Поимпровизируем вместе?

Глава 1. Концерт

Большой светлый зал, блестящий рояль, неописуемый витающий запах. Всё это уже так укоренилось в душе Маши Рябининой, что, казалось, нельзя теперь без этого жить – прошло столько лет рядом с замечательными людьми, искусством, концертами. Сердце всегда стучит чаще, когда идёшь на занятия и слышишь из окон, что в кабинетах занимаются ребята: как множество фуг, этюдов и сонат смешиваются друг с другом, вплетаются минорные и мажорные мотивы разных инструментов, создавая до чего потрясающую музыку, будто сама природа говорила нотами. Даже не верится, что скоро она в последний раз переступит порог детской школы искусств.

***

В тот день было неожиданно солнечно. Актовый зал прямо-таки сиял от естественного света, и артистам просто-напросто негде было спрятать своё волнение, поэтому они либо находились в соседней комнате, где было жарковато, но их не могли услышать, либо в уголках кулис, где растягивалась успокаивающая тень. Концерт потихоньку подходил к концу, оставалось несколько номеров. Трое девочек за сценой волнительно шушукались, ожидая своего скорого выступления.

– Нет, я не могу! Не могу! – дрожала, как осиновый лист, маленькая флейтистка. Её уложенные мамой кудряшки успели снова вернуться в привычный пушистый вид.

– Да всё у тебя нормально, Ник. А вот я, кажется, забыла начало, – тихо произнесла старшая в их «Маленьком трио» скрипачка Лена, поправляя счастливый галстук-бабочку. – Я не помню, какие ноты в начале…

– Нет, ты не могла забыть, никогда не забывала! Мы же миллион раз репетировали, – старалась подбадривать подруг пианистка Света.

– Может, ещё разок пройдём? – спросила в надежде Ника.

– Щас прям, нам уже скоро выходить!

– Хочу к Виктории Александровне…

Маша, услышав весь оживлённый разговор, не выдержала и подошла к ним:

– Девочки, вы чего? Всё хорошо, успокойтесь. Вдохните побольше воздуха и не переживайте ни о чём.

– Легко сказать, ни о чём не переживать! – протянула Лена. – Особенно когда забыл, что в первом такте.

Маша уже хотела было возразить её словам, как тут почувствовала, что со спины кто-то подошёл. Хотя, что тут таить, она прекрасно знала кто.

– Света, Вероника, Лена, нервничаете что ли? Да всё нормально, не волнуетесь так сильно. Вы же такие молодцы, хорошо на последнем прогоне сыграли и не сбивались.

– Пашка! – хором радостно произнесли все трое.

Паша учился с Машей в одном классе музыкальной школы: чуть выше её ростом, стройный, с тёмными мягкими волосами и одетый в рубашку и брюки, словно юноша, сошедший с советских плакатов. Глаза через тонкие линзы прямоугольных очков добродушно поблёскивали в сумраке.

– Тебе-то хорошо, ты последним выступаешь, не сейчас, – протараторила Света, что моментами в речи у неё вышел свист. – А нам… Виктория Александровна ещё ведущая, не сможет подойти к нам перед выходом.

– Там ещё половина моего класса пришла, ужас! – выпалила малышка Ника.

Губы у Паши расплылись в доброй улыбке:

– Слушаете, вы же музыканты – когда пойдёте на сцену, думаете о хорошем, что хотите подарить зрителям эмоции. Небольшие запинки никогда не ставят крест на том, что музыкант вложил себя в выступление.

– Вот именно, Паша дело говорит, – добавила Маша. – Небольшое волнение – это нормально, поэтому не обращайте внимание и играйте в радость!

«Маленькое трио» переглянулись и будто по команде заглянули через щель кулис в зал. И Лена как старшая в их ансамбле повернулась снова к старшим ребятам и за всех заверила:

– Фух, ладно. Постараемся.

Обе подруги ей в поддержку закивали.

– Ну, вот! Попейте быстро водички, пока есть время, и идите, – мотивирующая речь Паши подействовала на молодых артистов как надо, и они убежали.

Через пару минут «Маленькое трио» вышли на сцену, приняв самый серьёзный и сдержанный вид, какой только могли сделать. Аккуратно вступив на «пиано»[1], они начали играть – фрагмент из облегчённого варианта «Обливион» Пьяццоллы звучал хоть немного неумело в силу детского возраста, но всё-таки хорошо.

За концертом продолжали безмолвно следить Маша с Пашей, спрятавшись в золотистой тени бежевого шёлкового занавеса, пока молчание не прервал Пашка:

– Ты ведь тоже скоро выступаешь. Волнуешься?

– Немного. По правде говоря, когда у меня во время игры подкашиваются ноги, то получается лучше всего.

Паше этот ответ показался забавным, и тот тихонько ухмыльнулся.

Она искоса рассматривала его лицо. Уже видны черты взрослого серьёзного юноши, но по-прежнему в них узнавался волевой добрый мальчишка, умеющий мечтать. Такой уж у него характер – пылкий, но ответственный. Это заметно даже по глазам, в которых всегда горела жизнь, не даром говорят: глаза – зеркало души. А Паша красив, потому что душа его красива – Маша была уверена в этом наверняка, никак иначе.

Вдруг он подошёл к прикреплённому на стене списку номеров. Уголки губ дрогнули в понимающей улыбке, веки чуть сузились: «Следующая идёт она», – читалось в его взгляде. Паша обернулся к ней и, видимо, уловив той волнение, приобнял за плечи и подбодрил:

– Не бойся, ты очень хорошо играешь.

Маша не сразу поняла, что нужно ответить, и немного скомкано произнесла:

– Спасибо. Но не так, как ты.

– Глупости. Никто не играет также, как ты – очень лирично. Музыка она внутри, Маша, тебе ли не знать.

«Какой же он заботливый», – невольно промелькнуло в мыслях, и как только послышались громкие аплодисменты «Обливиону», Пашка по-дружески похлопал её по спине и кинул на удачу своё: «Давай!»

– «Теперь у меня ещё сильнее будут подкашиваться ноги, – подумала Маша, смахивая ладонью румянец на щеках».

Сделала шаг к сцене – и правда, ноги как ватные. Сев за рояль, она долго не начинала играть, прокручивая в уме первые такты. И только почувствовав неумолимое желание услышать их вживую, пронзить музыкой нависшую тишину, Маша подняла руки и коснулась клавиш.

«Ель» Сибелиуса. Не самое виртуозное произведение, к тому же для старших классов, но какое чуткое и прекрасное. Переливы звуков, как падающий снег, гармонии… В последнее можно вслушиваться, пожалуй, целую вечность, склонив голову к клавиатуре совсем близко. И как только композиторы находят такие сочетания? Но Маша старалась просто наслаждаться игрой, дав себе волю и не стесняясь своего, наверное, глупого со стороны выражения лица. Теперь она почти не переживала, что может ошибиться в пассаже, ведь руки давно помнят эту пьесу. Да и какие зрители пришли на концерт её тоже не тревожили. Будто никого и нет, кроме неё и, возможно, ещё одного человека, что обнял перед выходом.

Верхние тихие звуки: снежинки закружились в медленном вальсе вокруг рождественской ёлки. И вот мелодия нарастает, двигаясь в бурном хороводе, уносит куда-то далеко-далеко, где ноты ярко переплетаются друг с другом, не сдержанно бормочут о любви, и… Всё замирает от одного низкого томного звука. Потом снова поднимается буря, ещё пуще прежней, пока не доходит до верхушки ели. Снег резко замирает в воздухе и нежно стекает по зелёным пушистым веткам. Повторяется начальная тема, но теперь она звучала иначе: импульсивней, откровенней, но всё также ласково.

Маша почти не смотрела на клавиши – пальцы всё делали сами, а сердце бешено отстукивало ритм. Который раз она выступает с мыслью о том, сколько всего сокрытого она говорит в музыке в надежде, что её рано или поздно услышат. И пусть, что из-за этого она местами сыграет не так ровно: главное, искренне и не сбилась совсем. Начнёшь обращать на это внимание – будет только хуже.

Наконец она коснулась почти самой низкой «си» – звук одной ноты густо растекся по всему залу. Провела завершающую мелодию и, едва слышно, будто не прощанье, дотронулась последних клавиш. После того, как она положила ладони на колени, Маша невольно вздрогнула, резко услышав овации, встала со стула, интуитивно поклонилась и ушла со сцены.

– Маша, это было шикарно! – донеслись за кулисами детские возгласы.

Та не сразу поняла, чьи маленькие ручки её обвивают, как дикий виноград и, опустив голову, увидела ребят из младших классов, которые особенно сильно её любили.

– Маф, это так клуто! Я чуть со стула не упал, – смешно прошепелявил аккордеонист Ванька.

– Спасибо! Только не падай уж.

Услышав ещё один тоненький настигающий визг, Маша сразу поняла, что прибежали остальные ребята и групповых объятий не избежать. Хоть жмурься и старайся не подогнуть колени, детвора шумно набросилась на неё и чуть не повалила артиста.

Появление Нины Викторовны стало спасением. Невысокая женщина с пепельными недлинными волосами и свежим не по годам лицом чуть шутливо погрозила детям не шуметь и оторваться от её ученицы, и маленькие музыканты нехотя повиновались.

– Нормально сыграла? – спросила Маша скорее по привычке.

И Нина Викторовна, одобрительно покачав головой, мягко прижала её к себе:

– Умница! Очень хорошо сыграла, птичка моя.

Для Маши она была лучшим учителем, ни к кому другому она бы никогда не ушла. Нина Викторовна всегда находила общий язык с детьми и становилась для них мудрым другом и самым настоящим наставником, о котором можно мечтать.

Но она неосознанно искала глазами знакомую фигуру. Он опять подошёл со спины.

– Маша! Я не знаю, что и сказать, – начал было Пашка, но запнулся. Видимо, присутствие Нины Викторовны его немного смущало.

Та же в свою очередь это уловила: по-кошачьи и как-то загадочно улыбнулась, произнесла пару фраз и пошла к остальным ученикам.

– Я знаю, тебе это уже говорили, но это было потрясающе! И как выразительно, с чувством-то!.. Знаешь, такое ощущение, будто ты была не здесь, а в каком-то другом мире, и это так здорово! Будто я сам был там до конца номера. Просто отлично сыграла, Маша, ты чудо! – и крепко обнял её.

Эти объятия были высшей наградой. Последние слова эхом отзывались в груди: «Ты чудо». Она вдруг захотела сказать, что готова так играть для него всегда, хоть до глубокой ночи, но потом сама поняла, насколько глупая эта мысль. Пашка уже разомкнул объятия, а она всеми силами пыталась прийти в себя и не терять самообладания.

– Ладно, ты иди в зал. Отдыхай, – сказал он.

– Нет, я тебя подожду. Скоро ты выходить будешь.

Его губы чуть сжались с сомнением.

– Хорошо, но пока не моя очередь, поэтому присядь пока в зале недалеко. Когда начнётся «Серенада», тогда можешь прийти.

Маша кивнула и пошла в сторону маленького коридора за сценой, через который можно было незаметно пройти в зал. Хотелось прыгать, скакать и одновременно вальсировать медленными ленивыми шагами. Что было с ней во время выступления она почти не помнила: как сказал Паша, она словно была не здесь. Возможно, и правда в каком-то другом месте, куда она обожала мысленно прятаться от серых будней, какой-нибудь потайной уголок молодого наивного сердца, двери к которому она могла приоткрыть только через музыку. Фортепиано для неё стало основным проводником и спасением в периоды, когда для эмоций не хватало слов, либо она хотела избежать слов совсем. А их Маша в последние дни сторонилась всё чаще. За неё говорили чужие голоса, в такие моменты она больше всего любила играть что-то из импрессионистов: Дебюсси, Равель, Сати, даже тот же Сибелиус. Они всегда так ясно передают, что порой творится в душе.

– «Боже, спасибо тебе за искусство!» – радостно взмолилась про себя Маша.

Когда спустя пару номеров вышла на сцену Катя Сафонова с преподавателем по вокалу, она вновь направилась к выходу. Акустика делала волшебную вещь: ангельский голос Елены Николаевны проникал в каждый закуток и под гнётом вибрато с дрожью отражался от высоких стен:

– Песнь моя летит с мольбою

Тихо в час ночной.

В рощу легкою стопою

Ты приди, друг мой

Каждая строка колюще откликалась в груди. Шаг за шагом они заставляли идти в полумраке ещё быстрее и жадно глодать воздух губами. Скорее бы уже быть с ним рядом!

Паша стоял в правой части кулисы, облокотившись о стену, кроме него здесь бегали пару организаторов, решая какие-то свои вопросы. Опустив глаза, он вслушивался в «Серенаду» неожиданно с какой-то тревогой – почти не моргая, высчитывал в ней темп, видимо, пытаясь так себя отвлечь.

Маша тихонько подошла ближе. Тот медленно наклонил голову, будто давно почувствовал, что она уже тут.

– Ты как?

– Пойдёт, – просто ответил он.

Выступление продолжалось своим ходом. Высокая девочка за роялем с немного пугливым взглядом явно старалась не отставать от исполнительницы, шустро перебирая клавиши тонкими пальцами. Бархатный голос продолжал:

– Слышишь, в роще зазвучали

Песни соловья,

Звуки их полны печали,

Молят за меня.

– Катя хорошо аккомпанирует[2], – после короткого молчания оценил Паша, глядя на сцену.

– Такой романс грех плохо сыграть, – сказала Маша, и тот слегка улыбнулся.

Она чувствовала, как Паша хотел забыться в этой чудной мелодии, но никак не мог этого сделать. Он почти не шевелился, скрестив руки у груди, и был немногословен, в отличии от ранее «Маленького трио». Эти девочки ещё слишком юны, чтобы понять, какая ответственность лежит на том, кто выступает последним, потому что это – сильная точка, завершающая концерт. К тому же немного уставших зрителей под конец надо оставить в хорошем впечатлении.

– В них понятно всё томленье,

Вся тоска любви,

И наводят умиленье

На душу они.

Вдруг у Паши дрогнула рука.

– По правде говоря, я немного нервничаю, – медленно и глухо произнёс он, заметив её вопросительный взгляд. – Так смешно: подбадривал тут всех, а сам боюсь, не зная чего, – и устремился пустыми глазами куда-то вперёд.

– «Павлик…» – сочувственно прошептала Маша лишь губами.

Она не решалась произнести вслух. Пусть эта вариация имени ей очень нравилась, она никогда его так не называла, даже если очень хотелось – звучало слишком ласково и было в этом нечто сокровенное, что-то личное. Единственные, кто его так называли, наверное, только Нина Викторовна и его семья. Но и промолчать на такое откровение было нельзя – Паша и так редко в жизни говорил о своих страхах.

