит – пусти его, будь добра. Я и открыла, холоду напускала, а голубь шасть – и прямо седому в руки.

- Колдовство это все, - заметил Перес, бросив искоса взгляд на меня.

Возможно, он был не так уж и неправ. Но я возразила:

- Не надо охаивать человека на пустом месте, Перес. – Как ни хотелось мне посидеть у очага, но надо было идти разбираться, и я поднялась. - Я схожу и поговорю с ним сама.

В комнатке Пабло колдовской голубь бродил по столу и ворковал, склевывая крошки. Птица была вполне себе обычная, настоящая, раз успела украсить пол белыми пятнышками помета. А Бичо Бланко встретил меня, сияя:

- Сестра, мой друг хочет говорить с вами, он прислал мне знак. Только… - Он чуть запнулся, но продолжал так же бодро. - Вы ведь знаете, что дороги сейчас опасны. Он предлагает вам встретиться с ним во сне, вы не против?

У меня застучало в висках, стало душно. Весь мой прекрасный план полетел кувырком в Алую бездну, теперь предстояло соображать по ходу, прямо здесь и сейчас. Очевидно, я не удержала лицо, поскольку Пабло торопливо прибавил:

- Это безопасно для вас, он гарантирует.

Мог бы мне и не рассказывать. Мелкое волшебство, сонный знак на контакт. Мне довелось прослушать о нем лекцию на закрытом курсе Коллегиума, но сталкиваться на практике не приходилось. Поэтому я сразу и не сообразила, что Бичо не со своим воображением беседует во сне, а с демоном.

- Хорошо. – Я прикрыла глаза и мысленно влепила себе оплеуху: думай, идиотка. Думай быстро, раз тебя застали врасплох. Итак, гарантирует. Что именно он гарантирует? Надо точно знать, что он сказал, чтобы знать, откуда ждать подвоха. – Пабло, будьте добры, покажите мне письмо вашего друга. Это важно.

Бичо дернулся было, но передумал и отдал мне тонкий шелковый листок:

- У меня нет от вас секретов, пожалуйста.

Так, почерк мелкий, разборчивый, хоть и небрежный. «Она может не бояться, мы просто поговорим во сне. Обещаю, что во время встречи глупостей с моей стороны не будет». Не гарантирует он мне ни черта. Одно радует – набор как глупостей, так и разумных действий у него сильно ограничен, поскольку он не в Промежутке, а в домене. Далее: «Если сестру действительно волнует спасение моей пропащей души, думаю, ее не затруднит черкнуть две буквы…» Падаль. Демонстрирует, что не рвется со мной беседовать, делает одолжение наивному седому мальчишке. Я вернула письмо:

- Спасибо, Пабло. Этого достаточно.

Слайдер смотрел на меня с тем же выражением лица, что и в конце нашего прошлого разговора – словно мечтал, и одновременно боялся поверить в чудо:

- Вы встретитесь с ним? Этот способ ведь не противоречит вашей вере?

Еще как противоречит. Была бы я правоверной бергианкой, бежала бы уже, спотыкаясь, к отцу Гусману, причитать и каяться. Но я исповедница трех обетов Общества Сердца Святого, мне многое можно из того, что другим нельзя.

- Встречусь, конечно. Я вам это уже сказала в прошлый раз.

И тогда он протянул другую записку, предназначавшуюся мне. На ней значилось написанное почему-то наискось той же шустрой рукой: «Приветствую, сестра Хенна. Если согласны со мной переговорить, напишите здесь пониже слово «да».

Вместо подписи стоял тот же знак, что метил запястье Бичо Бланко – изображение меча. Я сжала листок в пальцах, и тут до меня дошла мысль, которая могла бы и поторопиться и придти на пару дней пораньше. Седой слайдер, наивный как дитя, ужаснулся своим грехам и устремился к высоким небесам, стоило кому-то подтолкнуть его к этой идее. Но за полетом души он не заметил, что его просто используют. А я со всей очевидностью видела теперь одно – ловушку.

* * *

Эстебан Вега, ноябрь 153 г. от з.Э.

Утро дуэли выдалось по нынешней поре почти что теплым, метель прекратилась еще накануне. Сквозь неплотные, сероватые облака просвечивало невидимое, но совсем близкое солнце – оно, точно любопытная девица, поглядывало на землю из-за полупрозрачных занавесей.

Интересно было не только светилу – как только оно выкарабкалось за горизонт, народ потянулся к городским воротам, занимать места получше, дабы как следует рассмотреть зрелище. Набожным прихожанам не повезло больше всех – к концу мессы на стене было не протолкнуться, да и на склонах, откуда хорошо просматривался мост, ловить уже было нечего. Мы с сеньором Кастиго некоторое время наблюдали из бойницы, как набегают и откатываются прочь волны толпы – обе башни выставили стражу, коя отгоняла наиболее ретивых от самого места поединка. Граф оторвался от этого зрелища, тряхнул головой, словно прогоняя назойливую мысль, и решительно сказал:

- Пора.

По-хорошему, надо было бы еще подождать, но я не стал перечить и выбивать сеньора Диего из настроя, а смиренно последовал за ним, вниз по обледенелым ступеням – биться предстояло ему, не мне, а значит, ему и решать, когда что делать. У башенных ворот граф остановился поправить перевязь, натянуть перчатки, проверить, хорошо ли выходит из ножен его знаменитый фамильный клинок. Все же он волновался, хоть виду и не показывал. Мне послышалось, что он прошептал что-то перед самым выходом – вроде бы молитву.

По знаку Северного Волка тяжелые створки начинают открываться, и вот мы втроем – граф, его оруженосец и ваш слуга покорный, выступаем на слепящий снегом простор. Стража отступает в стороны, еще пять шагов, и мы на исходной. Мне слышатся боевые рога и торжественные трубы, но это воображение шутит со мною шутки – нас приветствует только скрип воротных петель, да гудение толпы. Уж не знаю, отчего его светлость не озаботился герольдом, однако же, надо что-то делать, пока из людского клубящегося роя не послышались смешки или что похуже. Я набираю в грудь побольше воздуха и начинаю орать, с удовлетворением отмечая, что голос мой разносится над застывшей рекой, отражается от берегов, и меня слышно даже на городских стенах:

- Его светлость граф Диего да Кастиго! Доблести государь и владетель баронств Аридо и Корта-Барро, земель Верании и Энтерио! – Хорошо, что карту земель Кастиго я отлично изучил еще по дороге. Что-то там еще было поблизости… Ах, да! - Покровитель и защитник святой епархии Антепуэрто, страж границы тёмных Руин, рыцарь и пэр Энтрады!

Ну, насчет пэра это я, наверное, лишнего загнул, в этой глуши и слов таких не знают, но его светлость косится на меня одобрительно, не забывая гордо вскидывать голову и обводить орлиным взглядом окрестности. Народ примолк, начал ломать шапки, кто кланяется торопливо, а кто стоит столбом, не решив для себя, что хуже – старшего брата гнев вызвать или младшего. Неизвестно ж, чем у них тут дело кончится… Граф говорит негромко, не поворачивая головы:

- Молодец, вагант, не ожидал от тебя.

Я и сам знаю, что неплохо вышло. Сейчас, согласно всем рыцарским канонам пора бы распахнуться дверям по ту сторону моста и оттуда выступить мессену Себастьяну, однако, секунды капают, собираясь в лужицу минут, воротная башня молчит, стража не шевелится. Сеньор Диего начинает закипать:

- Он что, издевается надо мной?

- Терпение, терпение, ваша светлость. Мы пришли вовремя, теперь пусть народ в трусости подозревает противника вашего… - Я успокаиваю графа, а сам понимаю, почему не торопится сенешаль. Держит паузу, подлец, – он тут хозяин, как захочет, так и выйдет. А мы, получается, стоим на пороге, глотки надрываем…

- Ну и где этот трус? – Еще немного, и граф повысит голос так, что его будет слышать не только наша охрана. Я предлагаю:

- Позвольте мне сходить и все выяснить? – не самый лучший ход, но, может, хоть Кастиго-старший перестанет яриться. Тут к нему возвращается здравомыслие:

- Нет. Стойте, где стоите, Эстебан. Негоже моему секунданту бегать за этой швалью.

Уже неплохо. Я почтительно кланяюсь. Ждем. Наконец, подалась окованная железом дверь, пропустила на гладь расчищенного моста одного человека. Это не Себастьян, а рыцарь Эскуадо идет, не торопясь. Вот теперь мне уже не зазорно пойти ему навстречу, мы встречаемся ровно посередине моста:

- Утро доброе, мессен да Эскуадо.

- И вам желаю здравствовать, мессен да Вега.

Секундант сенешаля едва наклоняет голову в ответ на мое приветствие, я тоже не настроен расшаркиваться. Ну-с, что за новости?

- Я должен передать вам пожелание сеньора Себастьяна да Кастиго.

- Слушаю вас со всем моим вниманием.

- Мессен сенешаль изменил свое решение относительно оружия и выбирает щит-меч.

А вот это уже совсем против правил. Граф, верно, уже успел продумать тактику боя против моргенштерна. Вот теперь я с удовольствием передам обратно все, что мне изволит сказать по сему поводу сеньор Кастиго-старший…

- Я сообщу сеньору графу пожелание мессена сенешаля. Пождите меня здесь, прошу вас.

Граф встречает меня взглядом, в котором плещется бешенство:

- Что там?

- Ваша светлость, ваш брат в последний момент желает сменить оружие на щит-меч. Мы в полном праве отказаться, что я и намерен…

И замолкаю, повинуясь жесту графа:

- Сколько раз повторять, что мне безразличен этот вопрос? - Кастиго противу моего ожидания не взрывается негодованием, говорит негромко, хоть и резко. - Пусть дерется, чем хочет, или не дерется вовсе. Я устал ждать.

Очень хочется поспорить, но я не буду. Это его бой – напоминаю я себе.

- Я передам волю вашей светлости.

Возвращаюсь на середину моста. Передаю. Расходимся с Эскуадо на исходные, едва кивнув друг другу. Между тем неплохо, что народ ждет, наблюдая непонятные приготовления – пусть думает, что так оно и надо, пусть гадает, что это все означает. Публика должна получить желанное зрелище не сразу, ей полезно томиться в неведении и напряжении, главное в этом деле не пережать, не упустить момент.

Себастьян выходит грамотно – на самом излете этого самого момента, когда шепоток по берегам грозит разрастись в ропот. Рыцарь да Эскуадо, последовав моему примеру, объявляет выход своего сеньора, мерный гул толпы взлетает было ввысь, и тут же опадает. Противники двинулись друг навстречу другу, шаг, еще шаг, встали. Полетели на снег плащи – темно-зеленый графский и бурый, с королевским значком, сенешаля. Оруженосцы подают поединщикам щиты. Мы с мессеном Эскуадо занимаем положенные места, и я, раз уж мне выпала честь задавать здесь тон в соблюдении рыцарского обычая, возглашаю:

- От примирения обе стороны отказались. Пусть бой сей будет честным. Во имя доблести – начинайте!

* * *

Они застыли напротив друг друга, как две статуи – пойманные скульптором в момент высшего напряжения перед боем. Только глаза выдавали в них живых людей – алчущие крови, пышущие холодной ненавистью две пары очень похожих глаз. Но вот светлая фигура со сверкающим, отполированным до зеркального блеска круглым щитом ожила. Граф перенес тяжесть тела на левую ногу и неуловимо быстро, как ртуть, перетек на шаг вбок и замер. Пока он еще не закончил этого движения, Себастьян уже сместился темной тенью в противоположную сторону и застыл в той же позе. Противники через мгновение возобновили свой танец по кругу, плавно переступая и стремясь не выпустить взглядом ни единого движения другого. Они были в этот момент восхитительно красивы, и я не мог не любоваться этой смертоносной грацией двух великолепных бойцов.

Чернь на берегах затаила дыхание и неотрывно следила, как один хищник пытается подловить другого. И, как это обычно и бывает, пропустила момент, когда сеньор Диего молниеносно прыгнул вперед, обрушив меч поверх обтянутого черной кожей каплевидного щита своего брата. Реакция у сенешаля была отменной – он так ловко блокировал атаку, словно только ее и ждал, и тут же, воспользовавшись тем, что граф открылся снизу, рубанул ему по ноге. Кастиго-старший оттолкнул брата щитом и сам отступил на шаг, оба снова двинулись по кругу. Все это произошло в доли секунды, и народ вскрикнул уже после того, как они разошлись.

За графом Диего на снегу оставались кровяные капли, сенешаль несильно, но все же задел его повыше колена. Главное, чтоб Себастьян не измотал моего сеньора долгим боем, дожидаясь, пока тот ослабеет – пришло мне в голову, но я прогнал мысль прочь, продолжая напряженно вглядываться в поединщиков и двигаться вслед за ними, чтобы постоянно видеть обоих. Еще не хватало мне, как лапотнику, прохлопать новый удар. Он не заставил себя ждать, я зря переживал за графа – сеньор мой наметил удар в нижнюю позицию, но тут же ловко перевел его наверх, в плечо. Сенешаль легко закрылся от первого обманного удара, но не успел поймать второго, так немыслимо быстр он был. Сиятельные братья стоили друг друга, и левая рука младшего, державшая щит, дрогнула – Себастьян с трудом пересиливал боль. Северный Волк, не теряя ни секунды, ударил ногой в его чуть покосившийся щит, и хотя сенешаль не только удержался на ногах, но и отскочил с небывалой прытью, граф снова сумел достать его клинком, на этот раз в грудь. Теперь путь королевского наместника тоже пятнал кровавый след, братья кружили друг вокруг друга, как стервятники.

- Сдавайся! – крикнул граф Кастиго. – Прими мои условия!

Сенешаль презрительно ухмыльнулся ему в ответ:

- Я готов прекратить бой, если ты извинишься за оскорбления, которые…

Он не успел договорить, поскольку мой сеньор обрушился на него, как вихрь. Но во время размена любезностями Себастьян был настороже, поэтому столкнувшись щитами и перекрестив в мощном усилии клинки, противники снова отлетели друг от друга. Сенешаль был неприятно ранен, его рана весьма сильно кровоточила, и только мастерство фехтовальщика позволило ему уклониться от новой атаки старшего брата. Опьяненный успехом, Диего снова ринулся в бой и сам не заметил, как налетел на клинок специально поддавшегося ему младшего. Граф пошатнулся, но не упал, Себастьян отступил – он выиграл себе краткую передышку.

- Диего, - проговорил он, задыхаясь, - предлагаю разойтись миром.

Граф вскинул голову, пронзил своего соперника горящим взором, принимая одновременно боевую стойку:

- Тогда уходи из Камино. Либо приноси присягу мне, я готов сделать тебя бароном да Апертодьяно.

Себастьян расхохотался ему в лицо хрипло, страшно:

- Апертодьяно ты не получишь, даже убив меня. Это королевские земли.

Вместо ответа Диего прыгнул вперед, целясь в ногу сенешаля, открывшуюся из-за щита. Но второй раз его блестящий финт не прошел – брат разгадал повторение маневра и, прикрывшись щитом, рубанул наотмашь сверху и тут же отбежал назад на несколько шагов, хотя противник его не преследовал. Кровь залила плечо графа да Кастиго, он опустил свой сверкающий даже в пасмурный день щит и, покачнувшись, рухнул наземь. На секунду я зажмурился, так непредвиденно и жутко это было. Я готов был ко всему, как мне мнилось совсем недавно, но мне и в страшном сне не могло привидеться, что сеньор Кастиго будет убит. Я усилием воли раскрыл глаза и бросился к нему наперерез наместнику. С противоположной стороны спешил мессен Эскуадо, но Себастьян, отбросив в сторону щит, остановил нас обоих повелительным возгласом:

- Поединок еще не закончен. Мой брат жив, а мы уговорились биться насмерть.

Он медленным нетвердым шагом приближался к Диего и своей ослабшей, но безжалостной рукой начал заносить меч. Он был в своем праве по условиям дуэли, но его поступок был немыслим с точки зрения рыцарского вежества и благородства – ему самому было предложено сдаться, когда он получил серьезную рану. Я, не в силах спокойно смотреть на это бесчестье, снова ринулся вперед, простирая к сенешалю руки:

- Остановитесь! Я прошу милости победителя для моего сеньора, графа да Кастиго.

Себастьян остановился, его тонкие бледные губы исказила гадкая усмешка, темные глаза не оставляли надежды на то, о чем я просил. Его самого шатало, он держался на ногах усилием воли. Запрокинув голову, он с усилием пытался вдохнуть – прошлая короткая тирада отняла у него остатки воздуха в раненом легком. Задул ветер, вороша встрепанные волосы сенешаля и жаля мое лицо морозным дыханием. И тут невообразимое явление заставило вскрикнуть всех, кто не сводил глаз с братьев да Кастиго – солнце вдруг пробилось сквозь сумрачную пелену и залило золотистым светом мост. Себастьян болезненно вскрикнул и прикрыл лицо свободной рукой – его ослепило лучом, сверкавшем в крохотном разрыве туч.

* * *

Я в немом восторге созерцал сию картину – поверженного графа посреди сияния и сенешаля, зажмурившегося от нестерпимо-яркого света. Я пожалел, что не владею искусством витража, дабы запечатлеть в окне собора для потомков знак Божий – словно сами небеса призывали Себастьяна к милосердию, раз глас человеческий ему был чужд. У меня закружилась голова от пьянящего прилива сил, будто солнечный свет вливал бодрость в мои члены, и кровь быстрее бежала по венам. Одновременно я наблюдал с расстояния шага, как кровь перестала струиться по груди наместника из вспоротой мечом дыры на куртке. Себастьян, внезапно для самого себя вздохнувший полной грудью, схватился за свою рану, точно хотел вложить в нее персты, но даже мне был виден сквозь порванную ткань рубец, как от старого шрама. В этот момент с другой стороны от меня граф да Кастиго начал подниматься.

Я словно в столбняке не мог пошевелиться, только переводил взор с одного чудесно исцелившегося брата на другого, а сеньор Диего, румяный и бодрый, вставши на одно колено, весело глянул снизу вверх на своего братца:

- Продолжим?

Солнечное сияние угасло, и я увидел, что зеркальный щит моего сеньора покрылся трещинами и потускнел. И тут у меня над ухом просвистел клинок, я едва успел отпрянуть назад, поскользнулся и упал, а сенешаль, не дожидаясь, когда его старший брат окажется на ногах, ударил по нему, целя в голову. Граф Кастиго чудом уклонился, но меч опять скользнул по его плечу, оставив легкую рану там же, где только что затянулась смертельная. Диего перекатился, вскочил на ноги и выкрикнул, занимая боевую позицию:

- Защищайся, негодяй!

Себастьян меж тем быстро отступал к своим рыцарям, застывшим у воротной башни. Набрав воздуха в грудь, он заорал на всю реку:

- Призываю вас в свидетели, люди! Граф Диего колдовал и колдовством вернул себе жизнь, проиграв в честном поединке со мною!

Я насилу поднялся на ноги и повернулся к графу – в его глазах плясал безумный, яростный огонь, губы шептали: «Выродок…». Внезапно он резко вскинул руку с мечом вверх, и в тот же миг вверху и позади нас, в бойнице донжона, щелкнула пружина арбалета. В левое плечо Себастьяну вонзился болт, пущенный прицельно, но слегка промахнувшийся – стрелок взял слишком вбок и выше, чем надо. Мне показалось в тот миг, что в мое сердце также вошло холодное железо – мой сеньор оказался не менее бесчестен, нежели его брат, а в чем-то даже хуже. События на мосту между тем развивались стремительно.

- Ко мне! – выкрикнул граф Кастиго.

- Ко мне! – вторил ему, скрючившись и зажимая рану, Себастьян. Королевское воинство на том конце моста очнулось, рыцари побежали вперед, прикрыли наместника своими щитами и, пятясь, повели его в башню. Диего бросился в погоню, за ним с мерным бряцанием устремились его бойцы. Люди на льду реки и на стенах закричали, там начиналась паника и давка. Во всей этой суматохе я сам не знаю, как, оказался рядом с графом. Я бежал, чуть отставая от него, и отчаянно орал ему в спину:

- Стойте! Вы потомок королей!

Он замедлил шаг, повернулся ко мне и, пока его люди обтекали нас с двух сторон, ответил с жутким оскалом:

- Все честно, Эстебан.

Я остановился и отвечал ему громко, сквозь грохот оружия и бешенные удары собственной крови в висках:

- В этой дуэли я вам не секундант, ваша светлость.

Похоже, что он меня не услышал – ворота башни уже пропускали внутрь отряд сенешаля, и граф далеко впереди от меня кричал своим воинам:

- Вперед! Смерть трусам и подлецам!

Я замешкался, пропуская нестройную железную толпу – в этой своре, раззадорившейся кровью жертвы, мне не было места. С середины моста, где я остановился, мне было видно, как две кучки воинов сшиблись у дверей воротной башни. Граф размахивал мечом в самой гуще схватки, сенешаля уже успели провести внутрь. Королевских латников было больше, они сумели, хоть не без труда, отбросить нападавших и запереть ворота. На головы нападающим, пытавшимся высадить окованные железом двери, сверху начали обрушивать камни, два человека из графских упали. Сеньор Диего громовым голосом приказал отходить, а сам, отступая, переложил меч в левую руку, за щит. В его правой ладони блеснул какой-то небольшой предмет, с силой размахнувшись, граф зашвырнул его в бойницу – я мог бы поклясться, что в той каменной щели мелькнуло на миг и тут же отпрянуло вытянутое бледное лицо сенешаля. Ветер усиливался, тучи сгущались, стало заметно темнее.

Кто-то из графского отряда, проходя мимо меня, дернул грубо за плечо, в следующий миг меня уже заталкивали в ворота донжона. Как сквозь толщу воды я слышал гневный голос графа, вопрошающего, хватит ли сил осадить город. Кто-то, по-моему, барон да Руто отвечал ему сдержанно, что зимой не хватит никаких сил. Далее они о чем-то спорили, воинство вокруг гудело недовольно и гремело доспехами. Похоже, здравомыслия рыцарей хватило, чтобы переубедить рвущегося в бой его светлость, потому что вскоре мы уже были в седлах и неслись чрез усиливающуюся пургу в сторону замка Руто.

Сказать, что я был потрясен увиденным, значило промолчать, ибо все мои чувства пребывали в смятении. Сперва великолепный, истинной красоты бой, затем Божье чудо и напоследок две подлости благороднейших сеньоров, одна за другой. Все это вертелось в моей памяти, душило меня изнутри, и должно было вылиться либо в балладу, либо в некий дикий поступок.

Находясь в томлении духа, я плохо запомнил, как мы добрались до замка, кто помог мне спешиться, и где я находился все то время, пока меня снова не повели по коридорам. Сознание вернулось ко мне, лишь когда я предстал пред очи сеньора да Кастиго. Я молча склонился перед Северным Волком, а выпрямившись, встретил его настороженный взор и спросил, через силу выговаривая слова:

- Чем еще я могу служить вашей светлости?

Граф отпустил взглядом мои глаза и шагнул мне навстречу. «Ударит, - подумалось мне безразлично, - а потом повесит». Я сам удивлялся себе – мне словно стала недорога моя шкура после всех чудес и мерзостей, на которые я в этот день насмотрелся. Я машинально заслонился рукой, но сеньор Диего вдруг взял меня под локоть и повел к столу. Мир еще не устал меня изумлять в этот день. Усадив меня на лавку, его светлость присел рядом и заговорил как-то странно – как будто бы сочувственно:

- Не расстраивайтесь из-за моей горячности – я всего лишь не терплю трусов. – Его лицо выражало лишь грусть, от гнева не осталось и следа. - Я был в ярости от поведения моего младшего брата – сам бросил вызов и сам же бежал с поединка…

Тогда я тихо, но уверенно возразил:

- Я не от того расстраиваюсь, сеньор мой граф.

- Вот как? – Кастиго-старший перевел на меня внимательные глаза. – Тогда отчего же?

И вот тогда тот дикий поступок, что зрел в моем сердце, точно в алхимическом тигле, наконец выкристаллизовался и обрел форму.

* * *

Слова мои, закаленные в горниле ярости и охлажденные разочарованьем, ковались в речи, прямой, как клинок:

- Когда я просил у вашего брата, вашу жизнь – уж не знаю, почему, но я назвал вас своим сеньором. Клятв верности я вам не приносил, но эти слова уже сказаны. Примете ли вы, граф да Кастиго, присягу от безродного школяра, безызвестного бастарда?

Брови у его светлости поползли вверх, он явно от меня того не ждал, но не все же ему одному было вечно ошарашивать окружающих. К его чести он быстро принял непринужденный вид и отвечал с улыбкой, как бы в шутку:

- Отчего ж не принять? Воля ваша.

Сердце у меня билось спокойно и ровно, но я слышал его удары, словно гром колоколов, когда преклонял колени. Граф протянул мне ладони, и я вложил меж них свои и заговорил слова, что смутно помнил по какому-то толстому фолианту с Имперской геральдикой, каковой мне попался во время оно в библиотеке Сориенны. Однако, не поручусь, что я точно воспроизводил прочитанное года три назад, скорей те речи мне подсказывало сердце:

- Впредь от настоящего часа, я, Эстебан Вега, не обману Диего графа да Кастиго, ни в том, что касается его городов, замков и феодов, ни в том, что касается его самого. И не лишу его жизни, и не захвачу в плен, и ни один мужчина и ни одна женщина по моему наущению не сделает этого. И, граф Диего, я буду твоим помощником по чести и без коварства, в тот самый час, когда ты призовешь меня.

И сеньор Диего граф да Кастиго произнес тогда безо всякой издевки хорошо известный ему ответ:

- Принимаю тебя, достойного рыцаря, на службу под свою, Диего да Кастиго, защиту и покровительство и обязуюсь опекать и защищать тебя до последнего часа, а также всех твоих подопечных и имущество. Обещаю не чинить против тебя никакого злодеяния и злоумышления и судить справедливо по закону. Встань, Эстебан да Вега, рыцарь и защитник королевского герба Кастиго.

Я встал с колен, а наследник завоевателей Энтрады поднялся со скамьи и направился к очагу, где весело потрескивали поленья. Я лишь тогда заметил, что левая рука двигается у него неловко и даже под свободным рукавом заметно выступает повязка – я, к стыду своему, уже успел позабыть, что его светлость ранен.

Заняв свое любимое место и глядя в огонь, он безмолвствовал так долго, что я успел разобраться внутри себя, что за странность только что сам учудил. То был не только безудержный порыв, но весьма разумное деяние – раз уж граф изволил проявлять ко мне свое участие и милостиво принимать мои выходки, было резонно закрепить это положение дел каким-то соглашением, пока переменчивый нрав Северного Волка не взял свое, и меня не вышвырнули вон. И лишь сейчас мне стало ясно, как день, что я ему был зачем-то нужен – было бы иначе, он не стал бы сначала звать меня в секунданты, а затем принимать мою присягу. Когда я дошел в рассуждении до этого вывода, граф негромко бросил через плечо, зная, что я последовал за ним и ловлю каждое его слово:

- Странна ваша разительная перемена. Совсем недавно вы мне были не секундант и не помощник, а теперь уже - присягаете на верность. Чем объясните мне это, рыцарь герба моего?

Он тогда все же услышал меня на мосту сквозь шум атаки, и это было хорошо, я мечтал поговорить с ним как раз на эту тему. И я ответил новым для себя тоном, внешне почтительным, и вместе с тем хранящим на дне достоинство, невесть, откуда у меня в фиглярском запасе отыскавшееся:

- Теперь, мой сеньор, придется мне исполнять свою клятву, и по чести и без коварства, не обманывая вас, говорить все, что я думаю о сегодняшнем поединке и лично про вас. – Граф стремительно повернулся ко мне и вперил испытующий взор в мое лицо, однако, я не отвел глаз. - А потом можете наказывать меня, как дерзкого своего вассала.

Чем меня всегда привлекал его светлость, так это его воистину королевской выдержкой и спокойствием. Он, храня невозмутимость, отвечал мне величественно, и при том приветливо: «Слушаю». Со мной частенько раньше бывало, что язык мой молол быстрей, чем шевелились мозги, и через то я неоднократно огребал себе неприятностей. Но на сей раз все было не так, я слишком хорошо чувствовал, что мне надлежит высказать, и желал лишь одного – быть услышанным:

- Что до моего поступка, каковой представляется вам странным, то он прост предельно. Ежели бы вы победили по чести, я бы раскланялся и пошел воспевать ваши подвиги по кабакам. Если бы вы погибли, то я бы скорбел о вас. Ну да раз все вышло так, как вышло, то должен же кто-то сказать вам правду, чтобы вы выслушали.

Граф смотрел на меня внимательно, без злобы и без улыбки, он лишь облокотился на каминную полку и ободряюще мне кивнул:

- Я слушаю, слушаю. Продолжайте.

И я продолжил.

- Ежели совсем коротко, то печалит меня вот что. Сейчас ни одна живая душа в Энтраде не поверит вашим словам, что силы ваши с братом были равны, и что за Себастьяном стояла некая демоническая тень, ибо она отнюдь не была явлена. А скажут про вас, что вы колдовством воскрешены были из мертвых, и подло напали на своего противника, поправ законы рыцарской чести.

Кастиго вскинул ладонь вперед, заграждая мне уста, и я послушно замолк, ожидая графского слова. Его светлость промолвил строго:

- То было не колдовство, а сила свыше, что даровала исцеление и мне и Себастьяну. И это он подло нападал на меня, а я лишь преследовал трусов, бегущих с поля боя.

К несчастью граф принадлежал к тому сорту людей, что полагают свои собственные действия совершенными, и потому легко оправдывают себя, даже в случае полной неудачи. Я возразил, стараясь выбирать аргументы, каковые обычно производили на моего сюзерена впечатление:

- Может и так, мой сеньор. Но людская молва разнесет по свету, что вы как одержимый кидались на брата своего, пытаясь лишить жизни и себя, и своих людей.

Граф стиснул пальцы в кулак и процедил сквозь зубы:

- Не стоит полагать, что я одержим и не владею собой, даже когда я в гневе. Мои люди живы и здоровы, все в замке, и Себастьяна они гнали до самой его норы. Если бы не зима, сейчас этот город был бы уже в осаде.

Похоже, моя стрела попала в цель. Я подхватил:

- Вот-вот, и я об этом. Вы приняли вызов на поединок, но перевели все в бойню. – Я заметил, что вывожу графа из себя уже больше, чем следует, и поспешил прибавить. – Попрошу и вас понять меня - я принимаю вашу убежденность и верю вам, но, ежели люди меня спросят о вашем поединке, я, пожалуй, затруднюсь с ответом.

Его светлость раздраженно спросил:

- В чем затруднение? Спросят – говорите правду, вы все видели.

«Осторожней, осторожней, Эстебан, - занудели мне в оба уха благоразумные голоса, давно не посещавшие меня. – Терпение сеньора не безгранично…» Я тряхнул головой, отгоняя непрошенных гостей, без которых я уже привык неплохо обходиться, и ответствовал так:

- В том-то и дело, ежели рассказывать всю правду без прикрас, то получается, что вы совершили прилюдно кучу странностей, а ваш брат – весь чистенький и подозрительно похож на оскорбленную невинность. – Я прижал руку к сердцу и с чувством договорил: - У меня к вам лишь один вопрос: что дальше собираетесь вы делать с этой гнусной историей, сеньор мой?

Граф сощурился и бросил на меня пристальный взгляд – видно, до него начинал доходить смысл моих речей. Он снова в задумчивости уставился в камин и после недолгой паузы произнес, не отрывая глаз от огня:

- Ну, что ж, я скажу вам еще кое-что. Меня благословили жрецы на Солсио Вернао – в летний праздник. Я прошел испытание, и сила Энтрады признала меня истинным королем. Видимо, она и даровала мне и моему брату исцеление. – Его лицо будто окаменело, он говорил тихим голосом, не сулившим ничего доброго – неясно пока только было, кому. - Я хочу, чтоб вы, мой верный рыцарь и секундант моей дуэли, понимали, на что я опираюсь, и не судили меня слишком строго. Но не стоит болтать об этом направо и налево, меня устраивает слыть для своих врагов опасным злодеем. Тем, кто прикончит оскорбленную невинность.

Его светлость был очень в себе уверен, я вынужден был отступиться со своими упреками, и заметил только:

- Вы выбрали тяжелый путь, и слишком большой удачей надо обладать, чтобы идти по нему. Ваши союзники могущественны и верны вам? Ваши силы неистощимы?

Граф неприятно усмехнулся:

- Мои силы… Самое мелкое графство, самая жалкая, бесплодная земля во всем домене, нищая казна. Если бы не моя удача, давно лишился бы и этого и скитался по Руинам. А уж мои союзники – никому не пожелал бы таких. Но кое-что у меня за душой есть, для моих противников…

Меня уже не надо было убеждать, что у его светлости всегда найдется в запасе пара неприятностей для его врагов. Но начав говорить суровую правду, незачем было сбиваться на утешительное вранье, и я сказал:

- Даже если так, боюсь, воевать вы будете с большими потерями, и предавать вас будут часто. – Я поспешил на всякий случай прибавить. – Не беспокойтесь, я не о себе – я-то своему слову верен...

- Все, кто мог, уже предали. – Успокоил меня Кастиго. И от этих простых жестоких слов я оторопел больше, чем от всех его языческих тайн. Я схватил открытым ртом воздуху и не нашелся, что ответить, а граф помолчал немного и вдруг прибавил самым будничным тоном. – Знаете, что, Эстебан, ступайте-ка отдыхать. Завтра мы поутру выезжаем в Арабалло, готовьтесь в дорогу.

Разговор был окончен, он оставил привкус горечи и тяжесть недовысказанных слов, мне оставалось лишь вздохнуть:

- Увы, мне не понять, на что вы рассчитываете и на чем держитесь, ваша светлость. Надеюсь, со временем пойму.

Я поклонился и собрался было выходить, но граф Диего решил, что с меня в этот день еще не достаточно его сюрпризов, и поинтересовался мне вослед:

- Хотите узнать, Эстебан, на чем я держусь? – Я повернулся с бьющимся сердцем, ожидая услышать нечто, объяснившее бы все и сразу, а граф перешел на заговорщицкий шепот. – На одной своей репутации злого колдуна и голом нахрапе. Нет у меня никаких тайных сил, друг мой, только об этом никто не знает.

И, наслаждаясь видом моей ошарашенной физиономии, внезапно злодейски подмигнул. Я вымолвил первое, что пришло мне в голову и искренне слетело с языка:

- А я-то по наивности считал, что это я авантюрист, ваша светлость…

* * *

Хенна Дегил, ноябрь 153 г. от з.Э.

Перед тем, как выйти от Бичо, я спросила у него:

- Пабло, скажите, голубь, который принес вам письмо от вашего друга – это тоже особый способ связи, доступный демонам?

Слайдер удивленно моргал, непонимающе на меня глядя. Потом до него дошло, он хлопнул себя по лбу (руки у него уже зажили, как раз этим утром сняли повязки) и с готовностью ответил:

- Ну, я получил его от Сесара, но его голуби обычные, он при мне их покупал на рынке. Дело в другом.

Пабло впервые назвал своего дружка по имени, но я уже не сомневалась, с кем он связался. Он тем временем полез за пазуху и вытащил из потайного кармана небольшой камушек:

- В Эсказо есть один умелец, который нашел секрет, как обмануть сизаря и заставить его принимать за голубку камень. Говорят, эта штука готовится из перьев голубицы, скорлупы ее яйца и крови. – Бланко протянул мне свое сокровище на ладони и смущенно прибавил. – Я думаю, что это самое что ни на есть темное колдовство, но уж очень удобно, особенно по зиме, не надо с собой огромную клетку таскать…

Я с облегчением вздохнула и сказала, разглядывая комочек необожженной темной глины:

- Не думаю, что это колдовство, Бичо. Спасибо, что объяснили.

Теперь мне было, что рассказать Пересу и чем оправдать своего пациента. Ирония судьбы состояла в том, что «самое что ни на есть темное колдовство» голубь принес с собой в записке, но слава колдуна закрепилась не за Сесаром, а за мастером-голубятником, путем проб и ошибок нашедшим верный рецепт для состава, подманивающего птицу. Все-таки дикость в Энтраде царила беспробудная, и, к сожалению, здесь вряд ли скоро появятся Коллегиумы Святого Флегонта, способные частично исправить это положение дел.

Доделывая оставшиеся у меня на этот день несложные дела по Госпиталю, я невольно обращалась мысленно к предстоящей встрече. Итак, глупостей мне не обещали, будут исключительно взвешенные и продуманные действия. Единственное, чего мне стоит всерьез опасаться, так это вызова на диспут, но сомневаюсь, что Сесар начнет знакомство с этого шага. Так рисковать можно, только будучи очень уверенным в себе. На его месте я бы хоть присмотрелась для начала. Единственное его преимущество – он знает, зачем ему этот разговор, он совершенно осознанно подослал ко мне своего данника, заморочив ему голову. А я представления не имею, зачем я понадобилась демону Алого Двора, и что ему про меня наговорили «разные люди» в Аменазе.

Некоторое время я честно перебирала версии, но все они были какие-то невыразительно-скучные, так что я вынуждена была признать, что пытаюсь подстелить себе соломки там, где это не получится сделать. Случай был ровно такой, что надо идти и разговаривать, а потом уже разбираться. Если честно, меня застали врасплох, и теперь мне было просто боязно, но в таких вещах всегда противно сознаваться даже самой себе.

К тому времени, как я пришла к этому неутешительному выводу, я закончила все дела и осталась в своей комнате наедине с запиской Алого вассала. Я не дала себе благовидного предлога оттянуть встречу «еще чуть-чуть» и перечитать весь Часослов, а постаралась молитвой привести мысли и чувства в порядок. Затем обмакнула перо в чернила, забралась с ногами на кровать – я примерно представляла, что будет дальше – и, расправив записку на жесткой подушке, нацарапала требуемый ответ. Сначала ничего не произошло, а потом перо выскользнуло из моих пальцев. Я задумчиво смотрела, как оно медленно падает на пол, слишком медленно. Я перевела взгляд на записку и обнаружила, что письма дона Сесара у меня в руках нет, и сижу я не на кровати, а на краю каменистого обрыва. У меня закружилась голова – перо, вращаясь, летело в пропасть, на дне которой клубилась мгла. Наваждение поглотило меня, начиналась игра по правилам демона.