– Знаешь, это нормально, со всеми бывает – нет ничего плохого, что ты переживаешь, ты ведь не обязан ничего не бояться. Я, когда успокаиваю других ребят, сама трясусь каждый раз – вспомни, какая я перед выступлениями. Ты, наоборот, молодец, что не скрываешь этого, – Маша воспользовалась случаем и аккуратно положила ладонь на его спину. – Тебя здесь никто не будет за это ругать или как-то осуждать. По крайней мере, я никогда точно не буду говорить всякие гадости, даже не думай об этом!

Разговор она специально перевела в шутку, и этим получилось Пашу ввести в ступор:

– А я и не думал.

– Вот и не думай! Молодец!

И они дружно захихикали. Прозвучал финальный куплет:

– Дай же доступ их призванью

Ты душе своей

И на тайное свиданье

Ты приди скорей!

– Ты всегда умела успокаивать. Спасибо, – и добавил скорее себе: – А всё-таки красивая эта «Серенада».

Довольная Маша, убедившись, что Пашка вновь в бодром духе, предупредила, что побежит послушать обратно в зал, и пожелала удачи. Она успела присесть на один из последних рядов, когда со сцены прозвучал звонкий голос Виктории Александровны, одной из ведущих.

– Наш ежегодный февральский концерт потихоньку подходит к концу. Спасибо всем нашим дорогим зрителям за то, что уже не первый раз разделяете с нами радость наступления весны, одного из самого красивого времени года.

– Весна – это время, когда спадают холода, поют птицы и всё начинает расцветать, в том числе и любовь, – продолжила вторая ведущая. – И на сцену мы приглашаем ученика седьмого класса отдела «Фортепиано», лауреата множества конкурсов, Павла Мельникова. Крейслер, обработка Рахманинова «Муки любви».

Молодой музыкант, на лице которого нет и следа волнения, поклонился и сел за инструмент. У Паши была привычка подолгу настраиваться перед игрой, и всегда эти несколько минут тишины вызывали особый трепет: смотришь, как тёмные глаза будто обращены в глубь себя и высчитывают все шаги наперёд, как пальцы слегка скользят по ткани брюк, то будто уже в воздухе витает музыка. Подобное Маша ощутила, когда впервые познакомилась с Пашей. Это было три года назад, тогда о нём она слышала лишь вскользь – Пашу в то время хотели перевести с третьего класса сразу на пятый в её группу из-за «высоко оценённых способностей». Кроме этого знала только, что он тоже ученик Нины Викторовны, они даже пересекались на индивидуальных уроках, но ограничивались простым «Привет!», «Пока!».

Всё поменялось, когда однажды они поехали на один конкурс. Маша уже не помнила, кто что играл – память безжалостно стёрла названия и авторов, – но остальные подробности бережно хранила в воспоминаниях.

Небольшой незнакомый зал, жюри сидели на задних рядах. Больше половины кресел, обитые синим бархатом, пустели – основная масса участников с преподавателями стояли за дверью. С приоткрытого окна веяло прохладой и видно, как на улице покачивались ветки с расцветшими почками. Апрель. Облачное тёмное утро перетекало в ясный день.

Четырнадцатилетняя Маша уже отыграла свою программу и сидела с мамой в первых рядах, а Нина Викторовна ушла в коридор, чтобы поддержать маленького Пашу. Инструмент и акустика, как на зло, здесь были слишком хорошими: слышно даже самую мелкую помарку, от того девочка переживала за других ребят ещё сильнее.

Как только Паша сел за рояль, она резко почувствовала, что сейчас происходит нечто особенное. Она никогда толком не слушала, как он играет, но даже когда этот забавный мальчик лишь хмуро перебирал в мыслях первые аккорды, уже завораживало. И после долгого ожидания ворвалась музыка. Всё тело, душа были окутаны ею, до чего искусно звучащую под Пашкиными пальцами. Не знаешь, куда смотреть: на искреннее подрагивающее лицо, на руки или на всё сразу. Маленькая Маша впервые видела, чтобы так проникновенно играл кто-то из её ровесников, тем более мальчик. Больше она не находилась в чужом холодном зале, его исполнение грело изнутри, и как только Паша закончил играть, то чуть не ахнула с горя.

Как много добрых и, наверное, по-глупому наивных слов хотелось сказать этому мальчишке, но ему пора было уже ехать, и времени не хватило даже на короткое прощанье. Ей только оставалось, как в трамвае смотреть на городские улицы и фантазировать, сколько бы она в красках расписала своих впечатлений и как бы крепко пожала ему руку. Кажется, тогда она впервые ощутила, что такое настоящее искусство, и в тот же день твёрдо убедилась, что будет музыкантом. До этого Маша не подозревала, что музыка может так крепко связать двух людей, не знающих друг о друге почти ничего, но теперь она будто хранит самое ценное, что мог отдать этот юный пианист.

Прошло три года, а Маша, как тогда, волнуется за него перед выходом на сцену и с нетерпеньем ждёт той самой магии. Наконец, в Пашиных глазах засверкал огонь, и в удушающую тишину зазвучали клавиши.

Рахманинов «Муки любви». Она знала, какое сложное это произведение, но вместе с этим безумно красивое. Её воображение сразу рисовало лирического героя, душу которого терзает чувство, но одновременно делающее счастливее. Ближе ко второй теме герой мечтает, как смело подойдёт к своей любимой и расскажет ей всё, непременно расскажет. Но разум по-прежнему охватывают сомнения – главная тема повторяется с долей тревоги. И только в последний миг он оставляет весь свой страх: язык заплетается, ноги ужасно дрожат, когда герой признаётся во всём, что накопилось на сердце, и, наконец, обретает спокойствие.

Паша был мастером создавать из любого произведения историю. Вместе с этим он не терял технику: до чего уверенные и лёгкие движения, отточенные до автоматизма, но при этом свободные. Отдельное удовольствие было смотреть на лицо – оно переменилось и стало ещё прекраснее: иногда брови нахмурились, а губы слегка шевелились, будто шептали какую-то молитву. Взгляд такой чистый, искренний, страстный – не оторваться. И как прекрасно, что Маша могла делать это на полном праве – главное только найти подходящее место и ракурс. А так можно любоваться, сколько влезет, и не бояться на выходе произносить имя, что давно крутиться в голове и не желает уходить.

Завершающий аккорд стих. Пару секунд тишины. Но последующие бурные овации не давали себя больше ждать – в зале пронёсся грохот аплодисментов. Паша остановился на середине сцены: грудь неровно вздымалась, щеки залились румянцем, а виски и нос поблёскивали на свету. Он будто одержал победу в марафоне и был очень этому рад. Когда он взглядом нашёл Машу в толпе, они обменялась улыбками, и та встала с места и начала аплодировала ещё сильнее.

Вдруг какая-то крупная женщина в платье выскочила из дальних рядов и, направляясь косолапыми шагами, поднесла Пашке букет из ирисов и ромашек. Парень немного растерялся, но горячо поблагодарил и дал себя обнять.

«Как здорово, что Павлику дарят цветы. Я бы, наверное, тоже ему подарила, только вот какие», – невольно задумалась Маша, но не успела завершить мысль: её одноклассницы Динара и Наташа прибежали к ней, чтобы позвать выступающих выйти на сцену.

– Тебе правда понравилось? – спросил он, когда они уже стояли рядом со всеми артистами и махали на прощанье зрителям.

– Очень. Ты даже не представляешь как, – ответила она, и незаметно для чужих глаз пожала Павлику свободную руку.

[1] муз. термин «тихо»

[2] Фоновое сопровождение одним или несколькими инструментами для основной мелодии в музыке

Глава 2. Волшебный витраж

Первые пару часов после концерта всегда считались одним из самых приятных моментов в детской школе искусств и в принципе во всех творческих кругах. Артисты и педагоги могли вздохнуть полной грудью и вместе со зрителями обменяться свежими впечатлениями, пока дух концертной суеты ещё окончательно их не отпустил.

– Ой, ну все такие молодцы! – восклицала вновь и вновь хоровик и директор в одном лице Екатерина Григорьевна, подпрыгивая на короткой ножке. – Все как надо выступили!

– Ага, это ведь вы на репетициях на нас орали, – в шутку и почти без обиды кинул Федька Фирсов, с которого скатывался уже седьмой пот отперетаскивания реквизита.

– Да у нас как всегда: на репетициях – ужас, а потом всё как по маслу, – беззаботно произнесла Наташа Кравчук, изящно размахивая своими аристократичными руками.

Екатерина Григорьевна засмеялась в голос, мол: "В этом вы правы!".

Гости постепенно расходились. Лишь несколько особо изголодавшие любители искусства продолжали возбуждённо разговаривать в парадной – они даже не думали уходить и, видно, так не хотели возвращаться к рабочим будням. Таких всегда выдавали глаза – сияли так, словно выпили целебную микстуру.

Вскоре Нина Викторовна пригласила своих учеников на чай, чтобы отпраздновать событие, и как только это было сказано, по залу разнёсся радостный голодный вопль, и кучка детей повалилась на второй этаж. Кабинет у Нины Викторовны маленький, скромный, но очень уютный: два пианино "Токката", стол, лампа, небольшое старое зеркало и деревянный шкаф с вешалкой в углу. В целом, примерно также, как и во всех кабинетах, разве что на стенах красовалась парочка масляных пейзажей вместо плакатов с теорией, а за жалюзи прятались принесённые из дома два горшка с геранью и мятой, создавая едва заметный приятный аромат.

На столе вместо многочисленных папок с нотами ребят ждали куча конфет, пирожные, печенье из соседнего кафе и стаканчики с чаем. Когда все уже жадно потянулись скорее выхватить что-нибудь вкусное, зашла Нина Викторовна. Она по-учительски поставила руки на талию и обвела детей взглядом:

– Слушайте, а где у нас Павлик?

Машу как молния ударила: «Неужели ушёл?», и вызвавшись его отыскать, вышла из тесного громкого класса.

– «Хм, остался в актовом? Может, не услышал про чаепитие?»

Паша действительно был там, и при входе она замерла от очарования. Актовый зал сиял как живая картина: пустели зрительские кресла, на драпировках переливались разноцветными бликами весенние декорации, а на сцене только лишь одинокий рояль купался в лучах солнца. Паша стоял в первых рядах и с какой-то особой задумчивостью глядел на него. И тишина. Такая магическая, спокойная отрешённость, странно сочетающаяся с бушующим праздником на этаже выше, словно здесь время остановилось, и Паша был частью этой композиции. Будто тронешь – и всё распылится, как хрупкое стекло. До чего необычайно красиво.

Маша слегка попятилась назад. Она почти решила и вовсе его не звать, боясь испортить здесь воцарившуюся гармонию, но всё же негромко произнесла:

– Паш...

Два ярких огонька будто выстрелили в неё, заставляя невольно застыть – у Паши было свойство неумышленно поражать даже самым простым взглядом.

– Тут Нина Викторовна на чай зовёт, тебя все ждём...

Он снова оглядел зал с потерянной улыбкой на лице и затем, медленно направляясь к выходу, неспешно ответил:

– Да, иду.

В нём явно что-то переменилось, Маша только не понимала, что конкретно. За пару лет тесного общения она уже улавливала, когда что-то было не так: кулаки в карманы засунул, губы поджал, словно не давал себе говорить, хотя минуту назад он выглядел таким расслабленным и счастливым. Неужели она своим присутствием всё-таки что-то нарушила?

– Всё нормально? Ты какой-то задумчивый стал, – аккуратно начала она, выводя на разговор, когда они поднимались по лестнице.

– Да нет, всё нормально. Даже, наоборот, хорошо. Просто вспомнил, сколько здесь всего произошло за последние годы и навеяли старые воспоминания. – заверил он, и на последних словах в его голосе всё же прорезались тёплые ноты. – Ты скоро домой пойдёшь?

– Я хочу помочь Нине Викторовне убраться после чаепития, так что я ещё не ухожу. Да мне и не хочется пока уходить.

– Мне тоже. Так здорово, что завтра лёгкий день, так не хочется сегодняшний вечер портить домашкой, – и с облегчением выдохнул, потянув руки вверх. – А тут все красивые, нарядные, да ещё угощают в хорошей компании!

Паша перестал теперь казаться отчуждённым – говорил и вёл себя как прежде. Однако, когда они дошли, она всё же остановила его возле двери кабинета.

– Да всё хорошо, Маш, – успокоил он, ясно понимая свою подругу. – Ничего не случилось. Это у меня бывает, нахлынет на рефлексию, ты же знаешь. Но сейчас я в настроении как никогда. И ещё сильнее буду в нём, если там не успели всё съесть.

И улыбался действительно искренне, но на губах его будто оставался какой-то несказанный вопрос.

***

Вечерело. Солнце напоследок щедро золотило лучи. По бокам коридоров ждали своего пламенного часа лампы, напоминающие в темноте свечи как при венском дворе. Наевшись угощениями Нины Викторовны, все потихоньку разбегались по домам, и детские голоса на этажах умолкали.

Под конец и Маша уже спускалась за пальто, как услышала, что кто-то ещё играет в актовом зале. Она узнала дальние звуки рояля и даже не удивилась, когда её догадки сбылись – кто, как не Пашка мог воспользоваться свободным инструментом и к тому же с таким приятным освещением. Но вот что он играл оставалось тайной: это было не из школьной программы, даже не выученное «для себя». Признаться, она никогда не слышала такой мотив: нечто мажорное, светлое, вальсирующее, с джазовыми элементами. Если выражаться языком проходимца, то что-то очень красивое. Однако Маша быстро поняла, что это придумано самим Пашей. Он был таким сосредоточенным и вдумчивым, когда подбирал собственные аккорды, что выглядело довольно забавно и мило.

Маша так заслушалась, стоя на входе, что, растаяв, словно воск, мечтательно облокотилась на дверь и та подло скрипнула. Пусть и тихо, но достаточно, чтобы Паша остановился и обернулся к внезапному слушателю.

– Ох, прости, – сонным и виноватым голосом протянула она, выпрямляясь. – Почему ты не говоришь, что так хорошо сочиняешь?

– Сочиняю? – он старался не подать виду, что удивился. Отвернулся от инструмента и привычным жестом поправил очки. – А я и не скрывал. Просто ноты писать очень муторно и долго, а хочется показать работу законченной. Вот и получается так.

Маша ухмыльнулась и медленно подошла к сцене.

– Ты разве не устал за сегодня? Признаюсь, под конец дня у тебя усталый вид.

– Немного, – просто ответил он.

– Ах, прибить бы тебя за твоё "немного"! – хоть и мягко, но возмутилась Маша. – Пожалуйста, не скрывай, когда устаёшь, а то за тебя беспокоиться будут.

Пашка переливисто рассмеялся. Потом, улыбнувшись, положил локоть на край клавиатуры:

– Нет, я правда почти не устал, раз уж до сих пор не ушёл.

– Ну, тогда пока, до скорого! – бросила напоследок она.

– А, давай. Пока.

Неожиданно это прозвучало так тускло, что совсем не сочеталось с его прошлыми словами. «Да что же это с ним?» – подумала Маша. Но ещё раз допрашивать личными вопросами было уже неудобно, и та неуверенно направилась к выходу.

– Маша, подожди!

Она обернулась. Взгляд у Паши продолжал гореть, но непривычно пронзительно, почти умоляюще. Вскоре черты смягчились, и эхом по всему залу раздался тёплый голос:

– Не хочешь поимпровизировать вместе? В четыре руки?

Внутри на секунду появилась пустота и также неожиданно расшумелся целый ураган. «Не может быть», – первое, что пришло ей на ум. Паша терпеливо ждал её ответа и, как ей казалось, выглядел слегка растерянным. Растерянным… Как не присуще к нему это слово. И будто пазл сошёлся, соблазнительная мысль напрашивается сама, но в голове всё равно не укладывалось: «Нет, такого не может быть, я же столько раз думала об этом, неужели… Не мог же он ссылаться на то, что я сказала всего пару раз и так давно?!»

Большой светлый зал, блестящий рояль, неописуемый витающий запах… Как же всё по-другому ощущалось в этот миг. Уже греющее весеннее солнце под конец февраля окутывало каждый уголок, не желая отпускать. Нависшая тишина завладела временем, несвойственная и великолепная в своей красоте. Как та живая картина, которую она видела всего пару часов назад – только теперь она сама была внутри этой картины.

Одно только Маша Рябинина знала чётко – что не сможет ему отказать.

Она первая опустила глаза и стала перебирать пальцы:

– Давай. Только я мало этим занималась, могу не подхватить.

– Подхватишь, доверься мне.

Она села по правую руку. На её памяти им ещё не доводилось сидеть за одним инструментом, и внутри кружились смешанные чувства. Банкетка была небольшая, и Маша слегка касалась его плеча, от чего тоже было слегка не по себе.

– Я... С чего начинать? Просто я не знаю, – тихо спросила она.

– Давай я начну аккомпанемент[1], а ты сделаешь мелодию.

– Хорошо.

Паша уже поднял руки над золотисто-розовыми клавишами, как вдруг остановился:

– А хотя нет, – повернувшись, неожиданно их лица оказались слишком близко друг к другу, и Маша сделала вид, что нисколько этим не смущена. – Давай как пойдёт.

По залу прозвучало длинное вступительное «ре». Затем Паша стал неторопливо подбирать мелодию, будто пробуя мотив на вкус. «Ре, фа диез, ля, си», потом опять «ля»... Уже выходило прелестно, как медленное течение моря. Тут же его левая рука соединила ноты, словно художник широкой кистью мелкие штрихи, создавая приятный образ. Маше это понравилось, и она продолжила, растянув звуки по всей клавиатуре, вырисовывая игривые волны. Последняя верхняя «си» потонула в быстром переплёте звуков, клавиши так и отскакивали от её танцующих пальцев. Краем глаза она замечала, что Паша слушал её импровизацию с интересом. Это льстило.

Когда всё окончилось длительной нотой, Паша сыграл ту же почти в самом низу, подчёркивая эскиз общей чертой. Ребята переглянулись, словно нашли клад и не знали, что с ним делать. Оба хотели что-то сказать, но слова как-то не складывались, и они продолжили.

Поначалу было неловко, звучало всё рвано и неуверенно. Маша и так мало упражнялась в этом деле, а тут ещё надо слушать партнёра и внимать всем сердцем его музыкальный порыв. Партия Паши была проста на слух, но хорошо продумана на деле: он брал сложными аккордами и быстро находил нужные сочетания. Маше же приходилось сильно не экспериментировать, пару раз даже робко извинялась, когда насаживала ошибки и сбивала общий темп. Но произнесённое и до того мягкое: «Ничего, всё хорошо», в миг успокаивало.

Со временем эмоции делали своё дело: Маша смелела, ровно так же, как и Паша. Вместе они нашли единый мотив, и теперь было не так страшно. Музыка перетекала из такта в такт, местами основная мелодия отголоском звучала внизу, пока верхние ноты бились как искры, переливающиеся серебром. Они не заметили, как синхронно стали двигаться в направлении музыки, качать головой, как оба широко размахивали локтями и получали удовольствие – один сыграет пассаж, а другой повторит его на свой манер. Робость и скованность превратились в свободу.

Неожиданно рождалось внутри великолепное чувство, будто они всегда так играли, сидели вместе за школьным роялем и сочиняли. Будто всю жизнь было и суждено так быть. Само по себе создание экспромтов, по мнению Маши, было особым тонким искусством, а когда это делают двоя, садясь за один рояль и в потоке создания чувствуя друг друга, это казалось магией. Маша не верила, что это же происходит с ней сейчас. Весь зал сиял разноцветными пятнами, словно сказочный витраж, который вдруг стал лишь причудливой декорацией для их самого настоящего музыкального таинства.

Одновременно они нажали финальные аккорды и отпрянули от клавиатуры, словно вынырнув из воды.

– Надо же, – первым произнёс Паша, поправляя волосы.

Фортепиано продолжало звучать в ушах. Ей хватило только сказать самое простое:

– Мне очень понравилось.

– Мне тоже. Я давно хотел тебе предложить вот так поиграть что-то вместе, хотя бы попробовать. Подумал, что мы хорошо сыграемся.

Комок подступал к горлу, с каждым мгновением она всё больше ужасалась того, что он мог сейчас иметь в виду, о чём они на самом деле разговаривали музыкой и что прячут сейчас за этими словами, которые кажутся такими бессмысленными и глупыми. И так естественно и само собой с губ вдруг сорвалось нежнейшее, полушёпотом, самое сокровенное:

– Павлик.

Юноша перевёл на неё взгляд, подняв брови и хлопнув ресницами. Маша случайно повторила за ним, и от этого ещё сильнее залилась краской.

– Я... мне просто нравится, как звучит твоё имя в этой форме. Мне кажется, очень красиво.

– Правда? – спросил он без всякой насмешки.

– Да.

Маша опустила глаза, не видя его лица. Она ожидала услышать всё что угодно, но только не это:

– Знаешь, а я всё хотел сказать, что у тебя очень красивые волосы. Особенно сейчас, – ей показалось, что ладонь на его коленях чуть дрогнула, но жест настолько оказался еле заметным, что она могла с лёгкостью это себе придумать. – Я редко вижу тебя с распущенными, наверное, это неудобно. Но я всё смотрел на них во время концерта и думал, какие они мягкие и воздушные, за ними же столько нужно ухаживать… Наверное, глупость сморозил.

– Да нет, что ты, мне очень приятно это слышать! – торопливо заверила Маша.

– Мне тоже. Ну, я про своё имя, что ты там говорила.

Снова настигла тишина. Вдруг Паша добавил:

– А я, признаюсь, знаешь, какое имя тебе успел придумать? Ты только не обижайся.

– Какое? – спросила она и невольно задержала дыхание.

– Рябинка. Мне кажется, тебе идёт.

«Потому что я сама сейчас красная, как рябина», – подумала Маша и не заметила, как перестала контролировать лицо и свела брови к переносице. Тот не совсем точно понял этот жест, поэтому аккуратно спросил:

– Ты не против, что я тебя так называю?

– Конечно не против! Мне нравится, – язык подло заплетался, словно заручившись говорить. Она быстро облизнула пересохшие губы. – А можно мне тебя иногда называть Павликом?

– Да, конечно. Почему нет?

– Нам, наверное, пора идти домой, – предположила Маша после долго паузы. – А то родные искать будут.

И они медленно стали собираться. Было такое жгучее нежелание уходить, однако актовый зал прощался с ребятами и погружался в заслуженный сон.

Приятный свежий воздух коснулся кожи на выходе из школы искусств. Февральский вечер стоял удивительно сухим для этой поры, ветер еле ощущался, будто лаская.

– Ладно, до скорого, Мань, – сказал Пашка, собираясь уходить.

– До скорого! – ответила она и остепенилась. – Подожди, как ты меня назвал?

– Маня, – повторил он, сам удивляясь, что только что произнёс.

– Красиво звучит. Так меня мало, кто называет, разве что в семье.

– Ты также не против?

– Не против. Сегодня какой-то вечер комплиментов, не находишь?

– Не вижу в этом никакой проблемы, – и вместе дружно засмеялись.

Казалось, они снова стали теми милыми приятелями, что периодически виделись в музыкальной школе, придумывая локальные шутки и соревнуясь, кто быстрее на сольфеджио[2] напишет диктант, когда были ещё младше, наивней и непоседливей. Всего на миг жизнь вернулась к старому и обыденному сценарию, будто тот выплеск чувств за роялем остался позади.

– Ладно, тогда до завтра!

– До завтра! – и Павлик быстро добавил. – Подожди, я не успел сказать спасибо.

– Тебе спасибо, – и Маша направилась домой, еле найдя в себе волю, чтобы не обернуться по пути.

Ночь обещала быть нежной. Тихо пробуждались фонари, чуть румяня вокруг себя воздух, алый закат растекался где-то далеко в синих холмах. И всё было замечательно: месяц ясный, небо пастельных тонов, прохожие кажутся красивее прежнего и ничего больше не нужно. Разве что шум города оставался таким же на старых улицах, но это никак не мешало и… Маша невольно вспоминала ту музыку. Она пела её себе под нос, боясь забыть какой-либо из тактов.

Родители уже были дома и сидели на кухне. Хотелось быстро кинуть «Я дома!» и проскочить в свою комнату, но заботливая мама вытерла мокрые руки о фартук и встретила её:

– Вот и Маня пришла. Как отдохнули после концерта?

– Хорошо, – ответила она, чуть не выдав двусмысленную улыбку. «Мама ведь спрашивает про чаепитие, а не что у меня сейчас на уме. Да тут и смешок вырваться может, не дай бог».

– Как здорово, что вас угостили. И правильно, заслужили! Молодцы!

– Тебе понравился концерт? – Маша решила для приличия тоже задать вопрос. Надо же создать видимость интереса к этому разговору.

– Конечно, я уже говорю который раз.

– А, точно.

Маня наговорила каких-то слов о том, что устала и попросила пока не беспокоить, закрыв за собой дверь. Не было сил даже переодеться – так и упала на кровать в концертном платье.

Воспоминания сами собой вели в те далёкие дни, когда на перемене, в кабинете музыкальной литературы, она залилась смехом и никак не могла остановиться.

– Ты чего смеёшься? – спросил Пашка, сам невольно улыбаясь.

Маша вытерла выступившие слёзы:

– Я не знаю, почему я именно смеюсь, просто мысль забавная пришла в голову.

Заметив, что понимание у Паши ни разу не прибавилось, она показала экран телефона, на котором был какой-то текст.

– Да я сейчас читаю одну книгу, это про музыкантов. Ну, там ребята композиторы, и там описывается их жизнь. И вот один из них предложил другому поимпровизировать за роялем. Понимаешь, вместе!

Паша, привыкший к таким бурным впечатлениям подруги во время чтения, с вежливым интересом спросил:

– Так что за мысль?

И она выдала:

– Если тебе предлагают поимпровизировать вместе в четыре руки, то…

– «…это признание в любви», – вспомнила Маня, закрывая глаза.

Глубокий вдох разнёсся по комнате, освещённой лишь маленьким ночником над изголовьем кровати.

«Но неужели Павлик в меня… влюблён? – думала она. – Как странно звучит, немного даже пугает. Что любит – это ещё можно сказать, не ненавидит же. Любить можно и родителей, друзей. А вот влюблён… Я же для него как хорошая подруга, ну как друг. Он просто вежлив ко мне, он ко всем так вежлив, хотя мог быть шанс, что…» – Маша нервно усмехнулась и прикрыла лицо. – «Боже мой, да как! Ах, нет».

Она резко поднялась и стала ходить кругами, чувствуя, что не может лежать спокойно. Как же бешено колотится сердце, невозможная пытка, надо хоть чем-то себя занять, пусть даже бессмысленной ходьбой. Казалось, невозможно теперь об этом не думать и оборвать буйное, колкое в груди, но приятнейшее чувство, что неимоверно грело изнутри. И блаженная страдальческая улыбка всё никак не сходила с её губ. Равно, как и имя.

[1] Фоновое сопровождение одним или несколькими инструментами для основной мелодии в музыке

[2] Дисциплина, обучающая петь и понимать ноты. Включает такие предметы как сольфеджирование (одно или многоголосное пение с сопровождением названий звуков), музыкальная теория, музыкальный диктант, анализ на слух.

Глава 3. Привычные будни стали другими

Не верилось, что следующий день наступил. Всё утро ей казалось, что вчерашняя импровизация просто приснилась, как один из тех редких снов, где чужие музыкальные руки обнимали её и гладили по волосам. Теперь весь мир шатко стоял в неровном порядке, словно одна не вовремя сыгранная нота изменила ритм песни. В школе это чувство не давало ещё больше покоя: те же деревянные парты, стулья, те же доски, портреты Ньютона, Пушкина… А всё же не то. «Я, наверное, до сих пор сплю», – глухо повторяла Маша себе под нос снова и снова.

Пару раз она пересекалась с Пашей между уроками: он, как и прежде, оставался приветливым и непринуждённо щедрым на разговоры, шутил и горячо обсуждал нашумевшие темы в компании друзей. Хотелось поймать мимолётный жест или еле заметную перемену в лице, которая сказала бы ей: «Я помню, что было вчера. Для меня это тоже не пустой звук». Но чувствовала, как боится лишний раз даже встречаться с Пашей взглядом, опасаясь не найти в нём того ответа, который тайно желала услышать.

– «Вот бы увидеться с Софьей Николаевной, – с надеждой произносила про себя Маша. – Она точно знает, что делать, с её-то трезвым умом».

Но добежать до 10 «В» к физ-мату так и не получилось в тот день.

***

Каждую среду с четырёх до шести вечера вся детская школа искусств прекрасно слышала, как актовый зал придавался голосами всех ребят. Может, некоторые и не любили хор, но оставались те, кто находил в этом свою страсть. Самой большой сложностью всегда оставались а капельные[1] песни, так как без поддержки концертмейстера было сложнее удержаться на нужных нотах, однако умеренный взгляд дирижирующей Екатерины Григорьевны давал понять, что все голоса были в строе.

– Да, такого неба не бывало,

Чтоб с полнеба сразу стало алым,

Она умела подбирать красивый репертуар, стихи Прокофьева ложились как никогда хорошо – закрываешь глаза и видишь широкую степь, красное закатное небо, розовых от света лошадей и птиц, провожающие солнце.