Я отодвинулась от края бездны, поднялась на ноги и огляделась. Древние, невысокие горы, поросшие густым лесом, сырой ветер, гоняющий по ущелью клочья тумана, сумерки. И совсем недалеко от меня, шагах в пятидесяти, покосившаяся старая хибара. Я присмотрелась внимательней и поняла, что это – кузня. Над крышей вился дымок, внутри мелькнул огонь, звякнуло железо – меня ждали. Я осенила себя Знаком Колеса и пошла. Ничего он мне не сделает, если я ему не позволю, надо постоянно напоминать себе об этом, чтобы не забыть.

Когда я подошла ко входу, меня приветливо окликнули изнутри:

- Входите, сестра Хенна.

Хорошо, зайдем. Теплый запах окалины и пара защекотал ноздри – тут совсем недавно ковали, угли горна еще не простыли, и факел на стене догорал. За ветхой стенкой во дворе кузнец плескался в бадье, отфыркивался, разбрызгивая здоровую усталость и удовольствие от прохладной воды. Вот он вошел, на ходу натягивая рубаху, протиснувшись через узенькую дверь сбоку от наковальни – я сначала даже и не приметила второго входа. Вглядываюсь, но вижу только коренастый силуэт, неторопливо двигающийся вдоль стены.

- Вы погодите, я сейчас – пока вас ждал, поработал немного, извините.

Ничего, я не в претензии. Молчу, жду, пока он запалит свежий факел и загасит старый в ведре. Пододвигает ближе к горну скамьи, поворачивается, и я вижу, что его лицо застыло в неподвижной железной маске, не выражающей ничего. Мне оказали большую честь, показали истинное демоническое обличье, это человеческое тело для него – личина.

- Да вы садитесь, не стойте. – Губы не двигаются, в прорезях глаз пустота. Я приближаюсь, стараясь двигаться неторопливо, присаживаюсь, вопросительно смотрю. Ваш ход, дон Сесар. Он хмыкает, садится по другую сторону от очага, сообщает мне бесшабашно. – Я друг Бичо Бланко, собственно, встречаюсь с вами по его просьбе.

У моего братца Эста такая же манера говорить, когда он хочет казаться жизнерадостным балбесом. Ладно, как скажете. Мне почти неинтересно, если дальше так пойдет, можно будет разворачиваться и уходить. Я отвечаю ровно, вежливым, но скучным тоном:

- Мне неприятно наше знакомство, но я обещала Бичо, что поговорю с вами.

Он сдавленно хихикает – странно и жутко смотреть на безжизненный слепок лица, издающий такие звуки:

- Меня, кстати, можно называть Сесаром, я откликаюсь. – Он перестает давиться своим смешком и говорит доверительно. – Бичо – великий сводник, мне тоже не больно-то хочется с вами общаться.

Да ладно, не хочется ему. Зато зачем-то надо, иначе бы не пришел.

- Отлично, значит, мы не будем тратить время попусту. Мне не хотелось бы называть вас чужим именем, которое вы присвоили. Как вас называют в Алом дворе?

То ли сквозняк гуляет между двумя открытыми дверьми, то ли на улице задул ветер – пламя факела ослепительно вспыхивает, тень моего собеседника вырастает, и его затрапезная фигура вдруг выглядит внушительней и строже, даже рубаха, кажется, побелела и разгладилась. Узкие щели лица-маски упирают незримый взгляд в мои глаза:

- Оружейник.

Могла бы и сама догадаться. Это, безусловно, не истинное имя, его Сесар не идиот мне называть, а вот Предназначение – это не секрет. Весь его вид говорит сам за себя. Конечно, он кузнец мечей Алого сеньора, так его и зовут при Дворе. Чуть склоняю голову:

- Спасибо.

Он снова издает хрюкающий звук, принимает простецкий вид деревенского умельца:

- Да не за что.

Так, хватит уже светски болтать, пора познакомиться поближе.

- Я хочу сказать вам только одну вещь, Оружейник. Я довольно давно знаю, кто вы такой, и если у дона Сесара будут неприятности, учтите, что частью из них вы обязаны мне.

Если бы у него была мимика, я бы увидела, как он поджал губы:

- Ну что ж, учту… И тем не менее расскажу вам о моих желаниях, как того хотел Бичо. Не знаю, зачем ему это, но он очень просил. Желания у меня, хочу предупредить, странные, не сказать идиотские, меня даже друзья при Дворе считают придурком...

Меня мало волнуют пристрастия твоих друзей в Алом Дворе.

- Сказано: «Если вам не хочется нечто делать - не делайте и не лгите себе».

По углям ползут язычки жаркого золотистого пламени, Оружейник резво отодвигается от меня на другой конец лавки, выставляет вперед угловатое плечо, словно защищаясь:

- Тихо-тихо, не так резко, сестра Хенна. – Пальцы его крючатся, скребут ногтями лавку. – Я же чую вашу силу, обжигает, знаете ли…

Не знаю, что ты там чуешь, а вот Святое писание тебе не по нутру. Ничего, потерпишь.

- Вы знали, кого позвали на разговор, Оружейник.

Он кивает, усаживается поудобнее в своем углу:

- И то верно. – Помолчали. Потом он говорит, опять вернув себе веселенький легкий тон. – Так вот, дело в том, что у меня уже давно сидит в печенках весь Алый Двор, и оптом и в розницу…

Глава 10

- Он деловой человек, - нежно и мягко произнес дон. - Я

предложу ему сделку, от которой он отказаться не сможет.

Марио Пьюзо

Эстебан да Вега, ноябрь 153 г. от з.Э.

В суете и неразберихе отъезда из замка Руто, пока слуги, будто оглашенные носились по двору, натыкаясь на господ и получая раздраженные тумаки, мне нежданно передали посылку. Неприметный человек, похожий на одного из местных бездельников подлого звания, протиснулся сквозь толпу челяди, поднырнул под брюхом коня, когда я проверял подпругу, и неприятно быстро оказался вплотную ко мне:

- Мессен Эстебан да Вега?

Я сперва подозрительно воззрился на его рожу, едва различимую под темным капюшоном, соображая, откуда ему меня знать, но вспомнил, что вчера меня могло лицезреть во всей красе все Камино со стен и берегов, и кивнул:

- Слушаю, любезнейший. – Я всегда легко подхватывал чужие словечки, вот теперь ко мне прочно привязывалась манера его светлости. В ответ мне протянули утепленную сукном небольшую клетку с голубями и запечатанный свиток:

- Его милость Себастьян да Кастиго вам передать изволил.

Темный человечек исчез быстрее, чем я взломал печать, а тут еще прозвучал сигнал к построению и графский отряд начал вытягиваться через ворота прочь из гостеприимного замка. Я засунул послание за пазуху, рассудив, что отвечать все одно до привала не получится, а сенешаль – не Мари, чтоб мне жадно вчитываться в строки, начертанные его рукой, но само по себе все это было прелюбопытно. На ближайшем же постоялом дворе, где людям и лошадям дали роздых, я прочитал: «Мое приглашение остается в силе, буду рад видеть за чашей вина и приятной беседой». И далее мне советовали не выбрасывать из клетки какой-то камень, дабы голуби его милости могли меня находить. Я припомнил, что мессен Себастьян по словам его сиятельного брата также не брезгует языческим чародейством, и пошел на всякий случай докладываться своему сеньору.

Статус мой не позволял еще запросто входить без доклада, однако, я успел при подготовке поединка задружиться с оруженосцем графа, приятным юношей по имени Риккардо, младшим сыном барона Арридо, так что в белой комнате, где его светлость изволили вкушать пищу в окружении особо приближенных лиц, я оказался быстро. Но переговорить со своим сеньором мне удалось не сразу.

- Благородные мессены! – Возгласил граф Диего при моем появлении. – Отныне рыцарь герба нашего Эстебан да Вега к услугам вашим, прошу любить и жаловать.

Под взглядами графских рыцарей мне стало неуютно, но тушеваться пред равными себе благородному идальго было бы странно, потому я быстренько отыскал по карманам и вежливый поклон, и учтивую улыбку, и даже некое подобие заздравной речи. Знакомясь и выслушивая сдержанные слова ответных приветствий, я не мог не расслышать у себя за спиной внятного: «Марков выкормыш…», но не стал расстраивать славного рыцаря Серсо, что тот ошибся с точностью до наоборот – Орсено был, пожалуй, последним из графских вассалов, кто согласился бы принять меня под свое крыло. Между тем все формальности уже были соблюдены, разговор за столом возобновился, а я оказался за плечом сюзерена, оглянувшегося на меня недовольно: «Ну, что у тебя?». Я протянул ему записку, граф, разглядев почерк, сперва вздрогнул, потом увидел, что послание адресовано мне, быстро пробежал его глазами и вернул обратно. Он помолчал недолго, затем поманил к себе и тихо сказал, когда я наклонился:

- Когда мне доложили про посланца, я уж было подумал, что вы успели в Камино завести себе в подружки грамотную девицу. – Он бросил быстрый взгляд на мою некстати зардевшуюся щеку и негромко рассмеялся. - Ценю честность, мог ведь и скрыть от меня.

Я ответил так, чтобы слышно было лишь ему:

- Если сеньору моему угодно будет, я всех этих голубей отпущу прямо сейчас, а булыжник заклятый выкину в сугроб.

Граф живо произнес:

- Нет-нет, еще чего! – Он снова понизил голос и прибавил обычным для себя приказным тоном. – Будете общаться, раз моему брату так угодно, а если вдруг что интересное узнаете – докладывайте.

И отпустил меня величественным жестом. Мне было о чем поразмыслить до следующего разговора с его светлостью - теперь все мои дела принимали совершено внезапный оборот, так что пора было бы и подумать, как мне поддерживать отношения с баронессой Элурией, доном Увадой и другими милыми людьми и что говорить о них своему сеньору. Я еще не успел осознать, что означает мое внезапное приближение к персоне Северного Волка, понимая покуда лишь одно – я отдал графу свой меч и свою верность, но душу я давно подчинил иному владыке, хоть и служил ему, прямо скажем, не особо усердно... Я поймал себя на том, что рассуждаю слишком уж высокопарным слогом, даже для рыцаря, и признался себе попросту – подводить сестрицу Хенну я не собираюсь, и это сомнению не подлежит, а со всем остальным как-нибудь да разберусь.

Пока мы продирались сквозь сугробы до следующего привала, мысли мои затаились в глубине черепа и не отягчали и без того нелегкий путь. Но как только я оказался в теплом крестьянском домишке, где судьба уготовала мне ночлег, соображения мои как будто оттаяли, и вместо того, чтобы предаваться заслуженному отдыху, я принялся сочинять письмо дону Педро. Для начала я живописал ему поединок, стараясь не отступать от фактов, но трактуя их особым образом, дабы не порочить своего сеньора. Это было нелегко, особенно при том, что на меня глазели изумленные хозяева, забившиеся в хате по углам, да и попутчики мои, добрый рыцарь Альяро с его челядью откровенно недоумевали, чем это я занялся на сон грядущий. Я объяснил, что сочиняю балладу для своей дамы сердца, и от меня отступились, правда, с некоторым недоумением.

Окончив сцену с поединком, я сделал еще приписку, в коей холодно поставил в известность своего столичного патрона, что это будет последними сведениями, коими я его снабжаю, ибо поступил на службу к сеньору да Кастиго, а рыцарское достоинство несовместимо с теми поручениями, каковые я брался некогда исполнять для Канцелярии ее Величества. Пожалуй, я был слишком суров с моим кормильцем, искренне переживавшим, когда я пропал со связи, и в каждом письме заботливо интересовавшимся с тех пор, не случилось ли со мной какого несчастья. Но мне было важно оборвать раз и навсегда свой контракт с канцелярией, запустив напоследок историю, кою трудно было бы не принимать в расчет. Пускай, подумал я тогда, мессен маршал задумается, сравнив рассказ сенешаля Себастьяна и мои сочинения, наверняка в этих двух повествованиях найдутся расхождения не в пользу Кастиго-младшего, а отношения при дворе всегда сложны, и вряд ли сенешалю и маршалу нечего делить. Отправив одно послание, я со вздохом принялся за другое, грозящее отнять у меня еще одну добрую толику сна – надо было рассказать все то же самое сестренке, уже безо всяких выкрутасов, а по сути дела, однако, я справился и с этим, и, кляня свою сознательность, наконец заснул.

Чутье меня не подвело и в этот раз – я вовремя отправил срочные письма, поскольку последующие дни слились для меня в один сплошной кошмар из снега и бездорожья, и мне стало вовсе не до переписки. Добираясь до жилья, мы все валились с ног, но пережидать метели не имело никакого смысла – подступал декабрь, время смертоносного дыхания Черного ветра, мы рисковали застрять в каком-нибудь захолустном Травесио на всю зиму. На десятый день с начала пути, потеряв трех лошадей и одного человека, мы все же достигли неуютных, но столь нам желанных башен Арабалло, и чудо еще, что я не подхватил простуды либо кашля – большинство наших спутников по приезду сразу слегли, лишь его светлости все было нипочем.

Не успев даже чуть передохнуть от тягот пути, я получил ответное послание дона Увады. Вскрывать его мне не хотелось – на такие сообщения, как мои, по здравом размышлении ничего не отвечают, а уж если ответ пришел, значит, писан он был в сердцах под влиянием обиды. Но, поскольку письма не кусаются, я все ж таки вскрыл печать. Оказалось, что я думал о доне Педро хуже, чем он того заслуживал – разумеется, я его расстроил и формою, и содержанием своего письма, однако, мой корреспондент оказался на диво благоразумен. Он справедливо замечал, что каждый выбирает по себе и службу и государя, и тут же искренне сожалел о том, что я, человек достойный и честный, присягу дал клятвопреступнику и предателю короны. Было бы странно, если б доверенное лицо королевского маршала нашло для графа Диего более лестные эпитеты, так что я решил попросту не обращать на эти выпады внимания. А заканчивалось письмо весьма доброжелательной надеждой на то, что нас с мессеном Увадою не разделит окончательно вражда между нашими сеньорами, и даже предложением выпить как-нибудь, ежели судьба занесет меня в Собиранио. Будь рядом со мною сестра Хенна, непременно бы сказала, что меня вербуют в двойные агенты, но поскольку, хвала Спасителю, ее в Верании не было, пришлось мне самому себе об этом сообщить.

Поначалу служба моя при дворе Северного графа была отнюдь не обременительной. Во время обеда мне надлежало присутствовать за столом его светлости – на самом дальнем конце, вместе с такими же, как я, безземельными рыцарями, но все ж таки. Да еще один раз был я вызван к казначею для получения вознаграждения за поездку в Камино. Награда мне была выдана серебром и не превышала обычной платы, каковую я получал за свои стишки от благородного маршала, но я всерьез подумывал о том, чтобы в следующий раз отказаться от очередного кошмарного сочинения, раз уж у меня появился иной источник дохода. А полезши сразу по приезду в чехол с лютней за письменными принадлежностями, кои я там по обыкновению хранил, я обнаружил, что верная моя восьмиструнная подруга пострадала в пути – дека лопнула от мороза и звук у инструмента полностью пропал. Я, понятное дело, расстроился, но честно отметил про себя, что скорбь моя по звонкоголосой даме не столь глубока, какой была бы еще месяц назад. В итоге я счел это знаком – время музыки истекло, для меня наступала пора мечей.

А коль скоро знаки свыше указуют нам на деяния, кои необходимо совершить, я отыскал мессена Арридо-младшего и попросил его дать мне пару уроков фехтования. Он был столь любезен, что согласился, хотя его служба была посуровее моей. Выяснилось, что я еще не забыл, как держат меч, но техника моя оставляла желать лучшего. Риккардо искренне ужаснулся и принялся гонять меня нещадно по утрам и вечерам, когда сам был свободен, в особо суровом настроении негодуя на того, кто этакого увальня посвятил в рыцари. Я отшучивался, благоразумно помалкивал насчет того, что на деле являюсь безродным оборванцем, рассуждая про себя так, что раз его светлость изволил меня именовать рыцарем, то его верным вассалам надлежит следовать примеру своего сеньора и не задавать лишних вопросов. И при этом смиренно отрабатывал удары и защиты, понимая, что теперь от этого искусства зависит моя жизнь. Я развлекался учебою три дня, а как только у меня перестали ныть ночами перетружденные мышцы, и дело понемногу пошло на лад, меня вызвали к сеньору, сорвав очередной урок.

Первый, кого я увидел, войдя в графский кабинет, был мессен Марк, и можете поверить, меня это вовсе не порадовало. Он сухо мне кивнул, я ответил легким поклоном – разница меж нами в положении заметно сократилась со времени последней встречи. Граф вошел секундой позже через другую дверь и сходу заявил, усаживаясь за стол:

- Марк, я принял решение. Эстебан да Вега будет вам помощником в этом деле. Прошу вас изложить суть вкратце, прямо сейчас.

Лейтенант да Орсено прекрасно владел собой, но я всей кожей почувствовал, что изъявленная воля его светлости начальника тайной стражи отнюдь не вдохновляла. Он выдержал изрядную паузу, прежде чем сухо спросить:

- Дозволено ли будет мне самому определить, во что именно необходимо посвятить мессена да Вегу?

Граф разражено махнул рукой:

- Разумеется. Только не тяните и избавьте меня от ваших аргументов, я их вполне наслушался. – И, опуская глаза к бумагам, разложенным на столе, бросил нам обоим. - Можете сесть.

Как обычно, граф доверял, а мессен Марк проверял. У меня нехорошо похолодело в животе при воспоминаниях о наших прошлых встречах с лейтенантом да Орсено, и лишь недавно обретенное рыцарское благородство не позволяло мне горячо поддержать лейтенанта и возопить, что я слышать ничего не хочу ни о каких делах его тайной стражи. А он с отвращением начал говорить:

- Не без вашей помощи, мессен Эстебан, нам удалось задержать некоего торговца по имени Кроатон Эмбустеро…

Так вот, значит, кто заказал воз черного камня… «Такие имечки на дороге не валяются…» Если уж Сесара интересовала эта птица, то она не могла быть мелкой дичью. От внимания Марка не ускользнула перемена в моем лице, и он впился мне в глаза своим серо-стальным взглядом. Я, не дожидаясь его вопроса, вежливо уточнил:

- Он хром на левую ногу?

Граф и лейтенант обменялись взглядами, затем Марк ответил неприязненно:

- Совершенно верно, на левую. Он вам знаком?

Его светлость оторвался от своих документов и тоже пристально в меня вглядывался. Я ощущал, как будто бы провалился во времени на месяц назад и вновь принужден доказывать, что действую не против сеньора Диего, а вовсе даже в его интересах. Ну что ж, мне было не впервой, и я привычно вздохнул:

- Нет, мессен Орсено, лично мы с торговцем Эмбустеро не знакомы, но я наслышан о нем от некоего дона Сесара. Считаю долгом своим предупредить сеньора моего и вас, кабальеро, что оный дон Сесар Гильермэс суть демон, но потому на его слово можно положиться, что пойманный вами Кроатон – мерзавец и опасный тип, каких мало. Более мне ничего об оном Кроатоне неведомо.

Граф откинулся на спинку своего кресла и весело произнес:

- Ну, что я вам говорил, Марк? От молодого рыцаря будет толк в ваших делах. – Похоже, мне накаркали самого отвратительного патрона при дворе его светлости… А сеньор Диего меж тем повел ладонью. – Продолжайте, Марк.

Орсено своим обычным скучающим тоном проговорил:

- Мне известно ненамного больше вашего, Эстебан. Быть может, вы сможете сообщить его светлости еще что-либо интересное, если будете знать, что означенный Кроатон – также демон.

Этого следовало ожидать. Судя по тому, что разузнали об Эмбустеро Стрекозы по заданию сестрицы, очень было на то похоже. И я сказал:

- Вероятно, вы имеете дело с одержимым, мессен Марк. По крайней мере, пять лет назад этот торговец был обычным человеком.

Орсено кивнул:

- Это не противоречит моим сведениям.

Диалог начинал налаживаться, но нужно было закрепить успех. Я спросил:

- Могу ли я узнать, не замечали вы на руках сего торговца старых шрамов, отметин странной формы?

И снова Марк быстро перехватил взгляд сеньора Диего, и лишь затем медленно ответил:

- Да, на его руках есть странные шрамы, впрочем, старыми их назвать трудно. Они то проявляются и кровоточат, то пропадают, будто давно зажили.

И вот тут мне стало почти физически дурно:

- Проявляются? На обеих руках?

Марк поджал губы, а граф поспешно переспросил, нетерпеливо подавшись вперед:

- Что это значит, Эстебан? Говорите!

Как мне, раздери меня все Кроатоны с Сесарами, не хватало сейчас сестренки моей Хенны! Она быстренько растолковала бы этим двум великолепным мессенам, что это все значит, и что им всем надо делать, а мне, пару раз ей ассистировавшему в ловле тварей Промежутка, особенно и сказать-то было нечего, кроме следующего:

- Это значит, сеньор мой, что у вас в плену не мелкая сошка из Промежутка, а вассал Алого Сеньора, самого Врага. Судя по тому, что сказал мессен Марк, демон сей имеет множество личин и то приходит в тело несчастного торговца, то покидает его, скрываясь в ином человеке либо предмете. Будьте очень осторожны с ним, ваша светлость.

* * *

Перед тем, как сопровождать графа Диего на разговор с пленным, я рискнул упомянуть в присутствии Марка о своей переписке с мессеном Увадой и запросить у графа инструкций. Как я и ожидал, его светлость небрежно обронил:

- Да пишите ему, что сочтете нужным. Если выяснится что-то важное – доложите.

Мессен Орсено явно не разделял сего легкомысленного отношения и вовсе не был склонен ликовать от моей открытости и честности. Пожалуй, мне предстоял с ним неприятный разговор, а то и не один, и только доброе расположение сеньора моего было пока что мне защитой от того, чтобы составить торговцу Эмбустеро компанию в подвале. Я оказался прав – все началось буквально сразу, еще на длинной винтовой лестнице вниз. Поотстав от графа, который спускался впереди нас вслед за стражником, несшим факел, Марк крепко сжал мое запястье своими стальными пальцами и внятным шепотом спросил:

- А вы-то сами, Эстебан, не демон?

Я попытался высвободить руку, не преуспел и ответил так, чтоб было слышно графу:

- Вы ошибаетесь, кабальеро, я - не он и никогда им не был.

- Что там у вас еще, Марк? – громко поинтересовался сеньор Диего пролетом ниже, как из гулкого колодца. Орсено с сожалением от меня отцепился и отвечал, чуть повысив свой неприятный голос:

- Не беспокойтесь, ваша светлость. Рутинная проверка.

Мы спустились, между тем, в подвальное помещение – слишком большое для камеры, но все равно тесное и давящее на плечи темными сводами. Пока глаза мои привыкали к красноватому свету, исходящему от жаровни, и мечущимся теням факелов, лейтенант отнюдь не любезно дернул меня за плечо и потащил в глубину этого погреба. В итоге я оказался в самом углу, а между мной и его светлостью, усевшимся в грубое деревянное кресло, Марк воздвигся несокрушимой стеной. Стража стояла между графом и гнусным сооружением, в котором я без труда узнал дыбу, знакомую мне по недоброй памяти визиту в Инквизицию, где мне продемонстрировали этот предмет, любезно пояснив, что со мною будет, ежели я стану запираться. Воспоминание меня посетило не из приятных…

Ждать нам почти не пришлось, пленника ввели вслед за нами. Он пришел на своих двоих, но как только остановился, ссыпался на пол неопрятным мешком, звякнули зловещим звуком оковы. Я внутренне содрогнулся – этого человека уже успели довести до того страшного животного состояния, когда все чувства направлены на одно лишь страдание, а мысли исчезли вовсе. Он хрипло забормотал нечто неразборчивое, я понял, что голос его сорван намертво криком, и невольно прислонился к стене – меня тоже отказывались держать ноги. Марк бросил на меня быстрый взгляд и, судя по ухмылке, остался доволен увиденным. Граф негромко вымолвил: «Приступайте», и несчастного поволокли к укрепленному на брусе блоку с пропущенной через него веревкой. Человек в оковах, вернее сказать, то, что от него осталось, даже не сопротивлялся. Я прочистил охрипшее горло и тихо сказал:

- Помилуйте, ваша светлость. В этом несчастном нет того, кого вы ждете.

Граф поманил меня к себе, не обращая внимания на протестующий жест мессена лейтенанта. И когда я приблизился, обогнув кресло и встав с противоположной от Марка стороны, сеньор Диего произнес негромко, но внятно:

- Ошибаетесь, Эстебан. Сейчас вы сами все увидите.

Пока живодерское приспособление приводили в действие, я старался не смотреть в ту сторону. Но вот блок заскрипел, страшно хрустнули суставы, пленник начал издавать звуки – не человеческую речь, даже не стон. Это был жалобный скулеж, словно у пса с перебитой лапой. Тянулись страшные мгновения, Орсено бесстрастно вглядывался в багровый полумрак, его светлость сидел, лениво вытянув ноги вперед и уронив руки на подлокотники – ему тоже явно было не внове это зрелище. Один я внутренне трепетал и негодовал, однако, моего мнения никто не спрашивал. И тут наступила тишина, я невольно перевел взгляд в сторону дыбы – мне показалось, что человек на ней внезапно умер. Тут-то я и увидел «все» сквозь пламя ярко вспыхнувшего чадного факела.

Вздернутый на веревке полутруп смотрел на нас широко открытыми, спокойными, от чего становилось жутко, глазами. По его рукам, воздетым вверх, струилась темная кровь. А вблизи локтей его предплечья были, словно браслетами, окольцованы открывшимися ранами в виде тройной спирали. «Алые оковы,» - верно, я сказал это вслух, поскольку глаза чудовища, захватившего безвольное тело торговца, уставились прямо на меня. Я с трудом выдержал этот безумный взгляд, словно на меня смотрела сама преисподняя, к горлу моему подступила тошнота, но тут Алый вассал перевел взор на графа. Сеньор Диего постукивал пальцами по подлокотнику, разглядывая своего пленника без видимого трепета, но я чувствовал, что ему тоже не так уж уютно.

- Как видишь, я держу свое слово, Кроатон, пришел точно в срок, – вымолвил, наконец, его светлость. – Что ты теперь мне скажешь?

Губы торговца раздвинулись и вдруг издали низкий тяжелый голос, гулко отдававшийся под сводами подземелья:

- Ты зря не заботишься об этом теле, Кастиго. Если оно умрет, мы не сможем говорить.

- Не беспокойся за него, - нехорошо усмехнулся граф. – Оно будет жить столько, сколько мне потребуется. Я задал тебе вопрос еще в прошлый раз, отвечай.

В ответ раздался то ли кашель, то ли хриплое бульканье в легких, тело на веревке изогнулось, хотя вроде бы не могло этого сделать физически, а мне в этой агонии послышался мерзкий злорадный смех. Палач поспешно ослабил веревку, дернувшееся и сразу обмякшее тело начали снимать с ужасного орудия. Тут у меня скрутило живот, вонючий ком устремился изнутри ко рту, и я позорно исторг содержимое желудка в угол темницы. Меня выворачивало, как с жесточайшего бодуна, и лишь долгий опыт попоек заставил меня мгновенно и не раздумывая отвернуться и наклониться так, чтобы не загадить одежду и обувь. А сквозь сотрясавшие мое тело спазмы я услышал свистящий шепот, идущий как будто со всех сторон:

- В день летнего праздника я буду ждать тебя в Эсказо.

* * *

Хенна Дегил, ноябрь 153 г. от з.Э.

– …дело в том, что у меня уже давно в печенках весь Алый Двор, и оптом и в розницу. Я больше не хочу делать оружие для Алого Трона.

Если Оружейник хотел произвести на меня впечатление, то ему это удалось. Я даже не пыталась скрыть изумленного взмаха ресниц, мой собеседник честно его заслужил. И в то же время мне устало подумалось: как же тебе не повезло, мессен демон. Я уже лет пять или шесть уверенно знаю, что всякий, носящий Алые оковы, рано или поздно начинает их ненавидеть. Некоторые хоть из самоуважения продолжают служить сеньору Промежутка, что наградил этими оковами, но мой собеседник явно не из таких. Стальная маска безмолвствовала, то ли наслаждаясь достигнутым эффектом, то ли выдерживая драматическую паузу. Но все-таки заговорила:

- Оружие – это мое Предназначение. Я умею делать его таким, чтобы не ломалось, разило без промаха. Но для него хороший материал нужен, добротный. Привык его видеть в людях – вот из этого выйдет кинжал, коварный и меткий, из того – копье для открытого боя. Сейчас гоню это от себя, а избавиться все равно не могу.

Меня внутренне передернуло. Как легко он говорил о людях, словно о железе – «из этого кинжал, из того – копье». Каюсь, грешна, мне самой иногда приходилось рассуждать о ближнем, как об инструменте дел Общества, но не вот так же, неприкрыто и прямо. Оружейник задумчиво продолжал свои речи, постепенно терявшие логику:

- Между двух сил, как бочонок в проруби, болтаюсь. Я ведь дал им все, что мог. Рад бы уйти, исчезнуть, не знаю больше, что с ними делать. А они не отпускают.

Он надолго замолчал, и я решила уточнить на всякий случай:

- Оковы?

Демон повернул ко мне свое неподвижное лицо, на котором играли отблески огня – мне на секунду почудилось из-за этих бликов, что он усмехается – и внятно произнес:

- Нет. Друзья.

Прекрасно, и при чем тут друзья? Бичо ему друг, например. Оружейник издал неопределенный звук, то ли хмыкнул, то ли откашлялся, отвернулся от меня к огню, протянул руку к золотистым язычкам, словно подманивая пугливого зверя:

- Я хотел бы куда-то дернуться, сбежать от них. Куда угодно, только не в АД. А куда еще-то?.. Оковы на мне, прошлого не изменить. Может, и хотел бы иначе, только выхода нет. Ладно бы только это. Есть мое Предназначение. Как его выполнять, не служа Трону – не придумал еще. Друзей своих, людей, гоню от себя, как могу, а они не уходят. Что вам еще сказать, разъяснить?

Да в общем, все понятно - тяжела ты, жизнь Алого вассала. И болтаются под ногами друзья-люди, из которых ты бы с радостью наделал добрых клинков, но неохота служить Алому сеньору по доброй воле, пока не заставят. Я пожала плечами:

- Нет, не надо, я понимаю вас. - Дон Сесар, словно его осенило внезапное воспоминание, взмахнул рукой:

- Я только до одного додумался – рассказал им про Светлую башню. Может, хоть не к Трону пойдут, за мной следом, а другой путь увидят…

Так вот откуда взялась неожиданная осведомленность в древних мифах баронессы да Сакабокадо! У меня зашевелилось в груди забытое в последнее время чувство – ощущение охотника, вставшего на след. Я еще не успела понять, куда этот след ведет, но в такие моменты время не умствовать, а действовать по наитию.

- Сейчас я вам отвечу, Оружейник, - пообещала я, и видит Бог, мой голос не предвещал ничего хорошего. - Вы посвящены в тайну Светлой башни, значит, знаете и о том, что ваши оковы можно снять. И понимаете, какой ценой, так ведь?

Демон сидел неподвижно, только пальцы его вцепились в край лавки. Он глухо произнес:

- Нет, я не знаю, как снять оковы.

- Вы хотите, чтобы я вам это сказала?

Оружейник, словно не слыша меня, продолжал:

- Единственное, что было, и о чем знаю - Башня выиграла как-то раз демона Алого Двора в диспуте, забрала к себе…

Я перебила его без церемоний:

- Вы не ответили на мой вопрос. - Вопрос был не из легких. Правило правды беспощадно, только солги – и нет демона. - Молчите? Вы на самом деле хотите знать, как снимаются оковы? Или ваше неприятие Алого двора – временные разногласия с сеньором, сиюминутное настроение?

Демон еще некоторое время смотрел в огонь, потом качнул головой:

- Да, я хочу знать, как снимаются оковы. – Взглядом он меня так и не почтил, но я вполне могла обойтись без этой любезности.

- Хорошо. – Я начала говорить размеренно и ровно. - Вы правильно сказали, что Светлая башня может диспутом выиграть у Алого двора все, что угодно. И точно так же проиграть. Светлая башня - это не глыба лунного камня в туманной дали. Это шаг человека, который решился бросить вызов за то, что выше его.

Сесар чуть заметно шевельнулся: «Да».

- Сами вы не можете бросить вызов, вы не человек, а демон – придя ко Двору, вы встретитесь со своим сердцем, точнее, с его хозяином.

- Так. – Демон уронил слово явно с неохотой. Он вставил, как мне показалось, чтобы перевести разговор в сторону. - Мое сердце, кстати, где-то в Энтраде должно быть…

- Не отвлекайтесь. - Посоветовала я. – Вам виднее, где ваше сердце, но хозяин его – не вы.

Он зябко обхватил себя за локти: «Да, да, извините. Говорите дальше».

Мне оставалось договорить совсем немного. Я верила каждому своему слову, при этом чувствуя, что говорю их напрасно – не для свиней мой бисер. Но он спросил, а я отвечала.

- Я служу Всевышнему, Оружейник. Демон, будь он вассал Алого трона или вольный дух Промежутка - враг мне. Я буду добиваться возвращения вашего сердца на законное место, предназначенное ему Создателем. Надо ли вам это?

Оружейник поинтересовался тихо и как-то невесело:

- И где же это законное место?

И я сказала, благо это было просто. Даже слишком просто:

- В вашей груди. Я готова бросить вызов за то, чтобы вы стали человеком. А драться за слугу Врага я не буду.

Он метнул на меня взгляд из своих пустых глазниц, но ничего не сказал. Я прибавила нарочито доброжелательно, но недостойная мстительность вряд ли ускользнула от моего проницательного собеседника:

- Но у вас ведь есть еще предназначение, к которому вы пока не охладели. Подумайте.

Поленья в горне затрещали, огонь пополз вверх, как если бы его раздували невидимые мехи. Искры посыпались мне в лицо, я инстинктивно зажмурилась, закрывшись рукой, и услышала короткий ответ: «Подумаю». А когда я вновь открыла глаза, серый рассвет пробивался через щели в ставнях в моей комнате в госпитале Сердца Святого.

* * *

После утреннего обхода я уединилась в лаборатории, благо работы у меня там всегда хватало, а других спешных дел пока не предвиделось. По негласному соглашению в госпитале меня от фармацевтических изысканий старались не отвлекать, поэтому я иногда скрывалась за ними, чтобы поразмыслить в одиночестве над склянками и ступками.

Составляя лекарства, я раз за разом повторяла в памяти ночную беседу. Итак, мы с демоном посмотрели друг на друга. Это, скорее всего, только начало разговора, теперь Оружейник может стучаться в мои сны, когда захочет. Мне удалось его слегка озадачить, ему меня – нет, но мне совершенно не нравилось, как мы поговорили. Разнесчастная история алодворской сироты была только наживкой, Сесар действовал согласно своим целям, которые явно не сводились к освобождению от проклятых оков. Вероятно, мне стоило быть поосторожней и не пытаться сходу уязвить врага. Ну, продемонстрировала я ему, что неплохо понимаю демонические фокусы, показала свою просвещенность и решимость. Теперь он вполне может надумать, что лучше ко мне не соваться, и заляжет где-нибудь в своей берлоге.

А если, поразмыслив, Оружейник явится ко мне и скажет, что согласен? Тогда мне придется отвечать за свои слова. Отправляться бросать вызов, выходить на диспут, Господи прости, с Алым сеньором. Я плохо себе представляла, даже с чего начинать в этом деле, и у меня не было ни малейших иллюзий насчет того, кто из нас с Господином Промежутка более искушен в диспутах. Весь мой блестящий ход в разговоре с демоном был одним сплошным окаянством, оправдывало меня лишь то, как Сесар оборвал разговор, стоило мне предложить ему этот единственный шаг для освобождения от Оков. И еще записка, которую он прислал Бичо. Спасение души этого прохвоста должно было интересовать меня, а не его самого, демон всегда точен в формулировках.

Меня учили тому, что цель оправдывает средства, и в данном случае моя цель эти средства оправдывала более, чем. Но что-то мне мешало, не давало спокойно думать лишь о том, как извести Оружейника, что, в общем-то и требовалось делать. Безусловно, он играл, и весь его показной пафос был раскинут предо мной, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Но вдруг в этом была хоть доля искренности? Он ведь демон, он не врет.

Мне очередной раз подумалось, что мои теперешние дела слишком далеко ушли от той миссии, что была мне поручена отцом Адульфом, и к выполнению которой я так и не приблизилась. И вот когда я вспомнила о своем задании, меня неожиданно осенило, что резидент Алого двора, болтающийся в Энтраде, мог оказаться не случайностью, не совпадением, а частью той запутанной картины, которую мне предстояло выяснить. Меня уже поражало, как эта простая мысль не пришла мне в голову раньше. Полагать, что дон Сесар болтается здесь по собственной инициативе, было бы наивно. Двор не та иерархия, в которой подобные вольности возможны. Что такое полтора века для демона – ерунда, миг в вечности. Быть может, проклятие Эскондите и шашни Оружейника лежат неподалеку друг от друга. И с чего это я решила, что они друг с другом никак не связаны, думая о них по отдельности?

Мысли мои, бездарно упустившие бог весть сколько времени, побежали в новом направлении. Он сказал, что его сердце «где-то в Энтраде». Зря я его тогда оборвала, ох, зря. Ничего я не узнала о том, что ему нужно, да еще и отпугнула эту тварь. Отец Адульф меня бы за такую работу не одобрил, отец Михаил тоже вряд ли похвалит, и будет прав. Надо отдать Сесару должное, он умело злил меня. А мне надо было не поддаваться эмоциям, и раньше сообразить, что демон может быть полезен для расследования, которое я веду. Могла бы попытаться затянуть разговор, вместо того, чтобы бряцать своей принципиальностью, а теперь надо снова ловить момент, искать встречи.

От этих раздумий меня отвлек тихий стук в дверь, даже не стук – деликатное поскребывание. Я ответила «Войдите», и дверь пропустила в мою лабораторию Бичо Бланко, мявшегося на пороге. В палате поутру я его не обнаружила, а Мона застенчиво мне сообщила, что пациент помогает ей по кухне, «потому как сил уже набрался». В госпитале это была не редкость, наши больные хотели отплатить нам за заботу, чаще, чем этого можно было ожидать, и помогали, как умели.