– Чтоб заката лента обвивала

Облака, грозящие обвалом...

Как тут раздался грохот двери.

– Кого я вижу? Мухин… Пришёл-таки! – взглянув на источник шума, воскликнула Екатерина Григорьевна, схватившись за сердце.

Хор перестал петь и захихикал. У парадной стоял столбом с неловкой ухмылкой Миша Мухин, одноклассник Маши в музыкальной школе, у которого круглый год лицо усыпано веснушками.

Екатерина Григорьевна театрально закрылась ладонью:

– Господи, мои глаза меня, должно быть, обманывают… Я не верю! – потом снова посмотрела на Мухина. – Вот же он, лучик наш, спаситель царь-батюшка, нашёл время, чтобы прийти на хор и порадовать нас, грешных, своим присутствием!

И когда она начала кланяться, все открыто залились громким хохотом. А Мухин, ещё шире и глупее улыбаясь, юрко проскользнул в сторону альтов[2].

– Скажи, ты для чего пришёл? – спросил хоровик.

– Петь, – выдал Мухин.

– Петь? Божечки мои, петь наш Миша пришёл, не может быть!

– Да нас на субботнике задержали после уроков!

– А, ты у нас убирался сегодня? – этим оправданием её было не удивить.

– Да, и между прочим я ещё стулья красил! И скамейки!

Тут уже и Екатерина Григорьевна с Мухиным не выдержали и рассмеялись.

– Эх ты, Мухин, ходил бы так на хор, как красил, цены б тебе не было, – с теплотой произнесла она и потрепала Мишу по его густой тёмной шевелюре. – А ты знаешь, что мы поём?

– Знаю.

– И как называется у нас произведение?

По хору пронеслась волна шёпота.

– «Закат», – ответил он.

Екатерина Григорьевна хитро прищурилась и сложила большие руки на груди:

– Так, первая проверка пройдена, как говорится. А ноты у тебя есть? Или уже быстрее всех выучил наизусть?

– Есть, есть ноты! Сейчас, погодите…

И тут разнёсся ещё один взрыв смеха – Миша стал доставать из заднего кармана тесных джинсов сложенный в несколько раз листок бумаги. Катя Сафонова, несмотря на свой обычно тихий характер, чуть не повалила Машу и заодно большую вазу с декоративными цветами, покачиваясь с хохота.

Екатерину Григорьевну, безусловно, сразили на повал:

– И эта бумажечка – ноты?!.

– В-о-о-т, видите, но я ж их не забыл, взял! – отметил запасливый Мухин.

– Ты, надеюсь, не стирал их вместе с джинсами?..

– Что вы, нет! – рьяно отрицал он, будто этими словами была серьёзно задета его честь. – Я их вообще ни разу не надевал за это время, даже не трогал!

– А-а-а-а, ты как их положил, так они и лежали до сегодня. Тогда всё понятно!

Кто-то из нижнего ряда позвал Машу, одёрнув за край юбки. Это оказалась скрипачка Лена из «Маленького трио», которая только в этом году перевелась из младшего хора в старший.

– Маша, а почему он не ходит на хор? – спросила она.

Она пожали плечами:

– А он у нас вечно пропадает. Его появление тут считают чудом.

– А из-за чего пропадает?

– Да кто его знает, по-разному у него всегда: то он уезжает куда-то, то в школе задерживают… – пояснила Катя, поправляя после себя напольную вазу. – Не то, чтобы он очень любит ходить в музыкалку.

– Зато такой популярный здесь оказался, – хихикнула Лена.

Занятие продолжилось: ребята снова запели, а Екатерина Григорьевна внимательно следила, как Мухин знает свою партию. Маша даже немного расслабилась в этой весёлой обстановке, однако не забывала, что Павлик стоял в дальней части хора – моментами его голос, мягкий и глубокий, прорезался из общего потока, и этим напоминал о её переживаниях.

Когда урок подошёл к концу, все побежали (или кто совсем устал – пошарпал ногами) к гардеробу. Маша завязывала пояс на пальто и прощалась с ребятами, когда на выходе её окликнули:

– Маша, ты сейчас домой?

Это оказался Пашка – тот уже стоял рядом в куртке и шапке, из-под которой торчал тёмный хохолок волос.

– Да, – ответила она.

– Мне в твою сторону. Не против, если я с тобой?

– Давай, почему нет. Тебе до куда?

– До цветочного магазина. Я ключи от дома забыл, придётся к маме на работу зайти, так что даже тебя провожу.

«Неужели говорит правду или ищет повод, чтобы со мной поговорить? – на мгновение задумалась Маша и сразу же поругала себя за это. – Похоже, мне уже мерещится подвох, где его даже нет, какой ужас». Но набрав в груди побольше свежего воздуха, она произнесла ровным тоном:

– Хорошо, тогда идём.

С каждым днём погода стремительно становилась теплее, и город словно просыпался из зимней спячки. От старого снега осталось совсем немного, под ногами уже стучал асфальт. Ребята миновали парк, в котором любили сидеть за мольбертами художники в каких-нибудь забавных шапочках, и переходили на соседнюю улицу, где вдоль вытянутых домов и фонарей росли молодые клёны и акации.

– Вот бы уже май: так хочется увидеть, как всё расцветёт, – произнесла Маша, невольно поднимая руку к оголевшей ветке акации, но ей не хватило совсем немного, чтобы дотянуться.

– Да, ещё ведь сирень в мае появится, – Паша усмехнулся и будто между делом опустил к ней другую ветку пониже.

Его ладонь случайно задела её, из-за чего Маша слегка вздрогнула. Порывистым движением поправив чёлку, она продолжила:

– Ох, а сирень так вообще очень красивая. У меня их запах сразу ассоциируется с музыкалкой: насобирают учителя букеты и обязательно поставят у себя в кабинете. Потом такой запах по всей школе душистый!

– Да, помню, прошлой весной пахло на всех этажах. Да там, глядишь, три месяца пройдут как не бывало и вот тебе и сирень цветёт!

– Да, так мало осталось, – сказала она уже серьёзно. – Ты уже всё выучил?

Вопрос, который снится каждому музыканту, причём скорее в кошмарах. Многие на него отвечали тяжёлым вздохом, и этим было всё сказано. Но Паша всегда обнадеживающе говорил примерно следующее:

– В целом, пойдёт. Чуть там подчистить надо, там педаль не забыть и нормально.

– Сложные эти полифонии[3], – призналась Маша и устало опустила голову.

Быть скорее лириком при разборе технически точного Баха оставалось для неё самым тяжёлым испытанием – насколько бы ей сильно не нравился этот композитор, приятнее было слушать его музыку, чем разбирать самостоятельно.

– Ну, что поделать, надо сдавать всё, – произнёс Паша, смиренно пожав плечами.

– Мне бы лучше что-то другое разучить, чем голову ломать над этим ХТК[4]…

– Ну Мария, вы же и так без меня хорошо знаете всю прелесть полифонии, – смешным акцентом вдруг начал Пашка, активно при этом жестикулируя. – Там же сплетение двух, а то и трёх мелодий, там же так интересно покопаться в этом всём, такая гармония, целая феерия звуков!..

– У тебя хватает усидчивости для такого, поэтому ты априори пианист, – сказала Маша, аккуратно прерывая этот поток разума, пока тот не разросся в часовую лекцию искусствоведа. Однако, признаться, это заставило её улыбнуться – что может быть занимательней зрелища, чем человек, увлечённый своим делом.

– А может я дирижёром стану? – смело кинул Пашка.

– А композитором не хочешь?

– Хочу!

– А может всё-таки дворником?

– Эй-эй, дворник – уважаемая профессия! Но быть я им не хочу, – деловито подытожил он, когда они остановились красном свете светофора.

Который раз Маша убеждалась, что музыкальная карьера Павлику давно уже предначертана судьбой. В какой конкретной области – пока неизвестно, но в любом случае он будет на своём месте. Это дорогого стоит. Сама она не до конца была уверена, хочет ли идти дальше в музыку – поступить на учителя фортепиано был сейчас самый компромиссный вариант, которым она отбивалась на нудных разговорах о будущих планах после школы. Паша тоже их не любил, однако заметно, что энтузиазма ему хватает попробовать себя всем разом – и пианистом, и дирижёром, и композитором.

Замигал зелёный свет.

– Кстати, у тебя есть уже что-то из написанного? – спросила она.

Услышав её слова, Паша слегка помрачнел – отвечал он скомкано, будто не хотел придавать этому сильного значения:

– Есть какие-то зарисовки, но пока ни одну не закончил. Мне постоянно кажется, что чего-то не хватает и звучит слишком однообразно, и в какой-то момент просто бросаю одну работу и начинаю делать новую, которой ждёт такая же участь.

«Вечная проблема всех творческих людей», – знакомая фраза сразу отозвалась на душе. Тут даже себе порой дельной помощи не дашь. Но после небольшой паузы она произнесла:

– Тебе, наверное, не хватает взгляда со стороны. У меня тоже такое бывает: я тогда просто узнаю мнение у других людей и даже если мне их советы не пригодились, то после разговора появляется желание что-то делать.

– Не знаю, может, ты и права, – он опустил глаза и, сунув руки в карманы, на короткое время задумался. – Не хочешь в пятницу посмотреть ноты? Я могу их принести на сольфеджио.

От самой мысли, что Паша хочет показать свои наброски, сердце у Маши затрепетало.

– Приноси, конечно! – ощутив, как голос её слегка вздрогнул, она попыталась овладеть собой. – Для меня большая честь быть одной из первых, кто их увидит. Правда, я не сильно в этом разбираюсь и могу ничего дельного не сказать.

– А кто до этого говорил, что это не так важно? – напомнил Пашка и одарил её лукавым взглядом. Та не сдержала ухмылки и, махнув ладонью, закатила глаза, читай как: «Ладно, твоя взяла!».

Уже прощаясь у своего дома, она невольно заметила, что он так ни разу и не назвал её Маней. Но сразу же осознала, что сама его весь день называла только Пашей, потому что… она так привыкла и почти везде, где они пересекались, было много знакомых. Тогда бы появились ненужные вопросы, на которые не хотелось отвечать. И даже когда они оставались наедине, язык всё равно не поворачивался. Но Маша не сильно расстраивалась: ещё будет повод воспользоваться его вчерашним разрешением без особых усилий. Пройдёт время, и она даже не будет обращать внимание на такую мелочь, по крайней мере, надеялась.

***

После сольфеджио получилось всё провернуть без лишних допросов — Паша никогда не упускал возможность забрать свободный кабинет, если хотел немного позаниматься, и этого факта было вполне достаточно, чтобы с лёгкостью заполучить ключ и без свидетелей поизучать ноты. Павлик уже с начала их встречи показал из приоткрытого рюкзака уголок исписанных листов, словно это были секретные документы государственного значения, из-за чего содержание веяло ещё большей интригой. Теперь кабинет оставался их в полном распоряжении.

Партии, аккуратно написанные Пашиной рукой, выглядели занимающе. Это была довольно подробная запись: с высчитанным размером[5], выведенными штрихами[6] и динамикой[7], некоторые места заметно несколько раз стирались и переписывались.

– Интересно, – произнесла Маша, рассматривая всё изучающим взглядом и непроизвольно пытаясь напеть мотив под нос. – Можно сыграть?

– Конечно.

Она села за пианино и начала читать с листа. Паша тем временем стоял за её плечом и наблюдал – молча, но очень внимательно. Когда у неё не выходило сыграть такт с первого раза, тот заметно сдерживался, чтобы не залезть руками в клавиатуру, моментами это немного нервировало – авторская же музыка, и так вопрос щепетильный. А под надзором самого творца можно легко растеряться. Так или иначе, выходила довольно приятная композиция: вроде простая, но с необычными решениями, светлая и умиротворённая.

– Вот здесь мне нравится этот аккорд, – Маша останавливалась на некоторых фрагментах, чтобы прокомментировать. – Возможно, если бы ты его продолжил как-то так… – пальцы замерли на пару мгновений и снова забегали в поисках подходящих клавиш. – Вообще будет здорово, так будет звучать объёмней.

– О, и тогда это всё плавно перейдёт сюда, – Паша сел на ближайший стул и сыграл несколько тактов. – Думаешь, лучше оставить так или как-нибудь завершить?

– Гм. Смотри, а если сделать вот так…

Она сыграла практически первое, что ей пришло на ум, и прозвучала такая подходящая и необычная гармония, будто её всё это время и не хватало. Павлик был на седьмом небе от счастья!

– Подожди-ка, это надо записать, – полный ярого восхищения и азарта Пашка вскочил с места, словно на пружине. – Запомни, что ты сейчас подобрала!

И вооружившись карандашом, ластиком и диктофоном на телефоне («Чтоб наверняка», – пояснил Паша), они стали корректировать записи – она играла нужные аккорды, а он записывал за ней. Творческий процесс ощущался очень непринуждённо и постепенно перетекал из быстрого и бесшабашного в более умеренный, медитативный темп, из-за чего разговор между делом шёл как никогда легко. Звуки ведения грифеля карандаша по бумаге ласкали слух и приятно успокаивали.

– А в общих чертах тебе как, нравится? – спросил Паша, стирая всё ненужное.

– Да, звучит волшебно, – Маша тихонько касалась клавиш, чтобы не потерять в памяти нужные ноты. – Ты уже дал этому название?

– Пока нет, мне как-то ничего сносного на ум не приходит. Может, у тебя есть идеи?

Маша взглянула на тетрадь, но невольно обратила внимание на его руки, бережно держащие их, – мужские, аккуратные и, пожалуй, самые талантливые.

– У меня только если что-то связанное с природой, – вскоре ответила она, отведя глаза в сторону и молча укоряя себя за то, что засмотрелась. – Солнце, трава, тепло, ветер колышет деревья, что-то из этого. Мне кажется, тут должно быть красочное название, чтобы сразу рисовалась картинка.

На лице у Павлика появилась мягкая улыбка:

– Придумаем, когда будет нужно.

Голова его склонилась над листами, взгляд переменился и стал чуть серьёзным, выводя одну ноту за другой и соединяя их общим ребром. Тёмные волосы на макушке слегка колыхались от его движений, губы иногда шевелились, высчитывая длительности и размер. Как бы Маша не боролась с собой, наблюдать за этим было приятно.

– Напомни, когда ты начал писать музыку? – спросила она, продолжая неотрывно смотреть на него.

– Хм, вроде бы, полгода назад, – Паша провёл вертикальную черту и разделил строку на новые пару тактов. – Просто в какой-то момент разбирал программу, вдруг нажал не на те клавиши и мне это показалось красивым. Попытался от них что-то сыграть и как-то само пошло. Процесс сильно затягивает, если у тебя, конечно, есть вдохновение, и так до тех пор, пока в конечном счёте не натыкаешься на стену.