- Здравствуйте, сестра Хенна, - слайдер все еще топтался у входа. – Если вы заняты, то скажите, когда к вам зайти можно, я могу и попозже...

Наверное, мне стоило отправить его прогуляться, а самой хорошенько подумать перед тем, прежде чем говорить с рабом и шпионом Врага. Найти какой-нибудь задушевный ход для разговора и вытянуть из Бичо то, чего не сказал мне Сесар, благо слайдер был человек простодушный. Но мне было это делать противно. Одно дело – демон, сеющий смуту и заблуждения в умах, совсем другое – натерпевшийся за свою нелегкую жизнь парень, в кои веки потянувшийся к вере. Он был со мной искренен, и обманывать его теперь мне было уже как-то совсем не к лицу. Должен же человек хоть кому-то доверять, особенно, если он решил надеяться и жить с Алой цепью на запястье.

- Входите, Пабло. Что вы хотели?

Он прошел, с любопытством оглядывая кипящую колбу на столе и полки с посудой. Все-таки было в нем что-то от детской непосредственности.

- Я вот подумал, может, чем смогу вам помочь, пока не ушел.

- А вы собираетесь уходить?

Он кивнул:

- Да, думаю завтра двинуться в путь, обратно в Аменазу, погода наладилась.

Меня эта идея совершенно не порадовала:

- Пабло, я здесь не старожил, но про Черный ветер даже мне известно. Люди говорят: где зима застала, там и оставайся.

Бланко усмехнулся, покачал головой:

- Вы за меня не беспокойтесь. Всякий, кто давно ходит путем бродяги, чует, когда можно идти, когда нельзя. Я точно знаю, если завтра поутру поеду – доберусь до Аменазы живым, главное не задерживаться. А пока я тут, вы скажите, может, пользу какую вам принесу, хоть по мелочи.

Говорил Бичо убедительно, кажется, он на самом деле знал, когда и куда ему идти. И насчет пользы тоже, кажется, не кривил душой. Я сдалась:

- Ладно, вам виднее, сын мой. А если хотите помочь – вымойте вон ту посуду, пожалуйста. Только аккуратно – она хрупкая.

Седой слайдер рассмеялся:

- Я уже на кухне натренировался! Там ничего не разбил, тут тоже справлюсь как-нибудь.

Он споро взялся за дело и разгреб довольно большой завал ступок, стаканов и колб, что у меня скопился – я частенько оставляла неблагодарное занятие на завтра, а «завтра» могло не наступать дней пять. Бичо явно хотелось поговорить, но ответственность работы не позволяла, и я не спешила начинать разговор, неторопливо рассыпая порошки по пакетикам и помешивая отвары. В конце концов мой непоседливый помощник закончил с самой грязной и неудобной в мытье ретортой, выплеснул в окно мутную воду и вытер покрасневшие от воды руки.

- Вот, видите, вся ваша хитрая посуда цела…

- Спасибо, Пабло. – Я на самом деле была ему благодарна – он меня избавил от необходимого в лаборатории, но долгого и скучного занятия. – Из вас мог бы получиться неплохой фармацевт. Кто хорошо моет посуду, обычно аккуратен и с ингредиентами.

- Вы думаете? – Кажется, ему это всерьез польстило. – А я как раз думал, что хорошо бы мне научиться врачевать и составлять рецепты, но для этого ведь надо очень много времени…

- Чтобы научиться делать хорошо что бы то ни было, надо очень много времени, Пабло. А вам, в ваших скитаниях, трудно будет его найти.

Бичо подошел к столу и уселся напротив меня, глядя широко раскрытыми глазами.

- Вы ошибаетесь, сестра. У меня сейчас будет очень много времени и мало скитаний. Видите ли… - Он сокрушенно взмахнул руками, жестом, очень похожим на сесаровский, но у Бичо он выглядел как-то естественней. – Я ведь больше уже не слайдер, я оставил свою бандану в последнем путешествии и поклялся больше никогда не бродить по Промежутку. Вообще не представлял, куда я теперь денусь – я ведь не умею больше ничего, кроме как водить людей через Туман. Но пока лежал тут у вас, подумал, и понял, что мне надо делать.

Голос у Пабло был уверенный. Даже при том, что натура он был увлекающаяся, видимо, что-то он действительно для себя решил. И про бандану не врал – я еще удивилась, когда его осматривала в первый раз, что у него при себе не нашлось цветного платка, ни на шее, ни на запястье. Для слайдера отказаться от своего ремесла – это шаг, на который не каждый решится. Джока предпочел перерезать себе вены, чтоб его не делать.

- Я посмотрел, как у вас тут все устроено в госпитале, и вспомнил о Рамоне и Тересе – как я их подобрал в замерзшем хуторе. За зиму ведь и другие дети осиротеют, могут погибнуть от голода, от мороза, если их не найти и не вылечить. Поэтому я и задумался о врачевании, хотя бы на уровне первой помощи. Я хочу устроить в Аменазе детский приют, чтобы не только Рамон с Тересой нашли себе дом. Думаю, тех, кто постарше, я смогу выучить грамоте и… рисовать. – Бичо смущенно потупился. – У меня неплохо, говорят, получалось раньше писать парсуны, может, вспомню, как это делается.

Он помолчал и прибавил ровным и уверенным тоном:

- Я знаю, что брат Самсон не откажет мне помочь, он добрый человек. И найдутся еще хорошие люди, которым будет жаль сирот.

Мне очень хотелось верить, что Бичо хватит терпения заниматься тем, что он для себя придумал в палате госпиталя Сердца Святого. Но одновременно у меня нехорошо зашлось сердце. Алое клеймо не снять ничем, кроме диспута с Врагом, седой парень до конца жизни будет уязвим для любого слуги Двора. Вот взбредет в голову какому-нибудь Сесару приказать что-нибудь попечителю детского приюта. Надо будет предупредить брата Самсона, срочно написать ему обо всем этом. А вслух я сказала:

- Господь послал вам эту мысль, Пабло. Если вы будете тверды в своем решении и доведете свою мысль до дела, то может быть...

- Я понимаю, что вы в меня не верите. - Горько перебил меня Бланко. – По мне не скажешь, что я смогу помогать детям. Но я буду очень стараться.

А с другой стороны, случаются если не чудеса, то хотя бы немного удачи. Если до Бичо Бланко не будет дела никакому демону, забравшемуся в домен, то и жить бывшему слайдеру, поживать, раз он решил больше не соваться в Промежуток, кишащий тварями.

- Напрасно вы так думаете, в вас я как раз верю. И начну с того, что напишу брату Самсону и попрошу его вас поддержать. А по весне, если вы снова придете в Априетто, я покажу вам, как оказывать первую помощь, этому действительно несложно научиться.

- Правда? – Лицо Пабло просияло. – Вы правда так сделаете, когда я вернусь?

Я невольно улыбнулась:

- Обещаю. Только доберитесь сначала до Аменазы и обратно живым и невредимым.

Бичо благодарно закивал, но тут же нахмурился и заговорил озабоченно:

- Я хотел спросить у вас еще об одной вещи. Она у меня раньше вылетела из головы, а тут я вспомнил, и не уверен, что могу ее правильно оценить. Мне, когда я слайдером был, демон свою личную печать поставил на предплечье, чтоб я мог свободно ходить по Промежутку. Мне она, в общем, не мешала, только кровила иногда, но Сесар предупреждал, что так может быть, если он меня, например, искать будет. А недавно он мне сообщил, что это означает – я данник Алого Двора… - Он примолк, подбирая слова, и задал свой вопрос совсем тихо, - Это значит, что при желании ко мне может кто-то оттуда явиться и что-то потребовать?

Значит, все-таки просветил своего верного друга насчет этого клейма. Честный и благородный дон Сесар, скотина Алая. Мне оставалось только подтвердить:

- Да. И что самое скверное, не только потребовать, но и попытаться заставить вас выполнять, сын мой.

Взгляд у Пабло стал страдальческим, голос дрогнул:

- Но… Тогда же меня нельзя пускать к детям! Меня, наверное, куда-нибудь в монастырь надо запереть, да?

И в этом он был прав. Монастырские стены – это было, наверное, лучшее, что могло защитить его от наведенных заклятий. При условии, конечно, что он сам согласился бы добровольно на эту защиту и выполнял бы неукоснительно устав, приняв постриг. Но, глядя на Бичо, слушая его беспомощный голос, выговоривший слово «запереть», как самое страшное проклятие, я почему-то ясно поняла: это путь не для него. И я сказала:

- Нет, это не обязательно, Пабло. – Но не знала, что говорить дальше. Если бы случилось чудо, как во время нашего другого разговора, и я лишь повторяла бы слова, подсказанные свыше. Но чудо тогда закончилось и не спешило повторяться. Я была наедине с Бичо, и он жадно вслушивался, ожидая. Деваться было некуда, и я начала говорить то, что по моему разумению мог был бы сказать этому мальчику с седыми волосами мой неведомый святой, приходивший раньше мне на помощь. - Сейчас гораздо важнее другое. Если вы решили оставить путь бродяги и начать помогать детям, то будьте тверды в своем решении, и Господь вам поможет на этом пути. Да, вас будут пытаться заставить выплатить долг перед Алым двором. Если не поскупятся на заклятия, будут вас запугивать, убеждать своими методами, но помните одно: решить за вас они не смогут.

И Пабло тихо, но очень твердо ответил:

- Я могу надеяться и молиться, чтоб за мной не пришли с Алого Двора. И откажусь им повиноваться, если придут. Я вам не стану врать, что перестал бояться - не перестал, вы меня еще больше напугали. Но сидеть и ныть хуже, чем пытаться что-то сделать. Я поеду в Аменазу и буду строить приют, как решил. А там видно будет. – Он помолчал и прибавил. - Мне во многих вещах не хватает смирения, но смириться перед АДом - это жутко.

А я также тихо и внятно ему сказала, надеясь, что не лгу:

- Сын мой, Господь даст тебе силы, чтобы выдержать все, поверь. Не надо смиряться пред троном Врага, никогда.

* * *

Мы проговорили с Бичо Бланко еще почти час. Он задавал мне кучу вопросов про Алый Двор и чем ему грозит подарок Сесара, но чувства его были направлены не на опасность, которой он подвергался, и не на воспоминания, которые он носил с собой. Мне радостно было видеть, что этот человек обрел для себя цель и хотел двигаться вперед, в грядущее, а не застревать в своем страдании и перебирании ошибок прошлого.

Выпроводив Пабло из лаборатории к полудню ближе, я некоторое время пыталась молитвой привести в порядок разбегавшиеся мысли. Мне не приходилось ни для кого раньше быть исповедником, у меня и сана-то не было для этого, а тут я взялась выводить из мрака отчаяния и безверья человека, несущего на себе тяжесть греха, для меня самой непредставимого. Это с Сесаром можно было блефовать и предлагать ему освобождение от Оков, как ставку в партии. С Бичо мне даже в голову не пришло говорить о диспуте и призрачной надежде освобождения – слишком мало было шансов, что я с этим справлюсь. Седой слайдер, хоть и не проходил обряда посвящения, вдруг оказался моим духовным сыном. На меня легла ответственность, которую я боялась брать, слишком неподъемной она мне казалась.

Но предаваться сомнениям и печали мне долго не дали, в госпиталь привели женщину с сильным жаром, задыхающуюся от кашля. Пока мы с Моной устраивали ее в палате и давали ей лекарства, явился гонец от мессена дженерале. В Рой меня требовали срочно, пришлось идти, переложив на плечи дядюшки Сото заботу о больных, пока Хосе отдыхал. По дороге я размышляла, до какой степени посвящать Богомола в подробности случившихся новостей. Очевидно, что разговоры с Бичо, идущие на грани с исповедью, капитана не касались. А вот насчет Сесара нам надо было поговорить подробно и побыстрее. У нас с капитаном неминуемо должны были появиться сложности в разговорах, как только мое расследование начало бы продвигаться – я не имела права посвящать посторонних в дела Общества. Но пока моя миссия не увенчалась хоть каким-нибудь успехом, я не видела причин скрывать от Кейнона что-либо. Погода и впрямь налаживалась, ветер притих, пасмурное небо, словно одеялом прикрывало город от холода. Может, Бичо и доберется без приключений до брата Самсона и своих приемышей.

Богомол принял меня сразу, у него тоже было, оказывается, нескучно, пока мы не виделись:

- Домна Хенна, мне необходима ваша консультация сразу по двум вопросам. Ко мне сегодня одним голубем пришли письма от маршала и баронессы, так что один вопрос будет политический, а другой… - Кейнон примолк, подбирая, нужное слово, - Полагаю, точней всего сказать – еретического толка.

- Давайте все по порядку, мессен дженерале, - предложила я. – У меня тоже есть новости, скорее к вашему второму вопросу. Так что давайте начинать с политики, как с самого простого.

Капитан уставил в меня свой тяжкий взгляд, хмыкнул, но от комментариев воздержался и сразу перешел к делу:

- По весне начнется большая война. Граф Диего да Кастиго переполнил своими выходками чашу терпения короны, и королева намерена поднять войска, как только сойдет снег. Все остальные сеньоры по словам маршала выполнят свои вассальные обязательства, в том числе и новоиспеченный граф Сегуро. Так что я думаю, основной вопрос для нас – заключать контракт с маршалом прямо сейчас, или подождать. Поддерживать Северного Волка я никаких резонов не вижу, если только вы меня не убедите в обратном.

Я была бы рада убедить Богомола в том, что не стоит делать столь поспешных выводов, но с другой стороны я понимала, как трудно ему будет не ответить немедленным согласием на предложение самого маршала королевства.

- Скажу вам честно: разумных доводов против вашего решения у меня прямо сейчас нет. Я знаю, что вы сейчас опять будете упрекать меня в медлительности, но я бы сначала дождалась сообщения от Эстебана. Последний раз он мне писал, что граф отправил его с миссией в Камино, получается, примерно в то же время лопнуло терпение короны. Давайте подождем немного и узнаем из первых рук, что случилось на Севере. Или маршал вас торопит?

Кейнон пожал плечами:

- Торопит, конечно. Но у меня всегда есть аргумент, что пока я на другой службе, а любой договор я выполняю до буквы. Какие же именно буквы прописаны в моем нынешнем контракте – это мессену маршалу знать необязательно. Я и сам хотел бы получить новости от вашего ваганта, так что спорить не буду.

- Хорошо. Тогда, раз мы оба согласны подождать, давайте разбираться с вашим вторым, еретическим вопросом, - предложила я.

Богомол потянул из рукава объемистый шелковый свиток голубиной почты, повертел его в пальцах, но сразу мне его не отдал:

- Домна Хенна, давайте сначала поговорим про ваши новости? Как там ваш седой слайдер, говорят, уже на ногах?

В вопросе мессена дженерале было что-то от ухода от ответа, почему-то ему не хотелось разбираться с письмом баронессы. Кажется, он довыпендривался перед дамой с моей помощью.

- Да, этот человек вполне здоров, давайте поговорим о нем и о моих новостях, - согласилась я.

Я вкратце рассказала капитану о своих беседах с Бичо, опустив только то, что касалось только меня и бывшего слайдера, и перешла к своему общению с Сесаром. Закончила я тем, о чем собиралась переговорить с Богомолом еще до разговора с Оружейником – своим планом по поимке Алой Твари с помощью свет-зеркала.

- Я не ожидала, что получу канал связи с нашим заочным знакомцем через пациента госпиталя, но судьба к нам благоволит. - Оптимистично заключила я. - Теперь надо постараться и по весне быть готовыми на случай, если к нам пожалует Алый гость.

Богомол с готовностью кивнул:

- Я постараюсь не допустить новой оплошности, сестра, но рассчитываю, что вы будете рядом и сумеете с ним разобраться, когда жуки его поймают.

- Если мне успеют передать тот самый необходимый предмет, то я тоже буду на себя рассчитывать. Мне до омерзения не понравилась эта тварь, мы с вами еще набегаемся из-за него. И не только мы – он успеет заморочить еще не одну голову, помяните мое слово.

Кейнон помрачнел ликом и все-таки протянул мне почтовый свиток:

- Посмотрите, домна Хенна. Мне что-то не нравится в письме баронессы, но я не могу ухватить, что конкретно – ощущение такое, что она писала его, простите, будучи пьяной. А вы, помнится, говорили, что дон Сесар изволит за ней ухаживать – боюсь, что ее состояние как-то с этим связано…

Я взялась разбирать витиеватый почерк домны Элурии, и с первых строк заметила, что она резко поменяла тон – теперь она общалась с капитаном не надменно, с высоты своего происхождения, а, напротив, делилась с ним сокровенным секретом, как посвященная с посвященным. «Светлая Башня – это безграничная свобода, свобода от всего – и от Алого Трона тоже, здесь вы совершенно правы. Когда я поняла это, я ощутила эту силу, свое и больше ничье решение. Все будет только так, как я решу, главное, чтобы хватило твердости моего основания в диспуте. Светлая Башня – это я, так я решила…» Я подняла глаза на капитана:

- Мессен дженерале, это не просто ересь, это гораздо хуже.

Богомол выдохнул с облегчением:

- Я рад, что наши с вами мнения совпадают, а то я начал бояться, что вижу врага там, где его нет. К тому же я не представляю, что ей на это все отвечать. Она просит рассказать ей поподробней про искусство диспута, а я слово-то такое слышу в первый раз. Вы, случайно, не можете меня просветить еще и по этому вопросу?

- Погодите немного, Богомол, сначала я это дочитаю, - попросила я и снова углубилась в дебри баронессиного бреда. Из фактов ничего важного там не обнаружилось, кроме того, о чем уже сказал Кейнон, но мне было важно прочитать весь текст до конца, чтобы окончательно убедиться – это письмо напето со слов Оружейника. Никому, кроме демона Алого Двора не пришло бы в голову так переврать суть учения о Светлой Башне, так перевернуть сам смысл Диспута. Все-таки Оружейник был заразен, как моровая хворь. Все, кто с ним общался, нахватывались от него всего понемногу, начиная со словечек и жестов и заканчивая идеями. Я дочитала и вернула Кейнону письмо:

- Не знаю даже, что вам посоветовать, мессен дженерале. Разве что не верить ни одному слову из того, что здесь написано. Они все продиктованы доном Сесаром, а он большой мастер врать, не говоря ни слова явной лжи.

- Расскажите, как оно на самом деле, - тихо попросил Богомол. – А то я боюсь, что это бесовство ко мне привяжется, и я потом не отличу его от чего-то настоящего.

Отказать в такой просьбе я ему не могла, хоть он и задавал вопрос, лишний для мирянина.

- Хорошо. Начнем с того, что Светлая Башня – это не сила и тем более не свобода от всего, это символ служения. Еще до того, как Спаситель принес в наш расколотый мир благую весть, самые мудрые и чистые душой люди из язычников чувствовали свет Благодати. Как утешение им и оплот, дающий надежду, Господом была воздвигнута в Промежутке Светлая Башня. И те, кто смогли достичь ее, обретали путь, угодный Всевышнему, хоть и не знали, кто говорит с ними и наставляет на этот путь. Через Светлую Башню людям было даровано искусство диспута, как последний шанс для тех, кто рискует собой ради правды, ради веры, ради всего благого, что сотворено Создателем.

Самое страшное заблуждение домны Элурии состоит в том, что она не приемлет для себя никакого служения и потому вообразила, что Светлая Башня даст лично ей какую-то силу или власть. – Пока я говорила, сама поняла, что меня сильней всего покоробило в рассуждениях сеньоры да Сакабокадо – она считала, что диспут – это оружие, дающее ни с чем другим не сравнимое, а потому непобедимое преимущество. Нечто, быстрее мысли, еще не оформившейся в слова, словно толкнуло меня, и я продолжила так, как не собиралась поначалу поворачивать разговор. – Душа этой женщины в опасности, самой страшной, какая может случиться с человеком – она ступила на дорогу, ведущую прямиком в АД. Давайте я сама напишу ей, мессен дженерале. Может быть, мне удастся ее остановить.

- Я сам хотел вас попросить о том же. Я дам вам голубей баронессы, а там, как Бог даст… - Капитан запнулся, его неподвижная обычно физиономия стала открытым и чуть наивным лицом, он вдруг сказал с большим чувством. – Знаете, если бы не вы, я бы никогда не разобрался во всех этих Алых кознях и вполне бы мог наняться к какому-нибудь демонопоклоннику. Я не устаю благодарить Господа за то, что он послал вас на моем пути, домна Хенна, без вас я бы в этом домене уже свихнулся, наверное. Мне бы даже поговорить было не с кем, так, чтобы ничего не скрывать и не ждать обмана.

Мне от этих искренних слов стало не по себе. Я не могла отплатить Богомолу той же монетой, и чем дальше, тем больше у меня от него становилось секретов, я даже подвирать ему начала, правда, пока по мелочи. Я поспешила уверить своего доброго капитана, что для меня встреча с ним тоже явилась большой удачей. Хотя бы это с моей стороны было честно.

* * *

Письмо к баронессе Элурии отняло у меня больше времени, чем я предполагала, и съело почти все мое ночное дежурство, по счастью не слишком суматошное. Мне надо было как-то объяснить ее милости, кто я такая, откуда взялась, и с чего мне приспичило ей писать. С Богомолом мы договорились, что он предупредит сиятельную домну о том, что ей напишет некто, разумеющий о Светлой Башне, но взвесив все, я сожалела, что полезла в душеспасительные беседы с этой дамой. В лучшем случае, она мне просто не ответит. Впрочем, одна зацепка у меня все-таки была. Главное, вокруг чего я строила свое письмо, было очередным окаянством – я написала баронессе, что готова обучить ее искусству диспута. Это не было кощунством, тайна была из тех, что сами себя берегут. В Коллегиуме, да и в любом приличном Университете, диспуту обучали любого, кто способен был сдать тривиум. Другое дело, судя по тому, что я знала о домне Сакабокадо, у нее не было шансов победить даже в учебном диспуте. Такие люди, как она, слишком сильно интересуются собой и слишком мало всем остальным. Но, так или иначе, голубь унес свою ношу на запад, оставалось ждать ответа.

Наутро я проводила Бичо в дорогу. Он, Бог знает, откуда, раздобыл себе довольно сносную лошадку, и я почти поверила, что он преодолеет путь в Аменазу до Черного ветра. Я дала ему с собой письмо к брату Самсону, в котором, как и обещала, ручалась за Пабло и просила монаха помочь ему, чем сможет. Другое послание, содержащее иные подробности нашего с Бичо общения, я отправила тому же адресату еще ночью с голубем. Все-таки у меня не было уверенности, что бывший слайдер не взломает по дороге печать и не даст почитать мое письмо своему Алому другу. Прощались мы коротко. У людей, привыкших к путешествиям, остается мало сантиментов на этот счет. Пабло, стесняясь, опустив глаза, попросил благословения на дорогу. Я осенила его Знаком Колеса, надеясь, что он не заметит разницы с Берговым Щитом:

- Да хранит тебя Господь, сын мой, и сопутствует тебе в этом путешествии, и охраняет от всяких искушений и зла. Аминь.

А потом долго смотрела ему вслед из своего окна на втором этаже, даже когда след слайдера затерялся среди узких улочек посада, ведущих к тракту. Я знала, что его ждут в дороге сомнения и неоднократное искушение свернуть, отказаться от того решения, которое он принял. Мне же оставалось только молиться за него и за брата Самсона, на плечи которого я перекладывала тяжкую ношу знания о том, кем на самом деле является добрый малый, усыновивший двух сирот.

Еще через пару дней до меня добралось письмо от Эста с подробным описание поединка между братьями Кастиго и сопутствующих событий. Я поспешила донести новости до мессена дженерале, и заодно уговорить его еще немного потянуть время до ответа маршалу. Теперь было ясно, по какому поводу разгорелась очередная свара между короной и Кастиго, но даже капитан был вынужден согласиться, что маршал в своих прогнозах слегка самоуверен. Северный Волк умел совершать неожиданные для противника ходы и не опускал рук в случае проигрыша, чему свидетельством было Апертодьяно, а такие люди нередко находят поддержку. По словам Эстебана Кастиго-старший готовил новый ход, и было бы неплохо его дождаться. Кроме того, Эст не преминул отметить, что он думает о политике ее величества Ампаро на Севере, и я склонна была с ним согласиться. Конфликт в Апертодьяно королева сделала своими руками, и добро еще у братьев Кастиго хватило благоразумия решить дело поединком, а не войной.

То ли мне передавалась эстебанова симпатия по отношению к графу, то ли мне пока просто не хватало каких-то деталей, но решение примкнуть к королевскому лагерю мне до сих пор казалось преждевременным. То, что граф язычник и пользуется поддержкой жречества, меня смущало почему-то меньше, чем глупости королевы Ампаро на политической арене Энтрады. И еще меня очень повеселило известие о том, что мессен мой Вега нынче рыцарь герба Кастиго и всерьез собрался служить при дворе опального графа. Было в этом что-то романтическое, но я всегда помнила, что Эст поэт, и не совершая иногда безумных поступков он не был бы самим собой. С другой стороны, уже сугубо прагматичной, по всем канонам Общества мой брат действовал совершенно правильно. Влезать в новом домене в местную элиту, особенно оппозиционную к правящей власти – неписанное правило эмиссаров ордена Сердца Святого.

А еще через день голубь донес до меня ответ баронессы. Домна Элурия в начале своего письма держалась очень надменно. Видимо, она каждого нового собеседника спешила окатить волной презрения, это была ее обычная манера, как правило порождаемая в людях застенчивостью или неуверенностью в себе. Занятно было другое – она испугалась, что я имею какое-то отношение к трибуналу Ордена святого Берга. Баронесса крайне напряженно вопрошала, не на суде ли она уже, и по какому праву меня интересует источник ее знаний о Светлой Башне. Я и вправду задала ей этот вопрос, но скорее из вежливости, чем с тайным умыслом. Но, несмотря на свой неприязненный тон, домна Сакабокадо не умела скрыть своего любопытства. Да, она согласна была продолжать со мной переписку, кем бы я ни являлась (она наивно предлагала мне, не увертываясь, сразу сообщить, чей я человек), и хоть сейчас была готова учиться искусству диспута. Моя наживка сработала.

К вечеру того же дня мне прислал голубем записку Кейнон с просьбой заглянуть к нему. Я отпросилась у Хосе – было мое дежурство, но лекарь спать еще не лег – и добежала до Роя по свежему морозцу. Богомол был мрачен, баронесса и ему оказала честь, прислав суровое письмо.

- Плохо понимаю, что произошло, домна Хенна, может, вы мне объясните? – озабоченно спрашивал Кейнон, пока я читала короткую записку, сообщавшую об окончании отношений и переписки сеньоры Элурии с капитаном.

- Думаю, что тут нет ничего особенного, мессен дженерале. - Я передала обратно капитану шелковый листок. – Могу вам показать при следующей встрече письмо баронессы ко мне – в нем совершенно четко сказано, что она готова общаться дальше. Ей интересно, хоть и неуютно, поскольку она считает меня официальным представителем церкви, а ее занятия и знакомства Орденом святого Берга не должны приветствоваться. Думаю, она придумала какой-то повод обидеться на вас, как только добралась до кого-то более сведущего по ее мнению.

Капитан еще раз перечитал письмо и, вздохнув, убрал его в шкатулку с бумагами:

- Может вы и правы, но все равно неприятно.

- Помилуйте, Богомол, вы собирались к ней наниматься?

- Еще чего! Не хватало мне в нанимателях взбалмошной бабы…

Кейнон принял свой обычный невозмутимый вид, но я чувствовала, что он оставался недовольным этой историей. Я сказала ему, что могу поинтересоваться у домны Элурии, чем он ее прогневал, но капитан отказался: «Это может повредить вашей с ней переписке». Засим мы расстались, а я пошла писать очередное длинное послание к нашей капризнице. Я посоветовала ей навести обо мне справки по своим каналам и убедиться, что я не являюсь ни соглядатаем, ни следователем инквизиции – бродячей нищенствующей монахине сложно быть кем-то из них. Далее я перешла к делу и описала правила «короткого» диспута, предложив задавать вопросы. И уж потом сообщила баронессе как бы на всякий случай, что некий дон Сесар является демоном и предостерегла благородную даму от общения с ним.

Следующие несколько суток прошли в обычно круговерти госпиталя, отлучалась я оттуда только за тем, чтобы встретиться с резидентом Роя Одонато на маленькой квартирке, для таких случаев снятой мессеном дженерале по моей просьбе. Од уже вполне освоился в Априетто и бодро рапортовал о новостях из заречья. По весне ожидали новых беспорядков в Эсказо, купцы собирались подвозить провиант и оружие в город, осаду которого прекратили морозы. Барон да Корто-Барро отступаться от своей земли не собирался и уехал по снегу на Север – просить поддержки своего сеньора, графа да Кастиго. Судачили, кстати, о свадьбе баронессы и маршала. Эта новость уже секретом не являлась, и сулила многим торговцам барыши не меньше, чем война.

Как-то после тяжелой ночи (к нам под вечер притащили в госпиталь троих мужиков с переломами и проникающими ранениями, очевидно, орудовала та же шайка грабителей, что и в прошлый раз, когда убили пришлого человека) я легла спать, в надежде, что Хосе дальше разберется сам, и меня не станут будить днем. И увидела яркий, почти неотличимый от реальности, сон.

* * *

Мне снилось, что я иду по дороге, ведя в поводу мула, груженого моими нехитрыми пожитками и клеткой с голубями. Пейзаж вокруг почему-то осенний, клены роняют багрово-красные листья мне под ноги, а дорога уходит в пламенеющее небо, забирая все круче в гору. Я устала и хочу передохнуть, но упрямо двигаюсь вперед, к небольшому замку на холме, словно короной, увенчанному закатным солнцем. Вот я добираюсь до желанного приюта, и тяжелые створки ворот сами распахиваются предо мной. Я привязываю своего четвероногого спутника во дворе – меня никто не встречает, слуг не видно. Иду в башню, гостеприимно поджидающую меня открытой дверью. Это место я вижу в первый раз, но уверено поднимаюсь на второй этаж, словно зная, куда мне нужно. И только шагнув в комнату, убранную шкурами лесного зверья, и разглядев сидящую у камина фигуру, я понимаю, почему так легко ориентируюсь в незнакомой твердыне.

Облаченный в кровавого цвета бархат, вольготно развалившись в кресле, меня поджидал у очага Оружейник. Я снова провалилась в его наваждение.

- Мир вам, сестра, - приветствовал он меня, и мне очень захотелось ответить ему чем-нибудь из Священного писания, что так ему не нравилось. Но, памятуя о своей прошлой ошибке, я смиренно наклонила голову:

- И вам мир, Оружейник.

На этот раз мой собеседник из сновидений уже не напоминал веселого деревенского кузнеца. Это был никак не демон-серв, а по меньшей мере рыцарь Алого Двора, может даже Алый барон. Спеси в нем во всяком случае было не меньше, чем в Элурии да Сакабокадо. Только маска у него осталась такая же, как в прошлый раз – стальная, очень простых, безличных очертаний. Величественным жестом указав мне на свободное кресло, демон кивнул на столик, уставленный снедью:

- Располагайтесь, отдыхайте. Вино, фрукты, сыр – на вкус, как настоящие.

Я села и налила себе в кубок воды. Она на самом деле была по вкусу, словно набранная совсем недавно из родника, прохладная и свежая.

- Я вот что хотел у вас спросить, да в прошлый раз не свелось, вы уж меня извините. - Небрежно говорил хозяин замка – ни дать, ни взять, скучающий аристократ. – Быть может, мне вместо того, чтобы становиться человеком, стоит попробовать стремиться к чему-то иному? Мне было бы проще чувствовать себя ангелом, они ведь существа служебные, у них, как и у нас, у каждого свое занятие. Как вы думаете, у меня получится?

Речь по тону словно бы шла о том, не стоит ли ему, провинциальному вельможе, податься в столицу на службу. Меня начала разбирать злоба. Этот мелкий бес, шваль, готовая, не задумываясь, наплевать на своего хоть и Алого, но сеньора, рассуждала о том, не присоединиться ли ему к сонму ангелов Господних. Но я сдержалась и на этот раз:

- Не знаю, Оружейник. Я не могу в мысли вознестись до Создателя и выделить вам место в небесном воинстве. Я человек, и думать так для меня было бы гордыней.

- Понимаю. - Он вежливо покивал. Чтобы не длить затянувшуюся паузу, я спросила тоже небрежно, как бы поддерживая светскую беседу:

- Вы в прошлый раз говорили про ваше сердце, Оружейник. Почему оно не в Зале Сердец? Если это не секрет.

- Нет, не секрет, - любезно откликнулся он. – Могу рассказать, но это длинная история.

Я не стала длить пустой обмен любезностями, а молча ждала. Сесар отхлебнул вина (струйка напитка сама устремилась из кубка снизу вверх, исчезнув под маской), бросил в щель безгубого рта сушеную сливу и начал свой рассказ.

- Изначально мое сердце было вложено в книгу с пустыми листами и мирно лежало себе в Зале Сердец. Лет четыреста назад с ним кто-то что-то сотворил, даже для демона странное. В результате я лишился большинства своих демонических способностей и силы, и меня удалили от Двора – дабы не позорил высокое звание Алого вассала. – Оружейник презрительно фыркнул и направил себе в рот еще глоток вина. Кажется, его сильно обидели лет четыреста назад. – А недавно меня вызвали к самому Алому Высочеству, Принцу-Дипломату, и он меня порадовал: «Твой наставник совсем спятил, убивает демонов АДа, плетет какое-то жуткое заклятье, никого не слушает. Ступай к нему, вразуми. А не получится вразумить, убей, тебя-то он, возможно, не тронет - любимый все-таки птенец. Правда, другие его птенцы делись, неведомо куда», - и Принц скроил загадочную маску, ну да шут с ним. Самое главное, что он мне сообщил – все сердца своих Птенцов, в том числе мое, мой наставник стащил.

- У вас был талантливый наставник, - заметила я. Похитить нечто из Зала Сердец, из-под носа у Алого Сеньора – о таком впервые я слышала. Вор у вора дубинку украл.

- Да! – С гордостью согласился Оружейник. – Он у меня гений, Кроатон, Ткач Судеб. Сбежал он в эти края, это нескоро, но выяснили. Мне сказали, что сердце мое где-то в Энтраде, в виде книги, только теперь исписанной, и оно не в руках Кроатона. – Демон раздумчиво поболтал вино в кубке и продолжал, глядя мимо меня. – Собственно, меня Принц использовал как наживку, но наставник мой не клюнул – еще бы, на примитив поймать хотели. Я сразу подумал, что не стану убивать Кроатона. Даже постараюсь присоединиться к нему, если он плетет что-то против АДа. Но вот, вместо него вынесло меня на вас. Видно, потому, что я больше не хочу в эти демонические игры играть.

Я все ждала, когда он соизволит пояснить, отчего я удостоилась чести все это выслушать.

- А чего хотите? – Мне уже на самом деле стало интересно, хотя желание придушить эту тварь не пропадало. Итак, он решил и меня использовать – для чего же? Демон не спешил с ответом, в этой своей ипостаси он вообще был мастер на многозначительные паузы.

- Хочу защищать и направлять людей, чтобы они открывались навстречу своей свободе, - в конце концов выдал он. Долго же соображал, чтоб до такого додуматься. И я ему ответила:

- Вам определенно не хватает сердца, Оружейник. Вы хотите направлять к свободе тех, у кого она есть по праву рождения. Знаете, что мне захотелось сделать, когда я узнала, какое представление о Светлой Башне вы сложили для домны Элурии?

Алый демон понятливо усмехнулся – это было не видно, но слышно по интонации:

- Размазать по Промежутку?

- Нет, просто убить. – Мне давно надоело быть паинькой, пора было заканчивать, раз уж все интересное мне рассказали. Надменная маска повернулась ко мне, смерила взглядом:

- За чем же дело стало? Я особо не прячусь. Только вы уж решите – на диспут за меня идти или убивать, это все-таки вещи плохо совместимые.

- Решу, не беспокойтесь. – Плохо, что он меня так бесит, на такие дела всегда надо выходить с холодной головой. Я мысленно опрокинула на свою бестолковую голову бадью родниковой воды: «Хватит. Думай». И голова послушно начала перебирать мысли, пока не наткнулась на необходимую, давно поджидавшую того, чтобы ее высказали вслух. - Оставили бы вы Элурию в покое. Если вам надоело играть в демонические игры.

Вот тут-то я его и достала. Он заерзал в своем кресле, заскреб ногтями подлокотник, заговорил путано, с жаром, как всегда, когда не хотел отвечать по сути дела:

- С ней мне сложнее всего. Бичо, Раидис – они мужчины, младшие друзья, примерно, как птенцы, только сердце мне уже не хочется у них вырывать. А она – тростник на ветру, сильная, умная, но без цели. Она искала цель, а нашла – меня. И это страшно. – Он низко опустил голову и прибавил трагично. – Она ведь любит меня, и не хочет верить, что я демон.

Он выкручивался и давил из меня слезу, а я уже точно знала, что скажу дальше.

- Оружейник, я приняла решение. Я буду вас вытаскивать из Алого двора, пойду на диспут, если надо, но только после того, как вы отвяжетесь от Элурии да Сакабокадо. Бросьте ее, сделайте так, чтобы сама обиделась, чтобы из гордости не стала поддерживать отношения. А пока вы морочите ей голову, я с вами даже разговаривать не хочу.

Он выслушал меня, жадно ловя каждое слово, но к концу моей речи взял себя в руки и холодно кивнул:

- Я понял вас. Благодарю за разговор.

Комната вдруг приходит в движение, стены начинают оползать неровными лохмотьями, сквозь которые проступает туман. У меня кружится голова, я судорожно вцепляюсь в подлокотник кресла, но он тает у меня в пальцах. Я в голос начинаю читать: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас» и… просыпаюсь.

* * *

Эстебан да Вега, ноябрь 153 г. от з.Э.

Ветер твердо вознамерился отморозить мне щеку, как я ни пытался прикрыться от этого разбойника капюшоном, будто щитом. Я ехал шагом по улицам Арабалло, и всем своим существом ощущал бренность всего тварного – вот еще вчера жизнь была вполне себе сносной штукой, а сегодня все опять завернулось самым неприятным образом во всех отношениях. Даже погода окончательно изгадилась, и я выгнал себя на мороз исключительно усилием воли. Но это было еще, как говорится, полбеды, беда была в другом.

Началось все с допроса проклятого одержимого, на коем дознании я позорно облевал угол камеры, а после того, как мне подали умыться и прополоскать рот, я развернулся к его светлости и впервые в жизни возвысил голос на своего сеньора. «Вы с ума сошли, - орал я ему. – Это не колдун и не поп, это – демон. Любая сделка с ним грозит неснимаемым проклятием. Вы в рабство к Алому Врагу собрались, ваша светлость?..» И что-то еще в том же духе я ему кричал на радость лейтенанту тайной стражи. Когда я закончил свою гневную тираду, Марк да Орсено первым делом заговорил тихо и зловеще: «Одно слово вашей светлости, и…», но граф не дал ему закончить, а устало махнул рукой: «Оставьте, Марк». И прибавил, обращаясь уже ко мне: «Вы плохо думаете обо мне, Эстебан. Никаких сделок я с ним не совершал и ничего не обещал. Сейчас он мне должен, а не я ему». С этими словами он вышел прочь, а я решил, что еще успею наобщаться с лейтенантом да Орсено в этом помещении и тоже выскользнул из подвала, еще не придя в себя от своей очередной дерзости.

Благодаря этому эпизоду я начал понимать, отчего сеньор Диего не стал гневаться на меня ни в этот раз, ни в прошлые. Я был для него чем-то наподобие ученого мужа не от мира сего, знающего толк в том, в чем сам граф не разумел, а потому к моим речам он иногда относился более чем снисходительно. Но на тот момент мне от этих соображений, в иное время изрядно бы польстивших моему самолюбию, стало ничуть не легче, скорей наоборот. Стоило мне попасть ко двору сиятельного вельможи, получить рыцарские шпоры, и, демон меня раздери, написать сестренке пространное послание о достоинствах сеньора моего графа и его нетерпимом отношении ко всем демоническим козням вместе взятым, как мой прекрасный сир изволит Враг знает, о чем уговариваться с демонюкой, коего даже злокозненный Сесар считает негодяем, каких мало. Воистину, имея дело с благородными господами, никогда не знаешь, до каких глупостей они докатятся.

Своды замка словно давили мне на голову, напоминая о сцене в подземелье, и я повлекся в город, хоть погода и не располагала. Мне пора было встречаться со Стрекозлами, а сегодня был день, когда кто-то из них должен был поджидать меня в условленном кабаке. Парни меня, как ни странно, не подвели и за месяц моего отсутствия не разболтались – Прус сознательно просиживал штаны в условленном месте раз в неделю, и оказался там, где я его и ожидал увидеть. Мы изобразили бурно-радостную случайную встречу, выпили по кружечке и направились в другой трактир, захватив по дороге Червонца. За нами тащился всю дорогу почти неприметный, грамотный хвост – привет от мессена Марка, но мне и на него, и на его соглядатаев было, признаться, уже почти что наплевать. Я бы скорей удивился, если бы лейтенант да Орсено не воспользовался таким простым способом испоганить мне и без того скверное настроение.

Стрекозы осели в Арабалло обстоятельно, Прус с Червонцем пристроились, один приказчиком, другой – в охрану, в лавке купца, торговавшего с южными областями всем, чем было можно и немножечко, чем нельзя. Сверчок, держась по моему наказу подальше от этой парочки, быстренько примкнул к мелкой контрабандистской шайке, и сейчас уехал встречать груз куда-то на границу с Апертодьяно. Из важных новостей парни мне сообщили, что со дня на день в северной столице объявится барон да Корта-Барро, коего граф вызвал с большой спешностью перед своим отъездом на дуэль в Камино. Зачем его светлости понадобился его любимец, самый верный, хоть и туповатый вассал, было пока неведомо никому, но все ждали какого-нибудь причудливого волеизъявления Северного Волка буквально на днях. Некое раздражение у меня эта новость вызвала тем, что я, будучи приближен ко двору, ничегошеньки об этом не знал, а мои прохвосты, потершись в купеческих кругах, держали нос по ветру. Но, пожалуй, несмотря на все расстройства, пора было переводить разговор на еще одно дело, что привело меня на встречу.

- Вот что, парни, - начал я бодро. – Вы молодцы, дальше некуда, но я тут тоже даром времени не терял – нынче я рыцарь герба Кастиго, и к самому графу вхож, поелику был секундантом на его дуэли с сенешалем Себастьяном.

Червонец уважительно присвистнул, Прус выдавил из себя улыбочку:

- Кто у нас молодец, так это вы, Эстебан. Верней, мессен да Вега, прощения просим…

Червонец ткнул его локтем в бок и прибавил:

- Слыхали мы про дуель эту – знатное, говорят, рубилово случилось, да еще и с колдовством повсяческим.

Мне пришлось рассказать им про повсяческое колдовство, хорошо хоть, эта история у меня была отточена в письменных пересказах, а потом я все-таки перешел к сути:

- А как я теперь есть опоясанный рыцарь, мне положен оруженосец. Кто из вас, ребята, готов занять это почетное место? В рыцари посвящу за первый же подвиг, обещаю.

Похоже, я был не в голосе, потому как ни мой бравый вид, ни веселый тон не произвели на Стрекозлов необходимого впечатления. Они меня снова огорчили – как сговорились все в тот день – ни один из суровых моих резидентов не рвался делать карьеру при дворе графа, оба обустроились в северных землях и менять свои планы не собирались. Мне еще извиняться пришлось за свое недостойное предложение, потому как Прус откровенно надулся – почему-то должность оруженосца казалась ему унизительно-лакейской. Однако, у меня сложилось впечатление, что это только отговорки – парни неплохо устроились и были рады отдохнуть от своей солдатской доли. Никому из них не хотелось связываться со мной, ибо это по опыту сулило новые приключения, до коих они были уже не падки. В чем-то я их понимал, но мне они изрядно попортили планы – не хватало еще, чтобы верного оруженосца мне сосватал мессен Марк, и вот этим я бы на его месте занялся в самое ближайшее время. Оставалось дожидаться Сверчка из его рейда, в надежде, что он будет более легок на подъем, но я не особо на это рассчитывал и испытывал по этому поводу изрядное уныние.

Расстался я с парнями, несмотря на свое расстройство, весьма тепло. Стрекозлы были рады, что я не стал употреблять свою власть и требовать того, что перед тем просил, а мне не было никаких резонов портить с ними отношения. Поменяли порядок и место встреч, дабы тайная стража не скучала, уговорились, что Сверчок свяжется со мною сразу по возвращении, и вот я снова брел по замерзшим улицам Северной столицы. Отвратительный день клонился к закату и, хвала всем Святым, заканчивался, но зря и рано я об этом подумал.

Не успел я добраться до городских ворот, как воздух зазвенел, загудел колоколами – будто ожили разом все храмы, призывая прихожан к вечере. Звоны были, причем, отнюдь не благостные, скорей тревожные, с набатными нотками. И люди потянулись к собору, на ходу укутываясь в плащи, спрашивая друг друга, не знает ли кто, что случилось, и никто не мог дать ответа, а меня подхватило этой густеющей толпой, и я сам не заметил, как спешился и вошел в раскрытые двери храма. Стиснутый со всех сторон народом, я выслушал богослужение, мало чем отличавшееся от привычного мне Вселенского, только святого Берга поминали там наравне со Спасителем. Священник был бледен и сбивался в стихах, и хор тянул ноты напряженно, с фальшью, ожидание заполняло ставшее тут же душным небольшое святилище, и томило всех неизвестностью. И когда мы дождались наконец выхода к кафедре декана в парадном облачении, никто не ждал уже ничего хорошего. А декан, призвав всех к молчанию, начал оглашать эдикт Его Святейшества вигиланта Кандида III, и с первых слов словно бы обратил толпу в соляные столбы, а меня поверг в отчаяние. Ибо послание ересиарха энтрадского гласило, что граф Диего да Кастиго, известный своим непочтением к вере и церкви, мир и спокойствие нарушающий в Энтраде, презрев свои клятвы вассальные, а также с колдунами якшающийся, ныне в последний раз призывается святой матерью церковью к раскаянию. И назначается ему епитимья: пойти в Священный поход в Руины зимние во обретение реликвии, Посоха Святого Берга, а ежели откажется Диего да Кастиго от выполнения епитимьи сей, то будет по весне на праздник Посоха Святого анафема на него самого и все земли его.

Что-то там было еще дальше и подробнее, но я не стал дослушивать, а протолкался к выходу и, жадно вдохнув морозного воздуха, прыгнул в седло и направился вскачь к своему сеньору, достукавшемуся до интердикта. То, чего я опасался еще в Камино, сразу после дуэли, теперь свершилось, и я проклинал себя за то, что не сумел донести до мессена графа серьезности его ошибки. Я мчался, а ветер подгонял меня в спину, и еще жесточе и больней, чем порывы холодного вихря, хлестали меня жгучие безрадостные мысли. «Вот и все, - говорил мне мой самый разумный голос, - вот ты и оказался в одном лагере с еретиком и отступником, и ждет тебя бесславная гибель, кою пророчил тебе проницательный дон Увада». «Это еще не конец, а дальше будет хуже», - вторило ему мое чутье, столь редко согласное с гласом рассудка. Я не знал, кому из них верить, и гнал обоих, но они упорно стучались в мой череп изнутри, перекликаясь кликушеством.

Я не помню, как я оказался в замке, и почему к графу меня пропустили немедля, я даже не успел удивиться этому. А вбежав в кабинет и вытолкнув из себя: «Ваша светлость, там, в церкви, эдикт…», я будто бы о стену ударился в невозмутимый взгляд Северного Волка и замолк, переводя дыхание. Граф неторопливо поднялся мне навстречу, кликнул слугу, велел принести подогретого вина, а мне сказал весьма нравоучительным тоном:

- Не беспокойтесь вы так. Это политика, юноша.

Я как стоял, так и сел на месте, хорошо еще, что поблизости обнаружился стул.

* * *

- Я читал этот эдикт задолго до того, как он был обнародован. – Мы сидели перед камином, прихлебывали из кубков пряное, густое, как кровь вино, а оно испускало пар, будто колдовское зелье. – А местами и писал, точнее, правил.

- Как такое могло быть, ваша светлость? – искренне изумился я. – Ведь вигилант…

Я хотел сказать, что Его Святейшество вряд ли бы стал давать свои документы на правку колдуну и язычнику, но вовремя прикусил язык. Сеньор мой усмехнулся:

- Как-как… Что-то я ему хорошего сделал, что-то пообещал, на том и договорились. Я ничего не имею против того, чтобы посетить зимние Руины, Эстебан, у меня там назначена встреча. А когда я вернусь, все формальности перед церковью будут соблюдены, и вигилант Кандид меня поддержит.

- И вы в это верите, сеньор мой? – Вырвалось у меня – мне и в самом деле было странно слышать такие слова от мессена да Кастиго, обыкновенно человека весьма практичного, не склонного к мечтаниям и мифам. А вигилант, судя по тому, что я о нем слышал, отнюдь не производил впечатление доброго дедушки.

- Почему бы и нет? – Граф пожал плечами. – Кандид не идиот, он понимает, что домену сейчас, как никогда, нужен сильный правитель, а не истеричная баба.

- Но это же война, ваша светлость, при чем, война неправая, - не сдавался я, памятуя о том, что обещал говорить моему повелителю правду в глаза. – Вы давали клятву домен-лорду, а его власть священна.

Граф метнул в меня взгляд, от которого мне разом расхотелось спорить, несмотря на всю мою трубадурскую и рыцарскую честность. Однако заговорил он негромко и взвешенно:

- Королю Энрике я был верен и долг мой пред ним выполнен до конца. А королевская жена Ампаро для меня – пустой звук. – Он замолк ненадолго и после, что-то сообразив, прибавил. – А, вы, видно, не слышали еще… Домен-лорд Энрике да Логр мертв, домен остался без хранителя. Теперь, кто прав, кто виноват, решать до поры некому.

- Вы уверены, ваша светлость? – решился уточнить я.

- Земля знает, есть у нее хранитель или нет. - Веско ответил Северный Волк. – Посмотрите за окно и подумайте, отчего холода пришли на месяц раньше. Впрочем, я и без того знаю точно – я свободен от своей клятвы.

Мне оставалось только верить ему на слово, говорил он так, что не поверить ему было трудно, хотя безумия всей затеи графская уверенность не убавляла. И раз уж его светлость снова, неизвестно с чего, был настроен отвечать на мои вопросы, я спросил прямо:

- Так, значит, вы намерены претендовать на жезл домен-лорда, мой сеньор?

- Разумеется, - граф, похоже, развеселился от моей наивности. – Только сначала мне предстоит один пустяк – прогуляться под Черным ветром по Руинам и вернуться. Составите мне компанию, Эстебан?

Спросил он так, будто речь шла о прогулке верхом либо партии в кости, и я сначала не поверил своим ушам. Но памятуя о веселом нраве моего сеньора и видя его шутливое настроение, я ответил ему в тон:

- Сказать по чести, я особо туда не рвусь, но ежели будет на то воля сеньора моего – само собой, составлю. Одно только сомнение гложет меня, ваша светлость, не сочтите за малодушие: как мы с Черным ветром договоримся?

- Договоримся. Я жду человека, который должен мне доставить амулет, что защитит нас. Он запаздывает, но при такой погоде это немудрено. Вы его, между прочим, должны знать, он вас поминал, как своего знакомца – это Малькольм из Эсколо, по прозвищу Свиноухий.

И он направил на меня пытливый взгляд, словно снова проверяя меня. Эти слова мессена графа прояснили для меня спустя долгое время, с чего бы это сиятельному сеньору да Кастиго знать мое скромное творчество. Видно, лиходея из Эсколо и Северного Волка связывали разнообразные общие интересы и переписка. К сожалению, мне был знаком не только мессен Свиноухий, но и обстоятельства его печальной кончины, о чем я вынужден был сообщить:

- Мне жаль огорчать вас, сеньор мой, но ваш гонец к вам не доедет, и это мне доподлинно известно – я писал балладу на его гибель.

Любой бы на месте мессена моего графа огорчился, и, верно, сказанное мною для него явилось большим ударом. Но самообладание его светлости давно уже являлось для меня образцом поведения рыцаря и властителя – он, нимало не изменившись в лице, отвечал мне спокойно, со сдержанной скорбью:

- Жаль Малькольма, и жаль, что я раньше этого не знал. Что ж, земля ему пухом. – Он опустил глаза и сложил некий знак, что мне приходилось видеть у крестьян в Аменазе – перекрещенные пальцы, защита от зла. Помолчав в память умершего, его светлость вскинул на меня свой пронзительный взор. - Раз так, пойдем и без защиты. Кого попало я в этот поход не зову. Не передумали, рыцарь мой да Вега?

Кем бы я был, если на такой вопрос ответил «нет»? Подлецом и трусом, при чем лишенным какой бы то ни было чести, каковым я внутренне и являлся на тот момент. Все мои внутренние голоса заткнулись, ибо что им было сказать? Все и так было ясно, оставалось только принять вид бодрый и лихой, и отвечать:

- Пожалуй, придется мне идти с вами, сеньор мой. Должен же в экспедиции сей быть хоть один дурак. А то вы, ваша светлость, с его святейшеством вигилантом такие умные, что аж страшно делается...

Перед лицом неминуемой гибели в Руинах рассердить мессена графа своей дурацкой шуткой мне показалось не так и страшно. А Северный Волк расхохотался громко и даже радостно. И, отсмеявшись, сказал мне с отечески-ласковым укором:

- Не надо строить из себя мальчика-колокольчика, Эстебан. Мне было указано на вас, вы – мой защитник. За вами стоит сила, и мудрые ее видят, а я уважаю любую силу, коли она не враждебна моему домену. Говоря точнее – ежели она не Алый Двор, - прибавил он с доброжелательной улыбкой.

Я настолько обалдел, что не нашелся, что ответить. А граф, полюбовавшись, как я, подобно рыбе, открываю и закрываю рот, решил, что от меня больше никакого толку не дождешься и отправил меня вон, все так же любезно. И я повлекся в свою комнату в соседней башне, все еще недоумевая, что же его светлость имел в виду. Повалившись, не раздеваясь, на лежанку, я долго пялился в потолок, пытаясь собрать мозги в кучу – поначалу было такое ощущение, что они вытекут у меня через уши после такого веселия. Сначала допрос проклятого демона, с каковым, вроде бы, мессен граф не сговорился – мне все-таки хотелось в это верить после его последнего замечания. Потом анафема, обещанная церковью по весне моему сеньору. И в довершение всего – зимний поход в Руины, в каковой я оказался зван и поименован защитником сеньора графа по причине наличия у меня за спиной некоей загадочной силы по мнению каких-то мудрых. Но, как бы я ни был озадачен, я не привык отступать перед трудностями. Когда-то мне и отболтаться от тайной стражи мнилось страшным испытанием, но я выкрутился тогда, должен был выкрутиться и теперь.

Для начала я перевел себя в сидячее положение и заставил написать подробнейший отчет Хенне – там, где мой скудный ум заходил в тупик, ее светлая голова обычно находила выход. А пока я описывал события этого безумного дня, рассудок мой, примолкший в состоянии ошарашенном, изволил-таки заговорить, и в конце послания я обратился к той единственной силе, что стояла за моим плечом и уже давно пребывала в глубокой печали за мою пропащую душу. Я попросил у сестренки благословения в поход. Не сказать, чтоб я всерьез верил, что это избавит меня ото всех опасностей, но мне все ж таки немного полегчало. Отправив голубя в полет, я решил больше не насиловать свои и без того несчастные мозги и лег спать. Впервые за много лет я перед сном прочитал Отче наш и молитву святого Флегонта и заснул почти что в душевном покое.

А едва рассвело, меня поднял слуга, молотящий в дверь и вопящий, что меня у ворот спрашивает какой-то мужик, а стража сомневается, пускать ли его на двор. Я продрал глаза, вышел ко въезду в замок и обнаружил там… Червонца. Решив, что случилось нечто несусветное, раз он приперся срочным порядком, я попросил впустить своего верного Стрекозла. Говорить нам пришлось на глазах графской челяди, посему я строго поинтересовался:

- Что за спешка, любезнейший?

- Да, вот, - отвечал мне Червонец, приосанясь, - поразмыслил я над вашим предложением, мессен да Вега, и готов, значит, к вам в оруженосцы наняться… податься то есть.

Я уже и думать забыл, что вчера ему это предлагал, а с тех пор случилось столько всего, что планы мои поменялись прямо в противоположную сторону.

- Я рад, мой добрый друг, - отвечал я ему, - но вчера я тебя уговаривал, сегодня же стану отговаривать. Видишь ли, мне предстоит далекое и опасное путешествие…

Червонец меня прервал весьма непочтительным образом, широко ухмыляясь:

- Да то уж сразу было ясно, господин мой! Что я вас, первый день знаю, что ли… - И прибавил тихо. – Я тут подумал – вы ж не просто так зовете, а для пользы дела. Ну вот, я и пришел…

Глава 11

- Ну, - сказал Ательстан, - из всех живущих на земле менее всего можно полагаться на женщину, правда, не считая монахов и аббатов.

Вальтер Скотт

Хенна Дегил, декабрь 153 г. от з.Э.

Морозы ударили резко и беспощадно, словно решив показать все, на что способна энтрадская зима. В госпитале сразу прибавилось работы, стали каждый день обращаться с обморожениями, пневмония обрела характер эпидемии. Мы с Хосе взяли в помощники еще одну девчушку по имени Анхела, оставшуюся без родни, и травника Гасено, что промышлял своим ремеслом в одной из близлежащих деревень, пока не перебрался примерно с год назад в коммуну, по каким-то причинам, о которых предпочитал помалкивать. Гасено оказался настоящей находкой, его знанию местных растений мог позавидовать даже доктор Архенсола, не говоря уже обо мне. Я еще по осени приметила, что флора здесь необычная, но незнакомые травы, конечно, не собирала. А у них обнаруживались крайне интересные свойства, о которых наш новый фармацевт мог говорить часами, жаль только, что за суетой на это редко находилось время.

Бичо не подвел его опыт бродяжьей жизни, и до Аменазы он добрался как раз к началу холодов, разминувшись с ними всего на день. Об этом мне рассказал в своем письме брат Самсон, обещая присмотреть и за Пабло, и за его начинанием, а также, если представится случай, проследить за доном Сесаром. Насчет того, что из брата Самсона получится хороший соглядатай, мне было несколько сомнительно. Имаго сообщал в донесениях, что Гильермэс или гостит в замке барона, или околачивается по близлежащим кабакам, а Самсону не было причин часто появлялся в подобных местах. Мне было важнее знать, что Бичо сумеет найти добрый совет и помощь, когда ему придется разрываться между своим Алым другом и той новой жизнью, которую он себе выбрал, а то, что это рано или поздно случится, я не сомневалась.

За это же время мне успела прислать гневное послание баронесса. Ее возмутило мое замечание на счет все того же дона Сесара, и она с горечью писала, что никак не ожидала от меня доверия к сплетням. Кроме того, она заверяла меня, что любит другого, а с Сесаром хоть и мало знакома, но знает, сколько о нем болтают, и как мало правды в этих слухах. Я не стала ей на это отвечать ничего, мы договаривались насчет обучения баронессы искусству диспута, а не о болтовне про ее сердечных дела. Подождав дня три, домна Элурия не выдержала и прислала мне следующее письмо. Оно оказалось гораздо более занятно. «Мне нужен ваш совет. - Писала ее милость. - Один священник, и я знаю кто, по глупости ли, либо еще по какому недоразумению торговался с демоном. До сделки у них дело не дошло – не сговорились о цене. Дело вскрылось, но решено делать вид, что ничего не было, скандал никому не нужен, ибо это ослабит церковь. И мне он также не надобен, беспокоит меня то, какой пример случай сей подаст жителям Энтрады».

К письму прилагался еще вексель на пять золотых на нужды Госпиталя. Я мало что поняла из этого послания, кроме того, что малознакомый дон Сесар снабжает домну баронессу сведениями, отлично подходящими для политических интриг. Остальное было крайне невнятно. Что значит, дело вскрылось? Кому? Откуда баронессе знать об этом? У меня и раньше было не особенно высокое мнение об интеллекте домны Сакабокадо, а это ее письмо заставляло заподозрить, что она просто дура.

Но надо было что-то писать в ответ, раз меня спрашивали совета. Я только и могла, что предложить ее милости сообщить эту новость супериору, а лучше – вигиланту. Дело было очевидно внутрицерковное, и светскому лицу не стоило в него вмешиваться. Насчет себя я на всякий случай приписала, что занимаю слишком скромное положение в церковной иерархии, для того чтобы решать подобные вопросы, и могу лишь молиться за спасение души своего собрата. Между прочим, я поинтересовалась вторично, не возникло ли у баронессы вопросов насчет правил диспута, чтобы вернуть разговор в первоначальное русло. Ну и, конечно, поблагодарила сиятельную даму за ее щедрое пожертвование.

На фоне истории, в которую меня втягивала домна Элурия, как гром с ясного неба прозвучала новость о том, что граф да Кастиго будет отлучен от церкви на праздник Посоха Святого Берга, если не совершит искупительный поход в Руины. Богомол как-то предположил, что все эти походы за Посохом являются способом избавиться от наиболее ретивого рыцарства в королевстве Энтрада, и весть об угрозе интердикта на графство Кастиго, вполне подтверждала его догадку. Мессен дженерале снова завел разговоры о том, что в качестве нанимателя нам более всего подходит королевский маршал.

А тем временем ответ баронессы не заставил себя ждать – ровно через те три дня, что требовались голубям преодолеть разделявшее нас расстояние и вернуться обратно, я получила новое послание. Кроме пространных объяснений, что баронессе очень хочется обучаться искусству диспута, но в данный момент некогда (я нимало не сомневалась, что она заленится заниматься), там содержалось сообщение, заставившее меня вздрогнуть:

«К сожалению моему, Ваш совет невыполним, ибо тот священник и есть сам вигилант Кандид. Вам доверяю эту тайну, потому как, собрав о Вас сведения, вижу, что Вы – человек, преданный делу веры. Ежели возникнут у Вас сомнения, то я готова предоставить копию письма Его Святейшества, а коли нужно, и оригинал…»

Я два раза перечитала, чтобы убедиться, что все поняла правильно и глаза меня не обманывают. Если бы я получила на руки неопровержимые доказательства того, что Понтифик Святой Вселенской Церкви пытался заключить сделку с Алым, но не сошелся в цене, я бы, наверное, подумала, что повредилась рассудком. Здесь речь шла о главе еретической конфессии, подозреваемой когда-то в сношениях с недопустимыми силами, да и источник сведений был, мягко говоря, сомнительным, но мне все равно стало не по себе. Невольно приходили на ум рассуждения мессена дженерале о том, что в этом домене никому нельзя доверять и не на что опереться.

Поразмыслив, я попросила баронессу прислать мне список с текста, а оригинал сохранить в надежном месте. Затребуй я сразу подлинник, домна Элурия могла бы меня заподозрить в чем-нибудь недобром. А имея на руках текст, я могла для начала понять, не оговаривает ли самая прекрасная дама Энтрады главу церкви на пустом месте, все-таки чаще всего измышления баронессы представляли собой полный вздор.

В тот же день ко мне примчалось долгожданное письмо от Эста, но час от часу был не легче. Во-первых, писал мой брат, домен-лорд мертв, начинается драка за Жезл. Во-вторых, граф Кастиго с пристрастием допрашивал плененного им торговца, одержимого Алым демоном Кроатоном. Демон назначил графу встречу на летний праздник в Эсказо и сбежал из тела пытуемого. В-третьих, мессен Диего собрался в зимние Руины, выполняя наложенную на него епитимью, что является частью его соглашения с вигилантом. Ну и в довершение, сам Эстебан сопровождает сеньора своего в этот безрассудный поход и просит моего благословения на это благородное дело. Первая новость была важной, но предсказуемой, вторая и третья – тревожными, хоть и непонятными до дальнейшего развития событий, но была еще и последняя.

Мой брат просил меня о невозможном. Будь мы с ним в пределах Империи, и находись я не на задании, а в монастыре, и удовлетвори мою смиренную просьбу о Благословении начальство, я бы молилась за душу Эста и знала, что скорее всего, мой брат остался бы в своем путешествии жив и может быть даже невредим. Такова сила Благодати, если она направлена рукой Церкви. Но мы были не там, а тут, и выходя в поле, никто из нас не вправе рассчитывать на защиту Благословения. Все оставляет след, в том числе и Благодать, и любой шаман, колдун или жрец, будь он сколько-нибудь причастен любой силе, способен увидеть печать Церкви на ее служителе. Так что никто бы мне никогда не дал дозволения благословить своего агента. Вдобавок, находясь на чужой территории, я могла рассчитывать только на Божье чудо, но не на поддержку Святой церкви, соединяющей воедино и мольбу грешника, и власть слуг Господних.

Я перечитала письмо брата еще раз, а потом взяла в руки перо и написала Эстебану ответ с Благословением. Меня некому было поймать на нарушении правил и упрекнуть в гордыне. Да, я могла не выдержать духовного испытания и погубить и себя и Эста, да, я подставляла нас обоих под подозрение любого видящего силы. Но я не могла упустить возможность сохранить Эсту жизнь там, где у него не было и доли шанса уцелеть. Я отправила письмо и преклонила колени перед Колесом, молитвенную работу надо было начинать сразу и продолжать каждый день, когда она начата.

* * *

С началом сильных морозов мы с мессеном дженерале уговорились встречаться только в случае крайней необходимости, а новостями обмениваться при помощи писем. Время от времени можно было выбирать день потеплее и обмениваться клетками, когда голуби скопятся на противоположных концах связи. Я без тени сомнения поставила Богомола в известность о грядущей смене домен-лорда и о решении графа да Кастиго отправиться в Руины, а вот о демонических кознях решила пока помолчать. Очевидно было, что наши планы не менялись от поимки одной из личин Кроатона или сделки вигиланта с Алым демоном, а многие знания могли принести Кейнону слишком большие печали – об этом твердил весь мой опыт службы в Обществе. Подвергать моего доброго капитана лишним рискам совершенно не хотелось, а все это дело обещало быть, кажется, самым скверным из всех, с какими мне приходилось сталкиваться.

Очередная записка от Богомола сообщала, что граф Сегуро снова предлагает ему найм по весне и баронский титул в придачу в случае успешного выполнения. Что касается сути контракта, недавний барон высказывался крайне уклончиво: при поддержке неких сил он надеется вернуть себе назад одну из областей, поглощенных Пустошами, и заново дать земле жизнь и плодородие. Капитану предлагалось вычистить оттуда (при поддержке все тех же загадочных сил) нечисть, забредающую из Руин, и сесть на эту землю под рукой молодого графа. От этого предложения сильно попахивало языческими делами, и еще из него косвенно вытекало, что в весенней кампании против Кастиго граф Сегуро участвовать не рвется. То ли он собирался есть из всех кормушек, то ли маршал строил иллюзии по поводу лояльности лорда Востока короне.

Помимо всех этих новостей у меня не уменьшалось забот в Госпитале, и поэтому я не находила сил как следует поразмыслить о своих встречах во сне с Алым демоном. Виновник примерно половины моих тревог не показывался уже вторую неделю, кажется, я его все-таки спугнула. В последнюю встречу он наговорил ровно столько, чтобы мне окончательно запутаться. Целостной картины у меня, как я ни пыталась, не складывалось. Ясно было лишь несколько очевидных вещей.

Где-то на просторах Энтрады таится вырванное Кроатоном сердце Оружейника, по виду книга, а по сути, как любое из демонических сердец – колдовская вещь огромной силы. Кроатон плетет заклятье, которого опасаются даже Принцы Алого Двора. Оружейник опутывает всех сколь-нибудь значимых персон домена своими сетями. Как бы он мне ни рассказывал про свои благочестивые мечты, безусловно, главное для него – чтобы его сердце-книга не вернулось обратно в Зал Сердец. Поскольку до тех пор, пока оно не там, Алый Сеньор может насылать на Оружейника мучения и страхи через Оковы, но не волен сделать одного – его уничтожить. Окончательная смерть демона – это гибель его сердца.

Дальше начинались загадки. Что творит Кроатон в Энтраде? Для чего ему сердце Оружейника? Почему оно не у Кроатона? Спрятал? Потерял? Само ушло? Я когда-то читала, что у демонов отношения с сердцами загадочны с того момента, как наставник, инициируя птенца, вырывает из его груди клубок животворных мышц и превращает его в нечто гибельно-волшебное, обретающее собственное бытие, чуть ли не волю. И что демон, встретив свое сердце, может снова стать человеком, погибнуть или совершить нечто невозможное, но туманные намеки древних книг не давали уверенности ни в чем. И почему-то в моем окружении никогда не попадалось близко знакомых демонов, чтобы они согласились просветить меня по этому поводу.

Новое послание от баронессы появилось точно в срок, оно содержало небольшую записку дамы Элурии и копию письма вигиланта. Я первым делом взялась за второй документ, и он меня просто ужаснул. Вигилант прекрасно, судя по тексту, понимал, с кем ведет диалог. Он хоть и отказывал демону в какой-то просьбе, говоря, что не в его силах сохранить жизнь кому-то, плененному на Севере (не одержимому ли Кроатоном? – подумалось мне), зато предлагал обращаться за помощью впредь, а также просил своего корреспондента быть осторожнее, чтобы его потом не пришлось вытаскивать из застенков следственного подворья. В письме упоминалось прозвище демона – Сесар, совершенно меня не удивившее. Метания между Предназначением и стремлением отказаться от демонических игр ничуть не мешали этой твари продолжать заниматься своим прямым делом – работе на Алый Трон.

Оставалась вероятность, что все это просто подделка и писалось под диктовку Оружейника, но если было правдой, вигиланту оставался один шаг до Алых оков. Стоило ему теперь не выполнить любую просьбу своего адресата, и заклятие сработает. Твари Промежутка относятся к словам буквально, никто не тянул Его Святейшество за язык предлагать свою помощь демону. Мне сложно было предположить, для чего баронессе или Оружейнику понадобилось бы меня мистифицировать столь изощренным образом, но я на всякий случай оставила пока правдивость этой истории под вопросом.

Напоследок я решила взглянуть на письмо баронессы, хоть и не ждала от него ничего интересного. Это было уже под вечер, после сложной операции, а я вдобавок три ночи подряд сильно не досыпала. Записка домны Элурии на этот раз оказалась краткой. Сначала пояснения насчет приложенного документа и обещание хранить оригинал до личной встречи со мной, а потом: «Хочу сказать Вам, что потеряла нежданно друга. Не спрашивайте меня более о доне Сесаре Гильермэсе. Он мне сказал, что голуби не будут отныне летать меж нами».

Я разглядывала эти слова и не могла поверить. Неужели Оружейник сделал то, чего я от него потребовала, если честно, во злобе? Зачем? Не заботила же его на самом деле судьба домны Элурии, демоны относятся к людям, в лучшем случае, как мы к кошкам или собакам. Что писать баронессе я не понимала, а разложив лоскуток для ответа и задумавшись, видимо, задремала. Когда я очнулась, словно от несильного толчка в плечо, напротив меня за столом обнаружился чернявый молодой человек. От неожиданности я вскочила, а знакомый, не слишком приятный мне голос визитера произнес: «Добрый вечер, сестра. Простите, если напугал».

* * *

Свечка мигает и грозит погаснуть под сквозняком, в углах роятся тени, и кажется, туман ползет по половицам. Комната моя и одновременно не моя. Нет Колеса на положенном месте, не видно у окна лежанки. Я озираюсь, пытаясь понять, что происходит, а мой гость поднимает руки, показывая, что ничего не злоумышляет:

- Не волнуйтесь. Я сдуру подумал, что в привычном месте вам будет уютней беседовать.

Так, это снова был сон, только не его, а мой. Тот самый, в котором я на минутку опустила голову на руки и, конечно же, не закрывала глаз – перед ними застыли угол стола, еще не начатое письмо и свечка в глиняной плошке. Меня опять подловили. Я прохладно сказала:

- Мир вам, Оружейник. Я вас не узнала сразу, извините.

- Ничего, бывает, - Он усмехнулся, показав крупные неровные зубы – особую примету своей личины, Сесара – и спросил, - Вы уже знаете? Я с Элурией расстался.

- Вы меня этим удивили, - заметила я, усаживаясь на свое место.

- А зачем же тогда этого добивались? – искреннее изумился демон.

Я ответила неохотно – мне неприятно было это говорить и даже себе сознаваться в этом:

- Я думала про вас слишком плохо. Простите меня за это.

- Да ладно, с чего бы вам думать про меня хорошо… - Оружейник был на сей раз подозрительно покладист. Он выдержал непродолжительную паузу и перешел к делу. – Я вот о чем зашел спросить. Вот вы все говорите: «стань человеком, стань человеком», а что эти слова значат? Что означает – быть человеком?

Меня поразил даже не сам вопрос, а его форма: «что значат слова?» Мало того, что демон спрашивал меня о вещи, об которую уже не одну сотню лет ломали копья отцы-теологи, он еще и выяснял значение слов, которые каждый из нас нередко произносит, и при этом представления не имеет, какой смысл они несут. Все-таки только не-человеку могло такое взбрести в голову. Я с самого начала общения с Оружейником была не слишком учтива, поэтому такая мелочь, как отвечать вопросом на вопрос меня не смущала:

- Зачем вам это знать, Оружейник? – он задумался всерьез, потом ответил, старательно выбирая выражения, чтобы высказаться точно.

- Ну… Если я пытаюсь занять… скажем, место, в данном случае, место человека – я же должен знать, к чему стремиться? Чтобы ясно видеть, за что я дерусь. Если я хочу стать не мразью какой-нибудь, недо-демоном, а именно человеком.

Голова у меня пошла кругом. То, чего я ожидала меньше всего, пришло ко мне на порог. Демон выполнил одно мое условие, спрашивает меня теперь, как выполнять другое. Что это – очередной ход в игре? Или действительно стремление к спасению души? Меня посетила только одна простейшая мысль: допустим, демон взаправду выясняет важный для него вопрос, я ему будут отвечать точно так же. Честно и откровенно.

- Я, кажется, поняла, о чем вы говорите, особенно насчет мрази. – Меня опасно понесло, но почему-то захотелось высказать этому стервецу все, что я о нем думаю, и я решила не противиться этому желанию. - Когда мы с вами говорили в первый раз, вы неприятно поразили меня своим отношением к вашему нынешнему, как вы изволите выражаться, месту. Не знаю, как у демонов, а у людей это называют грубым словом «предатель».

Сесар угрожающе стрельнул в меня своими зелеными глазищами, и тут же их отвел:

- Ну да, куда не кинь – я везде предатель. Буду выполнять свою присягу – предам своего наставника, попытаюсь спасти учителя – предам сеньора… - Он поднял на меня взгляд – бесстрастный, пустой. – Вы, кстати, так и не ответили на мой вопрос.

- А вы вспомните, - предложила я. – Вы же были когда-то человеком.

Оружейник посмотрел куда-то сквозь и мимо меня:

- Не могу. Многие мои собратья помнят себя прежних, а я – нет. Даже момент, когда сердце вырывали – туман, и все.

Кто бы ни лишил его памяти – наставник Кроатон или Алый сеньор, или так случилось само собой, ни по чьей воле, по голосу было слышно, что потерянной памяти ему жалко. Даже не так: ему было плохо без этого куска былой жизни, до ужаса плохо.

- Я не знала, что так бывает, - призналась я. – Сочувствую вам.

Он промолчал. Выходило так, словно я уходила от ответа, пора было это прекращать.

- Знаете, Оружейник, я бы на вашем месте не пыталась логически определить, что есть человек, а просто старалась бы поступать по-людски. Не так, как вы привыкли.

- А где провести эту грань? – Демон жадно уставился на меня. – Я всю голову сломал – люди ведь и предают, и трусят, и подводят друг друга. Пока только одно на ум приходит – вы обычно предпочитаете действовать сами, не чужими руками.

Вот теперь он высказал тезис, с которым можно было что-то делать дальше:

- Вы правы. Человеку Господом дана свобода поступать по собственной воле, не прячась за других.

- Что значит, не прячась? – Сесар насторожился, формулировка ему не понравилась.

- Это значит, - охотно разъяснила я, - что вы делаете что-то не потому, что друзья попросили, и не потому, что Элурия такая, а потому, что вы сами так решили.