Машу позабавила такая метафора, и она негромко засмеялась:

– Для кого-то это уже звучит как что-то невероятное: «сыграл и как-то само пошло». Этому многие могут позавидовать, – и добавила уже без шутки. – Не обращай на них внимание: завистники есть везде, и они грешат тем, что ничего не хотят понимать.

Паша улыбнулся ещё шире, дорисовывая «хвостики» у «восьмушек»[8]:

– Поверь, это последнее, что меня волнует. Пустое дело — пытаться угодить завистникам. Подобные чувства вредят больше тому, кто их испытывает.

– Знаю… – она опустила взгляд на клавиатуру, над которой держала правую ладонь, левую она уже положила на колени. – Просто мне бы не хотелось, чтобы подобные чувства приписывали мне самой, особенно по отношению к тебе.

Павлик с интересом поднял глаза:

– Это почему же?

– Потому что я слишком хорошо знаю тебя. Знаю, сколько сил и терпения ты вкладывать в это дело.

«И слишком люблю тебя», – хотелось добавить, но вместо этого она только указала, где нужно дописать недостающий бекар.[9]

– Понятное дело, у тебя есть и талант, но какой от него толк, если усердно не заниматься, – продолжила Маша. – Ты сам, наверное, слышал от учителей, сколько есть способных детей, которые не развиваются из-за своей лени.

Паша прекратил писать. Тон в его голосе был не грубый, скорее с долей удивления и беспокойства:

– А разве есть те, кто говорит, что ты мне завидуешь?

К щекам у неё ощутимо прилился жар. И зачем она только завела такой разговор…

– Я слышала пару раз, от ребят, – слова сдавленно выходили из горла. – На самом деле это не так важно, это были единичные случаи и довольно безобидные. Я… мне просто неприятно, что если человек считает кого-то лучше себя, то для некоторых он априори должен завидовать. Разве нельзя просто радоваться чужому успеху, просто потому что искренне хочешь?

– Полностью согласен, – Павлик отложил тетрадь на край пианино и переменил позу. – Лично я редко испытываю зависть, у меня это, как ты сказала, скорее радость за других. Но на самом деле я тоже в какой-то степени завидую, тебе, например, но в хорошем смысле, по-доброму.

– Мне? – вопрос непроизвольно сорвался с губ.

– Чистая правда, не вру. Но я понимаю, что мы с тобой оба хорошо преуспеваем в своём деле, только, возможно, чуть разными путями. Ты вот быстрее всех угадываешь интервалы на слух, хорошо поёшь в хоре, лучше всех играешь лирические пьесы… Разве это плохо? Смотри, у тебя даже руки музыкальней выглядят, чем у меня.

Он взял её ладонь и стал разглядывать костяшки и фаланги одну за другой, поворачивая в разные стороны.

– Длинные, тонкие пальцы – идеально для игры на фортепиано! Ты, кстати, мерила, как далеко можешь взять две ноты одновременно?

– Никогда не пробовала, – ответила Маша, стараясь звучать уверенно и ничем не выдать шок с того, что её сейчас держат за руку.

– Они у тебя к тому же такие ровные, – продолжал Павлик, проведя по её пальцам, и затем показал свою тыльную сторону ладони. – А теперь на мои погляди: сплошная жуть, такие ещё надо поискать!

– Ну хватит тебе уже, – заметив, что Паша уже откровенно шутил, а лицо у неё от смущения начинало уже гореть, она с упрёком, но мягко ударила его по плечу. – Нахваливает он меня тут, а себя принижает! Я против такого!

Паша звонко расхохотался. К её счастью, он, вероятно, принял её красные щёки за сердитый румянец, поэтому вскоре произнёс:

– Короче говоря, что я хотел сказать. Тебе могут завидовать также, как и мне, как многим другим. Будут и те, кто бездоказательно будет приписывать зависть там, где её и подавно не было – вспомни беднягу Сальери, которого благодаря Пушкину каждый второй теперь считает завистником Моцарта. Просто не нужно обращать на это внимание, как ты уже сказала. А теперь давай послушаем всё от начала до конца. – Он снова потянулся к нотам. – Позволите?

Маша уступила место, и Павлик начал играть. По-другому воспринимаешь музыку, когда знаешь автора лично – невольно задумываешься, как в мыслях могла прийти конкретно эта мелодия и что за ней таиться. Искусство – иной мир и очень мистический, в котором человек только делает вид, что в нём разбирается, а по факту лишь бродит вокруг да около и поглядывает на его тёмную чащу – вроде, страшно, но интересно. Лишь немногие, наверное, попадали в его самое сердце и оттуда выбирались невредимыми. Однако Маша считала, что Павлик был достаточно храбрым, чтобы как минимум начать готовить туда походный рюкзак.

– Ребятки, а вы что здесь сидите? – зашла Нина Викторовна, когда Паша доиграл до последнего такта.

– Вам кабинет нужен? А мы уже уходим, – сразу поняв всю ситуацию, он стал быстро собирать вещи.

Нина Викторовна поспешно объяснилась со своей привычной мягкостью:

– Я вас не хотела побеспокоить, но так получилось, что везде все инструменты заняты, а нам надо хотя бы разок прогнать этюд, – за её спиной показалась маленькая девочка с двумя пышными хвостами, имя которой Маша не успела запомнить.

– Правда ничего страшного, мы как раз хотели собираться, – она тоже встала с места и начала складывать всё нужное в сумку. – Занимайтесь, мы вам не помешаем. До свидания!

Только выйдя на улицу, Маша ощутила, как сильно вымоталась за эту неделю. В голове такая туманная тяжесть – шея кое-как удерживала, чтобы не уронить всё на бок.

– Прости, я, наверное, утомил тебя своими записями, – вдруг сказал Паша, с сочувствием всматриваясь в её лицо.

– Что ты, вовсе нет! – она быстрым жестом смахнула мешающие ей пряди в сторону. Последнее, что ей хотелось, так это заставить его чувствовать себя виноватым. – Просто будни на самом деле выдались нелёгкими. А твои зарисовки мне даже помогли немного расслабиться, – и неожиданно добавила. – Ты на самом деле, Павлик, большая умница. Продолжай писать, будет очень интересно послушать, что ты ещё придумаешь.

И когда она обняла его на прощанье, то за спиной услышала кроткое и до очарования простое: «Спасибо».

Молодой пианист, блистающим талантом, но при этом не наделённый звёздной болезнью и переживающий за других порой больше, чем за себя. Самый что ни на есть Павлик, и никак тут больше не скажешь…

***

Распластаться по всей кровати, зная, что завтра наступят выходные, пожалуй, один из лучших моментов тяжёлого дня! Из приоткрытого окна дул лёгкий ветер, по стенам рассеивался слабый жёлтый свет ночника, а под подушкой ждала недочитанная книжка. Веки просились закрыться и при каждом зевке они чуть слезились, однако в этой усталости была доля нечто приятного, совсем иного чувства. На повторе, словно пластинка, прокручивались воспоминания о тех прикосновениях – такие тёплые и мягкие, что невозможно выкинуть из головы. Подумать только, Маша так часто смотрела на его руки и тайно восхищалась ими, что подавить желание притронуться на мгновение ощущалось невыносимым испытанием, а сегодня Павлик сам держал её ладони и не отпускал долгое время.

Дверь в комнату тихонько отворилась.

– Манюнь, а ты чего не стелешься? Видно, что спать уже хочешь, – почти прошептал папа, заходя к ней.

– Сейчас постелюсь, я пока просто лежу, – ответила Маша, не вставая.

Он аккуратно сел возле неё на край кровати, лишний раз похвалил, какой тут мягкий новый матрас, пробухтел про свой «совсем не такой». Из-за лампы казалось, что волосы у папы будто чёрные, хотя в жизни они интересного светло-русого оттенка, почти как пшеница. Папа вообще, по её мнению, был красивым: подтянутый, высокий, зеленоглазый. Мама рассказывала, что в юности она любила его сравнивать с главным героем «Кораблей Санди», хотя имя Александр, как считает Маша, ему совсем не шло. Лучше всё-таки родное и мелодичное Василий.

– Что мама делает? – вспомнив про неё, решила спросить она.

– На кухне возится, скоро тоже отдыхать будет.

– А Дима?

Папа с ухмылкой цокнул языком и махнул в сторону:

– Сидит, учится. Но тоже голову уже подпирает, я к нему сейчас заходил, гнал спать.

Почему-то она не была удивлена: это было в духе своенравного и усердного Димки.

– Аркашка к нам завтра приедет на выходные, знаешь? – сообщил папа.

Маша с воодушевлением приподнялась на локтях:

– О, это здорово! Надо тогда что-нибудь придумать на вечер.

Аркаша был старший из троих детей Рябининых, успел повзрослеть и переехать в свою квартиру в другом городе. Даже не верилось, что ему стукнуло двадцать пять. Приезд Аркаши ознаменовался в семье как очень радостным событием, ведь без него будто не хватало совсем немного для домашнего уюта.

– Да придумаем, дело неспешное, – и папа потянулся к ней, чтобы обнять перед сном.

– Опять у тебя «ёжик», – хихикнула Маша, потирая щёку после того, как почувствовала колющую щетину на коже.

– Завтра побреюсь, – пообещал отец, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.

В комнате снова воцарилась тишина. Холодок приятно гладил по плечу, однако погода на улице оставалась непредсказуемой и на ночь оставлять окно открытым было пока рано. Хотя как это сейчас может волновать, когда на душе играют импровизации! Но почему тогда так тяжело, а вместе с тем невероятно легко?

Идея, которая зародилась уже давно, зазвучала убедительней:

– «Надо поговорить с Софьей Николаевной...»

[1] Многоголосное пение без музыкального сопровождения

[2] Часть хора, состоящая из низких голосов

[3] Многоголосие, одновременное звучание двух или нескольких мелодий или голосов

[4] «Хорошо темперированный клавир», сборник клавирных пьес И. С. Баха, включающий 48 прелюдий и фуг.

[5] Знак нотации, характеризующий число ритмических единиц в такте

[6] Способ (приём и метод) исполнения нот, группы нот, образующих звук

[7] Одна из сторон организации музыки, связанная с изменениями во времени громкости, плотности звучания и темпа

[8] Длительности нот, которые занимают 1/8 такта

[9] Знак альтерации, означающий отмену ранее назначенного бемоля или диеза для той ноты, перед которой он стоит

Глава 4. Идти к жизни навстречу

– Я ушам своим не могу поверить, это вообще ты говоришь?

На полу у Сони образовалась целая мастерская. Они встретились у неё дома, чтобы в очередной раз продолжить делать свою маленькую оранжерею: цветные горшки из бумаги, бисера и проволоки, искусственный мох и стульчики-малютки были разбросаны по всему ковру. Соня отвлеклась от мини-стеллажа, который только начала подклеивать по бокам, и посмотрела на подругу круглыми глазами.

– Я не знаю, как ещё рассказать. Соня, я ведь, похоже, люблю его...

– Что, прости, повтори? – вытянув шею, Софья довольно прищурилась и поправила очки с толстой оправой.

– Нет, прошу, даже не проси! – воскликнула Маша, размахивая руками и скрывая свежий румянец на щеках.

Подруга ухмыльнулась, немного огорчённо, но вскоре ухмылка эта сменилась на одобрительное кивание:

– Да, не ожидала от тебя такой смелости. Растёшь. Так, глядишь, скоро ему в любви признаешься.

– Да я не...

В горле застряли слова – ну зачем тут лгать? Из Маши сошёл тяжёлый вздох, однако в груди не полегчало. Покрывая картон белой краской, она продолжила:

– Не могу я. Ты бы знала, как это страшно: с Пашей так хорошо дружим, можем говорить обо всём, а это не получается мне сказать.

Наклонившись, она спрятала лицо за нависшей чёлкой, тщательно докрашивая торцы картона. Всё же ей было сложно обсуждать такие темы с Соней, хоть она ей как родная. Семья подруги тепло принимала её в свою квартиру, а комната Софьи, в которой они чаще всего засиживались, всегда завораживала Маню мистической красотой и педантичным порядком. Особенно приковывали внимание стены, увешанные большими географическими и звёздными картами, и, как ни странно, кровать с целой оравой забавных мягких игрушек, что казались случайными гостями в этом строгом интерьере. Но такова была Софья Николаевна – так её уважительно нарекали по отчеству даже одноклассники с параллели. Неподозревающие прохожие могли думать, что говорят про какого-нибудь учителя, однако своим сдержанным видом она действительно немного напоминала профессора.

– Понимаю, – вскоре услышала от неё Маша. – Но проще будет, когда ты выговоришься и узнаешь у него всё как есть. Ты же мне сейчас так всё расписывала: про концерт, ваши разговоры...

Маша стала покрывать картон вторым слоем краски:

– Возможно. Паша хороший на память и очень изобретательный по нраву, мог и правда запомнить, что я там наговорила про «импровизацию» и «признание в любви»… Но это не отменяет варианта, что он мог тогда предложить это без задней мысли! Он ведь обожает играть на пианино и сам по себе инициативный, добрый, вежливый… – веки сами стеснительно опустились и даже голос у неё переменился, стал более ласковым.

Софья в размышлениях сжала губы – ещё немного, и будто через толстые линзы она скоро продырявит её насквозь. Заметив, что уже давно выронила кисточку из рук, Маша продолжила красить:

– И я всё равно не уверенна. Может, это я себе всё напридумала, по глупости? Может мне вообще только кажется эта влюблённость?

– Тем важнее обсудить это с ним.

Подбодрить таким способом Машу не получилось, и та приняла подавленный вид. Было ясно: нужен другой подход. Софья тяжело вздохнула и поставила свою поделку обратно на пол:

– Послушай внимательно: кто-кто, а Паша точно очень ценит тебя. Я готова поставить всё, да хоть свой компьютер, что он про тебя никогда плохого слова не скажет. Ему эта самая «вежливость» не позволит, да и просто потому, что правда уважает тебя. Любит он или нет, но он будет переживать, если заметит, что ты о чём-то беспокоишься. Понимаешь? И я думаю, что по-хорошему надо с ним поговорить, он должен понять. Плохо будет, если всё умалчивать, так и с ума сойти можно. Поэтому не забивай себе голову всякой ерундой и действуй!

На сердце у Маши заметно отлегло. Наверное, из-за того, как без замедления и чётко сказано: «Паша точно очень ценит тебя». Будто это нужно было произнести вслух, чтобы успокоиться.

– Спасибо тебе, – Маша кивнула в знак благодарности.

Взгляд Сони потеплел, а к губам прикоснулась улыбка. Редкая, но всегда настоящая и греющая до глубины души.