Оружейник уронил руки на стол, понурил голову, посидел так немного и вдруг хмыкнул:

- Ну да, любимый тезис АД: это люди сами. Я вообще тут не причем, я самый честный потому, что не вру, а они собственными руками себе яму выкопали. – Он снова поднял на меня глаза. – Но, смотрите, тогда получается, что свобода предполагает ответственность, а люди обожают от нее уходить, я точно знаю. Опять не подходит в качестве мерила.

Не успела я оглянуться, как началась любимая игра любой твари Промежутка – дуэль на словах без правил. «Аккуратней, - одернула я себя, - это демон, дорогая, следи за собой».

- И что это меняет? Да, люди слабы, они совершают ошибки, но согласно своему выбору.

Демон задумался ненадолго, но быстро нашелся:

- Ну, хорошо, допустим, слабость. И как же быть мне, если даже те, кому дарована свобода, сами от нее отказываются? У вашей церкви за века не получилось научить людей ответственности, между прочим…

Не мог не пнуть в уязвимое звено Вселенской Единственной, антиклерикал великий. Я тоже не сдержалась в ответ:

- А вам непременно надо учить людей, как им жить?

- Фи, ну вот не надо… - Поморщился дон Сесар. – Личный выпад, вам не к лицу, правда.

- Простите, Оружейник. – Что-то я слишком часто начала перед ним извиняться. - Мне на вас постоянно не хватает смирения, не обижайтесь.

- Да ладно, какие уж тут обиды… Вы единственный человек в Энтраде, с которым можно вот так поговорить. – Он задумчиво поводил пальцем по столешнице. – Я в самом деле хочу понять – ведь на что-то же вы опираетесь? Что-то вам позволяет действовать самой?

Слава Богу, на этот вопрос ответ был для меня очевиден:

- Если говорить лично обо мне, то тут все просто – вера.

- Что – вера? – Мой собеседник смотрел на меня обескуражено.

- То, что позволяет действовать и что является основой, Оружейник.

Демон инстинктивно от меня отодвинулся и нарочито грубо сказал:

- Увы, это не про меня. Вера мне недоступна – чем я буду верить? Сердца-то нет.

- Но почему-то вы мне поверили, что вам надо оставить Элурию в покое.

Я не собиралась бить по больному месту, но, видимо, дон Сесар питал к баронессе подобие чувства, встречающееся и среди людей, когда собака оказывается существом ближе иного человека. Он резко встал и с грохотом уронил свой табурет, не обратив на это внимания:

- Я и без вас знал, что мне надо ее бросить. – Опершись ладонями о стол, он раза три тяжело вдохнул и выдохнул, потом перевел на меня взгляд – беспокойный, болезненный. - Я не хотел этого делать, очень не хотел. Но когда вы сказали, я наконец поверил, что пора уходить. Поверил. Да… На таком уровне вера есть и для меня, выходит.

- Да, - откликнулась я, и услышала, как глухо прозвучал мой голос. – Именно так.

* * *

- Это похоже на то, что я опять пытаюсь сделать все чужими руками, как положено демону. Но попробуйте и вы мне поверить – я хочу найти свое сердце сам, только мне нужна помощь. - Оружейник, скрючившись и обхватив себя руками, как если бы его грызла изнутри хворь, слонялся по комнате, потом развернулся на каблуках и уставил на меня тревожные глаза. - Один я уже пробовал – глухо. Все очевидные варианты проверил, все нелепые отмел. Даже не буду вводить вас в заблуждение, что я непременно стану человеком, когда найду его. Говорю прямо: я еще не решил. Но все равно прошу – помогите мне. Если я не верну себе сердце, и решать будет нечего.

Что-то неуловимое изменилось в тот миг, когда он взвился и начал ронять мебель. Не сказать, чтобы я стала ему доверять, но мне захотелось ему поверить. Я ответила:

- Я говорила уже, в чем согласна вам помогать, Оружейник. Но не вижу пока, как.

Он опять начал шарахаться взад и вперед по тесному пространству, как зверь в клетке.

- Не знаю. Поговорить. Навести на мысль. Вы – умная, лучше знаете людей, чем я.

- Хорошо, давайте попробуем. Вы уверены, что ваше сердце до сих пор в Энтраде?

- Уверен. Охотник ручается, что оно не покидало домена.

- Погодите, разве Охотник – не одно из ваших имен?

- Нет, - Сесар остановился и рассеянно разглядывал ряд колбочек на полке. – Это один из моих рыцарей.

- Вы Алый барон? – решила уточнить я, пользуясь случаем.

- Алый граф. Наставник отказался от титула в мою пользу. Но это сейчас не важно.

Я смолчала, вовремя поймав себя за язык. Итак, все это время я имела дело с прямым вассалом Алого Сеньора. Не так уж это и неважно, Алому графу есть, что терять вместе с Оковами, несмотря на немилость при Дворе. Оружейник оказывался гораздо более весомой фигурой, чем я поначалу предполагала. А вслух спросила:

- Какие версии вы уже отбросили?

Он присел на край стола и, болтая ногой, начал загибать пальцы на руке:

- Двуначальцы. Если бы у них что-то было, сами бы притащили. Я их уже отправил искать, только толку пока мало. Далее. Церковь Берга Святого. Вигилант мне любезно ответил, что с удовольствием обменял бы любую книгу на пару моих услуг, но еретической литературы у себя, увы, не держит – дабы не компрометировать церковь.

Оружейник бросил на меня косой взгляд, явно проверяя, как я отреагирую. Я кивнула: «Продолжайте, Оружейник». Он хмыкнул и продолжал:

- Неплохая библиотека, как ни странно, у Логров. Много занятного, но все не то.

- Вряд ли ваша книга в библиотеке, скорее, ее хранят отдельно, как тайну, реликвию.

Дон Сесар сморщил нос и помотал головой:

- Ну да, я это и имею в виду, конечно. Королева – недалекая девчонка, досталась бы ей такая вещь в наследство, я бы знал. – И, заметив мой недоуменный взор, пояснил. – Я вхож к ее величеству.

Вот, значит, оно как. Королева Ампаро изволит принимать графа Алого Двора. Чудесно.

- Единственный из крупных фигур, до кого я не могу добраться – это граф Кастиго. - Оружейник сосредоточенно пинал пяткой ножку стола. – Чует, старый волк, что со мной дело иметь опасно… К слову, про графа ходят упорные слухи, что он некромант, учтите.

- Учту. – Эста тоже не подвело чутье – в отличие от других высокородных лиц домена некромант Кастиго не приваживал демонов ко двору, а вздергивал их на дыбу. Вспомнив о Кроатоне, я спросила. - Почему вы так уверены, что книга не у вашего учителя?

Оружейник чуть заметно дернулся, но совладал с собой и ответил ровно:

- Я бы почувствовал, если бы он что-то делал с моим сердцем. Ну и еще, - он усмехнулся как-то совершенно безрадостно, - найти Ткача та еще задачка. Принц утверждал, что мое сердце не в руках наставника – шут его знает, с чего он это взял, хорошо, если не ошибся. Алое высочество со мной шарадами разговаривать изволил: посмотри на домен из Промежутка, сам все поймешь. Я смотрел – ничего не понимаю. Там три эфирных следа.

- Я тоже ничего не понимаю, - призналась я, – даже не могу представить, о чем вы.

- А, ну это просто на самом деле. У домена есть след в эфире – по крайней мере там всегда видно Сердце, оно слепит золотым светом, очень неприятно. Здесь еще виден след мертвых, будто смоляные потеки – это сила Муэрто, поклонение руинам, некромантия местная. Ну и еще есть третий. Он какой-то… Неуместный, как колючка в яблоке…

Мне не довелось услышать объяснение этой странной метафоры, потому что Оружейник вдруг скривился, как от оскомины, и прошипев: «Вот ведь, помяни к ночи Алое высочество…», начал стремительно таять. Я разобрала напоследок его вскрик: «Бичо!» и проснулась в холодном поту – рубаху было можно выжимать. С бьющимся сердцем я бросилась на колени перед Колесом и начала молиться – за Бичо, за брата Самсона, за Эста, и, сама себе удивляясь, за моего незваного гостя.

Наступивший день завалил меня заботами так, что я свалилась к ночи спать, не раздеваясь. Все палаты были забиты, новых пациентов мы укладывали в жилых комнатах и в коридорах. Люди приходили, приползали, кого-то приносили на руках родственники, и у всех темнели на коже страшные поцелуи Черного ветра. Многих он забирал с собой, несмотря на все наши с Хосе усилия, других неохотно отпускал обратно в мир живых. Я, к счастью, успела найти подходящий состав для лечения морозных ожогов, точнее вспомнила, чему успела нахвататься в те времена, когда отец гонял меня мыть посуду за всех докторов, гнездившихся под его кровом. Мессен Архенсола меня за этот рецепт всерьез зауважал, поскольку ему это чудотворное средство было неизвестно.

А через пару дней ко мне прилетело письмо от брата Самсона. «Беда случилась с нашим Пабло, - писал он. – Пришел он давеча, белый весь, и пал на колени, и просил провести над ним святое Посвящение. Я обрадовался, повел его в часовню, и тут началось. Не успел я слова молитвы произнести, как открылся у Пабло шрам на руке, кровь так и хлыстала, а еще словно судороги с ним приключились, и упал он без памяти. Сейчас лежит в постели, бредит, боюсь, помрет, а обряд творить над ним боязно. Совета вашего прошу, сестра, ибо жалко мне грешника, да не отпускают бесы его – что делать?..»

Слава Богу, Самсону хватило храбрости и мудрости, а то Бичо был бы обречен. Оковы взяли над бывшим слайдером власть, и что от него потребовал Алый, оставалось только гадать. Одно вселяло надежду – если Бичо не умер сразу во время обряда, значит, мог выжить. Я написала брату Самсону спокойное, уверенное письмо, хотя меня саму лихорадило при мысли о том, какую цену платит Пабло за свой выбор, и сколько нам всем еще придется за него заплатить. Я думала об этом, а писала в то же время, что с Посвящением нужно повременить, поскольку Пабло к нему не готов, а как больной придет в себя, хорошо бы расспросить его, что случилось, и сообщить мне.

В ожидании ответа из Аменазы, я получила через мессена дженерале отчет Имаго из тех же мест. Помимо сведений о войсках барона Примо и голубях, постоянно улетающих из замка на север и возвращающихся с того же направления, письмо содержало приписку, что дон Сесар, за коим поручено наблюдение, последние дни пьет, не просыхая, в таверне: «От большого, видать, переживания».

* * *

Эстебан да Вега, декабрь 153 г. от з.Э.

«…хорошо, что ты с моим наследником идешь в Руины. Присмотри за ним». Старик, чью седую лысеющую голову украшал золотой венец, а немощное тело укутывала меховая мантия, смотрел на меня выцветшими, но все еще зоркими глазами. Я уже устал удивляться тому, что со мною запросто общаются высокородные особы, и лишь покорно склонился в низком поклоне: «Слушаюсь, ваше величество». Зазвонил к заутрене колокол, «Пора…» - сказал мой венценосный собеседник и… превратился в Червонца.

- Пора! Мессен да Вега, вставайте.

Это было восхитительно, проснуться и вспомнить, что и плешивый король, и прогулка в Руины – всего лишь сон. Однако, окружающий мир был ко мне неумолим:

- Вставайте, говорю, скоро уж выступаем.

Приходилось признать, что в отличие от призрачного старикашки в короне, Червонец, носивший, как я недавно выяснил, благородное имя Тристан, а вместе с ним и грядущий поход есть неумолимая неизбежность. Я с сожалением вытряхнулся из постели, нагретой за ночь, и принялся одеваться, возвращаясь, говоря ученым слогом, в окружающую действительность. А она, надобно отметить, меня последнее время вовсе не радовала – прошедшая неделя была щедра на низкопробный балаган, уж на что я фигляр, и то по мне его было лишку.

С неделю назад его светлость ездил в город к обедне – каяться. По случаю холодов облачаться в рубище он не стал, только поснимал перстни, какие легко слезли с пальцев, да оделся поскромнее – без золотой вышивки и дорогих мехов. Свиту он с собой взял самую малую – человек пять, так что я в нее не попал, и был тому премного рад. Риккардо да Арридо мне рассказывал потом, что в соборе мессен граф вел себя на редкость пристойно, даже колени преклонил, и слово «каюсь» повторил раза три, когда супериор, ради такого случая прибывший в Арабалло, его вопрошал. Я так понял, что былые посещения Северным Волком бергианских церквей были не столь благостны.

Затем буквально в тот же день его светлость закатил пир в честь прибытия своего верного вассала, барона да Корта-Барро. Попойка поначалу складывалась знатная, вот только музыка на мой вкус была грубовата – но мне ли было о том рассуждать, с моею сломанною лютней. А в середине сего сборища сеньор Кастиго сообщил уже слегка захмелевшим, и оттого весьма довольным рыцарям, что волею своею объявляет доблестного барона своим наследником на случай если с ним, графом, что случится. Веселья, как я заметил, это мало кому прибавило, даже барон выглядел малость сконфуженным, хотя с ним-то наверняка сюзерен уговорился заранее, остаток празднества прошел в натужных тостах за здравие его светлости и сеньора Корта-Барро.

На том пиру я впервые задумался о том, что его светлость не женат. А поскольку я был прилично набравшись, ткнул локтем в бок своего соседа, рыцаря Альяро и поинтересовался у него, отчего бы мессену графу не завести себе супругу. Мой собеседник, еще менее трезвый, нежели я сам, загадочно приложил толстый, напоминающий сардельку, палец к своим замасленным устам и страшным шепотом поведал мне, что сеньор да Кастиго по молодости дал обет, мол, покуда не вернет своему роду Жезл домен-лорда, в брак не вступит. Я от сего странного сообщения даже чуть протрезвел и на всякий случай решил считать его сплетней. Наутро, с жестокого похмелья выполняя выпады и защиты под руководством безжалостного Арридо-младшего, я рискнул уточнить, не подшутил ли надо мною пьяный рыцарь, но Риккардо благоразумно ответствовал, что сам не слыхал от людей, заслуживающих доверия, ничего подобного. Глаза при этом он отвел, из чего я заключил, что скорей всего сей дикий слух правда.

Ну и вскоре, видно, чтоб мне было не скучно в приготовлениях к самоубийственному походу, ко мне пришло послание от Кастиго-младшего: «Думаю, вам будет небезынтересно узнать, что домен-лорд почил в бозе, а посему домен лишен защитника в разгар зимы. Королева, как может, борется против того, чтоб правда стала известна подданным, и даже при дворе многие убеждены в болезни, но не смерти короля. – Как-то со стороны его милости было слишком любезно снабжать меня сведениями, являющимися тайной даже в королевской свите, хоть и устаревшими – мнилось мне, ему было и от меня чего-то нужно. И точно, далее сенешаль писал, - Услуга за услугу. Ходит тут слушок, будто брат мой тяжко болен, неясно только, телом или разумом. Не согласитесь ли просветить меня, что с графом происходит на самом деле – мы в ссоре, как вам хорошо известно, но беспокоиться о нем я не перестаю, как и молиться за его пропащую душу».

Клянусь смирением святого Ансельма, это было так трогательно! То ли мессен Себастьян держал меня за идиота, то ли полагал, что я, подобно крысе, готов буду бежать от своего сеньора, едва почуяв опасность… Дело было политическое, поэтому прежде чем писать ответ, я отправился к сеньору моему графу. Вероятно, мне уже который раз везло, и я опять попал к нему в незанятое делами время, но во мне росло подозрение, что насчет моей скромной персоны имелось распоряжение проводить к сеньору да Кастиго без отлагательств. Когда я входил, как раз быстро закрывалась дверь во внутренние покои, и я не успел заметить, кто там скрылся – графский наследник, либо некая дама.

- Что у вас, Эстебан? – отрывисто спросил меня его светлость. Я молча поклонился и подал ему письмо. Граф пробежал его глазами и уставился на меня непонимающе:

- И что вы от меня ждете? Продиктовать вам письмо к этому выродку? – Признаться, это меня устроило бы более всего, но рассчитывать на такую любезность от моего сеньора было бы с моей стороны опрометчиво. Я отвечал осторожно:

- Прошу совета, ваша светлость. Я могу написать, и что вы пьете в полном здравии запоем, и что лежите при смерти, однако, не разумею, что лучше будет узнать вашему братцу.

Кастиго-старший задумался на пару секунд и сказал, злодейски ухмыльнувшись:

- Напишите, что я болен, и скоро умру. Прочувствованно так, как вы умеете.

- И чем же болен мой сеньор? – заинтересовался я.

- Да чем угодно… Впрочем, нет, пишите – черной немочью. Оттого и покаялся, и исполняю епитимью. От этой хвори разум мутнеет, так что будет правдоподобно.

- Надеюсь, это все неправда, ваша светлость? – решил я уточнить на всякий случай. И нарвался на очень недовольный взгляд, от какого у меня мороз пошел по коже:

- Насколько помню, я не давал вам повода сомневаться в ясности моего рассудка. Творение свое покажете Марку. Ступайте.

Я торопливо откланялся и сгинул с глаз, пока его светлости не взбрело в голову еще чего-нибудь. Не теряя времени, я составил пространное послание, на одну половину состоящее из благодарностей добрейшему господину сенешалю, а на другую – из сетований на гнев небес, покаравших моего непутевого сеньора. Перечитав, я сам чуть не прослезился – на месте Себастьяна я бы заподозрил некое преувеличение, но предпочел бы истолковать его, как стремление услужить, а не как издевательство, каковым оно, по сути своей и являлось. Оставалось отыскать проклятого лейтенанта и получить его одобрение – я не ждал от сей встречи ничего хорошего, но судьбе и его светлости было угодно, чтобы мы с мессеном Орсено не скучали друг по другу подолгу. Найти мессена Марка оказалось делом несложным, я уже достаточно освоился в графском замке, а кабинет Орсено располагался неподалеку от покоев его господина. К моему большому сожалению застал я своего цензора сразу.

- Его светлость поставил меня в известность, - Марк сразу пресек мои объяснения, протянув вместо приветствия руку за письмом. – Давайте сюда.

Я не стал отвлекать занятого человека светскими проявлениями вежества, а подал ему документ, слегка поклонившись. Орсено смерил меня своим сверлящим насквозь взором, однако, ничего не сказал, и углубился в чтение. Читал он своеобразно – первым делом посмотрел лист на свет, затем подержал его над светильником, так, что край начал темнеть, и лишь затем соизволил ознакомиться с содержанием послания.

- А где письмо сенешаля? – спросил он, не поднимая глаз от моей писульки.

- Осталось у его светлости, извольте послать за ним, ежели оно вам нужно, - отвечал я приветливо, про себя мстительно радуясь, что не забрал письмо с собой.

- Не зарывайтесь, мессен вагант, - в тон мне посоветовал Марк. – Сегодня граф вам доверяет, а завтра я поймаю вас за руку, и болтаться вам сперва на дыбе, а затем в петле.

Судя по поганой улыбочке, он не сомневался в своей правоте и терпеливо ждал, когда ж я проколюсь. Я счел за лучшее никак на его выпады не отвечать, а вопросил смиренно:

- Могу ли я вас так понять, что дозволение на отсылку сего письма мной получено?

Марк сощурился:

- Обиделись?

- Что вы, благородный мессен, отнюдь нет. Я знаю, в чем состоит ваша служба, и рад, что безопасность его светлости в надежных руках.

- Ну что ж, благоразумно. Отправляйте. - Записка переместилась к моему краю стола. – Только не вообразите, что намерение совершить поход в Руины очистит вас от подозрений с моей стороны.

Я с достоинством распрощался и вышел прочь, направляясь в сторону голубятни и мечтая лишь об одном – чтобы граф не потащил с собой в зимнее путешествие лейтенанта да Орсено. Господь услышал мои молитвы – на следующий день его светлость собрал своих спутников для разговора перед гибельным походом, и Марка я среди нас не обнаружил.

* * *

Нас было одиннадцать, и каждому сеньор да Кастиго взглянул в глаза, прежде чем начать говорить. Фарс закончился, начиналось дело для настоящих мужчин – дело чести и смерти.

- Никого из вас идти со мною на гибель я не неволил, - тихо произнес Северный волк, - и до сих пор не поздно отказаться.

Он снова стал переводить глаза с одного из нас на другого, но все молчали. Даже мой Тристан, хотя уж кому-кому, а ему помирать за графову епитимью, вдобавок задарма было как-то странно. Я еще в тот день, когда жук ко мне заявился, по-хорошему предлагал ему возвращаться к Прусу в город, и потом пытался его отослать, как решилось, что рыцарям дозволено звать в поход своих оруженосцев – Червонец наотрез отказался. Что ему втемяшилось в башку и с какого панталыку, я так и не понял... Его светлость меж тем продолжал:

- Коль скоро решение ваше твердо, готовьтесь через два дня выступать. Подготовьте и проверьте все снаряжение, если чего не хватает – просите смело, прикажу выдать из своих кладовых. Вы мне теперь дороже, чем братья, и уж тем паче, чем мертвое золото. - Он сделал паузу, пережидая поклоны, и заговорил снова. – Все свои дела приведите в порядок, время на то и даю. Делайте, что сердце вам подскажет, не слушайте никого. Ни одного из вас никогда не спрошу, каким богам вы молились, хоть Черному жрецу жертвы ведите, если верите, что это защитит вас в Руинах.

Многие при этих словах потупили глаза, а у моего соседа слева, рыцаря Побрезо, дернулась щека. Граф смотрел на нас пронзительным своим темным взглядом, и я тоскливо вспомнил, что так и не получил от сестренки ответа. Очень ей надо молиться за меня, богохульника, тем более, толку-то с того…

- А за сим, если нет вопросов либо дел ко мне лично, никого не задерживаю доле. Ступайте, друзья мои.

Вопросов ни у кого не нашлось, и мы разошлись, унося с собою отчаянное чувство, коим щедро наградил нас его светлость – будто перед прыжком через пропасть. Дел у меня особых не было, церкви моей веры не нашлось бы и на расстоянии трех кластеров вокруг. Потому я отправился играть с Червонцем в кости, да неспешно выпивать – дорожку в винный подвал я протоптал одну из первых во владениях своего сеньора, и с веселой служанкой Анной договориться труда мне не составило, речь и шла-то всего о двух-трех кувшинах за день и стольких же поцелуях. Но все хорошее рано или поздно заканчивается, пролетели и эти дни.

А на исходе последнего из них предо мною мелькнул лучик нежданной надежды. Мне ответила сестра, и впервые за многие годы я возрадовался тому, что причастен чуду Посвящения. Спаситель в самом деле пришел спасти меня лично, не на страницах Писания, а здесь и сейчас, хоть я и забыл о Нем в грехе и падении своем. В тот вечер я припомнил все молитвы пред началом долгого путешествия, хотя обычно и минуты не находил перед сном, чтоб помянуть имя Святое. Откуда-то со времен коллегиума пришли на ум слова, давно забытые, и душу мою посетило волнение, а следом раскаяние. И затем снизошел на меня сон, здоровый и крепкий, нарушенный только явлением старика в короне – хотя я бы предпочел, чтобы мне приснилась моя Марисоль, а не этот старый хрен, в самом деле.

* * *

- … по землям близ Арабалло и по Антепуэрто мы проедем спокойно, нам бы только Верро проскочить, а там всей дороги на пару дней, – убежденно говорил Риккардо, чуть высовывая нос из-под башлыка. Сей монолог, слегка меняя слова, он на моей памяти произносил раз третий за нынешний день, видно эта мысль чем дальше, тем больше его заботила по мере приближения к Верро. Я издавна соблюдал правило на холоде не болтать, дабы не калечить голос, поэтому в морозную погоду был идеальным собеседником. Мы были в пути уже четвертые сутки, и погода к нам пока что благоволила - дорога казалась гладкой, холод и ветер душу, само собой, вон из тела высвистывали, но метель попритихла еще накануне нашего выезда, и ветер был обычным ветром, а не Черным. Судя по рассказам Арридо-младшего, в Арабалло дыхания Руин отродясь не знали, благодаря ежегодному молебну, свершаемому самим вигилантом для защиты всех столиц графств и королевства. Другое дело родной надел Риккардо, Бальдио – там случалось в иные годы десятками народ по деревням хоронить за зиму, лишь в баронском замке стены защищали от зловещей длани Муэрто. Немудрено, что юноша нервничал, хоть и старался это скрыть за бодрой болтовней.

Мы с Арридо ехали, чуть поотстав от его светлости, беседовавшим в авангарде с падре Антоньо да Гвионо, супериором Антепуэрто. Кавалькада, состоявшая из нашего отряда смертников и свиты супериора, двигалась по заснеженной дороге споро, но без спешки, чтобы не изматывать лошадей. Над горизонтом клубились недобрые, почти черные тучи, и темнело как-то слишком уж быстро. Говорили, что ближе к закату на тракте будет большая корчма, где можно остановиться на ночь – я подозревал, что речь идет о том гнуснейшем притоне, где нас с парнями арестовали в октябре вместе с недоброй памяти фургоном. А пока я усмехался сам себе и припоминал, сколько же воды с той поры утекло, явления природы обрушились на нас так внезапно, что я от их напора чуть было не навернулся с седла.

Откуда ни возьмись, налетел порыв ветра, бросил в нас колкие снежные иголки, заставляя людей пригнуться, а лошадей рваться куда-то прочь с тревожным ржанием. Пока я усмирял своего затанцевавшего на месте конька, граф вскинул руку, подзывая Арридо, и тот торопливо устремил коня вперед. Одновременно супериор высоким чистым голосом нараспев начал: «Берге заступник, за грехи наши тяжкие Господа молящий, щитом своим нас укрывающий…» и остаток его фразы потонул во взвывшей, словно выскочивший на нас зверь, буре. В миг единый вкруг нашего отряда замельтешило сплошное ледяное крошево, и в седых прядях вьюги, охватившей нас кольцом, будто чернильные пятна, расплывались потоки черного безо всяких преувеличений снега. Перекрывая свист ветра, граф рявкнул: «Вперед, не останавливаться! За мной!» А Арридо уже несся вдоль нашей растянувшейся нестройной толпы, выкрикивая: «Отцы святые нас защитят! Приказ его светлости! Вперед!»

Дальше был один сплошной кошмар, описать который другому человеку сложно, кроме как тому, кто попадал в такой же переплет. Порывы ветра хлестали, словно плети, стало темно, словно пред нами разверзлась пасть могилы, зовущая и хохочущая над идиотами, с завидным упорством ползущими прямо в ее нутро. Я, чувствуя, что не слажу доле с перепуганным животным, спешился и потащил своего мохноного друга в поводу, увязая по колено в сугробе, и тут же за стремя ухватился вынырнувший из месива пурги Червонец. «…шадь …па…» различил я едва и понял, что мой верный оруженосец остался пешим не по своей воле. Кто-то еще позади упал с седла, и я видел краем глаза, что ему помогают подняться, а его лошадь, вырвавшись из-под управляющей руки, скакнула пару шагов куда-то вбок и тут же упала, хрипя – ее коснулся черный снег. Только тогда я заметил, что зловещие черные вихри не приближаются к нам, а свиваются змеями вдоль дороги, и скорее почувствовал, чем услышал слова молитв, что шептали монахи.

Не поручусь, сколько времени мы брели впотьмах через снежное бесчинство – час или два, или целую ночь. И как мы не проскочили заметенный по крышу постоялый двор, для меня по сию пору остается тайной. Пустили нас туда неохотно, граф долго орал и клялся Солнцем, что мы не Дикая охота, а то он сам, сеньор этих земель. Но так или иначе, мы оказались под кровом, и смогли согреться, и что самое удивительное, все были живы. Наутро буран утих, и черный ветер унесся вон в проклятые Руины, а мы не досчитались половины лошадей, и вынуждены были оставить на попечение хозяев одного из наших товарищей, Лопе - того самого, что упал с лошади и еще вместе с ним монаха. С оруженосцем рыцаря Альяро все было ясно – он сломал себе бедро, а что до чернеца…

Я слышал раньше, что служитель Божий способен подвигом духовным взять на себя удар напасти, направленный на чад его, но как-то не особо верил, что зажравшиеся вечно пьяные попы могут достучаться до Всевышнего. А тут я увидел своими глазами, как бодрый, суховатый мужичок в рясе за один переход превратился в дряхлого, почти прозрачного старца, и от взгляда на него хотелось отчего-то бежать прочь, а затем пасть на колени и каяться. Не я один это чувствовал, Альяро шептал что-то про жизни наши бездарные в руце Божьей, Риккардо судорожно осенил себя Щитом на местный манер. А падре Антоньо низко поклонился простому монаху, распростертому на ложе. Я с ужасом понял в тот миг, что сестра моя тоже может вмиг потерять свою красоту и молодость, молясь за меня, греховодника.

А его светлость неумолимо поднял нас, и мы двинулись дальше. В том был свой резон – черный ветер редко ходит одной и той же тропою каждый день, сказал мне Риккардо. Продолжая путь, мы имели немалый шанс обмануть на время эту мрачную стихию. Однако, в сердцах все мы были подавлены, и каждый следующий шаг по заснеженной равнине давался с трудом. Четыре дня пути минуло без происшествий, только в деревне, попавшейся нам на пути, был плач и крики, когда мы уводили лошадей по приказу его светлости. Я чувствовал жалость, но не стыд – нам нужно было дойти живыми до Руин и обратно, а эти люди оставались под каким-никаким, но кровом. Метель преследовала нас, то догоняя, то отпуская ненадолго, обычная метель без черных пятен, но до тех пор, пока не показались вдалеке башни монастыря Вангардо, мы не могли отделаться от ужаса.

А когда мы увидели в чистом поле нестройную толпу бормочущих монахов, встречавших своего настоятеля, то поняли, что наконец достигли границ Антепуэрто, и можем снова вздохнуть свободно. Еще день прошел без приключений, и другой, и третий, и среди нас не было ни одного, кто бы соскучился по неожиданностям. Но тут случилась некая размолвка между графом и супериором – его светлость вдруг, после ночевки в монастырской деревне, решительно объявил попу, лишь мы выехали за околицу, что пути наши расходятся. Падре Антоньо смотрел на него с укоризною:

- Я еще раз прошу вас, сын мой, принять мое гостеприимство в Пунто.

Граф негромко, но внятно произнес – я стоял неподалеку от него, и потому услышал:

- Лучше вы с нами, святой отец, у вас неплохо получается замаливать наши грехи. Соглашайтесь, и я готов ехать той дорогой, что вы укажете.

Настоятель испуганно обмахнул себя знаком Бергова Щита:

- Господь с вами. Я в ответе за свою паству, за братию, я не могу последовать за вами.

Северный волк растянул в улыбке обветренные губы, показал острый клык:

- Благодарю за то, что вы уже сделали для нас, отче. Молитесь о том, чтоб мы вернулись с посохом вашего Берга.

Он повернул коня на север, и мы, словно тени двинулись за ним. Наш путь теперь удлинялся на многие мили и шел по землям, не защищенным молитвами братии Антепуэрто.

* * *

Хенна Дегил, декабрь 153 г. от з.Э.

Буран бушевал в полную силу и конца-края ему не предвиделось. Я возилась в лаборатории, поскольку запас мази от обморожения подошел к концу – я-то думала, что его хватит на месяц, а тут и недели не прошло, как весь вышел. К концу работы я задымила всю комнату так, что сама начала кашлять. Жаровни чадили, хоть вон беги, а хорошо было бы еще прибраться, чтобы не возиться назавтра, пришлось проветривать. Ветер тут же ворвался внутрь, угрожающе взвыв, мутная пелена морозного снега обрушилась в комнату. Я осторожно выглянула через щелку в серую мешанину пурги и увидела, как по улице в сторону Госпиталя движется плотная кучка людей – было не разобрать, трое или четверо. Шли они необычно споро для такой погоды, как только сил хватало прокладывать себе дорогу по сугробам против ветра.

Когда они поравнялись с соседним домом, я рассмотрела, что их четверо – двое вели одного под руки, и еще один человек шел впереди – видимо, главный. Он-то и был причиной их бодрого шага – словно защищенный невидимым щитом, он, казалось, раздвигал собой метель, потоки снега завихрялись вбок, не касаясь его. Держась у него за спиной, спутники его тоже могли продвигаться сквозь вьюгу без особых потерь. Четверка остановилась против госпитальных дверей, главный озирался по сторонам в поисках ориентира, на мгновение он глянул вверх, и я тогда поняла – в конце концов ко мне пожаловали госТи. Я захлопнула окно, притушила жаровни и спустилась вниз, встречать.

Ти сильно изменился с тех пор, как мы виделись в прошлый раз. Вместо пройдохи-торговца, хитро щурящего глаз, на меня смотрел отрешенным взором исповедник четырех обетов, осененный Благодатью, даже всклокоченная борода в сосульках не спасала от этого впечатления. Будь мы на родине, я бы поклонилась в пояс и попросила благословения, но тут я этого делать, конечно, не стала, а кликнула Переса и попросила разместить людей и оказать помощь пострадавшему горожанину, которого они подобрали на самой окраине по дороге к нам. Здоровенные мужики, что его доволокли – охранники Тибальда – были неразговорчивы, жалоб у них не нашлось. Я оставила их на попечение дежурных, а Ти позвала к себе наверх, не скрывая знакомства, но и не показывая виду, что удивлена и рада. После стольких месяцев, которые я изводила себя сомнениями относительно своего связного, у меня под ногами вдруг ощущалась твердая почва. Что угодно можно подделать, только не след Благодати.

Тибальд безо всякого почтения к хорошей вещи сбросил свою богатую шубу в угол прихожей, стянул обледенелые меховые сапоги, надетые поверх других, из доброй тонкой кожи, и поплелся следом за мной. Усадив его к столу, я взгромоздила чайник на заново раздутую жаровню и сбоку взглянула на своего гостя. Тот сидел, устало уронив голову на грудь, и отчаянно боролся с дремотой, смежавшей веки. Я осторожно позвала:

- Отец мой!

Ти вскинулся, порылся за пазухой, бросил на стол объемистый кожаный мешочек:

- Завари, девочка, будь ласкова…

Я закинула в заварочный горшочек пару щепотей знакомого с коллегиума снадобья. Бессонная смесь, листья гуараибы пополам с толченым золотым корнем. Попивая этот отвар, мы, бывало, умудрялись суток по трое не спать в экзаменационную пору, сохраняя здравость рассудка. А глаза у отца святого все равно слипаются, сколько же он не спал? Очевидно, столько же, сколько они идут, а он удерживает благословение, позволившее всем его спутникам остаться в живых в самом буйстве Черного ветра. Чайник закипел, я залила пряно пахнущую смесь кипятком и нацедила первую, самую ядреную заварку в чашку. Ти жадно приложился к ней и, заметив: «Так гораздо приятнее, чем жевать эту дрянь,» - передал обратно для новой порции. Жевать бессонную смесь мне тоже приходилось, но я бы такого врагу не пожелала – от навязчивого привкуса начинало сводить скулы, вся поверхность рта и горла словно высыхала, и главное, начинали плыть и размываться вокруг очертания предметов, словно в скверном сне. Тибальд осушил вторую чашку, третью только пригубил и заметно ожил. Оглядел меня более вменяемым взглядом, спросил, щурясь на свечку:

- Давно догадалась, что я из своих?

Он был великолепный притворщик, надо отдать ему должное. Я ответила честно:

- В сентябре, когда мы виделись в последний раз, - налила себе обычного травяного отвару и села у стола наискосок от Ти. – Вы тогда сказали: «Да сияет над ним свет вечный».

Тибальд усмехнулся:

- Молодец, я в тебя верил… – И прибавил совсем другим тоном, привычным приказывать. – Можешь называть меня отец Антоний.

Он протянул мне ладанку в серебряном окладе на цепочке – мне приходилось один раз до этого держать в руках подобную вещь. Послание из Общества, открывавшееся при чтении молитвы святого Флегонта. «Прими, Господи, всю свободу мою. Возьми память, разум и волю мою…» Я дошла до конца молитвы, осенила себя знаком Колеса и прислушалась к голосу освященной вещи. Голос был неприятно скрипучий: «Волею генерала Общества Сердца Святого Его Высокопреосвященства Джованни Спада монсеньор Антоний Тивийский, исповедник четырех обетов, назначается Провинциалом Пограничья со всеми полномочиями епископа». Ладанка упала на стол, звякнула цепочка. Я молча соскользнула с лавки, преклонила колени. Отец Антоний произнес ровно и отстраненно:

- Благословенна будь, дочь моя, – и теперь уже ничем не напоминал моего старого знакомца Тибальда из Тивии. А я еще гордилась своей проницательностью, сообразив, что он учился когда-то в коллегиуме. В это время дверь забарабанила Мона, крича, что принесли еще двоих неходячих, те, что их дотащили, тоже не лучше, и Хосе требует меня вниз немедля. Антоний махнул рукой в ответ на мой вопросительный взгляд:

- Иди. Вечером договорим.

К вечеру все гости и пациенты были вымыты и накормлены, раны перевязаны, мази наложены, монсеньор Антоний даже успел вздремнуть на моей кровати, пока я возилась с перевязками и прибиралась в лаборатории. Я не хотела его будить и собиралась уже отправляться спать на женскую половину. Но он проснулся, как только я бесшумно (как мне казалось) полезла в сундук, и рывком сел на постели: «Освободилась? Вот и славно».

Он поднялся, застелил постель и сел у окна на лавку, указав мне место сбоку от себя. Я, смиренно тупя взор, присела на краешек низкого табурета, сложила руки на коленях. Мне редко приходилось встречаться с провинциалами кластеров и епископами. Отец Антоний заговорил официально-сухо:

- Волею Генерала Общества монсеньора Спада тебе, сестра Хенна, вверена должность монитора провинции Пограничье и передается под кураторство домен Энтрада.

У меня пересохло в горле, я нервно сглотнула и кивнула – это было все, на что меня хватило. Провинциал усмехнулся, в его глазах снова мелькнуло что-то тибальдовское:

- Я тоже не ожидал. Но, тем не менее, тебе доверена миссия Общества в домене Энтрада, и за все, что здесь происходит, отвечаешь теперь ты. Ну а я отвечаю за тебя, естественно... – Он помолчал немного, затем коротко приказал, – Докладывай. Только самое важное.

Я даже не сразу смогла осознать значение сказанных отцом Антонием слов. Все, что выходило за рамки невеликих моих полномочий, теперь обретало новый смысл – это уже не фантазии агента, пренебрегающего своими прямыми обязанностями, а обстановка во вверенном мне домене. От этого голова шла кругом. Но монсеньор смотрел на меня, ожидая, и я начала тихо говорить, постепенно набирая голос и собирая в слова сто раз передуманные мысли.

- Слушаюсь, отец мой. Я позволю себе изложить свои соображения насчет политической обстановки в домене. - Антоний саркастически выгнул бровь, но ничего не сказал. Я продолжала. - Домен-лорд мертв, наиболее вероятным кандидатом на Жезл является королева Ампаро. Полагаю, что ее поддерживает вигилант Кандид. У меня есть сведения о том, что оба названных фигуранта не брезгуют сотрудничеством с АДом.

Отец Антоний хищно подался вперед:

- Есть доказательства сношений Ордена святого Берга с Алым Двором?

После разговора с Сесаром у меня не осталось сомнений, и я твердо отвечала:

- Будут при первой необходимости. Переписка, свидетель.

Я хотела продолжать, но мой собеседник остановил меня:

- Погоди. Сразу должен тебе сказать: Святой Престол с прискорбием наблюдает политический тандем правящей династии Логров с орденом святого Берга. Воля Понтифика такова: разбить его любой ценой. Подчеркиваю – любой, вплоть до смены власти в домене. Это понятно?

У меня снова перехватило дыхание. Любой ценой, вплоть до смены власти. Видимо, я еще не привыкла к своей новой должности. Выдавив из себя: «Да, отец мой», я замолкла, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Отец Антоний, задумчиво перебирая извлеченные из кармана четки, медленно, с оттяжкой произнес:

- Ты отдаешь себе отчет в том, что если будут доказательства причастности бергианского Ордена к сделке с Алым Двором, сюда может быть направлен Священный поход?

- Да, отец мой. Я осознаю, что Священный поход – это как правило не панацея, но…

Он снова прервал меня:

- Панацея или не панацея – решать будет Его Святейшество. Но тебе, как куратору домена, необходимо постоянно держать в уме силовой вариант, поняла меня?

Он смотрел на меня так же, как когда-то отец Адульф, и я сказала осторожно:

- Святой отец, я понимаю, что есть предел, за которым начинается силовое решение.

Но монсеньор провинциал раздраженно качнул четками:

- Расскажи мне об оппозиции, которую ты видишь в политическом раскладе.

Что-то важное, что необходимо понимать куратору домена, снова ускользнуло от меня, оставалось докладывать, что велели.

- Единственная реальная оппозиция правящей власти – граф Диего да Кастиго. Его преимущества: решительный, но гибкий политик, потомок правящей династии Эскондите, популярен в среде мелкого дворянства, жестко управляет собственным графством, не в ладах с церковью Святого Берга, не сотрудничает с Алым Двором. Недостатки: не слишком разборчив в средствах, неуправляем, импульсивен в решениях, поддерживается светлой ветвью языческого культа.

Я сделала паузу, пытаясь оценить реакцию монсеньора Антония на мой наглый анализ. Провинциал удивленно переспросил:

- Светлая ветвь культа? Есть еще темная что ли?

Я кивнула, внутренне торжествуя – все-таки кое-что я могу, удалось мне удивить свое начальство, просидевшее тут уже несколько лет. Антоний заинтересовался:

- И как ты их различаешь?

Я задумалась. Всей моей осведомленности было лишь два донесения Эстебана.

- Отец мой, пока этот вопрос для меня недостаточно исследован, но могу сказать одно: в настоящее время безусловно существует конфронтация между светлыми и темными жрецами. Я надеюсь в ближайшее время прояснить эту линию более подробно.

Отец Антоний бросил на меня пристальный взгляд и быстро произнес:

- Поосторожней. Два неглупых человека головы сложили, пытаясь в этот культ залезть.

Если бы не Эст и не его невероятное везение, я бы даже намека не имела на эту линию. Антоний спросил, растягивая слова, словно пытаясь подчеркнуть нечто мне так и неясное:

- Ты готова под свою ответственность указать в качестве ставки Святого Престола графа Диего да Кастиго?

Мне стало жутко. Сколько я не рассуждала умозрительно, все равно получалось, что из всех сил, на которые можно опереться, есть один Кастиго. Но теперь нужно было это решить под свою ответственность. Я, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила скованно:

- Отец мой, сейчас я считаю, что кроме Диего да Кастиго ставить не на кого. Но я уже изложила все, что я думаю о нем, и рассчитывать на него мне кажется опрометчивым. Могут еще появиться неожиданные фигуры. Я прошу вас об отсрочке.

Провинциал помолчал несколько секунд, что-то прикидывая, затем ответил, как мне показалось недовольно, хотя бесстрастный тон ему очень удавался:

- Хорошо. До весны можешь подумать. Но – учти, это не значит, что ты все это время можешь предаваться размышлениям. Работать на противовес нынешней власти нужно прямо сейчас, а потому – поддерживать любую оппозицию.

Я, скрывая облегчение, сказала:

- Благодарю вас, святой отец. Мне только не хотелось принимать поспешных решений.

Он прикрыл глаза и обронил:

- Продолжай. Что еще кроме политики заслуживает внимания?

* * *

О двуначальцах мы переговорили очень коротко – отец Антоний, оказывается, сам о них позаботился, как только я передала ему по осени тех двоих, на кого меня вывел Магистр. «Выкинь их из головы. Кстати, я еще тогда заметил, что ты толковая – чисто сработала. – Заметил провинциал. - Монсеньор Адульф, упокой Господь его душу, не зря тебя хвалил.» То, что двуначальное дело у меня забирают, меня только порадовало. Очень хотелось спросить об отце Адульфе, что с ним случилось, но я сдержалась – откуда бы Антонию знать, что происходит при Святом Престоле? Он, так же, как и я, сидит в Пограничьи безвылазно, а новости получает письмами с оказией.

Я сразу перешла к обсуждению сети госпиталей и приютов в домене. Мне было странно слушать саму себя, еще вчера я бы мучительно искала нужные слова, стремясь доказать, что занимаюсь важным делом, не в ущерб своей миссии. А теперь, на правах куратора, мне можно рассуждать о будущем домена и стратегии Общества в Энтраде. Отец Антоний, слушая мои соображения, вытащил из-за пазухи ворох каких-то бумаг, бегло их проглядел, помолчал немного и подытожил:

- Благословляю. Деньги на содержание своих заведений ищи сама, но буду подкидывать немного. Скажем так… – Он еще раз заглянул в свои обтрепанные бумажки. – На каждые три золотых, что добудешь сама, добавлю два из казны провинции.

Честно говоря, открывая скромный Госпиталь для Хосе, я собиралась покрывать последующие расходы только за счет благотворительности и такой щедрости совершенно не ожидала. Теперь появлялась возможность поддержать приют Пабло и устроить при нем больницу и школу. А потом можно будет расширять миссию, просить у Общества учителей, врачей, инженеров – я думала об этом, и мне казалось, что я шагнула в сказку. Точнее, она забрезжила в далеком будущем, но до нее даже были шансы дожить.

Оставался только один, самый сложный вопрос – о моей основной миссии, связанной, как получалось, с активностью Алого Двора в домене. К своему удивлению, об откровениях Оружейника, я доложила коротко и складно. Отец Антоний только раз прервал меня, когда я упомянула тройной эфирный след с «колючкой в яблоке», поинтересовался:

- Что еще за два следа?

- След Сердца и след мертвых, - ответила я, припомнив слова Сесара. Мой куратор произнес назидательно, словно обращаясь к новицию в коллегиуме:

- Сердце домена, дитя мое, не отражается в эфирной картине, каковая суть магическое безбожное представление. Сердце исполнено Благодати Господней. Тебе не идет на пользу общение с Вражьими слугами. Десять Отче наш.

Я вздрогнула от забытого ощущения школьных наказаний, и торопливо склонила голову:

- Слушаюсь, отец мой.

Дальше я излагала сведения, полученные от Оружейника, уже более сообразным языком, без прямых цитат. Отец Антоний дослушал, затем спросил безразличным тоном:

- Ну и что ты намерена делать с этим самым Оружейником?

Если бы я сама знала, что с ним делать. Антоний по-своему истолковал мою заминку:

- Вот что, погоди пока стирать его с лица земли. Эта дрянь еще может пригодиться.

Вот так вот. Но изумило меня вовсе не практическое соображение насчет пригодности демона. Я спросила недоуменно:

- Отец мой, вы полагаете, что у меня есть шансы против него?

Провинциал совершенно серьезно ответил:

- Я не сомневаюсь, что у него нет ни единого шанса против тебя. Но прошу – повремени.

Это было что-то новое, кажется, я что-то не понимала то ли про Оружейника, то ли про саму себя. Антоний помолчал, потом заговорил медленно, словно подбирая слова. По одному его тону было понятно, что теперь речь пойдет о самом важном в этом разговоре.

- Обществу доподлинно известно, что причиной гибели Эскондите явилось использование вигилантом Ордена святого Берга некоей проклятой книги, которую святой Берг заповедал своим последователям хранить в неприкосновенности. Вигилант пренебрег этой тайной заповедью, открыл книгу и, поддавшись искушению демонического знания, сотворил нечто, чего Сердце домена не выдержало. Скорее всего, это был какой-то обряд. Потом король Кастиго вывел часть населения гибнущего домена через Промежуток и привел свой народ в Энтраду. - Отец Антоний глянул на меня искоса. – Как раз туда, где обретается некий Кроатон, наставник известного тебе Оружейника. Книгу принесли в этот домен, и именно это было нужно Ткачу Судеб для его заклятия.

Наконец-то, недостающее звено. Я могла искать его сколько угодно долго, но никогда бы не нашла, а в Обществе оно скорее всего хранилось за годы до того, как меня направили в Энтраду. Так чего же от меня на самом деле ждал отец Адульф? И чего хочет теперь отец Антоний? Если бы я говорила с отцом Адульфом, я так бы прямо и спросила, но сейчас я снова пересилила себя и добавила вслух последний штрих:

- Сердцем Оружейника является та самая книга, необходимая Кроатону для его заклятия.

Провинциал кивнул, поощряя мою догадливость:

- Точно. – А затем продолжил буднично. – Твоя задача, сестра Хенна, использовать Оружейника как компас – демон всегда стремится к своему сердцу – и захватить книгу раньше всех, кто будет на нее претендовать. Я хочу, чтобы ты понимала: речь идет об оружии, способном разрушать Сердца доменов, а значит, соизмеримом с силами, что вызвали Раскол. Книга должна быть передана в Общество.

Вот как, оказывается, все просто. Оружейник сам сказал мне честно: он еще не решил, что сделает со своим сердцем, но будет его искать. А я теперь, очевидно, должна использовать известного мне демона, как компас, и выйти на книгу, чтобы передать эту вещь, погубившую уже Сердце одного домена, в Общество. У Общества должно быть все самое лучшее, даже самые страшные вещи Доминиона. Сказка кончилась, не начавшись. Как ни мерзок мне Сесар – чем я буду отличаться от него? А отец Антоний тем временем заканчивал свою речь:

- Особо хочу отметить, дитя мое, вот что. Запрещаю тебе в приказном порядке открывать книгу, даже брать ее в руки. Найди кого-нибудь, кого не жалко. Подчеркиваю, важно: все, посвященные в тайну книги, в ее роль в заклятии Кроатона, а особенно прикасавшиеся к ней, должны быть уничтожены тихо и без лишних улик. Если у тебя не будет возможности выполнить это самой, сообщишь мне имена. Теперь все. Вопросы?

Вопросов у меня не было, вот теперь уже все было понятно. Кроме одного: кто я буду после всего этого? Впрочем, к делу это отношения не имело, приказ получен, остается выполнять, неизвестно только, как и с какими последствиями. Я сказала, глядя в пол:

- Оружейник сам не знает, где его сердце, монсеньор. У меня тоже нет версий насчет хранителя книги, разве что Кастиго или Вигилант. В случае с графом Диего я еще могу надеяться на удачу Эстебана, а вигилант Кандид для меня недостижим.

Отец Антоний задумчиво пощелкал четками.

- При всем том, что ты сама сказала про Кастиго, я бы не предполагал его в качестве хранителя книги – такой человек не смог бы ее хранить, не использовав, согласись.

Я вынуждена была согласиться. Монсеньор продолжил свою мысль:

- Я бы еще понял, если бы речь шла о Лограх – вместе с Жезлом они могли получить некие тайны или ценные предметы. Вигилант – да, несомненно. Он может, по крайней мере, знать, кто хранитель книги в настоящее время. Ищи прямые выходы к нему, через супериоров. И ко двору королевы – это вторая версия. И еще. – Голос Провинциала вновь стал официальнее и суше. – Прошу тебя, работай аккуратней, без излишеств. Обществу кордиантов дозволены многие вольности и… отклонения от канона в интересах дела. Но сейчас лучше этим не злоупотреблять, особенно сейчас. Общество переживает не лучшие дни при Святом Престоле, тебе как куратору домена лучше об этом знать и иметь в виду.

Он замолк, стало тихо, только четки щелкали в его пальцах, да пурга билась в окна. На меня навалилась усталость – не обычная тяжесть дня, проведенного в хлопотах, а какая-то безысходность. Мне не найти книгу, не отправить ее в Общество, ценой ли своей или чужой жизни, не спасти душу Оружейника, не остановить заклятие Кроатона, не избегнуть отклонений от канона, что сейчас очень несвоевременно для Общества. Мне суждено только еще больше измарать свои руки в крови, и погибнуть в результате какой-нибудь грязной истории, возможно, вот этой. Отец Антоний неожиданно бережно взял меня за подбородок, внимательно всмотрелся мне в лицо:

- Дочь моя, а не хочешь ли ты исповедаться?

* * *

- …я убивала, отец мой. По моей вине погиб слайдер Джока. Я разозлилась на него и сказала, что у него нет иного пути, кроме Алой сделки. Этим я подтолкнула его к самоубийству.

- Джока отказался от Святого Посвящения, что я ему предлагал, он выбрал свой путь сам. Говори дальше, дочь моя.

- Я нарушила обет повиновения, я без дозволения благословила моего брата, Эстебана.

- Я даю тебе это дозволение сейчас именем Святого Престола. Дальше.

- Я обманываю тех, кто доверился мне. Я веду на край гибели людей, а они думают, что я их пастырь. В гордыне своей я возомнила, что подобно святой, смогу освободить от Алых Оков демона. Я говорила с демоном о его сердце, отец мой. И уверовала сама, что спасение для него возможно, и говорю с ним о свободе, дарованной Господом, и слушаю его речи, и запутываюсь в них, как в сетях.

Темная фигура исповедника наклоняется ко мне:

- Дитя мое, вот это уже ни в какие ворота не лезет. Я запрещаю – слышишь? – запрещаю тебе без лишней необходимости общаться с Алым вассалом. Отвечай, ты поняла меня?

Я шепчу сквозь слезы, подступающие к горлу: «Поняла, отец мой». Тяжесть на сердце тает, я могу теперь не говорить с Сесаром, пусть он сам решает, что ему делать, а я должна отказываться от встреч с ним. Тихо, но внятно спрашивает голос из темноты:

- Скажи мне, дочь моя, как ты видишь свое служение Обществу через год, через два? Лежит ли душа твоя к будущности Энтрады?

Странный вопрос, но надо отвечать, исповеднику виднее, как вывести душу из тьмы.

- Я была бы рада остаться в Энтраде, отец, я уже полюбила эту землю, мне больно думать о том, что она может погибнуть. Но я не верю, что даже если я доживу до какого-то завершения истории с книгой… – Слезы подступают к горлу, я говорю с трудом. – Я недостойна исцелять и просвещать этот несчастный домен. Мои руки в крови и в грязи, моя душа отягчена грехами. Я боюсь совершить непоправимую ошибку в попытке защитить людей от козней Врага. Мне легче было бы погибнуть, зная, что смерть моя не напрасна и послужит для Общества и Церкви. Это гордыня, отец мой, каюсь.

Слезы уже текут по моим щекам, вымывают из сердца яд, я утыкаюсь в пол лицом, простираясь пред Господом ниц, умоляя его о прощении. И слышу тихие слова, каждое из них проникает прямо в душу:

- Не гордыня твой самый страшный грех, Хенна, а отчаяние. Ты усомневаешь милость Господню и забываешь, что ты – любимое дитя Создателя. У тебя достанет и сил, и мужества. Если ты попросишь о них Господа твоего, то он даст их тебе в бесконечной любви к тебе. Если ты любишь Энтраду – эта земля благодарно поможет тебе. Трудясь на ней, ты будешь продолжать свое служение Спасителю.

Теперь я снова помню, что Общество не бросило меня, оно защищает и поддерживает мою миссию, как может, и с меня никто не требует убивать, предавать и рыться в грязи. От меня ждут того же, что мне самой кажется самым важным, и к чему я давно стремилась, сама того не понимая. Это строительство храмов и школ, воспитание людей этой дикой земли, возращения ее в лоно Церкви. Я больше не агент в поле, я теперь та, кем хотела быть, когда мечтала преподавать в коллегиуме и писала в далеком Вьеннском монастыре прошение об отстранении меня от расследований. До меня из далекого далека доносится вопрос:

- Раскаиваешься ли ты в совершенных тобой грехах, дочь моя?

Слезы иссякли, я поднимаюсь на коленях, протягиваю руки к Отцу небесному:

- Я раскаиваюсь, Отец, прости меня!

Незримая рука творит над моею головой Знак Колеса, голос, возвысившись, заполняет собой темное пространство вокруг:

- Создатель, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына Своего примиривший мир с Собою и ниспославший Святого Духа для отпущения грехов, пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

На душе моей больше не лежит тяжесть, мой Бог снова со мною, он простил меня, хоть я и забыла о нем в суете и отчаянии. Меня поднимают с колен крепкие, огрубевшие от мороза руки, голос, теплый и знакомый, бормочет мне в ухо: «Держись, девочка, держись. Все будет хорошо». Затем святой отец отстраняется от меня, и дверь чуть слышно закрывается за провинциалом, видящим в темноте, словно кот. Еле скрипнула лестница, ведущая в нижние палаты. Обычно эти ступени громко поют на разные голоса, но монсеньор Антоний умеет двигаться без звука где угодно.

А наутро он ускользнул, не прощаясь, вместе со своими неразговорчивыми спутниками.

* * *

Эстебан да Вега, декабрь 153 г. от з.Э.

Наш маленький отряд таял на глазах. Первым мы оставили на попечение селян Лопе с переломанной ногой, потом нас покинули рыцарь да Крусеро с его оруженосцем Рильо – они не поехали за нами, когда граф распрощался с падре Антоньо. «Плевать. - Сказал его светлость. – Лучше пусть сейчас уходят, чем потом». Похоже, он делал хорошую мину при плохой игре, да и вообще зря он по моему скромному мнению затеял дерзить супериору, это, пожалуй, набожного Крусеро и оттолкнуло. Вообще сеньор мой граф был большой мастер портить отношения, а не только их устанавливать, как я начал замечать. Были, без сомнения, в его окружении, чуть не боготворившие его и преданные душой и телом достойнейшие люди, но, имея дело с теми, кто ему равен, его светлость как-то слишком уж на мой вкус задирался. Хоть это и были размышления не к месту и не ко времени, они мне упорно лезли в голову, как струйки морозного воздуха за шиворот.

Вскоре мы пересекли границу Антепуэрто, что сразу стало заметно по тому, как вместо Берга Святого в ближайшей деревне селяне начали поминать Отца-Солнце при божбе. В первой же избе, куда нас пустили ночевать, в сенях обнаружился труп бабки в нарядном погребальном уборе. Глаза прикрыты платком, руки-ноги схвачены веревочками, видно, чтоб не встала, в рот засунут оберег. Долбить мерзлую землю охотников не нашлось, вот и оставили бабусю до весны на холодке…

Ближе к ночи сеньор мой граф получил голубем записку и рассвирепел – уж на что он владел собою, но, нимало не обращая внимание на нас, его верную свиту, и тем паче на хозяев избы, где мы заночевали, хватил ладонью по столу и зарычал нечеловеческим голосом:

- Проклятый поп! Подлая сука! – И вскочил, будто порываясь бежать на расправу с обидчиком. Однако, он быстро одумался и сел обратно на лавку, все еще порывисто дыша, да сжимая и разжимая кулаки. Выяснилась причина его гнева быстро, он изволил объясниться. – Королева отправилась на испытание Сердцем домена с благословения вигиланта. Вот почему он отослал меня в Руины – чтобы провернуть за моей спиной возведение Ампаро в домен-лорды! И надеется, что я не вернусь. Не дождется!

Граф опять возвысил голос, хозяйка избы шикала на расплакавшихся от испуга детей на печке, ветер завывал за ставнями. Наш поход получил простое и гнусное объяснение, вскрывшаяся интрига Его святейшества изрядно изгадила всем нам и без того невеселый вечер. А наутро, когда мы вновь тронулись в путь, не меняя направления на северо-восток, граф выглядел успокоившимся и даже повеселевшим – уж не знаю, что он там надумал, но настроение он своим спутникам умудрился поднять и незатейливой шуткой, и своим уверенным видом. Подействовало это на всех, кроме почему-то меня.

Для меня каждый шаг в тот день давался с трудом, и я еле заставил себя залезть в седло. Похоже, скованная холодом дорога меня вконец измотала, а вскрывшаяся бессмысленность нашего предприятия лишила последних сил. Я вовсе перестал понимать, куда мы едем, и непослушным, еле ворочающимся во рту языком спросил Риккардо о ближайшей цели нашего путешествия. Арридо-младший охотно откликнулся:

- В Орилло. До заката будем там. – Сказано это было таким тоном, как будто название деревни должно было мне сразу все объяснить. Как бы ни был я нехорош, я не мог не заметить, что часть наших спутников заметно повеселели, да и остальные приободрились за компанию. Я был единственным идиотом, чего-то всем ясного не разумеющим.

Вообще я здорово не нравился себе в то утро – мало того, что голова отказывалась соображать, так еще и мое многогрешное тело вело себя преотвратно. В глаза и в глотку мне словно насыпали песку, вдобавок меня укачивало в седле, будто я не сквозь снежную равнину двигался верхом, а плыл на лодке в сильную волну. На ближайшем же привале я сполз с седла, подобно мешку с навозом, и еле устоял на ногах, привалившись к боку коня. От внимательного взора его светлости это не ускользнуло, и он повернулся ко мне, озабоченно спросив, что со мной такое происходит. Я хотел ему ответить, но тут у меня потемнело в глазах, и я провалился в забытье.

Разумеется, я не помню, как меня довезли до этого самого Орилло, и что со мной было в последующие сутки, а может и больше. Я валялся в горячке и шлялся в своем бреду по всем кругам АДа, почему-то за компанию с бабулькой, державшей в зубах амулет – той самой, что встречала нас в избе переход тому назад. Изредка в мои видения вклинивалось нечто, напоминающее о прекрасном – бескрайние леса, прекрасные в своем спокойствии и мощи, величественные древние храмы, чей-то, явно нечеловеческий глаз, беззастенчиво разглядывающий меня из темноты нездешним и мудрым взглядом…

Хвала святой Алисии, защитнице болезных, я и половины всех своих нездравых бредней не смог упомнить, когда наконец очнулся в просторной, слабо освещенной горнице. Едва глаза мои освоились настолько, что очертания предметов перестали напоминать подводные заросли, и я сообразил, что лежу на широкой и чистой постели, как некто, сидящий в изголовье, коснулся белой мягкой ладонью моего еще хранящего остатки жара лба. Увы, эта рука никак не могла принадлежать девице, что сперва мне почудилось в полуобмороке – кисть была мужская и начисто незнакомая. Над моим лицом прошелестел край широкого светлого рукава, голову мою чуть приподняли, а к губам поднесли чашу теплого и терпкого травяного отвара и вынудили выпить до дна, и сразу после этого я погрузился в сон, на сей раз целительный и крепкий.

Последующее мое пробуждение произошло под тихий звук голосов, поначалу казавшихся мне продолжением сна, но вскоре я узнал нетерпеливые нотки его светлости и понял, что начал возвращаться в мир живых.

- Ну, что же? - требовательно вопрошал Северный волк, - Ты обещал мне, что он со дня на день будет на ногах.

Обладатель белых холеных рук был, судя по голосу немногим старше меня, но хорошо знал себе цену и нисколько не робел пред графом:

- Здесь решаем не мы с вами, государь. Опасность миновала, скоро молодость и здоровье возьмут свое. То, что ваш защитник остался в живых после прикосновения Хозяина Руин – уже добрый знак.

Я затаил дыхание, стараясь не проявить свое бодрствование – предо мной случайно мелькнул хвостик тайны, в какую я сам оказался помимо своей воли завязан. Меня снова назвали защитником, и, похоже, здесь присутствовал кто-то из загадочных «мудрых».

- Это слишком напоминает отговорки, Ласло, - раздраженно бросил сеньор мой граф, - я хочу говорить на эту тему с твоим учителем, не с тобой.

Ласло возразил вежливо, но твердо:

- Я уже говорил вам, государь, что учитель не появится до весны. Он наказал всем нам повиноваться вашей воле, повелевайте – и все, что в наших силах, будет исполнено.

- Я уже говорил тебе, что мне нужно, но ты отказываешься мне повиноваться, - в голосе моего сеньора сквозили усталость и сарказм. – Только не рассказывай мне, что тебе не под силу то, что может сделать даже бергианский поп, чужак и захватчик этой земли.

- Никому не под силу остановить Черный ветер. Его можно уговорить изменить путь, и цена этого уговора вам известна. Я заплачу ее, если вы прикажете. – Тихо произнес его собеседник, и повисла нехорошая тишина.

Между тем до меня дошло, что еще немного и вместо того, чтобы вникнуть в тайну, связанную со мной, я влипну в чужую, причем такую, о какой мне ничего не хотелось бы знать. Я заворочался и застонал, ибо мое состояние очень к этому располагало, а заодно приоткрыл глаза и первое, что увидел – бледное узкое лицо в обрамлении светлых, почти как седина, прямых волос и ворота белоснежной рубахи. На тонких губах играла едва заметная рассеянная улыбка, но глаза смотрели цепко. Принадлежало все это жрецу Ласло, правой руке и единственному ученику Верховного Белого, как я узнал позже.

* * *

Воистину, небеса были ко мне благосклонны, вне зависимости от того, кем я там являлся по мнению премудрого жречества – по приезду в Орилло слегло в лихорадке еще двое наших спутников, рыцарь Флорес да Гуреро и слуга рыцаря Побрезо, Хирон, а выжил из нас троих я один. Сын да Гуреро, Гонсальо, совсем еще мальчишка, которого отец бог весть зачем потащил с собой в этот дурной поход, выглядел растерянным и мне слышалось, как ночью он плачет. Я поднялся в первый раз с постели в тот самый день, когда за усопшими явились белые жрецы, чтоб похоронить их хоть и языческим обрядом, зато по-человечески. Шмыгающего носом Гонсальо они увели с собой после того, как с ним переговорил без свидетелей сеньор мой граф – видит Бог, это было милосердное и разумное решение, оставить парня на их попечение... Будь моя воля, я бы туда же отправил и Риккардо, хотя, полагаю, он был бы против.

Не могу сказать, чтобы я сам рвался продолжать путь, особенно учитывая, что нас осталось ровно половина из тех, кто покинул Арабалло пару недель назад, и принимая во внимание то, чего я наслушался, очнувшись во время разговора его светлости со жрецом. Но одновременно я замечал в себе какую-то странную решимость – то ли загадочные разговоры сеньора графа про мою скромную персону, то ли явление во сне неизвестного мне старичка-короля, то ли все это вкупе с благословением сестренки давало мне если не уверенность, то хотя бы надежду, что буду жив, пока двигаюсь в правильном направлении. Пока я набирался сил, Побрезо с Альяро с удовольствием составляли мне компанию в кости, не брезгуя и обществом Червонца-Тристана. Все трое держали лица суровые и непринужденные, но не надо было обладать великой проницательностью, чтоб заметить, как все они рады передышке и втайне надеются на то, что мессен граф образумится и зазимует в безопасном месте. Но я-то точно знал, что мой сеньор не теряет решимости завершить свой сумасбродный подвиг, к тому же непременно с моим участием, посему отлежаться под крылышком у язычников мне точно не светило.

Ласло оказался прав – я и вправду поправлялся быстро, и час нашего отъезда из Орилло неизбежно приближался. Улучив момент, я как-то сказал жрецу, что теперь его должник за мое чудесное исцеление. Он тонко усмехнулся – не поймешь, улыбается он или это тебе почудилось – и в ответ высказался доброжелательно, что благодарность ему ни к чему, поскольку его, как и меня послало сюда Солнце. Горячо обещая ему, что кто бы куда его ни послал, своего спасения я по гроб жизни ему не забуду, я заметил, что серебряноволосый лекарь прячет за своей полуулыбочкой тревогу. Ему, как и всем нам не хотелось переться в разгул стихии, дразнить Хозяина Руин, но он еще в отличие от остальных понимал что-то про цену, которую предстоит заплатить. Я клял свое любопытство, заставившее подслушивать – уж лучше б я наивно полагал, что мы только ждем, когда утихнет Черный ветер. А за окнами сыпал беспрерывный снег, люди не высовывали носа на улицу, боясь замерзнуть, одно счастье – дыхание Руин обходило стороной землю, хранимую древними заклятьями жрецов…

Ну и настал, весьма скоро, тот день, когда его светлость изволил объявить, что назавтра мы выдвигаемся. Не сказать, чтобы кого-то это удивило, но радости никому не прибавило. Мы все собрались тогда за столом, вкушать угощения нашего доброго хозяина Ласло, но кусок никому не полез в горло после слов сеньора. Рыцарь Побрезо мрачно уставился в стол, Риккардо весь подобрался, как перед ударом, а Альяро прочистил горло и спросил:

- Не лучше ли нам здесь переждать декабрь, мой сеньор?

Граф сухо ответил:

- Можете оставаться. Я иду.

Ласло побледнел еще больше обычного и поднялся со своего места:

- Государь, я прошу вас сказать: вам очень нужно идти именно теперь?

Граф направил на него один из самых зловещих своих взглядов и сдержанно произнес:

- Если мы пустились в путь, Солнцу едва ли угодно, чтобы мы сворачивали на полпути.

Долгое мгновение длилось молчанье, затем Ласло буднично кивнул и направился в сторону входной двери. Мне показалось, что он собирается идти под черный смертоносный ветер немедленно, и, видно, желание его остановить отразилось на моем лице. Мессен граф понял меня превратно:

- Эстебан, я освобождаю вас от всех клятв и обещаний. Вы вольны остаться.

Я чуть было не вспылил, ибо такие слова мне было слышать от его светлости крайне обидно, но благоразумие меня удержало, и я ответил коротко:

- Сеньор мой, я иду дальше с вами. – Как-то было в такой момент совсем не к месту менять свое давнее решение, даже дурацкое – не эстетично что ли... Надо было бы, пожалуй, пошутить, нежели усугублять похоронное настроение, но обстановка к веселию совсем не располагала. А молодой жрец повернулся от двери и сказал повелительным тоном, какой от него было странно слышать, но желания ослушаться при этом не возникало вовсе:

- Не ходите за мной. Ждите.

Мы прождали с десяток долгих минут без единого слова, только ветер буйствовал снаружи и ломился в окна, как забулдыга. А потом отворилась дверь из сеней, и в горницу вошел, точнее, выпал Ласло. Граф ринулся к нему, но не успел остановить его падение, мы подбежали следом и сгрудились вокруг распростертого на полу жреца и его светлости, преклонившего колени и склонившегося над ним. Правая рука Ласло лежала откинутой в мою сторону, тонкие пальцы лекаря сжимали маленький окровавленный серп, то ли золотой, то ли позолоченный, и взгляд мой словно прилип к этой руке, поскольку на все остальное смотреть отнюдь не хотелось. В лице жреца не было ни кровинки, левый рукав весь промок от крови, он был оторван от плеча, болтаясь на нитях возле локтя, и эту окровавленную тряпку Ласло протягивал графу: «Кусок отрезаете... Пока хватит…»

Говорил он совсем тихо, но очень внятно, его светлость принял в ладони мокрый от крови лоскут ткани, а затем бережно уложил на пол левую руку жреца, исполосованную порезами – тот вскрыл себе вены вдоль от локтя до запястья. Ласло продолжал говорить отрывисто и чуть слышно: «Каждый день… Как облатку... Под язык...». Граф хрипло приказал: «Перенесите его на лежанку» и прикоснулся губами к кровавому подарку жреца. Мы с Червонцем подняли легкое тело и перенесли на застеленный шкурами громадный сундук. Ласло шептал: «Холодно... Как холодно…», мы притащили плащи и оделяла и начали укутывать его, когда серп выпал из руки жреца и звякнул об пол.

Глава 12

Он корону и доспех Носит лучше прочих всех, И сопутствует успех Ему в бою открытом.

Группа «Белфаст»

Эстебан да Вега, декабрь 153 г. от з.Э.

За околицей деревеньки, куда взгляда хватало, тянулись на восток неопрятные, грязно-серые сугробы, наметенные Черным ветром – здесь заканчивались земли Орилло, начинались пустоши. Мы покинули опустевший дом Верховного два дня назад и проехали, не опасаясь ничего, кроме холода, последние мили жилых земель, защищенных силой Солнца – потому сеньор мой граф и выбрал этот путь, что был в дружбе с Белыми жрецами. Дальше простирались пустоши, и уже отсюда были видны близ горизонта неровные, похожие на поломанные зубы, очертания Руин – мы смотрели на них со двора дома, давшего нам последний приют под крышей в этом путешествии.

Пора было начинать пользоваться той защитой, которую своей жизнью купил для нас у мрачных потусторонних сил молодой жрец. Его светлость вытащил бурый от запекшейся крови рукав хламиды Ласло и кинжалом отрезал узкую полоску. Поделил ее на шесть частей и раздал нам: «Под язык, как он велел». Я, преодолевая омерзение, засунул окровавленную тряпку в рот, слабый, но неотвязный привкус смерти забил на первые секунды все прочие ощущения, но потом, как это ни цинично, я понял, что притерплюсь и к этому. Оглядев мрачные лица спутников, я поднял, что все они думают примерно о том же: мерзко, но если сохранит нам жизнь – то что ж… Исключение составлял лишь Альяро – он, мучительно кривясь, пытался разжевать жреческое лекарство, но потом, не выдержав, выплюнул его в сугроб вместе со спазмом желудка. Граф, недовольно морщась, снова достал тряпку и начал отрезать от нее новую полосу, но рыцарь взмолился:

- Сеньор мой, оставьте это, я не смогу – воротит…

- Ничего, привыкнешь, - ответствовал мрачно Северный Волк, протягивая ему новый обрывок, но тут знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть, сказал у нас за спинами:

- Кто не примет мое средство добровольно, защищен им не будет, государь. Отступитесь от вашего вассала, ему лучше не продолжать с вами путь.

Все мы развернулись к говорившему – манера говорить у него была точь-в-точь, как у покойника Ласло – Риккардо с Побрезо первыми выхватили мечи и встали, заслоняя собой сеньора, а Тристан прикрыл своим могучим плечом меня. Перед нами стоял, точнее – демон меня раздери – не стоял, а покачивался в воздухе, не касаясь босыми стопами сугроба, Ласло. Словно живой, как обычно, бледный, в светлой хламиде без левого рукава, только… начисто прозрачный – через него отлично было видно нужник на краю двора и верхушку заметенного забора. Альяро, бормоча себе под нос что-то невнятное и чертя перед собой щепотью круг, попятился к дому. Граф шагнул вперед, останавливая готовых ринуться в бой с призраком рыцарей, и сказал спокойно и властно:

- Мы рады тебя приветствовать, друг мой. Зачем ты вернулся?

Ласло рассмеялся, и смех его был звонкий и переливчатый, как весенний ручеек – при жизни за ним такого веселья на моей памяти точно не водилось:

- Мне разрешено сопровождать вас, государь, и я тоже рад этому.

Сеньор Диего приказал всем убрать мечи в ножны, приветливо кивнул призраку:

- Что ж, пойдем с нами. Мы на своей земле и не боимся ничего.

Жрец опять развеселился:

- Конечно, государь, это ваша земля. Однако, за все надо платить, а за свое - вдвойне.

Вроде бы, мне следовало осенить себя Колесом и вслед за Альяро, шепча молитву, ретироваться к дому, как верному сыну Святой Вселенской церкви. Но вместо этого я положил ладонь на запястье Червонца, все еще державшего руку на рукояти, и бодро сказал смешливому призраку, дабы пресечь дальнейшие возвышенные речи:

- Вот и славно, мессен Ласло. Люблю путешествовать в доброй компании, а вас приятно видеть даже в таком виде. – А затем с поклоном повернулся к графу, - Может, нам уже пора топать, ваша светлость?

Граф покивал задумчиво, и спросил как-то некстати: «Ты умер, Ласло?» Жрец хихикнул, как девчонка: «Да, у вас это называется смертью. Но мне дозволено быть с вами, пока Солнце не вернется».

И мы двинулись в путь в сопровождении призрачного Ласло. А рыцарь Альяро, как скрылся в сенях, так и не вышел даже попрощаться. И было холодно и сумрачно, несмотря на то, что день был на дворе. И была первая ночевка под открытым небом у почти не греющего костра, в который кидали и чахлый кустарник, отрытый из сугробов, и мелкие куски черного камня, что стали попадаться нам по дороге, как только мы углубились в пустошь. Ласло указывал нам на топливо там, где оно выступало из-под снега – он шустро летал вокруг нашего поредевшего отряда, и, похоже, вовсю наслаждался жизнью, вернее сказать – посмертием. Нам, живым, было хуже – нас донимали холод, ветер, страх, нам на второй же день пути приелся мерзлый хлеб и привкус крови от тряпки-оберега, нас гнало вперед одно упрямство.

А когда на третий день дороги по пустошам граница Руин придвинулась к нам, и стало ясно, что ночевать на сей раз мы будем уже там, оказалось, что мы не одиноки среди черных сугробов и обломков скал – дорогу нам преградило воинство в рвущихся с плеч драных плащах. Неподвижно стоял под ветром строй пеших рыцарей, об их ржавые наконечники копий разрывались снежные вихри, Черный ветер трепал обрывки истлевших знамен. Лиц было не видно под шлемами, но что-то мне подсказывало, что я не жажду никому их них взглянуть в глаза. «Возвращайтесь…» То ли ветер просвистел, то ли у командира ржавых оборванцев оказался такой голос. Только мертвец мог говорить так, и я ощутил отчетливо, что все это воинство мертво. «Возвращайтесь…» Его светлость отсалютовал мечом:

- Вам лучше склониться перед владыкой этих земель и указать нам путь. Мы, король Кастиго, не желаем вам зла.