– Поговори с ним, – мгновение, и Софья снова приняла серьёзный вид. – Или хотя бы начни. Если вы хорошо ладите, то не надо избегать таких вопросов. Потом может оказаться, что и не стоило бояться.

На последней фразе Маша негромко хмыкнула и задумчиво облокотилась на тумбочку:

– Бояться...

Ещё одна вещь, которая должна была прозвучать. Уже столько лет она держалась храбрецом, но постоянно смелости было недостаточно. Каждый раз не хватало совсем немного. И только семь лет музыкальной жизни с выступлениями на публику закаляли дух и ослабевали страх перед вопросом, который в последние месяцы пугал её больше всего.

Помедлив, Маня всё же сухо произнесла:

– Бояться, как бы лишние слова не испортили дружбу.

Она никогда не говорила об этом, но мысль постоянно таилась внутри и временами болезненно напоминала о себе. Вот скажешь: «Люблю тебя», а что потом? Если ответа не последует и при каждой встречи он будет вспоминать твоё «люблю» и решит потом избегать тебя от греха подальше? А если ответ будет, то как себя вести, что делать? Тоже прятки какие-то, с любой стороны пути таилась неизвестность. Тогда не проще ли оставить всё как есть?

Соня несдержанно выдохнула, прорычав, что означало: «Опять ты за своё!». Но за ней последовала всё та же строгая непоколебимость:

– Не испортят. Маша, такая дружба ничем не портится! Поверь, я бы так не говорила, если бы не знала ни тебя, ни Пашу. Можешь в моей правде не сомневаться – главное, не сомневайся в своей.

– Именно поэтому ты лучший советчик, – она мягко улыбнулась. – Ты реалистка: всё видишь и умеешь думать холодной головой.

– Стараюсь.

Положив руку на поверхность тумбочки, Маня почувствовала, что задело что-то локтем. Это оказался старый магнитофон – он всегда стоял тут и, словно старик, тихо доживал свой век. Чёрная краска уже местами поцарапалась, некоторые кнопки проваливались внутрь. Но заметно, что пыль на нём протирают часто.

– Давно хотела спросить: он работает?

Соня загадочно усмехнулась. На коленках она подползла ближе и заговорщически протянула, будто речь зашла о тайной шкатулке:

– Работает, я проверяла, – и мягко провела пальцами по корпусу магнитофона.

– И ты включаешь? – удивилась Маша.

– Временами. У папы сохранилось много кассет со старой музыкой, я иногда их вставляю для настроения: слушаю и занимаюсь монотонной работой. У папы с молодости был хороший вкус.

И она начала рассказывать о каждой кассете из её коллекции: откуда появилась, какая группа и когда и что любит включать. Видя, как Софья с особым трепетом предалась своему рассказу, Маша нашла эту картину очень трогательной. Когда Соня говорила не про географию, физику или ещё что-то связанное с наукой, а о чём-то личном, например, об отце, то с неё сходил вычурный образ «профессора» и оставалась простая девочка. Которую иногда со спины путали с мальчиком из-за короткой стрижки и высокого роста, однако это никогда её не обижало. Вместо холода мягкий ностальгичный взгляд сверкал в её глазах, как самоцветы, – в такие моменты Маня понимала, почему дружит с Соней, и удивлялась, отчего они начали общаться только с седьмого класса.

– Павлику такое понравится. Он любит всё старое, – сказала Маша, глядя на магнитофон.

– Правда? Что-то ты недостаточно старая для него, – брякнула Софья с неподдельным удовольствием.

– Эй, ну перестань! – она замахала руками, как птица, но подруга продолжала довольно хихикать.

За окном уже темнело, и Маша стала собираться домой. Не прошло и минуту, как она вышла из подъезда и нос у неё зарозовел, а холодный воздух стал жадно протискиваться под пальто, заставляя с непривычки вздрагивать. О чём нельзя сказать о Софье – накинула куртку, а коленки голыми торчат из-под шорт. Любой мороз нипочём!

– Можешь ещё поклеить оранжерею, только не заканчивай без меня, – сказала на прощанье Маня.

На что Софья Николаевна, покачав головой, сунула руки в карманы:

– Да куда же я без тебя закончу. Давай, до скорого! Можешь приходить почаще, папа ещё неделю в командировке будет.

На улице было невероятно тихо: голые деревья замерли, словно на картинке. Как в тех журналах, из которых бабушки любят ещё вырезать фотографии и отдельно вешать в рамочки. В местах, где не доходил свет фонарей, виднелись звёзды, мерцая ледяным пламенем, словно снег. Маша чуть не поскользнулась, пока их разглядывала, и подшутила над собой фразой, которую уже забыла, где слышала: «Дураки смотрят на небо». Через пару минут уже показались родные прямоугольные окна, пустые лавочки и машины возле её подъезда, среди которых быстро нашлась конкретно одна знакомая.

– Аркаша... – прошептала она и радостная рванула домой.

Миновав лестничную клетку и громко распахнув дверь квартиры, Маша стала жадно выискивать в прихожей новую появившуюся куртку и пару обуви. На шум собралась вся семья, и первый выглянул парень в тельняшке и с серьгой в ухе, как у моряка.

– Аркаша!! – воскликнула Маня и бросилась к нему обниматься, будто они не виделись вечность. – Приехал-таки!

Старший брат улыбнулся и ловко поднял её на руки, словно ей вновь было шесть лет:

– А как не приехать и не повидать любимую сестрёнку?

– А братишку ты так почему-то не встречал, – в проёме кухни появился Дима, деловито скрестив руки и хитро ухмыляясь. Тёмные брови и волосы у него были забавно приглажены, как у скворца.

Аркадия его претензия ничуть не смутила:

– Что, тоже так хочешь?

Тот стал отнекиваться и уклоняться, однако они скоро влились в дружескую схватку, какая бывает только между родными братьями. То, как Дима с серьёзным лицом старался запрыгнуть на здоровенного Аркашу, было уморительным зрелищем.

– Ну всё вам, хватит бодаться, мальчики! Пойдёмте есть, я уже курицу из духовки вынула, – из кухни прозвучал добрый голос мамы, который никого не оставил равнодушным.

На ужин вновь было наготовлено всего, что только можно: от салатов и бутербродов в нескольких вариантах начинки до жареной картошки с мясом и овощами, и всё аппетитно пахло и хотелось попробовать. Для Маши это остаётся секретом, как можно столько всего приготовить за короткий срок.

Вечер проходил уютно и в старых традициях семьи: Аркадий, как всегда, медитативно тёр щёку и рассказывал о работе – про какие-то чертежи, сооружения, механизмы, в которых Маня мало что понимала, – а он в ответ расспрашивал о делах остальных.

– Да что там говорить: семинаров куча, домашки много, читать по ней ещё больше, – жаловался Дима на свой медицинский, ковыряясь вилкой в остатках еды. – Мне бы автомат получить за неорганику – там экзамен тяжелый, остальное как-то потяну.

– А с преподавателями у тебя хорошие отношения? – спросил Аркаша.

– В процессе.

– Это как? – было заметно, что он сдержал скользнувшую на лице ухмылку.

– Это значит: «Надо меньше спорить и больше слушать», – внедрился в разговор отец, который и не думал скрывать забавность ситуации.

Неловко поджав губы, Дима дал понять, что всё именно так. Брат учтиво покачал головой:

– И в кого ты у нас такой упёртый?

– В себя, наверное, – кинул Димка и это сразу всех рассмешило, включая его самого.

– Слушай, ну упёртость – это не всегда плохое качество, – заверил после смеха Аркаша, накладывая ещё курицы с картошкой.

На его слова тут же согласилась мама:

– Вот именно! Это ещё говорит о старательности человека. Ты не думай, Дима, что мы против тебя тут говорим. Просто к некоторым людям подход нужен: кто-то от того, что его поругают, лучше станут работать, кто-то – заплачет и совсем опустит руки.

Маша мысленно не смогла не заметить: «Как это звучало в духе их мамы – о подходе к людям, как с ними разговаривать, чтобы лучше понимать». Димка же хоть и цокнул языком, но дал слабое обещание, что попытается наладить отношения в институте.

Вскоре испачканные тарелки отправились в раковину и на столе появлялись чашки с чаем. На кухне загорелся рассеянный свет вытяжки, что мягко ложился на белые блюдца с пирожными, купленными старшим братом по дороге, создавая их домашние посиделки ещё более уютными.

Речь плавно зашла о праздниках, и оказалось, Аркадия на днях пригласили на день рождения, поэтому родители стали с интересом узнавать подробности: у кого, когда и всё остальное.

– Ну, а из девчонок кто-нибудь будет? – наконец, спросил отец.

Этот вопрос задавался так часто, что уже стал шаблоном, который можно было дословно предугадать.

На это Аркаша неопределённо пожал плечами:

– Не знаю, пока непонятно.

Родители почти незаметно грустно переглянулись. Каждый раз, наблюдая эту картину, Маша тоже невольно вздыхала – понятное дело, Аркаша ведь уже взрослый, беспокоятся за него. Такой хороший парень, а ещё холост.

Тот перевёл тему разговора и обратился к сестре:

– Слушай, а ты чего не хвастаешься? Ты ведь на днях на концерте выступала, так?

– Да, но там ничего такого нового – мы каждый год ведь проводим концерт под конец февраля, – ответила она.

– Ой, да концерт замечательный! Для вас это «ничего такого» выходит так мастерски, как у самых настоящих профессионалов! Верно, Вась? – сказала мама, и отец быстро подключился к обсуждению.

– Конечно! По себе знаю, как тяжело выступать. Особенно мне нравится, как ты у нас играешь, всегда с душой. А ещё мне нравится, как этот, Пашка играет. Паша, верно ведь?

Как только прозвучало его имя, у Мани внутри всё затрепетало. «Ну вот, теперь я после Аркашки должна это пережить».

– Да, верно, – ровно произнесла она, начиная теперь следить за всем сказанным, чтобы не наговорить чего лишнего.

– А, это тот с параллельного класса ещё, в очках? – уточнил Димка и, как показалось Маше, без упрёка, просто с интересом.

– Да, тот.

– Талантливый мальчик, по нему сразу видно, что он очень много проводит время за пианино. Он уже думает куда поступать? – узнала мама.

– У него есть планы на этот счёт, пока не знаю, какие конкретные.

Маша посмотрела на часы: семь вечера, позднеет…

– Ой, ну это здорово! Просто мне довелось пообщаться с родителями Мельникова, они мне рассказывали, что они, вроде как, думают в сторону музыки. Хотя папа немного беспокоится, как бы мальчика удачно пристроили, чтобы работа была. Да и мама тоже… Про тебя, кстати, говорили – хвалили, какая ты молодец!

– Я?

– Ты, а почему нет?

Маша слушала это и никак не могла поверить: «Моя мама общалась с родителями Паши. Боже, что он там про меня наболтал?..»

Аркадий, опёршись кулаком о подбородок и явно расслабившись в семейной обстановке, внимательно слушал и наконец сказал:

– Хм, интересно у вас там. А когда у вас следующий концерт, можно узнать? Хочу прийти, послушать вас.

– Пока не знаю, но скорее всего к 8 марта точно что-то будет. Я позже как-нибудь сообщу.

– Сообщи. Раз уж папа хвалит, значит и вправду того стоит.

– Конечно стоит! – папа опустошил уже третью чашку и быстро добавил: – И Димка согласится пойти, да?

А Дима, мысленно уже находившись в мире неорганической химии, которую с горем пополам надо сдать у нелюбимого преподавателя, устало, но с заботой сказал:

– Само собой, куда я денусь.

***

Ближе к одиннадцати ночи все отправились отдыхать: родители уже легли спать, а в комнате Димки погас свет. Уже переодевшись в сорочку, Маня хотела выключить лампы и в прихожей, но, проходя мимо, случайно услышала, что Аркадий ещё не спит. Он общался с кем-то по телефону.

– Да, сегодня у родителей в гостях. Ты как там сама, не скучаешь?

Говорил он тихо, мягко и почти шёпотом. Потом какое-то время слушал голос на обратной линии и негромко засмеялся:

– Да, с этим не соскучишься. Ты уже заканчиваешь работать? Хорошо, тогда спокойной ночи. Я тоже тебя люблю.

Аркадий сбросил вызов и продолжал сидеть на крае разложенного дивана. Заметив сестру, он бросил на неё взгляд, ничуть не смутившись, чего не скажешь о Маше – случайно, а подслушала личный разговор!

– Ты пока не ложишься? А то все уже легли, – спросила она.

– Да скоро буду, просто спать пока особо не хочется.

Маша присела рядом с ним, и у них завязался разговор. Только общались вполголоса, чтобы никого не разбудить: о фильмах, планах на выходных и прочее, что приходило на ум. Хоть у них была разница в целых девять лет, они всегда находили общий язык и ладили друг с другом – Маня даже не могла припомнить, когда она с Аркашей серьёзно ссорилась. В последние годы они очень мало проводили времени вместе, поэтому пользовались любым удобным случаем, чтобы это как-то исправить. В какой-то момент Маня всё же решилась спросить:

– А та, с кем ты сейчас разговаривал по телефону... Она хорошая?

Аркаша ответил почти не сразу – посмотрел в сторону, где стояли старое кресло с полками, и тепло улыбнулся:

– Да, очень хорошая.

– А вы вместе?

– Можно сказать, – Аркаша погрузил пальцы в волосы, будто припоминая что-то.

Теперь в гостиной ощущалась странная неловкость. Ещё никто из них троих не говорил о своих отношениях и о любви в принципе. Почему-то об этом было даже неудобно думать: Маша сразу от таких разговоров резко замолкала, а Диму подобные темы вообще мало интересовали. Только Аркаша мог не стесняться этого. Он вообще редко чего-либо стеснялся, не в его характере.

– Ты просто не рассказывал, – она опустила глаза и стала мять краешек сорочки.

– Не переживай, Манюнь, я всем всё расскажу. Пока только не знаю, как это сделать, чтобы постепенно ввести в курс дела.

– В любом случае я уверена, что все будут очень рады за тебя.

Аркаша одарил её взглядом, каким может смотреть только лучший брат.

– Хорошо, буду знать, – и потормошил её по макушке.

А внутри снова крутился нелёгкий вопрос. «Сказать, не сказать? Раз уж они и так начали об этом говорить». Если Соня для Мани – почти как родня, то Аркаша тем более она самая настоящая.

Повременив, она всё-таки произнесла:

– Аркаш, а каково это признаваться в любви? Было страшно?

Тот сузил глаза и свёл густые брови к переносице, будто одновременно удивляясь к такому развитию их разговора и, видимо, вспоминая тот день. Аркадий переменил позу, скрестив ноги по-турецки, и снова по привычке стал медитативно тереть щёку тыльной стороной ладони.