Но в третий раз зашелестел, пересыпаясь, черный снег: «Возвращайтесь…» А сеньор Кастиго скомандовал: «В атаку!»

* * *

Хенна Дегил, декабрь 153 г. от з.Э.

А наутро он ускользнул, не прощаясь, вместе со своими неразговорчивыми спутниками. В Госпитале случалось и так, что приходил человек, ночевал и уходил, доброго слова не говоря, поэтому никто даже не обратил внимания. Я вернулась к привычному ходу дня – молитва, обход, прием, краткий разговор с Хосе. Но из рук все начинало валиться, как только я бралась за любое дело – верный знак, что пора останавливаться и думать. Лабораторию я отложила, с чем нельзя в таком состоянии возиться, так это со стеклом, кислотами и жаровней. Не прольешь, так сожжешь, не покалечишься, так переведешь реактивы. На вечерний прием попросила меня подменить Хосе, доктор только и сказал: «Шли бы вы спать, сестра Хенна». У него последнее время завелась привычка ворчать на меня и прогонять отдыхать.

Спать я, конечно, не пошла. Мне хотелось уйти на квартиру для встреч с агентами, просто посидеть в одиночестве и разобраться в мыслях. Но для начала я поднялась к себе и, преклонив колени перед Колесом, честно отчитала назначенные мне отцом Антонием десять Отче наш. Теперь можно было одеваться для вылазки на улицу и уходить, но меня что-то удерживало в Госпитале. Я присела к столу, и, выводя пером по бумаге беспорядочные черточки, начала крутить в голове: что не так? Почему мысли не направляются в нужное русло, почему все повседневные дела идут наперекосяк?

Все как-то очень быстро изменилось за вчерашний день, и то, чем я жила последние месяцы, вдруг дополнилось новой картиной, срочно требующей понимания. Загадки, не дававшие мне покоя, разъяснились, я неожиданно прыгнула через ступеньку вверх по лестнице чинов, зато вернулось многое из того, от чего я уже успела отвыкнуть – интриги между орденами, грызня внутри Общества. Я всегда старалась держаться от этого всего подальше, но изображать из себя оскорбленную невинность было бы глупо. В конце концов, я жива, мои сведения и соображения дошли до нужного адресата, мне поручили дело, которое мне по душе. И никуда я не денусь, и выполню то, что мне приказывают. Использую демона, как компас, вытащу у него из-под носа Книгу, выберу из тех, кто смотрит Сесару в рот, кого больше всего не жалко, и применю в целях Общества. Монсеньор Антоний напомнил мне, чему я служу. Святому Престолу. А если я не верю в добрую волю Генерала и святость Понтифика – тогда надо вообще ничего не делать, а сразу накладывать на себя руки, хоть это и грех.

Казалось бы, пора было прекращать маяться дурью и начинать прикидывать, что необходимо делать прямо сейчас в сложившейся обстановке. В первую очередь завести аккуратные беседы с Богомолом. Я неловко повернулась и смахнула рукавом чернильницу. Бутылочка, гремя, покатилась по столу, черная жидкость разливалась по моим каракулям, образуя тревожный грязный след, терпкий запах пропитал воздух. Богомол. Аккуратные беседы. Назначить ему встречу, обычную, по сложившемуся уже за два месяца ритму. И начать что-нибудь правдоподобное врать, добиваясь от мессена дженерале одного – чтобы он привлек сюда воевать своих Железных братьев. Мне нужен противовес королеве и вигиланту, чтобы поддерживать оппозицию в домене. А у меня не будет другой армии, кроме Роя и его собратьев по цеху, да и у Диего да Кастиго, на которого я ставлю, сил негусто.

Дело даже не в том, что Богомол меня послушает, привычно доверяя. Бог с ней, с моралью, какая мне, куратору Энтрады, мораль. Просто пора решать: Богомол мне свой или чужой. Если свой, то надо прекращать с ним темнить и начинать его вводить в курс дела. А если чужой, то кто тогда мне свой в моем замечательном домене? Лучше не медлить с этим вопросом, не стоит откладывать на завтра то, чего не хочешь делать никогда. Я поднялась на голубятню, набросала для капитана пару строк: просьба, место, время – срочно. Птица стрелой помчалась в недалекий бросок через город, а я осталась ждать ответа в надежде, что Кейнон ответит сразу, в это время дня он обычно разбирался с бумажными делами у себя в кабинете. Так и вышло, только я успела подсыпать птицам корма и прибраться, ко мне прилетел ответ капитана. Он был краток: «Через час». Времени на раздумья Богомол мне не оставил, может, и к лучшему.

Я укуталась в овчину, натянула меховые сапоги и, глубоко вздохнув, выбралась на улицу. Морозный воздух обжег легкие, верткие снежинки защипали щеки. Я двинулась к потайной квартирке, где обычно встречалась с Одонато, на противоположную окраину города. Сумерки уже подкрадывались незаметно, чтобы сразу по завершении моего пути сгуститься и смениться чернильной темнотой, когда невидимое солнце закатится за горизонт. Ветер не стих совсем, но и не высвистывал душу вон из тела, горожане сновали по улицам, прикрывая носы и даже переговариваясь иногда, что еще вчера было практически невозможно. Я шла медленно, перекатывая мысленно слова предстоящего разговора. Слова были пустые и гремящие, как бутылек из-под чернил, и следы от них оставались такие же темные и неопрятные. Ближе к месту встречи я заметила, что меня заметно знобит. Не столько от холода, к которому я за время дороги уже притерпелась, сколько от внутреннего напряжения.

Я свернула в переулок, увернулась от потока горячих, пышущих паром помоев из верхнего окна, и, оскальзываясь на желтых ледяных потеках, пробралась к неприметному крыльцу, почти скрытому сугробом, нащупывая в поясной сумке ключ. Снег от двери уже раскидали, открылась она легко, навстречу мне дохнуло теплом – внутри меня ждали и даже успели растопить печку. Мессену дженерале идти сюда было от казармы гораздо ближе, чем мне от Госпиталя. Ну, Господи благослови.

* * *

Богомол поднялся мне навстречу из-за стола, коротко поклонился:

- Добрый вечер, домна Хенна, – и помог мне выбраться из тулупа. Руки меня еле слушались, ноги переступали с трудом, замерзла я довольно основательно, безо всякой связи с душевными терзаниями. Кейнон усадил меня на грубо сколоченный табурет и шагнул к очагу. Звякнул металл о металл, скрипнула ручка котелка, плеснувшего душистым пойлом, Богомол что-то нецензурное еле слышно буркнул себе под нос, обжегшись, и уже совал мне в руки оловянную посудину с подогретым вином. Я грела ладони о горячий бок кружки и унимала стук зубовный. Отхлебнула терпкого вина с пряностями, подняла на капитана глаза.

- У меня к вам тяжелый разговор, мессен дженерале. Скажу вам честно: я его боюсь.

Кейнон проронил небрежно:

- Отчего же боитесь? - А взгляд его сразу стал жестче, светлые глаза распахнулись и застыли неподвижным прицелом, ожидая скверных новостей. Я не отвела взор:

- Последнее время я вам столько недоговаривала, что мне самой противно. Позвольте мне объясниться.

Он ответил шутливо – еще надеясь, что ничего особенно ужасного не произошло:

- Это было бы по меньшей мере любезно с вашей стороны.

Помолчали. За окном уже стемнело, ветер уныло посвистывал в трубе.

- Видите ли, мессен дженерале, нам надо или договариваться заново, или расходиться, пока не поздно, каждому своей дорогой. Я была с вами неискренна в одном – я не беглянка, и не сама по себе. Я здесь представляю волю Святой Вселенской Церкви.

Богомол уставился куда-то поверх моей головы. Я продолжала, благо, врать и наигрывать было не нужно, мне действительно хотелось поговорить с Богомолом откровенно:

- Поймите, если бы я не знала вашего отношения к Алому двору, и не видела подтверждений тому по вашим делам, я бы вам никогда ничего не сказала. Сейчас положение дел изменилось, начни я действовать по приказу своего начальства, мне пришлось бы вам совершенно неприкрыто врать. Мне бы этого не хотелось.

Богомол снова перевел взгляд на меня, глядя, словно в первый раз увидел. Потом криво ухмыльнулся:

- Мне бы тоже хотелось вам много чего сказать… прямо и откровенно, но это в основном эмоции. Так что их мы опустим для экономии времени.

Лучше бы он на меня наорал, честное слово. Кейнон вылил себе в стакан остатки стынущего вина, залпом выпил и снова на меня воззрился, не мигая:

- Поговорим о важном. Чем эта ваша воля церкви обернется для Роя и для меня?

Я тяжело вздохнула, пытаясь найти слова, чтобы его успокоить:

- Простите меня, Богомол, вы…

Он резко поднялся со скамьи и навис надо мной – понял он меня как-то очень превратно:

- Что, мне вещи собирать?

Я посмотрела на него снизу вверх, стараясь говорить спокойно и убедительно:

- Ну что вы, Кейнон. Я предлагаю просто вскрыть карты и разобраться в открытую. Свои я могу выложить прямо сейчас, если вы ответите мне тем же, нам обоим будет легче.

Богомол смерил меня взглядом так, что я осеклась. Ему, судя по виду, легче будет нескоро. Вот угораздило же тебя так сильно мне довериться, мессен наемник, держался бы подальше, как с чужим человеком, не пришлось бы сейчас расстраиваться. Он молчал. Хорошо, будем ссориться дальше, раз по-другому не хочешь. Я тоже встала, скрестила руки на груди:

- Мессен дженерале, если уж вы так ставите вопрос насчет сбора вещей, так это скорее ко мне. Вы – хозяин Априетто. Я бродячая монахиня.

Капитан процедил сквозь зубы:

- Ну вот этого не надо. У вас есть волшебный шнурок, потянув за который, вы легко призовете сюда Священный поход.

* * *

Кейнон легко простил бы мне недоговорки и даже откровенное вранье, он готов был к любым неприятностям, которые я бы притащила с собой в Рой, будь они моими личными. Но как только я сказала: «Я представитель силы», он тут же захлопнулся, как раковина моллюска. Раз сила, значит, ударит, если может раздавить, непременно раздавит. Мы стояли друг против друга, а пламя очага металось, билось и бросало наши тени по стене из стороны в сторону. Между мной и капитаном встала невидимая преграда, хотя достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до потертого рукава куртки моего бывшего напарника. Я удержалась от дружелюбного жеста, и сказала примирительно:

- Богомол, давайте присядем и закончим разговор. Я не пойду прямо сейчас собирать вещи, и вы тоже, договорились?

Он покорно опустился на скамью, глаза у него были тоскливые, потухшие. Я передвинула табурет поближе к очагу так, чтобы не маячить у Кейнона прямо перед глазами. Не люблю я пепелящих взглядов в упор, мне всегда удобнее смотреть на собеседника сбоку.

- Нет у меня никакого волшебного шнурка, мессен дженерале. У меня есть только хорошо известный вам Эстебан да Вега в качестве агента да приказ моего куратора.

Капитан уныло кивнул. Как же, поверил он. Хорошо, пора заканчивать эту тему.

- Священный поход, если и начнется, то без моей санкции, хотя, не скрою, мои отчеты играют некоторую роль в этом решении. Пока оно Святым Престолом не принято.

Богомол ответил невпопад – очевидно, размышлял над моим предложением вскрыть карты, слушая мои последующие реплики вполуха:

- Пока висит Алая Угроза, о моих личных картах даже думать не приходится, так что мне вскрывать нечего.

Ну, ожидать чего-то другого было бы наивно. Он теперь будет осторожничать, весь фундамент доверия, который мы с ним строили долгие месяцы, оказался разом разрушен. А мне теперь нужно было как-то увериться в том, что хотя бы с этой стороны не стоит ждать подвоха. Итак, мы все начинали заново и не с самой удобной для меня точки, приходилось оправдывать ожидания. Раз уж Кейнон видит меня страшным эмиссаром могучей Вселенской церкви, значит, придется мне им и быть.

- У меня есть к вам очень важный вопрос. Давайте я спрошу вас прямо: во что вы на самом деле верите, Богомол?

Капитан угрюмо поизучал носки своих сапог, затем ответил, взвешивая каждое слово:

- Я верю в три вещи - сотрудничество, уважение и прощение.

В прошлый раз, когда мы касались этого вопроса, если мне не изменяла память, прощение заменялось на доверие. Но я не стала ловить его на слове и попрекать, а терпеливо продолжала:

- Хорошо. А в Господа нашего Создателя - верите?

Богомол нервно оглянулся на меня и увидел: я не шучу и не задаю вопрос для порядку. Я проверяю, достаточно ли капитан Роя хорош для каких-то моих планов. Не знаю, что он там себе придумал про мои зловещие замыслы, но отвечал смиренно и так же аккуратно:

- В Создателя - верю. И в Спасителя. И в то, что они оба искренне желали добра людям.

Кажется, он не врал. Я сказала, стараясь говорить доброжелательно:

- Вы сняли с моей души камень, Богомол. Спасибо.

Он удивленно на меня покосился, но смолчал. Я обживалась в новой для себя шкуре куратора Энтрады, и мне было в ней пока очень неудобно. Но пора было расставлять последние точки с запятыми и переходить к делу. С Богомолом мне уже все было ясно, оставались только его Железные братья. Раз уж я решила работать с капитаном в открытую, надо было прояснить давно волнующий меня вопрос. Я еще смягчила голос и попросила:

- Я спрошу еще одну вещь, которая для меня сейчас важна, хорошо?

Богомолу стало еще неуютнее, но он отвечал тихо и кротко: «Да, спрашивайте».

- Скажите, вы связаны чем-то, кроме своих убеждений с остальными Железными братьями? Поясню. Я вам только что сказала: у меня кроме моих личных целей есть цели моей церкви. За вами есть кто-то, ставящий цели вам?

Кейнон ответил не сразу, видимо, опасался, что я неверно его истолкую:

- У нас нет общих целей, мы просто стараемся поддерживать друг друга. - И вдруг торопливо брякнул, не глядя на меня. - И под Вселенскую Церковь мы не копаем.

Не удержался, выскочило. Зря я на него давлю, на самом деле. Я сказала почти ласково:

- Знаю, что не копаете. Значит, вам никто не может ничего приказать?

Богомол все так же осторожно произнес:

- Нет, мои братья - это что-то вроде торговой гильдии. У нас общий рынок, и мы все хотим думать, что если работодатель кого-то из нас кинет – тогда браться найдут его, и он горько пожалеет. - А потом неожиданно горько прибавил. - Домна Хенна, я вам все это говорил уже два раза на своей памяти.

Оставалось только поверить ему на слово третий раз. Я взвесила происходящее на внутренних весах и поняла, что хватит.

- Богомол, давайте я вам все-таки расскажу, что у нас случилось. Каяться и оправдываться я смысла не вижу. Вы или простите меня или нет, когда выслушаете.

Он с готовностью кивнул:

- Хорошо, давайте к делу.

Тягостный разговор был окончен. Начинался деловой.

* * *

Выслушав мой рассказ (я описывала с учетом очевидных недомолвок ту картину, которая сложилась у меня после разговора с отцом Антонием) Кейнон окончательно спал с лица. В чем-то я могла его понять. Я рассказала ему и про поимку Кроатона на Севере, и о контакте королевы с Оружейником, и о несостоявшейся сделке вигиланта с Алым двором. Тем не менее мне до сих пор было удивительно, что подобные новости капитан Роя считает скверными лично для себя. О Книге и ее роли в заклятии Кроатона я, конечно, умолчала, но упомянула в качестве одной из главных опасностей некое Алое колдовство, связанное с бергианской церковью еще со времен Эскондите. Приказы Общества, начиная с моего назначения и заканчивая сменой династии, я также озвучила без подробностей, упирая на то, что основная моя задача – борьба с Алым Двором и его пакостными творениями. Закончив, я спросила Богомола, что он думает про все это – против обыкновения он не задал на этот раз по ходу ни одного вопроса. Он ответил с чувством, впервые употребив в моем присутствии бранное слово:

- Скажу, что в такой жопе я еще не был, – и тут же спохватившись, извинился.

Я его охотно извинила, но попросила высказаться яснее. Капитан ненадолго задумался, потом начал излагать положение дел, как он его понял:

- С одной стороны Королева, уже одной ногой стоящая в АДу. И с ней за компанию невеста маршала, от которой, неизвестно, чего ждать. С другой стороны граф Кастиго, у которого, как видно, не все в порядке с головой. Церковь, оказывается, тоже ссучилась. Верить никому нельзя. Выходит, придется переходить на сторону Кастиго, и тащить за собой всех, кто еще совесть не потерял. Да, и еще: срочно грохнуть ко всем демонам собачьим дона Сесара.

- Вот за что я вас уважаю, Богомол, так это за вашу конкретность. Но Сесара грохать еще рано – он, к сожалению, пока нужен живым.

Кейнон вздохнул:

- Жаль, но что поделать. – И добавил в большом расстройстве, – Отвратительно, что мы не можем ничего поделать с демонской напастью, пока тут такая обстановка.

Меня порадовало это «мы», но именно в этой части истории Богомол был мне совершенно не нужен – он не относился к категории людей, которых мне не жалко, поэтому чем меньше он прикасался ко всему, связанному с Книгой, тем было лучше. Я вздохнула:

- Мессен дженерале, меня никто не спрашивает, могу я или не могу, у меня приказ. Скажите мне лучше вот что: если вы позовете своих братьев, они придут на ваш зов? На оплачиваемый найм, я имею в виду.

Богомол сначала даже меня не понял, уточнил, что речь действительно идет о Железном братстве, потом ответил удивленно:

- Но понадобится очень много денег – переход больших отрядов между доменами безумно дорог. И сколько времени пройдет, пока братья смогут добраться в этакую даль…

Я ощутила странное чувство, будто в моих руках собирались нити, собирающие воедино людей, деньги, тайны. Я держала их в кулаке и могла потянуть за любую из них. Это было упоительно и жутко одновременно. В голове у меня промелькнуло: «Вот оно, искушение властью». Я к ней никогда не стремилась, но она нашла меня сама. Вслух же я уверено сказала:

- Полноте, Богомол, до весны еще три месяца, а деньги найдутся, – и с некоторым ужасом поняла, что он мне снова поверил - капитан сразу же начал прикидывать, кому из братьев нужно срочно писать, чтобы успели подойти к весне. Напоследок Кейнон прибавил:

- Главное, вы замолвите за моих братьев словечко перед вашими воинами веры, сестра. Они ведь доберутся сюда так же быстро, как мои братья…

Дался же им обоим этот Священный Поход, и отцу провинциалу, и капитану Богомолу. Они оба понимали что-то, что было недоступно моему бабьему уму – нечто суровое, брутальное, касающееся «силового варианта». А я это то ли недооценивала, то ли вообще не принимала в расчет. Я убедила Кейнона, что ему и его братьям опасаться нечего, и он начал выяснять вопросы прикладного свойства. Что писать маршалу, как выходить на графа Диего, куда наниматься, если сразу не получится контракта с Кастиго? Я попросила:

- Погодите, мессен дженерале, политический пасьянс надо раскладывать медленно и вдумчиво. До весны еще есть время. - У меня оставалась последняя просьба неприятного свойства. - Кейнон, я вам рассказала сегодня слишком много того, что не должен знать никто, кроме нас с вами. Я вас прошу не обсуждать это ни с кем, очень прошу.

Богомол болезненно скривился:

- Ну и с кем мне об этом говорить, с Сесаром? Конечно, я буду обо всем молчать.

Наверное, надо было бы сказать ему что-то доброе, человеческое, но мне это показалось фальшью. Я ответила «Спасибо» и поднялась, собираясь уходить. Кейнон набросил мне на плечи шубу, облачился сам и открыл дверь в холодную прихожую. И уже стоя на пороге, помявшись, сказал, пока я завязывала платок:

- Маршал прислал очередное напоминание, если дальше задерживать ответ, он почует неладное. Может, заночуете тут? А я завтра утром показал бы вам письмо – опасаюсь написать что-нибудь не то. К тому же вам не стоит ходить по морозу ночью…

Я вынуждена была отказаться, хотя это было очень заманчиво, никуда не ходить. Но в Госпитале меня ждало слишком много дел. Решили перенести встречу на два дня и разошлись в разные стороны. Мне хотелось оглянуться и посмотреть Богомолу вслед, но я удержала себя от этого. Наши отношения с капитаном поменялись раз и навсегда, надо было признавать этот факт и не жалеть ни о чем. Раньше Богомол мне доверял и прислушивался к моим советам, но мог и приказать в случае чего, а сейчас он смертельно на меня обиделся, зато признал мое главенство. Мне нужна для дел Общества военная сила, и я ее получу. А без дружеских чувств Кейнона как-нибудь переживу.

Я повернула за угол и неожиданно на меня накатил приступ дурноты. Я ухватилась за стену, стараясь устоять на ногах, в глазах у меня потемнело, и я почти физически ощутила, как реальность вокруг меня раскалывается на две части. В одной из них была узкая улочка города Априетто и я, привалившаяся к какому-то дому, а в другой навстречу светлым фигурам всадников на грифельном неровном поле неумолимо двигались бесформенные тени, от которых несло бедой и смертью. Маленький конный отряд сшибся с этими неживыми, превосходящими его числом в разы, и один из всадников вылетел из седла и ударился о груду камней. Я увидела его лицо – это был мой брат Эстебан, губы его шевелились, шепча. Он взывал к силе Святого благословения. Данного мной благословения.

Я отлепилась от ветхой стены и начав читать моление, двинулась на негнущихся ногах обратно в квартирку, только что мной покинутую. Если я не сумею дойти и упаду прямо здесь на улице, я замерзну и не дочитаю все, что нужно, и Эст умрет там, среди серых камней и черного снега. Мне надо дойти туда, где я смогу молить Господа о том, чтобы брат остался жив, столько времени, сколько потребуется, пока опасность не минует. До Госпиталя я точно дойти не успею, значит, надо вернуться на квартиру. Мысли двигались в моей голове медленно, словно поверх молитвенных слов и плывущей перед глазами двойной картины: кривого переулка и одновременно – осколков скал, пляшущих копыт, наступающих теней. Вот расчищенный от снега порожек, вход, я со второй попытки попала ключом в замок, отперла, протиснулась в прихожую, потом в комнату, и едва притворив за собой дверь, упала на колени. Теперь можно было не отвлекаться на то, что окружало меня. Я как раз дошла до конца первой молитвы, начала вторую, сконцентрировала взгляд на серо-черной равнине и увидела…

* * *

Эстебан да Вега, декабрь 153 г. от з.Э.

…резво приближающегося ко мне ржавого мертвяка с мечом – не лучшее зрелище после того, как у тебя в глазах только что просветлело после удара башкой о камень. Раздумывать было некогда, я перекатился по отвратительно жестким булыжникам, уходя от колющего удара, и вскочил на ноги – не так изящно, как бы мне хотелось, но все же достаточно быстро для того, чтобы парировать рубящий сбоку. Отбить его и отступить, как положено, у меня не получилось, однако ржавая железяка не пробила меня насквозь, только прорвала кольчугу на боку и, похоже, оцарапала. Я сделал выпад, глубокий и резкий, классический, будто в фехтовальном зале – ибо под ногами у меня было относительно ровное место – раздался странный хлопок, когда мой клинок вошел в темную гниль моего противника, и тот истаял у меня на глазах.

Пока медленно рассеивался прах и осыпались с глухим стуком куски ржавого доспеха, я в некотором недоумении обнаружил, что, во-первых, я жив, во-вторых, слегка ранен, и вдруг до меня дошло, что еще какие-то секунды назад мнил себя покойником и даже Господа нашего Спасителя помянул, полагая, что вот-вот пред ним предстану. Но я был цел и почти невредим, демон меня побери, и мог прикрывать своего сеньора, который на моих глазах прямо сейчас разваливал мечом пополам очередную нечисть, перегнувшись вбок с седла. А раз мог – то самое время было этим заняться. Я ринулся в драку, нацелясь на мертвяка, подбиравшегося к его светлости с тыла, и вовремя, потому что мессену графу было чем развлечься и без этого урода – уже трое таких же окружали моего сеньора.

Оценить диспозицию в целом я не мог – стало как-то слишком темно, и на фоне серо-черных камней и сугробов едва различались и наши и враги, тревожно ржали кони, мечущиеся взад и вперед, со всадниками или без, взметая из-под копыт фонтаны грязного снега. Признаюсь, мне было не до стратегии с тактикой, я попросту налетел на скрипящую железяку, заполненную тьмой и с неудовольствием отметил, что двигается эта тварь проворнее меня. Я помянул добрым словом Арридо-младшего за его уроки, потому как меня хватало хотя бы сдерживать натиск недурного бойца и закрываться от его атак, но долго так продолжаться не могло – он превосходил меня и в силе, и в скорости. Не знаю, чем бы для меня закончился этот поединок, если б не Червонец, навалившийся на моего визави с фланга и обративший его в неопрятную дымящуюся груду.

- Браво, Тристан! – Выкрикнул я, перебегая, чтобы встать с моим верным оруженосцем спина к спине.

- Отступать надо, господин Эстебан! – Услышал я в ответ. – Скажите графу, может он вас послушает…

И нам снова стало не до разговоров, особенно с его светлостью, в тот момент поднявшего коня на дыбы и обрушившегося сразу на двоих нелюдей. Нам с Тристаном досталась еще парочка агрессивных мертвецов, кидавшихся на нас, как собаки. Отбиваясь от своего мелкого, но докучливого противника, еще ни разу меня не доставшего, я заметил краем глаза, как Риккардо перелетел через голову своего коня, упал оземь и больше не поднялся. Тристан был прав – надо было отступать, потому как нежити все прибывало, а нас и было-то всего пятеро, эта схватка с самого начала была безумием.

Еще один ходячий труп рассыпался, встретившись с мечом Северного Волка, но конь графа, захрипев, начал пятиться и оседать. Я не успел рассмотреть, что там было дальше, потому как вдруг ощутил пустоту позади себя. Отбив очередной удар и отшвырнув от себя ржавого мертвяка, загрохотавшего по камням, я повернулся и застыл на месте. На меня смотрел мертвым взглядом Червонец через маску из блестящей крови, у него был раскроен череп. Не знаю, долго ли я пребывал в столбняке, но вывел меня из него тяжкий удар в бедро, сваливший меня с ног.

Я падал – как мне ощущалось, страшно медленно – чтобы лечь рядом с моим другом в черный прах Руин и умереть. Перед глазами у меня все поплыло и словно сквозь клубы дыма проступило женское лицо, родное, далекое. «Прости меня … - прошептал я. – Прости». Звуки растягивались и заполняли собою мерзлый воздух. Мне слышался далекий хорал и перезвоны колоколов, и тихий голос, произносящий: «Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избави нас…» И тут через все эти потусторонние звуки прорезался хриплый вскрик сеньора Диего:

- Прикрывай Вегу!

Я хотел сказать, что прикрывать меня уже нет никакого смысла, и нужно прорубаться и уходить отсюда прочь, потому как епитимья исполнена, поход в Руины завершен со славою, но губы меня не слушались, и тьма застилала глаза. Но, словно одинокая звезда, сиял предо мною свет неведомый, и я держался за него взором, и мне чудилось, что только пока я вижу этот луч, сверкающий во мраке, моя душа пребывает во спасении. И такова была огромная сила света сего, что темнота отступала от него, и зрение мое постепенно прояснилось. И вот уже я видел, как Побрезо рубит очередного шустрого покойника, а сеньор мой граф бежит в сторону, где упал Арридо, и на фоне кромки Руин истаивают, словно утренний туман, остатки поредевшего неживого воинства.

Смотрел я на это почему-то сверху, и видел простертое на камнях свое бренное тело, все в крови и тяжких ранах. Боли я не чувствовал, и было мне легко и спокойно, я уходил все дальше от этого места, и, поднимаясь ввысь, устремил взор в небеса. Но откуда-то из недоступной дали прозвучало: «Оглянись», и я неохотно глянул вниз на грешную землю. Там сеньор мой оплакивал гибель юного Риккардо и закрывал ему глаза окровавленной рукою. Там верный мой Червонец смотрел мне вослед невидящими глазами. Там, к югу от тех мест, где мы схлестнулись в схватке с нежитью, в городке на берегу замерзшей реки, простиралась ниц и молила обо мне Господа сестра моя, Хенна. А где-то за горами, далеко на западе, еще одна женщина, черноокая и темноволосая, рыдала, почуяв нутром гадалки, что со мною случилось нечастье, и имя ей было – моя Мари.

И я вспомнил их всех, и устыдился, что оставляю их без себя. И сказано мне было: «Вернись, если хочешь», и я повернул назад и довольно скоро очутился близ своего тела и шагнул в него, и тут вдруг все вокруг закружилось, пошло кувырком – и конь, ступающий по камням, и граф Диего, швыряющий в ножны меч, и светлая тень жреца Ласло, простирающая ко мне руку. А потом на меня одновременно обрушились холод, темнота и адские мучения в израненном боку и ноге.

* * *

- Он жив. Если сразу не перевязать, вы его потеряете. – Говорящий был мне, без сомнения, знаком, но я не мог сообразить, кто это, пребывая где-то на грани жизни и смерти. – Быстро перетяните ногу выше раны – поясом, ремнем, чем угодно.

Меня переложили и начали возиться с моей ногой. Это было омерзительное ощущение, лежать и чувствовать, как тебя, подобно бревну ворочают и перетягивают веревкой, а между тем из тебя утекает жизнь, толчками выплевываясь из раны. Но в ушах моих еще звучал нездешний голос, дозволивший мне возвратиться, и я, стиснув зубы, превозмогал рвущийся стон - теперь я был обязан выжить, раз уж выбрал это сам, и моя честь требовала от меня, живого, вести себя, как рыцарю, а не как жалкому простолюдину. Ласло, точь-в-точь, как моя сестренка, командовал у меня над ухом:

- Сумка, которую вам дали на дорогу. В ней бинты и там… в красном мешочке, белый мох. В красном, я сказал! Да, вот в этом.

Он объяснял его светлости и Побрезо, как накладывать повязки, и они с грехом пополам неумелыми, но старательными руками следовали его наставлениям. Я чувствовал, что гибель с неудовольствием отодвигается от меня, и будет бродить рядом, но не дерзнет забрать меня прямо сейчас.

- Ласло! – Сеньор мой граф, затянув очередной узел бинта, дрогнул голосом. – Видишь, сколько крови? И ты думаешь, он вернется к жизни?

Призрак жреца помедлил, затем произнес сдержанно:

- Да, если на то будет воля свыше.

- Мне наплевать на твои мудрейшие «если»! - Кастиго уже рычал. – Скажи, что надо сделать, чтобы добиться этого! Говори!

Мертвый лекарь вздохнул и тихо молвил:

- Если вы хотите, чтобы он выжил наверняка… Возьмите изрядный кусок того, что я вам дал. Положите вашему защитнику в рот, сколько поместится. И так надо будет делать каждый день, пока ему не полегчает. Но… вам может не хватить на обратный путь, если вы так сделаете.

Треск разрываемой ткани был ему ответом. Его светлость наклонился ко мне и попытался раздвинуть мне челюсти, чтобы сделать, как велел жрец. И в этот момент я внезапно осознал, неизвестно, с чего – этого делать нельзя. Не в том смысле, что не стоит или там не хватит на потом, а совсем нельзя. И я отвернул голову, и замычал сквозь стиснутые зубы, потому как язык еще меня не слушался, да и объяснить свое поведение я бы в тот момент не взялся.

- Хвала всем богам! Он очнулся… – Граф бережно коснулся моей щеки. – Эстебан, прошу, открой рот. Это лекарство, не противься.

Я помотал головой, насколько мне хватало сил, но рта не раскрывал.

- Эстебан, что за капризы? - Сеньор Диего несильно сдавил мне горло. - Я не хочу причинять тебе лишние мучения, но ты должен – слышишь? – должен поправиться, а это единственное средство.

- Постойте, государь. – Голос Ласло прозвучал так же властно, как в тот памятный день, когда он перерезал себе вены. – Я понял в чем дело.

- Ну? – Граф повернулся к нему в недоумении.

- Отступитесь от него, сеньор. - В тоне жреца послышалась его обычная при жизни полуулыбка. - Ваш защитник отличается от вас тем, что вы сильны своей силой, а он – иной, не зависящей от него. Пусть она хранит его, как знает.

Северный Волк отпустил меня, спрятал на груди кровавый лоскут и хмыкнул:

- Что ж, рыцарь герба моего, дальше вам нет смысла скрывать свою покровительницу, кем бы она ни была. Передайте ей только, что ежели она вас не убережет – я с ней поквитаюсь.

Мессен граф был известный богохульник, и ничего другого от него ожидать и не приходилось. Однако же, обвинять его в этом, да и в чем другом, у меня не повернулся бы язык – его светлость готов был пожертвовать своей жизнью, защищая мою. Я кивнул и, как смог, постарался улыбнуться, но, похоже, вышло не особо.

- Нужно развести костер. Вам надо беречь себя, государь, и ваших спутников. – Ласло, хоть и не живой, не забывал о нашем здоровье, что было с его стороны весьма любезно.

К этому времени силы, какие бы они во мне или за мною ни были, меня окончательно оставили, и я забылся то ли сном, то ли обмороком от потери крови. Смутно припоминаю, что мне некоторое время спустя вливали в рот горячее питье, укутывали плащами и устраивали поудобнее возле костра.

А потом потянулась крайне однообразная дорога – день-ночь, день-ночь… День, неотличимый от сумерек, и ночь, беспроглядная, как самое дно АДа. Мне, пожалуй, было лучше всех, кабы не тупая ноющая боль в ноге, да тошнотворная слабость. Сеньор Кастиго вместе с Побрезо тащили меня на носилках, сооруженных из мертвяцких копий и плаща, наша последняя лошадь влекла следом негустые припасы. Да еще Ласло то возникал впереди и манил нас за собою, указывая путь, то пропадал из виду, растворяясь в сумраке Руин. Сколько мы так двигались – я быстро сбился со счету, постоянно проваливаясь в забытье и теряя представление о времени, отмечаемого лишь светом костра, разводимого на привалах…

* * *

Хенна Дегил, декабрь 153 г. от з.Э.

Пламя костра, горящего под навесом скалы, отступило от меня, отодвинулось на другую сторону комнаты. Комнаты в домике для встреч с агентами, той самой, где я недавно говорила с Богомолом, и где до сих пор горел очаг. Топили его обильно, не жалея дров, и даже, кажется, жарковато протопили. Я пошевелилась, и обнаружила, что лежу на мягкой постели, укутанная в целый ворох одеял. Кто-то позаботился обо мне, пока я сознанием была далеко отсюда и перестала ощущать, что происходит со мной самой. Я даже не могла понять, сколько времени прошло с того момента, как Эст отчаянно воззвал о спасении, а я услышала его зов. Я попыталась приподняться на локте, но меня удержала крепкая рука человека, которого я сначала не различила в полутьме возле своего ложа:

- Не вставайте, вам нельзя.

- Богомол… - Это был именно он, сидел рядом и озабоченно вглядывался мне в лицо.

- Вам нужно что-нибудь? Позвать Рэю?

Я отрицательно мотнула головой. Прислушалась к ощущениям – ничего не болело, только усталость была жуткая, ватная. Кейнон строго произнес, поправляя подушку:

- Тогда спите. Утром придет Хосе.

Да, с мессеном доктором мне еще предстояло объясняться. И с капитаном тоже. Как-то очень уж не вовремя все это получилось.

- Мессен дженерале, - он снова наклонился ко мне, – вы сердитесь на меня?

Капитан выпрямился, выдержал паузу, и сказал очень сухо:

- Да, сержусь. – А потом прибавил тоскливо. – Могли бы и сказать, что больны. Я сам третьего дня видел, как вам нехорошо, но слишком привык к тому, что вы разумный человек, лекарь…

Не знаю, что он там такое видел, кроме моей неловкости начинающего куратора, но, судя по упоминанию Хосе и Рэи, я им всем устроила историю со спасением меня на целых три дня. Зато мир с мессеном дженерале начинал налаживаться – все-таки он ко мне незаслуженно хорошо относился. И судя по тому, что сам надо мной сидел ночами, его обиды частично поистаяли.

- Простите меня, - сокрушенно попросила я. – Расскажите лучше, как вы меня нашли, и что еще успело случиться.

- И не просите. – Богомол был непреклонен. – Ваш доктор и так мне чуть голову не отвернул за то, что вы по моей милости падаете с нервным истощением на улице.

- Не на улице! – возмутилась я. – Я дошла сюда своими ногами, между прочим.

У противоположной стены завозилась свернувшаяся калачиком под овчиной Рэя:

- Эй! Сестра Хенна очнулась?

Она бодро поднялась, выгнала Кейнона в прихожую, чтобы поменять на мне влажную рубаху и произвести другие процедуры деликатного свойства. Пока Рэя со мной возилась, я успела-таки у нее разузнать, что происходило в прошедшие дни, она оказалась сговорчивей капитана. Утром того дня, что наступил после нашего с Богомолом судьбоносного объяснения, в Рой пришел дядя Сото и довольно грубо поинтересовался, какого-растакого демона сестру Хенну оторвали от Госпиталя без предупреждения и в ночь утащили, неизвестно, куда. Его никто не понял, потому что в Рое я не появлялась уже давно, но мессену дженерале, конечно же, доложили. Капитану стало не по себе – он вообразил, что со мной приключилось что-то скверное по дороге с квартиры, и все потому, что он не пошел меня провожать или не настоял на том, чтобы я осталась. Стрекоз подняли по тревоге, и они принялись прочесывать город.

Вскоре Богомола осенило, что стоит заглянуть на давешнюю квартирку, и там-то он меня и нашел. Я была в состоянии невменяемом, на вопросы не отвечала, и вообще мало напоминала живого человека – раньше мне не приходилось никого благословлять, поэтому я с интересом слушала, как это выглядит со стороны. Дальше вызвали медиков из Роя и послали предупредить в Госпитале, что я нашлась, но тут на сцене появился Хосе. Доктор тоже самолично заявился на агентурную явку, уже безнадежно проваленную, и закатил капитану Роя бурный скандал, сразу после того, как меня осмотрел и выдал Рэе надлежащие распоряжения. «И вот теперь все ходят, пылинки с вас сдувают,» - весело заключила медичка, освобождая меня от половины жарких одеял, ставших уже ненужными.