– Страшно, конечно, было. Все люди, Мань, чего-то боятся, например, услышать то, что им не хочется. Это мало кому приятно. Но в моём случае в глубине души я всегда знал, что симпатия взаимная – просто никто не объявлял об этом вслух, от того и волнительно. На самом деле тут нечего драматизировать и нужно к этому относиться проще.

Маша невольно с улыбкой замотала головой: «И всё-таки Аркаша явно смелее меня, чего ещё ожидать». Заметив её жест, брат добавил вкрадчиво:

– Ладно тебе, это на самом деле так и есть. Сложно размышлять, конечно, тоже иногда полезно, но не чересчур долго, а то закопаешься так, что не выкарабкаешься. Видишь в жизни возможность – иди к ней навстречу, иначе, поверь мне, многое упустишь. Это в любом деле важен такой подход, главное, пробовать, а повезёт, не повезёт – как выйдет.

– И то верно, – согласилась Маша и встала с дивана. – Ладно, я, пожалуй, к себе пойду.

– Спокойной ночи, Манюнь. Если что, обращайся, я не против поговорить.

То, как в последний раз Аркадий посмотрел на неё, не уходило из памяти. Догадался? Если да, то всё равно не выдаст, как и она его. Только если у Аркаши его секрет – это лишь дело времени, то Мани надо сильно постараться, чтобы преодолеть себя. Но всё-таки здорово, когда есть, с кем посоветоваться – плохо, что они не могу сделать всю самую сложную работу за тебя.

***

Тонкие пальцы бегали по клавиатуре, стараясь отыграть каждую ноту, что в стройном порядке скакали перед глазами на разлинованных листах. За этими старыми записями таилась удивительная чёткость, сравнимая с высоко технологичной машиной – как такое мог сочинить человек, живший три-четыре века назад, известно только Богу и музыковедам. И оттого некоторым полифонии Баха давались с трудом: всё подчинено строгому порядку, ни один знак не может быть лишним, всё, как в математике. И ко всему прочему должны работать, как говорит Нина Викторовна, «все полушария мозга»: в одной руке – одна мелодия, в другой – совершенно другая, и попробуй здесь всё удержать. А если с какого-то перепугу появится третья, то голову ты точно знатно поломаешь.

Маша вела игру уверенно, большая часть уже была заучена мышечной памятью. Но если прелюдия была освоена и понятна, то фуга шла туже. На этом моменте была такая «работа полушариев», что она до сих пор помнит, как при первом разборе у неё чуть пар из ушей не пошёл. Сделав пару запинок, она всё-таки доиграла до конца, после чего Нина Викторовна сказала спокойным тоном:

– Хорошо, сегодня почище, чем в прошлый раз, – но тут же добавила. – Теперь давай попробуем наизусть.

«Если и есть книга самых пугающих фраз в мире, то это определённо напечатано на первых страницах», – пронеслось у Мани в голове, и нехотя убрала ноты на крышку пианино.

– Да не бойся ты так, ты уже всё выучила, – подбадривала Нина Викторовна. – Надо только привыкнуть играть без нот.

– Ну я постараюсь, конечно… – нараспев с дрожью протянула она.

На втором прогоне Маша заострила внимание ещё сильнее, и прелюдию она правда сыграла без ошибок. Однако снова наступила эта ломающая мозг фуга.

– Вот тут второй палец, а не третий, – мягко указала Нина Викторовна, когда она запнулась на одном из тактов.

– Ага, второй. Второй… – и проиграла этот момент пару-тройку раз, чтобы закрепить.

Одна мелодия в правой руке, вторая – в левой. Шли бы они отдельно, проблем и не было, но они накладывались друг на друга и создавали странное, но волшебное сочетание, что удивительно зародилось ещё в XVIII веке. Наибольшую сложность вызывал отрывок, что был почти в самом конце и нелегко давался даже с нотами, но удивительно, как она сама не заметила, что смело отыграла его на одном дыхании.

– Вот видишь, а ты переживала. К зачёту всё будет уже готово!

– Я только подучу, где надо.

– Подучишь. Главное про «т-р-р-р» не забывай, твоё самое любимое в этой фуге! – так во втором классе Маша однажды назвала трель, что до сих пор умиляло Нину Викторовну, и та частенько напоминала про этот случай.

– Здрасьте, я не рано? – дверь распахнулась и оттуда вылетел Пашка, стягивая с шеи клетчатый шарф.

– Нет, Павлуш, ты как раз вовремя, мы только закончили.

Маня вопросительно взглянула на ворвавшегося гостя. Она хорошо помнила расписание и знала, что после неё должна быть Вика Сафонова, но никак не он.

– Я попросила Пашу сегодня прийти к концу нашего занятия, чтобы посоветоваться насчёт одного предложения для вас двоих, – объяснила Нина Викторовна.

– Предложения? – Маша поднялась с места. «Для нас двоих?»

– Да. Ребятки, садитесь, я сейчас всё расскажу.

Маша с Пашей переглянулись: последний тоже был в замешательстве и ничего не понимал. Оба пожав плечами, они вместе присели на одну банкетку, а Нина Викторовна подошла к рабочему столу.

– Смотрите, на днях мне тут объявили о фестивале классической музыки, он будет проходить ближе к концу учебного года. Сам по себе он очень интересный, организаторы там хорошие и дети там участвуют такие же талантливые, как и вы. И было бы здорово, если бы вы в нём поучаствовали. Но есть один момент – я им позвонила, и они сказали, что их не интересуют сольные номера. Так что я тут на днях подумала… Не знаю, как вы это воспримите, я вас не заставляю. Но я хочу, чтобы вы выступили там в качестве ансамбля.

– Ансамбля?! – хором воскликнули оба.

Они снова переглянулись, теперь с долей понимания и страха в глазах.

– А почему нет? Что ты, Машуль, что ты, Павлуш, оба способные, музыку вы чувствуете и друг друга тоже сможете подхватить, а это в ансамбле как раз самое важное.

Маша сидела и не верила своим ушам. Чтобы на такое мероприятие и с Павликом за одним роялем – звучит как безумие.

– Подождите, – начал аккуратно Паша, обращаясь к Нине Викторовне. – Но мы же никогда не выступали в ансамбле. Это ведь надо учить что-то новое…

– А я вам не предлагаю учить что-то новое, – поспешила сказать она, после чего у ребят как гора с плеч упала. – Помните, ещё в прошлом году я с каждым по отдельности разбирала «Летний дождь» Строганова? Всё хотела кому-то из вас добавить в программу и не получалось. Ну вот почему бы вам не попробовать сыграть его вместе – с партиями вы знакомы, и за три месяца как раз быстро управитесь.

– А, вроде бы, припоминаю, – Паша приподнял очки и вдумчиво потёр переносицу. – Мы его начинали готовить для зачёта, а потом поменяли на другую пьесу. У меня где-то лежат ноты.

У Маши неожиданно тоже прояснилось в голове, что когда-то она уже слышала это название. Кажется, в прошлом году они с Ниной Викторовной учили его вне занятий, для общего развития.

– Ну вот! Просто вспомните эту вещь и не надо ничего готовить с нуля, заодно поучаствуете на мероприятии. Вы оба уже взрослые и всё знаете, думаю, она у вас зазвучит как надо. К тому же, я слышала, вы сами на днях пробовали что-то там сыграть вместе.

Машин внутренний голос так и намеревался вырваться наружу: «Боже, только не говорите, что она хочет нас свести!» Но по итогу Маня сказала другое:

– Да никто и не спорит, просто что это вообще за такое мероприятие?

Нина Викторовна потянулась за стопкой бумаг и достала среди распечатанных нот какие-то документы. Маша быстро прочитала верхнее слово жирным шрифтом: «Положение».

– Это, как я говорила, фестиваль классической музыки, он проходит каждый год в разных городах. В этом году он будет у нас. Я почему хочу вас туда отправить, потому что там участвует много сильных ребят, а это вам для опыта очень полезно. К тому же на самом мероприятии будут преподаватели из консерваторий и колледжей – с ними можно поговорить, пообщаться, узнать об учреждениях, так сказать, заявить о себе. Вам ведь уже пора потихоньку задумываться о поступлении.

При этих словах она остановила свой взгляд на Паше. Конечно, он ведь в этом особенно заинтересован. Если Маша грезила о спокойном преподавании в музыкальной школе, то Паша мог целиться на куда более высокие вершины.

– Но, мои дорогие, повторюсь – я вас не заставляю! Но я думаю, вы быстро управитесь, а участие в любом случае необходимо для…

Но ей не дали договорить: из коридора послышался грохот, дверь громко отворилась и оттуда высунулись растрёпанные головы девчонок из «Маленького трио».

– Нина Викторовна, здрасьте! О, Маша, Паша! Привет! А мы, а нас!.. Нам сказали передать!.. – гоготали они вперемешку и никак не могли отдышаться после беготни.

– Девочки, кто-то один пусть говорит. Что передать?

– Виктория Александровна… просила передать, что зал свободен и Вика уже там, – взяла слово Лена как самая старшая.

– А, хорошо, спасибо, – поблагодарила она и, встав с места, обратилась напоследок к Маше с Павликом. – А вы пока подумаете и скажите, что решили, я, если что, внизу.

Нина Викторовна оставила их наедине, и разве что через стены теперь были слышны её мягкие шаги и глухие хихиканья убежавших девочек.

Павлик встал с банкетки, оглядел весь кабинет растерянным видом и засунул руки в карманы, оттопырив два больших пальца. Ещё немного, и он будто начнёт что-то насвистывать.

– Ну… – протянул он, потирая затылок. – Что можно сказать точно, так это нас тогда нагло подслушали.

– Да! – Маша сказала это громче, чем надо, и поскорее убавила голос. – Вот дают: стоит один раз им дать повод, так сразу же придумают куда тебя отправить!

– И не говори. Нина Викторовна легка на подъём, ей только повод дай.

Снова пронеслась тишина. Маня сидела и задумчиво рассматривала на себе туфли, а Паша опёрся на край стола, глядя в окно.

– Так что будем делать?

Паша какое-то время молчал, но позже произнёс:

– Не знаю. Ты-то что думаешь?

Маша посмотрела на него и опустила веки. Да что она думает? Только об одном и думает который день…

– Мероприятие будет в конце мая, – она начала размышлять вслух. – Если Нина Викторовна правда верит в то, что мы сможем подготовить за такое время Строганова, то можно.

– На самом деле я хочу участвовать, – неожиданно резко сказал Паша.

Маша вновь взглянула на него и не могла не поразиться: теперь в его глазах читалась полная уверенность.

– Если это правда поможет для поступления, то надо пробовать. Тем более, произведение мы, в целом, знаем, смотря, что ты скажешь.

Вот и советы, похоже, пригодились. Как там говорил Аркаша? «Видишь в жизни возможность – иди к ней навстречу».

– Я согласна. Чем чёрт не шутит.

– Аналогично! – Пашка сменил тон с серьёзного на более шутливый и сделал намеренно гротескный реверанс. – Для меня будет большой честью работать вместе с таким замечательным пианистом, как вы.

И она засмеялась, повторяя жест. «Снова выглядит как признание» – подумала она, но вскоре отмахнула эту мысль, так как своей естественностью это больше походило на дружеский комплимент от коллеги.

– Для меня это должна быть большая честь, Паш! – Маша, покачав головой, встала с банкетки и поставила руки на пояс. – Ты у нас тут главная звезда.

– Не согласен, ничего не знаю! – и он невозмутимо мотнул подбородком.

Глава 5. Самый важный пустяк

К началу марта погода вновь вернулась к прежним морозам – совсем немного побаловала солнцем и опять пригнала на небо грузные облака. По телевизору синоптики даже обещали снег. Вот тебе и наступление весны! А в придачу на этой неделе в ДШИ предстоял зачёт, и пусть это не самая успокаивающая новость, но для Маши это был повод вновь встретиться с любимыми одноклассниками из музыкалки, в том числе и с Павликом. Почти месяц прошёл с тех пор, как она начала замечать за собой, что ждёт их встречи с каким-то неимоверным трепетом и с особым вниманием наблюдает, в какой одежде приходит. В тот день из-за холодов он был в чёрной водолазке и брюках, и выглядело это так стильно, что Маше давалось с трудом иногда отводить от него взгляд. А когда он в один момент решил закатать рукава, от такой красоты её внутренний голос так и желал заверещать вслух.

Прошло где-то два-три часа, как прослушали всех учеников и за закрытыми дверями актового зала остались для обсуждения только учителя. В фойе, как угорелые, бегали дети из младшей группы – от скуки в ожидании своих оценок они громко играли в догонялки, от чего изредка получали ленивые замечания вахтёрши тёти Раисы, лишённые какой-либо серьёзной злости. Среди детей постарше раз за разом доносилось «Летела ворона...», разговоры про «дурацкую алгебру» и другие школьные переживания. Машины ребята из её класса тоже предпочитали как-то скоротать время и обычно загадывали друг другу известных героев, пытаясь отгадать наводящими вопросами. Эта игра уже стала маленькой традицией в их милой «разношёрстной компании», как любили они себя называть. Ведь если каждого описать парой слов, то получалась настоящая сборная солянка. Казалось бы, как в один класс могли попасть Тихоня, Пионер, Восточная Красавица, Аристократка, Бель из «Красавицы и Чудовище» и Я-у-мамы-дипломат?

– Итак, это мальчик. Из Англии. Вымышленный или реальный? – без энтузиазма бросила Наташа, облокотившись о стену и скрестив руки перед собой.

– Вымышленный, – ответил Пашка.

– Из книги, фильма или сериала? – решила уточнить Влада, тонкий голос которой едва перебивал общий гул в фойе.

– Из книги и фильма, – сказал он, добавив: – Из нескольких книг и фильмов.

– Издеваетесь что ли, их ещё и много? – проворчала Наташа и стала, словно кролик, нервно дёргать ногой в лакированном ботинке, что со стороны выглядело довольно забавно. – А это что-то из популярного?

– Очень даже.

– Ага, всё у вас популярно, а потом в итоге окажется какой-нибудь мужик с щупальцами вместо бороды!

– Это был Дейви Джонс, – аккуратно уточнил Паша и не сдержал лукавой улыбки. – Ну откуда я мог догадаться, что ты его не знаешь? Культовые же картины!

– Думаю, этого ты точно должна знать. Даже если ничего не смотрела и не читала по нему, – рядом с Наташей уверяла её подруга Динара, которая, похоже, уже знала ответ и как всегда блистала идеальным спокойствием. – Я не буду говорить, угадывай ты.