Я была им всем безмерно благодарна, и только теперь поняла, что могла ведь замерзнуть насмерть в этой самой комнатушке, или не суметь выбраться из нее, очнувшись. Но как рассказать моим друзьям, чем вся история вызвана, я не представляла. В конце концов, как-то они сами себе ее объяснили, и Бог бы с ними.

Богомол был запущен обратно в комнату, и общими усилиями они с Рэей меня все-таки убедили поспать, точнее, перестали отвечать на мои вопросы, и я в теплом полумраке невольно задремала. Снились мне темные громадины разрушенных древних строений, и ветер, переметающий черный снег по камням, и двое путников, тащивших из последних сил третьего, в котором еле теплилась душа.

* * *

Эстебан да Вега, декабрь 153 г. от з.Э.

Наша последняя лошадь пала, когда Ласло оставил нас на целый день – точнее, целую светлую часть ночи, когда хоть что-то можно было разобрать в потемках, в коих мы брели. Мы снова были обеспечены надолго мороженым мясом, а то каменный хлеб уже совсем опостылел. Побрезо обморозил руку, и граф, ворча, что после этого похода может смело подаваться в бродячие шарлатаны, долго обмазывал ему пальцы какой-то резко пахнущей дрянью, сыскавшейся в мешке, которым нас снабдили белые жрецы.

Когда мы вечеряли у долгожданного костра, облизывающего языками пламени куски черного камня, явился Ласло, весь какой-то мерцающий, по его прозрачному телу пробегали рябью темные пятна.

- Что за новости, Ласло? – спросил его светлость, щурясь на пламя. – Кто обидел тебя?

- Идет… - Только и вымолвил жрец. – Уже близко.

Граф и Побрезо тут же оказались на ногах и обнажили клинки, я же оставался валяться бесполезным куском плоти, но за рукоять своего меча тоже зачем-то взялся.

- Кто идет? – спрашивал напряженно граф. – Отвечай, жрец.

- Тьма чернее ночи. – Отвечал Ласло через силу. – Я должен оставить вас, иначе она сократит мой путь на этой стороне, что и так уже недолог.

С этими словами он исчез, расплескавшись в воздухе, будто его и не было. Пламя костра вдруг опало, угли тлели еще мгновение, но затем погасли и они, стало темно, совсем темно. Его светлость произнес неприятно зазвеневшим голосом:

- Все, что придет сюда, покорится нашей воле.

И тут тьма сгустилась еще более, хотя, вроде бы, это было невозможно, и исторгла из себя нестерпимо громкий скрипящий шепот:

- Ты пришел за короной, сильный человек?

- Корона на мне по праву рождения. – Отвечал граф.

Тьма разглядывала нас невидимым оком. Удовлетворившись осмотром, сообщила:

- Мы не видим на тебе короны, сильный человек. Лишь тень ее.

- Я пришел говорить с Мертвым. Я – потомок того, кто пригвоздил Мертвого к скале посохом Святого Берга. И только я один могу освободить его от этого проклятья. – Я увидел слабый блик – это меч моего сеньора источал еле заметный свет. Северный Волк продолжал. – Если Мертвый не хочет освобождения, я могу уйти, как пришел.

Вот, значит, к кому мы идем – к тому, кого вся Энтрада именует Хозяином Руин, а мой сеньор фамильярно обзывает «Мертвый» … Тьма зашелестела – похоже, это был смех.

- Ты хочешь стать домен-лордом?

Его светлость, не раздумывая ни секунды, ответил: «Хочу». Он шел за этим в Руины, ради этого погибали его верные слуги, и он ценой их жизней дошел. Вокруг меня зашевелилось нечто невыразимо мерзкое, холодное и чуждое, словно мертвая публичная девка выползла из гроба и занялась своим привычным делом в полной темноте.

- Отдай нам кровь своего человека - и мы возведем тебя на престол…

Оно уже облапило меня, оно хотело меня забрать, я пытался закричать, но звук замерз у меня в глотке. Я видел: сейчас между троном Энтрады и моим сюзереном стоит лишь моя никчемная жизнь, и я не сомневался, что он выберет. Теперь никакая сила святая меня не спасет в этой тьме. И послышался голос моего сеньора, и он сказал:

- Кровь моих людей принадлежит только мне.

Тьма еще больше сгустилась надо мною, предвкушая добычу, а граф продолжал:

- Все, что принадлежит моему домену, находится под моей опекой и защитой. Я пришел сюда не для того, чтобы воевать, мне нужен мир. Я могу дать вам много крови - в моих землях многие преступники приговорены к смерти. Что вы можете дать мне и моим людям?

- Мы дадим тебе престол. Твой человек истекает кровью. Отдай его. – Но мой сеньор ответил, чего я никак от него не ожидал:

- Нет.

Дохлая невидимая шлюха отползла от меня и начала липнуть к Побрезо – он, глядя дикими глазами, и схвативши меч обеими руками, отступал, стараясь держаться поближе к его светлости. Я чувствовал это через тьму, окутавшую нас и связавшую собой.

- Не хочешь отдавать этого, мы заберем другого. Он все равно умрет.

Побрезо было очень страшно, и я его прекрасно понимал, но я уже понял также, что сеньор Диего принял решение, и он не преминул его сообщить очень веселым голосом:

- Слушайте меня внимательно, сколько бы вас там ни было. Ни одного из моих людей вы не получите. Прежде чем сделать что-либо, подумайте дважды. Я, король Кастиго, буду одинаково и до конца биться за каждого своего подданного. Станете моим подданными – и за вас буду биться тоже. Встанете на моем пути – буду биться против вас. Решайте.

Тьма заколыхалась в беззвучном хохоте:

- То, что мертво, умереть не может! То, что мертво, умереть не может. То, что мертво, умереть не может…

Граф взмахнул мечом, клинок со свистом рассек воздух.

- Точтомертвоумеретьнеможетточтомертвоумеретьнеможет…- Раскатывалось вокруг нас и умножалось эхом.

Его светлость продолжал рубить направо и налево, и его светлый клинок пронзал эту тьму, повторяющую, как попугай:

- Точтомертвоумеретьнеможетточтомертвоумеретьнеможет…

- Вы не получите ни одного из моих людей! – орал граф, крутя мечом, кружа вокруг нас с Побрезо, обезумевшими от страха.

Вдруг стало чуточку светлее, темнота словно бы отползла за камни.

- Вы не дойдете туда, куда стремитесь. – Костер тихонько чихнул и начал разгораться. Шелест темной гадины стал едва слышным. - Передумаешь - ты знаешь, как снискать нашу помощь. Убей обоих своих слуг, и ты получишь все.

Пламя устремилось вверх, а на востоке занялся серый и тусклый, но столь желанный нам рассвет. Сеньор мой граф устало присел на камень, глянул в нашу сторону:

- Ну, как вы там?

Я честно ответил: «Спасибо, сеньор мой, хреново». Побрезо смолчал.

* * *

День-ночь, день-ночь… Одна радость – с костром не нужно было никакой возни, черный камень валялся под ногами, вырастал по сторонам дороги, загромождал пути. А горел он хорошо, даже грел немного, напоминая о том, что бывает свет солнца, ласковый летний ветерок и пейзаж, отличный от серо-черных нагромождений каменюк…

- Эстебан, давайте к демонам отрежем вашу ногу, я уже доктор – хоть куда. Сделаем вам костыль из черного камня, попрыгаете дальше сами, а?

- Шуточки у вас, ваша светлость… - Это Побрезо не выдерживает, подает голос, хоть и молчун. Я считаю про себя до пяти и говорю задушевным тоном:

- Сеньор мой, идите вы, знаете, куда?..

- Нет, серьезно. Знали бы вы, какой вы тяжелый.

- Ваша светлость, кабы я умел ходить на руках, я б вас не отягчал, честное слово…

- Ладно, ладно, шучу. Потащим вас дальше.

Мне почти не холодно, временами даже жарко. В бедро словно кто-то стучится изнутри, тяжелыми горячими ударами. Шутки шутками, а я, похоже, останусь без ноги…

Еще один день, и снова ночь… Мнится мне, что я уже видел эту скалу, и вон ту череду развалин тоже, я пытался говорить об этом графу вчера, но он только отмахнулся – мол, здесь все одинаковое. И только когда мы останавливаемся, наткнувшись на свежее кострище, я не выдерживаю:

- Ваша светлость, я вам говорил – место то же. Мы ходим кругами. Эта тварь ведь вам сказала – не пройдете…

Граф сосредоточенно разглядывает выгоревшую проплешину среди камней, потом с неудовольствием соглашается со мною. Поразмыслив, запрокидывает голову и орет в темноту: «Ласло!» Наш бесплотный проводник не показывается уже который день, прячется от тех, кто чернее ночи, однако, вот он, явился на зов, почти невидный, совсем уже прозрачный и в черных дырах в придачу.

- Кто это тебя так? – сочувственно спрашивает Северный Волк.

- Не спрашивайте меня, государь. Говоря о них, я снова приманю их к себе.

- Тогда молчи о них. Лучше скажи, как нам пройти?

Ласло тихо говорит:

- Он ждет вас. Но вы не захотели платить названную цену.

Его светлость наливается гневом:

- Мертвый сам назначил мне встречу! Какого демона теперь еще какие-то условия?

Жрец осторожно предлагает:

- Я могу вывести вас к обитаемым землям, довольно быстро. Вам лучше возвращаться быстрей, граф Сегуро уже выехал охотиться…

Что-то мне сомнительно, чтобы балбес Примо да Норейро, граф Сегуро, вызывал у призрачного служителя Солнца такие опасения. Но у меня в памяти всплывает некстати: Фероз карера. Вот только нам еще Дикой охоты не хватало для полного счастья…

- Передайте наше монаршье приветствие Старому графу, мы желаем ему удачной охоты. – У Кастиго на устах играет зловещая усмешка в отблесках костра. - Я не уйду отсюда без разговора, на который был зван.

Ласло долго молчит, затем отвечает очень неохотно:

- Я могу дать вам совет, государь. Кровь истинного короля для некоторых сил ценней жизней его подданных.

Северный Волк вздрагивает, но тут же принимает свой обычный непринужденный вид, который он умудряется сохранять даже в Руинах.

- Я понял твой совет, благодарю. И тоже хочу тебе посоветовать: лучше оставь нас насовсем. А то тебе может повредить то, что я буду делать, тебя же послушав.

Лассо, видно, не верит своему счастью:

- Вы отпускаете меня, сеньор?

Граф коротко роняет: «Да», светлый силуэт становится чуть ярче, жрец впервые за много дней улыбается:

- Благодарю вас, государь. Мне было хорошо с вами. Увидимся в Солнечной стране.

- Я туда не тороплюсь, - замечает граф. – Передай там мой поклон Солсио Вернао.

Ласло вежливо склоняет голову в ответ на эти слова и обращается ко мне:

- Прощай, Эстебан. Неси свои службы и береги государя.

- Я уж постараюсь, мессен Ласло. Жаль, что не успел вам отдариться. – Мне и в самом деле жалко, что призрачная тень жреца утаскивает куда-то на ту сторону мой долг. Но он, похоже, не в претензии – снова повеселел и машет рукою Побрезо:

- Прощай, Темный рыцарь. Постарайся остаться в живых в этом походе.

И тает, не дождавшись ответа – Побрезо скупо кивнул, не размениваясь на слова. Потрескивает костер, его светлость смотрит в пламя, затем говорит:

- Вот мы и остались одни, друзьям мои. – В самом деле, без жреца стало как-то совсем одиноко, мы втроем посреди равнины чернее ночи, и никто нам больше не помощник. Редкие верткие снежинки кружатся и тают над языками пламени. – Ну, что скажете?

емный рыцарь передергивает плечами: «Ласло дело вам сказал…» Ему все равно, но он что-то понимает, в том, что сказал на прощанье жрец, в отличие от меня, дурака, а его светлость уже смотрит на меня вопросительно. Собираю мозги в кучу, хоть это и нелегко в моем растительном состоянии:

- Ваша светлость, один выход из этого положения всегда при вас…

- Возвращаться ни с чем назад? – живо переспрашивает граф, и, не дожидаясь моего ответа, тут же возражает. – Увольте. Ежели вы решили удариться в меланхолию, то учтите, сейчас не самое подходящее время.

- Нет, что вы, и в мыслях не было, ни меланхолии, ни возвращения. - Утешаю я его. Его светлость зря приписывает свои тяжкие сомнения мне, я и в самом деле перестал уже давно брать в расчет, что мы можем вот так вот запросто взять и повернуть обратно. – Я имею в виду, вам предлагали выход те милые мессены, что были у нас в прошлый раз – перерезать нам с Побрезо глотки. Мне это дело чем-то не нравится, так что, надеюсь, Ласло вам подсказал нечто более путное.

- Нет-нет, глотки мы никому резать не будем, - убежденно говорит Северный Волк. – Еще они мне условий не ставили, особенно таких… Ладно, значит, решено.

Не знаю, что он там решал, но решение было нелегким, коли он решил его сначала обсудить с такими бездарными советниками, как мы с Побрезо. Граф поднимается на ноги, протягивает руку, и молчаливый Темный рыцарь вкладывает в нее тускло блеснувший маленький, с ладонь, золотой серп. Его светлость стягивает с левой руки перчатку и режет себе ладонь этим серпом, а затем сжимает пальцы в кулак. Кровь падает на землю: кап… кап… кап…

* * *

- Слушай меня, повелитель мертвых моей земли. Я - король Кастиго, потомок того, кто пригвоздил тебя к скале навечно посохом Бергианской церкви.

Голос его светлости как будто заполнил собой все темное пространство, в коем мы находились. Я заворожено смотрел, как капает на землю кровь моего сеньора сквозь сжатые пальцы, и вместе с этими каплями своей пылкой жизни он ронял слова:

- Я, единственный законный властелин Энтрады по праву меча, пришел сюда по твоему зову. Я готов положить конец войне и заключить вечный мир между Руинами и людьми моего народа.

Ничего не происходило, только снегопад начал усиливаться, да кровь потекла из кулака графа прерывистой неровной струйкой.

- Ты - король мертвых, я - король живых, отвечай мне, - потребовал мой сеньор.

И вдруг ночная тьма вокруг заговорила:

- ДОГОВОР НАРУШЕН. СМЕРТНЫЕ УТРАТИЛИ ДОВЕРИЕ МУЭРТО. УХОДИ.

Откуда шел этот голос, отдаленно напоминающий человеческий, гулкий и глухой одновременно, я не мог понять. Побрезо торопливо преклонил колени. Граф вскинул голову и резко сказал:

- Я не заключал с тобой никакого договора. Я пришел, чтоб заключить его.

Тени от костра заколыхались, снег повалил еще гуще.

- ДОГОВОР НАРУШЕН. НАЙДИ НАРУШИТЕЛЕЙ И ПОСВЯТИ ИХ ЖИЗНИ МНЕ. МЫ БУДЕМ ГОВОРИТЬ ЛИБО НА СОЛСИО ВЕРНАО, ЛИБО НИКОГДА. ТЫ БЕРЕШЬСЯ ВОССТАНОВИТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ?

Его светлость взмахнул кулаком, брызги крови разлетелись в снегопад:

- Если это сделали люди моего народа, мои поданные, то берусь. И восстановлю. Если те, что жили здесь до нас - то нет. Кто нарушил договор?

- Я НЕ ПОНИМАЮ ТАКИХ ОТВЕТОВ. Я ПОНИМАЮ «ДА» И ПОНИМАЮ «НЕТ».

- Ты мне вот только не грози… - Граф сказал это себе под нос, но весьма внятно. Тьма вокруг странно замельтешила, казалось, кроме снежных вихрей и отблесков костра еще какие-то странные создания извиваются на границе света и тьмы. Его светлость прибавил громче. – Я услышал тебя, Мертвый. Будет тебе ответ на Солсио Вернао.

- СЛУГА СОЛНЦА СКАЖЕТ ТЕБЕ ОСТАЛЬНОЕ. МОИ ТЕНИ ПРОВОДЯТ ВАС.

На последних словах голос удалялся, затихая. Граф кивнул ему вослед безо всяких церемоний, перемотал платком пораненную руку и потряс Побрезо за плечо:

- Поднимайся, гости ушли, теперь и нам пора.

Я не разумел, отчего сеньору моему приспичило кидаться в дорогу посреди пурги да в ночь, однако, возражать у меня не было сил. А когда мои спутники привычно подхватили пожитки и принялись укладывать меня на осточертевшие всем нам троим носилки, заметил, что вокруг нас не падает снег, но вместо него в воздухе болтаются какие-то темные полупрозрачные лохмотья. Никаких ужасов они не вызывали, я их даже не сразу приметил. Сеньор мой граф, когда они с Побрезо подняли мой великолепный паланкин, коротко распорядился: «В Пунто!» - по всему было видно, он отлично знал, как следует обращаться с теми ободранными проводниками, коих выдал нам мессен Муэрто.

А затем все мы – наша троица и кружащиеся рядом темные тени – резво поперлись куда-то во тьму, причем ни одна снежинка, ни единый порыв ветра нас не касались. Это было приятным разнообразием после долгих дней пути по непогоде, но у меня вскоре начала кружиться голова и я был вынужден прикрыть глаза. На меня накатывала сонная одурь, пульсация в раненой ноге становилась нестерпимой, все тело словно плавилось от жара, и я поймал в своей пустой раскаленной голове единственную мысль: «Глупо сдохнуть вот так, сейчас, когда наш путь так близок к завершению…» А потом была лишь темнота, да мерное убаюкивающее покачивание носилок.

Временами тьма прорезалась яркими картинами – снег был вокруг не серо-грязный, а белый, и окружали нас не громады черного камня, а вполне себе обычные дома и деревья, и я думал, что память дарит мне картины из далекого детства. То вдруг предо мною возникало нежное женское лицо, оно постоянно менялось, становясь то почти забытым обликом родной моей матушки, то ликом Божьей матери на церковном витраже, то обретало вдруг прекрасные черты гадалки Марисоль. Откуда-то приходили ко мне слова, сплетаясь в строчки, и я шептал их, даруя балладу морозному ветру, ласкавшему мой разгоряченный лоб:

Образ твой светлый, далекий,

Сияет мне сквозь метели,

Где я скитаюсь, одинокий.

Холод смыкает объятья.

Об одном лишь мечтаю -

Края твоего коснуться платья,

Любовь моя,

Светлая...

Меня окликали, тормошили, куда-то укладывали и перетаскивали, а я, проваливаясь в беспамятство, смеялся и пел, и лютня моя вновь была цела и вторила мне:

Что мне почести и злато?

Что мне рыцарская слава?

Если ты иным богата,

Все мирское мне - отрава.

Я пройду морозной пылью,

Я пересеку руины.

И тогда сны станут былью,

Будем мы с тобой едины,

Любовь моя,

Светлая...

Мне было не жаль умирать, Господь мой Всевидящий знал, что я сделал все, что мог в своей недолгой жизни – как подобает рыцарю, исполнил клятвы верности сеньору, любил прекрасных женщин и даже Святой церкви, как умел, успел услужить. Жалко было одного – что под конец пути я не мог сделать последнего шага сам, а въезжал на чьих-то могучих плечах в распахнутые настежь ворота, ведущие в светлую даль. И тоска сдавила мне сердце при звоне небесных колоколов, и с грустью я прощался с землею.

Небо - мой камень надгробный -

Мне тяжко давит на плечи.

Прервался мой полет свободный.

Вижу сквозь вихри метели -

Зовет меня взгляд лучистый,

Один остался шаг до цели,

Любовь моя,

Светлая...

* * *

Хенна Дегил, декабрь 153 г. от з.Э. – январь 154 г. от з.Э.

Я потеряла их из виду, когда граф порезал себе ритуальным серпом руку. До этого, стоило мне прикрыть глаза, как на внутренней стороне век тут же проступала однообразная, черно-серая картина: путь по Руинам трех людей, рвущихся куда-то с сумасбродным упорством. А потом – как отрезало. Я продолжала молиться за души рабов божьих Эстебана, Диего и рыцаря из Побрезо, и мне не было никакого знака, живы ли они, что с ними.

Я уже вполне пришла в себя для того, чтобы работать в Госпитале. Вернувшись туда, с радостью обнаружила, что без меня ничего не рухнуло, и хоть Хосе пришлось тяжело без второй пары лекарских рук, за неделю моей отлучки все как-то обошлось, а Сото начал ассистировать на операциях. Меня познакомили с новыми помощниками, целым семейством. У них во время Черного ветра погибли кормилец и старшая дочь. Лавка, торговавшая всякой мелочью, в которой вся семья трудилась, до весны стояла закрытой, и хозяйка Марсела, сына которой, Сило, доктор Архернсола вытащил буквально с того света, перебралась в Госпиталь вместе с выздоровевшим младшеньким и его погодком, Хуаном. Два длинных молчаливых парня и языкастая, но работящая и незлая тетка уже обжились под кровом Сердца Святого. Мы с ними быстро нашли общий язык.

Мессен дженерале делал вид, что дуется на меня, и разговаривал строго по делу еще недели две, но на большее его не хватило. На разговоры он больше меня не вызывал ни в Рой, ни на конспиративную квартиру, а сам стал приходить в Госпиталь, подчеркнуто вежливо раскланиваясь каждый раз с Хосе – видимо, у этих двоих сложился какой-то заговор. После очередной нарочито деловой встречи с прохладным расставанием, я жалобно спросила в спину капитана, когда он собирался выходить за дверь:

- Богомол, вы меня еще не простили?

Он развернулся ко мне так резко, что я невольно отступила, и ответил необычно для себя грубовато, вперив в меня свои неподвижные, бесцветные глаза:

- Хватит уже, домна Хенна. Я на вас никакого зла не держу.

Я благодарно склонила голову, а он, усмехнувшись, прибавил:

- Помолились бы за меня, а то кроме как на Создателя мне рассчитывать уже не на кого.

И, коротко кивнув на прощание, вышел. После этого наши с ним отношения стали потихоньку оттаивать, но так и не вошли в прежнее русло.

Нежданной радостью было для меня письмо, пришедшее с юга сразу, как поутихли черные метели. Брат Самсон писал, что Бичо уже на ногах и вовсю занимается приютом, что детишек у них целых семеро, и на днях приведут еще девочку, которая пока что у своей тетки, но там полон дом голодных ртов. Граф да Сегуро изволил выдать серебром полтора золотых на нужды приюта и как только снег сойдет, начнут строить в Аменазе дом для сирот, а заодно при нем часовню.

В конце письма была приписка от Бичо: «От меня потребовали, чтобы я сообщал о перемещениях Сесара. Он сам мне будет говорить, что им докладывать. Не беспокойтесь о нас, пока ничего страшного». Я бы не разделяла оптимизма Пабло, потому что пока его дернули за цепь на пробу, а вскоре могли взяться по-настоящему. То, что Оружейника проверяют из Алого двора, было само по себе любопытно, хотя это могло быть проверкой не его, а бывшего слайдера. А вот то, что демону теперь было очень легко подставить своего данника, один раз от него скрывшись, – это было отвратительно. Но Бичо все еще верил Сесару, как себе, к сожалению.

Сам Оружейник изволил стучаться в мой сон со времени последнего разговора дважды, и один раз ему совсем не повезло. Я молилась, глядя на Руины в полусне, и едва ощутив присутствие демона, сразу потеряла с ним контакт. Скорее всего, его вынесло прочь силой Благословения. А в другой раз, когда видения уже оставили меня, и я просто спала, передо мной возник знакомый мне замок среди багряных осенних листьев, но я не пошла к нему, а начала читать Credo. Краски тут же пожухли и потускнели, далекая фигура поманила меня к себе из тумана, но не пыталась приблизиться. А потом я во сне закрыла глаза и проснулась в своей постели. Я рассчитывала на догадливость демона, наверное, можно было сообразить, что я не хочу с ним разговаривать, после двух таких приветствий.

Наступил январь, время жестоких морозов, но по всем приметам местные говорили, что Черный ветер уже возвратился в Руины. Поговаривали с опаской о Дикой Охоте, что ее видели за рекой, и молились всем богам, каких знали, чтобы Старый граф не вздумал пересечь Рио-Байо и заехать в Априетто. Где-то в одну из тех ночей, в начале нового года, мне приснилась белокурая юная красавица в роскошных одеждах. Она не сказала ни слова, хотя видение было таким же ярким и реалистичным, как визиты Сесара, и казалось, что дева сейчас заговорит. Я успела рассмотреть драгоценные камни венца и мягкий золотистый свет, исходивший от скипетра, который она держала в руках. Я осенила ее Знаком Колеса и коронованная дама исчезла. Что это значило, я терялась в догадках. Нанесла ли мне визит королева, получившая жезл домен-леди у Сердца? Или это были очередные фокусы Оружейника? Или разум шутил со мною шутки?

Я молилась за Эста, за Бичо с Самсоном, за Богомола, за всех своих пациентов и фельдшеров с Хосе, и с каждым днем мне отчего-то становилось светлей и легче, несмотря на заботы и трудности. Я верила в то, что Господь не оставит нас. После того как Он смилостивился и сохранил чудом жизнь моего брата, я знала точно – мой Бог со мной неотлучно. Это был наш с Ним секрет, которым я ни с кем не могла поделиться, и хранила его бережно в глубине души.

А потом, уже ближе к концу января ко мне прилетело письмо. Обычное письмо голубиной почтой, каких я получала не одно за месяц

* * *

Любезная сестрица моя, Хенна.

Пишу тебе ныне из славного града Арабалло, столицы земель северных. Сообщить хочу, что я ныне благополучен, вот только нога еще не совсем зажила, однако, обещают лекари, что ходить я буду непременно, и это для меня вполне хорошая новость. С содроганием сердца вопрошаю: как ты сама? Ибо хорошо знаю, чьими молитвами и какой ценою я жив остался, и хоть вряд ли кто на небесах меня захочет слушать, робко прошу Спасителя ежеутренне и ежевечерне, чтобы он был добр с тобою. Не думай, что я шучу вещами святыми, я весьма серьезен, и надеюсь лишь на то, что милость Его бесконечна, и дозволит Он еще нам с тобою свидеться.

Должен еще сказать тебе, что путешествие наше было долгим и опасным, и сопряжено с разнообразными делами языческими, для нас временами отнюдь небесполезными. Так, сопровождал нас призрак Белого жреца и служил нам опорой и защитой в злокозненных Руинах. А в сердце Руин слышались нам голоса замогильные, и явился сам Хозяин, Муэрто также именуемый. Сеньор мой граф имел с ним беседу и сказал, что подумает, исполнять ли волю сей нежити насчет восстановления давнего договора, коий по мнению Муэрто нарушен. Я вообще стал замечать, что его светлость ничего предпочитает сам не обещать, а с других стремится нечто стребовать. Это для политика, полагаю, большое достоинство, но тебе советую иметь в виду, что граф человек сложный, на случай, ежели он в твоих планах какое-то место до сих пор занимает.

Нынче он ходит да прилюдно везде хвастает, что стоял ближе любого из ныне живущих от святыни Бергианской, святого Посоха, и лишь потому не пытался его добыть, что не заслужили, де, отцы святые такого счастья. И то сказать, это почти правда, ибо и впрямь были мы от Муэрто в двух шагах, а он, как известно, пронзен насквозь тем самым Посохом. Правда и то, что попы бергианские ничуть не лучше, чем я их в пасквилях расписываю, и подставили они сеньора да Кастиго знатно. Ну да Бог им судья, еретикам несчастным, а мы с сеньором графом да рыцарем Альмиро да Побрезо нынче герои, хоть и всех подвигов наших было порубить десятка два какой-то нежити да выжить в Руинах смертоносных. Однако же слух о нашем походе распространился уже весьма широко, и полагаю, графу прибавит это по весне и союзников и почитателей. Церковь вынуждена была признать, что граф пред нею чист – ибо явились мы из похода сразу в бергианскую обитель Пунто, и было немало свидетелей тому, что пришли мы прямиком из Руин, да и вид наш говорил сам за себя. А про привидений И Муэрто мы попам на всякий случай ничего не рассказывали, и то сказать, зачем вигиланту с супериорами такие подробности?

За сим кланяюсь низко и жду распоряжений, и целую ноги моей метрессы.

Рыцарь герба Кастиго,

Эстебан да Вега

Наверное, мне, как куратору Энтрады следовало обратить особое внимание на то, что мой агент оказался столь близко от сеньора, на которого я делала ставку. И что ставка эта, судя по полученному мной письму, оправданна и заслуживает дальнейшей проработки. И что между графом да Кастиго и бергианской церковью закипает сложный конфликт, который надлежит использовать к пользе дела Общества в домене.

Но поначалу я просто радовалась тому, что Эст жив и почти благополучен, также, как первым проблескам весны. Солнце уже начало выглядывать иногда из-за плотных серых туч, зима неуклонно отступала, всей жизни ей оставалось не больше месяца. И я села писать ответ своему брату, стараясь не сбиваться ни в назойливую заботу старшей сестры, ни, тем более, в нравоучения святоши. Я решила пока умолчать о новых задачах, что ставило перед нами Общество, и о том, какую роль рыцарю да Веге предстоит сыграть в ближайшее же время в политике Святой Вселенской Церкви. Каюсь, меня не меньше, чем все эти великие свершения, волновала его нога и даже больше – настроение и душевное состояние. Что-то маловато было шуточек на лист письма, и слишком много отсылок к благочестивым материям, от моего братца обычно далеких. Жалко, что мне было сложно его расшевелить и повеселить особенно нечем, я в отличие от него никогда не была в этом сильна. Нечто подобное шуточной истории я попыталась изобразить из своих отношений с Оружейником, но, боюсь, не сильно в этом преуспела.

А когда письмо было дописано и отправлено с предпоследним в клетке эстовым голубем, я пошла к Хосе и попросила его дать мне небольшой отпуск. Госпиталь прекрасно жил своей жизнью и справлялся со всеми обращениями, даже самыми сложными, уже больше месяца, исключая те случаи, в которых искусство лекаря было бессильно. Доктор Архенсола меня выслушал, вздохнул, и посоветовал не перенапрягаться на службе в Рое. Поблагодарив его, я направилась к мессену дженерале и повторила ему ту же просьбу. Богомол, смерив меня взглядом немигающих глаз, спросил довольно неприязненно, не понесло ли меня опять куда-то в путь, но я поспешила его успокоить. Я не собиралась никуда ехать, мне нужно было недели три, а лучше месяц, чтобы уединиться и пройти курс Духовных упражнений. Духовный путь, заповеданный братству кордиантов нашим отцом-основателем, рекомендовал не менее, чем раз в год отрешаться от мирских забот и вспоминать, что сделано на прошлом этапе, соотнося каждый свой шаг с канонами веры. Мне это было сделать не просто пора, а уже жизненно необходимо. Капитан, вникнув, в чем дело, только и спросил, чем он может мне помочь.

Помочь мне было нельзя, можно было только не мешать, о чем я и просила мессена дженерале. Я предупредила его, что поживу это время в ставшей уже ненужной квартирке, где мы с ним прежде разговаривали и где со мной случилось памятное нам обоим происшествие. Капитан согласился не дергать меня по пустякам и поддерживать связь голубями, не нанося визитов без крайней необходимости.

Перебраться мне было недолго, все дела я передала или приостановила на время. Оставалось слишком мало времени до наступления весны, а вместе с ней – непредсказуемых событий, которые должны были потрясти землю Энтрады смутами и раздорами. Мне предстояло, проводя день за днем в молитве и размышлениях, подготовиться к испытаниям, выпадавшим на долю моего домена, и встретить их во всеоружии. Единственным оружием, которым я располагала, пока была я сама. И этот свой инструмент нужно было поддерживать в чистоте и блеске, словно клинок, как требовал от нас, своих последователей, святой Флегонт Космельский.

* * *

Эстебан да Вега, январь 154 г. от з.Э.

Солнце заглядывало в стрельчатое башенное окошко, забранное мутноватым стеклом в свинцовом переплете. Светило первый раз с самой осени приоткрывало свой лик из-за туч, и это было, можете мне поверить, немыслимо здорово. Весна еще скрывалась за громадами Руин, она приближалась неспешно, но первые ее гонцы, солнечные лучи, уже заставляли танцевать пылинки, а следом за ними и сердцу хотелось пуститься в пляс от радости.

Мне было немногое видно с моего ложа – только кусок стены, солнечный блик, да спину его светлости, в задумчивости глядящего в окно. На столик, заваленный лекарскими принадлежностями, я уже насмотрелся за истекшие дни, и старался как можно реже бросать на него взгляд, ибо все эти предметы напоминали мне о загнившей ране, кою чистили два раза на дню, да мучительных прижиганиях, что должны были спасти меня от потери ноги. Я порядком натерпелся от своего недуга, и, признаться, устал лежать пластом, считая время от перевязки до перевязки, но, самое главное, я был жив, сколько бы раз ни прощался с жизнью за последнее время.

- Ну что, Эстебан, - повернулся ко мне мессен мой граф, насмотревшись вдаль, - не жалеете, что связались со мною?

Лицо его шелушилось, облезая белесыми лохмотьями и открывая розоватую новую кожу, отраставшую под морозными ожогами. Бороду он не брил с начала похода и изрядно оброс, что при его обычной аккуратности и щеголеватости было видеть странно. Да и в целом вид у него был нездоровый – поход нелегко ему дался, как и всем нам, кто это пережил.

- Господь с вами, сеньор мой, у вас самое веселое графство из всех, что мне приходилось видеть. - Я старался говорить бодро, хоть это и давалось мне нелегко. – И когда бы я еще заделался героем славного похода, о каком можно слагать величественные оды – как вы разили нечисть своим мечом, да гордо посылали куда подальше мессена Муэрто вместе с его претензиями и договорами…

Граф строго глянул на меня так, что я осекся, но тут он подошел, присел на край моей постели и милостиво улыбнулся:

- Вот и слагайте. И величественную оду, и еще, непременно, балладу, такую, чтобы брала за душу и возжигала доблесть в сердцах. А то болтают уже, невесть что…

- Я непременно опишу ваши подвиги, и всех наших славных товарищей не забуду. - Пообещал я. И робко попросил, - А что болтают, можете рассказать?

Пользуясь своим положением израненного героя, я не мог не воспользоваться таким случаем, чтобы разузнать хоть что-нибудь. Мне в моем заточении не хватало новостей, и я был страшно признателен своему сеньору, нашедшему минуту-другую, чтобы навестить меня в больничном покое.

- Ну… - Протянул его светлость. – Говорят, что Старый граф Сегуро со своею Дикою охотой обрушился на земли Камино, не щадя ни воинов, ни жен с детьми, потому что я его встретил по дороге в Руинах и подговорил устроить Себастьяну суровую зиму. Это глупости, как вы понимаете, но многие верят. Подлые попы еще брешут на всех углах, мол, все их заслуга в том, что наш поход завершился успешно.

Граф вдруг злодейски мне подмигнул:

- Видели бы вы, какие у них рожи были в Пунто, когда мы с Побрезо доволокли вас до монастыря. – И я, хоть сам и не видал удивленных рож монахов, непроизвольно прыснул от смеха. – У падре Антоньо такой был вид, будто он пешком собрался бежать к вигиланту, спрашивать, что ж теперь делать…

- А еще говорят, и слух сей весьма стоек, - прибавил граф, пристально на меня глядя, когда мы оба отсмеялись, - будто все силы этой земли объединились, дабы мы с вами, Эстебан, дошли до Руин и обратно. А все потому, что я – истинный король этой земли, а вы мой мистический защитник. Смотрите, не подведите меня, рыцарь да Вега, я рассчитываю на вашу поддержку и дальше.

- Хорош из меня защитник, - тяжело вздохнул я. – Только и было со мной мороки в этом походе. Для защитного амулета я все же несколько тяжеловат, о чем по сию пору сожалею...

Северный Волк махнул на меня в раздражении рукою:

- И слушать не хочу этот вздор. Сила, что за вами стоит, мне явлена хотя бы тем, что мы оба с вами живы.

- Вы же не знаете, что это за сила, да и мне самому она загадочна, - возразил я. Как-то мне было даже неловко говорить, что всех загадочных сил у меня была одна сестренка, благословившая меня из добрых чувств, что сохранились с детства.

- Всему свой час, - веско произнес граф да Кастиго. – Настанет черед, и вы поймете, что за помощь вы привели на мои земли. И я тогда узнаю. А пока…

Он наклонился и заботливо взглянул мне в глаза.

- Ваше дело быстрей поправляться и набираться сил.

Я благодарно кивнул, потому как не имел решительно ничего против того, чтобы побыстрее поправиться. А граф накрыл мою ладонь своею на прощанье и произнес не то в шутку, не то всерьез:

- Нам с вами, Эстебан, еще предстоит построить самое веселое королевство из всех земель Доминиона.

А я задумался на мгновенье, и сказал в ответ, стараясь попасть ему в тон:

- Ну что ж, коли так, то будет у меня к вам просьба, сеньор мой.

- Говорите, коли в моих силах, исполню. – Граф внимательно прищурился, ожидая, что я буду просить себе награды. Я отвечал:

- Прошу вашу светлость прислать мне карту Энтрады, на коей помечены ваши владения, а также земли ваших врагов и союзников. – И, встретившись с удивленным взором моего сеньора, пояснил, - Ежели нам с вами вместе предстоит строить королевство, в коем вы – истинный король, а я ваш загадочный защитник, то надлежит к такому серьезному делу готовиться загодя. У вас на то были долгие годы, а мне вот только выпал краткий срок передышки, который и хочу употребить с пользой.

Его светлость усмехнулся и промолвил:

- Что ж, похвальное намерение, рад слышать его от своего защитника. Карту я вам непременно пришлю, да еще велю Марку навестить вас и выдать все надлежащие пояснения. – Он пристально в меня вгляделся, цепко высматривая неудовольствие. Но мне нынче и Марк да Орсено в качестве гостя был не в тягость – все лучше фельдшера, да тупого слуги Хуана, потому лицо мое отражало лишь благодарность к моему прославленному сеньору, кою я поспешил выразить в словах.

Кастиго вышел, простившись со мною, а я откинулся на подушки и с тоскою подумал, что раз уже мечом мне больше не служить своему сюзерену, что б мне там не врали лекаря про мою левую ногу, ставшую теперь вполовину тоньше правой, то придется, видно, начинать работать головою.