Та уже хотела было что-то сострить, но только щёлкнула языком и вдвое быстрее задёргала ногой. Однако, как бы она не мотала ею и своими длинными серёжками, её злость ни разу никого не пугала, даже умиляла. Негласно Наташу Кравчук называли Аристократкой во многом из-за обманчивого внешнего вида и местами капризного характера – корректнее было даже выразиться, что она скорее какая-нибудь небольшая аристократичная собачка, по типу папильона. Ровная осанка, пышная причёска на короткие волосы, аккуратный стиль в одежде с широкими рукавами, манжетами, жабо и строгими брюками создавали о ней впечатление утончённой леди, каковой Наташа, возможно, частично и являлась, однако её внутренний сапожник так и желал вырваться наружу, чем при знакомстве ошеломлял многих. Даже нельзя сказать, в хорошем смысле или плохом. Что касается Динары, то по нраву Гайнеддинова была Наташе полной противоположностью: сдержанная, рассудительная и статная, будто скала, некоторые её даже нарекали благозвучным прозвищем – Хозяйка Медной горы. Хотя она почти ничего не носит в изумрудных оттенках. Разве что огромная любовь к украшениям и общая малая родина объединяли её с героиней уральских сказок. А вот ВладуСафонову Маша как большая поклонница «Маленький женщин» любила сравнивать с пианисткой Бес – та была большой скромнягой, для которой завести разговор с незнакомым человеком оказывалось тяжёлым испытанием. Но Влада делала в этом свои маленькие победы, однако Мане всё же было её немного жаль, видя, как она до сих пор стесняется своего роста и сильно сутулит длинную худую спину.

Какое-то время Наташа ещё ломала голову над ответом, пока её не осенило:

– Гарри Поттер, что ли? – ребята дружно закивали, и та резонно развела руками. – Так я же тогда почти угадала!

– Это когда? – Динара с вопросом изогнула одну бровь.

– Ну, что это как-то связано с потусторонней силой и всё такое. И вообще, вы меня запутали!

– И где же, по-твоему, мы тебя запутали? – изумилась Маша. – Ты сама потом зациклилась на совершенно неважных мелочах.

– Нет, ну вот почему каждый раз, когда доходит очередь загадывать Паше, то я обязательно сыплюсь?! Достал уже!

На это Мельников лишь изобразил виноватые глаза и беспечно пожал плечами:

– Уж извините, мисс, ничего не могу с собой поделать.

– Так, надоело, теперь моя очередь! Сейчас я вам загадаю...

Наташа медленно обвела всех хитрым взглядом, и только после этого подозрительно ухмыльнулась и вынесла холодный вердикт: «Спрашиваете».

Первым начал Паша:

– Так, это реальный человек или вымышленный?

– Реальный.

– Ого. Мужчина или женщина? – услышав такой расклад, Влада и другие ребята заметно оживилась. С настоящими людьми всегда выходило намного интереснее.

– Женщина.

– Молодая или взрослая? – в игре не отставала и Динара.

– Нет, довольно молодая, – и та лукаво направила взгляд в сторону, предвкушая свою победу.

– А кто-то из нас с ней может быть знаком? – спросила Маша.

Кравчук церемонно потянула с ответом:

– Может быть.

– Эй, нет – говори либо да, либо нет, такие правила, – перебил Пашка, которого уже заметно охватил игровой азарт. Он переменил позу и сел на стул сиденьем вперёд. – И надо, чтобы хотя бы один из нас знал этого человека, а то так будет уже нечестно.

– Ладно-ладно, поняла. Да.

– Высоко роста? – продолжил он.

– Пф, смотря относительно кого. Для меня все люди высокие.

– Ну ладно, давай тогда относительно меня. Она ниже меня? – Динара была одной из самых высоких девочек в музыкальной школе и стояла наравне почти со всеми мальчишками. Внешне она даже казалась ещё больше из-за широты плеч, являющиеся одной из её главных гордостей.

– Ниже.

– Но при этом она выше тебя?

– Да.

– А она учится в нашей ДШИ? – похоже, Динара начала догадываться, куда надо вести мысль.

– Ну, да.

Хоть Наташа и старалась не подать виду, но в тоне явно читалось, что ей не нравилось, к чему всё клонило. Влада решила эту идею подхватить:

– Этот человек играет на музыкальном инструменте?

В ответ прозвучало ещё более сухое согласие.

– На фортепиано? – продолжила Динара.

– Да.

– Из старшей группы?

– Угу.

– А у неё зелёные глаза? – спросил Павлик.

Наташу этот вопрос неожиданно поставил в ступор. Она разомкнула руки и перевела взгляд с потолка на одноклассников.

– Даже не знаю, наверное... – и, невольно выдав себя, устремилась в конкретное лицо.

На губах у Паши появилась довольная ухмылка, такая же, как и у остальной компании. У всех, кроме одного.

– Это я, что ли? – растерянно вырвалось у Мани, когда все четверо уставились на неё.

– Ну вот, так нечестно! Ты специально спросил про глаза, чтобы я посмотрела на Машу!

– Ничего и не специально, – по его выражению было понятно, что Пашка сам поразился своей незапланированной задумке. – Это простая логика: скорее всего ты загадала кого-то нас, чтобы запутать. Далее мы выяснили, что это точно не Динара и не ты. Остались только Влада и Маша. А чтобы было не прямо в лоб, я спросил про глаза, потому что у Влады они голубые, а у Маши – зелёные.

– Разве у Маши зелёные? – удивилась Кравчук, причём искренне. Снова с сомнением покосилась на неё. – Я думала, у тебя светло-карие, может, с каким-то желтоватым оттенком...

Неожиданное признание сделала и Динара, также разглядывающая Рябинину, поправляя на себе круглые очки и прищуриваясь:

– Честно сказать, я и сама этого не замечала.

– А я даже никогда не запоминаю, у кого какие глаза, – запальчиво проронила Влада, немного стесняясь своей невнимательности, и также решила подойти удостовериться.

Такой новости Маша точно не ожидала: столько лет общались бок о бок и только сейчас узнаётся, какого цвета у неё глаза. Уму не постижимо! И теперь, когда им осталось проучиться всего один год, её друзья с неподдельным интересом пристально рассматривают её, словно видят впервые в жизни.

– Они у меня всегда были зелёные, вы чего?

Паша вместе с ней не понимал этого внезапного открытия и единственный не стал подходить, чтобы убедиться в своей правоте:

– Не знаю, в честь чего вы думали иначе. При хорошем освещении тем более понятно, что они совсем не карие.

Позже девочки всё же отошли от Рябининой, но по-прежнему чувствовали себя перед ней виновато.

– Надо же, как порой мы бываем слепы, – по-философски и, как песню, протянула Динара. – Самого простого можем не заметить. Хорошо, что хоть Паша у нас не такой, есть ещё надежда на этот мир.

– Ерунда, – быстро возразил он. – Я и сам не лучше, порой побольше вас слепой.

Осознав, что слова прозвучали уж слишком грустно, он мимолётным движением снял с себя очки и в шутку добавил: «Я бы тогда этого не носил!», на что все искренне засмеялись.

По холлу с раскатистым эхом разнёсся грохот. В проёме парадной двери показался Миша Мухин.

– О, явился – не запылился, – выдала Наташа, заприметив знакомую фигуру. – Идём сюда, мы тут!

– Всем здорова, – поприветствовал Мухин, лёгкими шагами добираясь до компании друзей. – Ну чё, зачёт ещё не начался?

Ребята молча переглянулись. Можно было угадать немое, уже до боли знакомое выражение: «Ну вот опять».

– Он уже давно закончился, мы тут результатов ждём, – мягко объяснила за всех Динара.

– Чего, серьёзно?! – воскликнул он, сдернув с себя шапку, и тут же кудрявая Мишенная шевелюра вмиг разошлась во все стороны. – А говорили же, что в 17:00 начало.

– Нет, Миш, говорили про 15:00.

Тот лишь поднял брови и выкатил нижнюю губу.

– Ё-маё, вот это я попал...

– Да, ещё сильнее попадёшь, если пересечёшься с Екатериной Григорьевной. Она тебя на месте загрызёт, – весьма жестоко отметила Наташа, не проявляя к Мише никакой жалости. – Тебе учителя названивали, ты в курсе?

– Нет. Разве?

– Именно. Григорьевна, наверное, раз десять тебе звонила и всё ругала, что она раз сто повторяла, что зачёт в три. А ты снова всё перепутал, да ещё трубку не берёшь.

– Но я правда думал, что начало в пять, и звонков я тоже, честно, ребят, не слышал! Я даже показать могу, что ничего не получал от неё... Но я-ш пришёл в итоге?

– Пришёл-то пришёл, только тебе всё равно придётся, видимо, в другой день сдавать, – в голосе Паши пусть и было негодование ко всей ситуации, но присутствовала доля сочувствия. – И как тебя Екатерина Григорьевна ещё не выгнала?..

– Да потому что обаятельный, гад! – резко отозвалась Наташа. – А у Екатерины Григорьевны мягкое доброе сердце, несмотря на свою строгость.

От таких выражений вся компания рассмеялась, даже Мухин, ни разу не засчитав это за оскорбление.

Раскат смеха прервала Динара, переменив разговор на более деловой лад:

– Кстати о ней. Она сказала, что 8 марта будет концерт от ДК, и, скорее всего, нам поставят там репетицию в пятницу.

– О боже, опять ДК, – на лице у Паши растянулась вымученная улыбка. Признаться, она была для него нехарактерна, ведь он всегда был самым инициативным учеником для концертов. – Надеюсь, там не будет той женщины, я её на дух не переношу. Как там её, Анжела, что ли... Да, точно, Анжела.

Гайнеддинова вновь блеснула одной из своих сильных сторон – умением ёмко озвучить то, что у всех на уме.

– Ого, чтобы Пашу кто-то так раздражал – это что-то новое.

– В том-то и дело, – пояснил он, тяжело вздыхая. – Не знаю – не могу и всё, неприятный мне этот человек...

– Да всё нормально, мы понимаем, – успокоила Наташа. – Честно, мне она тоже не нравится.

– Ладно, Бог с ней. Ты лучше скажи, Динар, известно, какие номера будут?

– Сказали, что поём «Маму». А ещё ты, Маш, будешь играть «Лунный свет».

– «Лунный свет»? – переспросила она. – Но я ведь его ни разу не играла на концертах.

Произведение, которого даже не было в её программе. Маня его выучила для себя, чтобы проигрывать в минуты, когда душа хотела покоя. Это действовало как целебный бальзам: часто «Лунный свет» вытаскивал её из скверного настроения и с первых нот мысленно перемещал в ночной сад, где были звёзды, прохладный воздух, исходящий от влажной земли, пробивающийся сквозь кроны деревьев серебряный луч и хрустальное озеро. Но в последнее время в её тихую обитель приходил новый гость, которого всё же не хотелось прогонять.

– Да брось, сыграешь, – уверенно заверил Пашка, опустив подбородок на сложенные на спинке стула руки. – Ты же его повторяла на днях, я слышал.

– Всё равно этого мало. Значит надо заниматься ещё.

Тот факт, что Павлик заметил, как она в кабинете вспоминала пьесы Дебюсси, ярко отозвался в сердце, пусть она и не подала виду. Ах, знал бы он только, в чём была причина этих музицирований... Уже раз пять она ругалась на себя: «Боже, ну перестань ты на него пялиться, будто не видела его никогда в жизни в этой водолазке!»

– А, и ещё, я хотела узнать, – прервала их Динара. В голосе была лёгкая перемена, хотя, возможно, чудилось это только для одной Маши. – Когда учителя обсуждали репетицию к 8 марту, Нина Викторовна сказала про какой-то ансамбль у вас с Пашей. Это когда вы успели?

Они просветили ребят в разговоре, что у них произошёл на днях: о мероприятии, что на нём будут исполнять, и насколько быстро нужно уложиться в сжатые сроки. Об импровизации они оба негласно умолчали. Они вообще с того момента ни разу не обсуждали тот случай, а Маня и подавно боялась ляпнуть что-то невпопад по этой теме.

– Ух ты, дуэт виртуозов – это сильно, – подметила Гайнеддинова, словно промурлыкав свои слова. А после того, как на улыбке прищурила веки, совсем стала походить на довольную кошку.

– Ой, нет, Динар, какие ещё виртуозы... – начала оспаривать Маша, но ей не дали закончить мысль.

– Но, по крайней мере, в рамках нашей музыкальной школы вас так можно назвать.

И всё равно Рябинина слегка поёжилась от таких громких выражений. Подобные речи звучали для неё не менее наивно и лестно, чем обожаемая младшеклассниками фраза: «Гениально!», которую те вставляли куда не попадя.

Решила вставить своих классических «пять копеек» к этой новости и Наташа:

– М-да, не знаю, всё равно, зачем вы в это ввязались? Это же теперь готовиться надо, репетировать... Я бы отказалась – сидела бы спокойно и никакой лишней заботы.

– Ну, у тебя и в планах нет идти дальше в музыку, ты то не сравнивай, – Динара слегка толкнула её под локоть, учтиво напомнив этот факт.

– Да тут быстрее бы доучиться и продать это чёртово пианино. Столько места занимает, видеть его больше не могу.

Маша с Павликом молча обменялись ироничными улыбками. Да, не всем ученикам ДШИ нравится учиться, а ещё меньше тех, кто хочет связывать свою жизнь с искусством, часами оттачивая навыки на гаммах, натюрмортах и тренировках. Для таких людей всё равно, что добровольно подписаться на пытку.

– А вот мне бы пианино в дом не помешало, у меня только старенький синтезатор. Приходится здесь заниматься...

Влада произнесла это скорее себе, вздыхая и мечтательно перебирая пальцами складки на синем сарафане. Аристократка Кравчук лишь непроизвольно фыркнула:

– Нет, я бы никогда не приходила дополнительно в музыкалку. Лучше уж на специальности тогда всё учить. А, собственно, вон, Мишка у нас сто пудово так и делает! У тебя же дома тоже нет инструмента?

– Да ну, зачем, – риторически бросил Мухин и вальяжно подошёл к окну. – И вообще-то я занимаюсь. Я и полифонию к зачёту выучил, так что, извините, с меня все взятки гладки – я добропорядочный ученик.

После этих слов он с прыжком забрался на подоконник, что оказалось огромной ошибкой – тот под натиском Мишенного веса с треском раскололся.

Ребята всех классов, услышав странный звук, отвлеклись от игр и разговоров и стали громко хохотать и показывать пальцем: «Гляньте, Мухин подоконник сломал!». Тётя Раиса, ругаясь уже не на шутку, даже начала заикаться.

Разбушевавшийся балаган услышали и с актового зала, так как на шум вышла недовольная Екатерина Григорьевна. И как только она заприметила глупую гримасу Мухина, неловко пытающийся спрятать причину сыр бора у себя за спиной, у той потерялся дар речи и, казалось, из ушей правда пошёл дым.

– Здрасьте, Екатерина Григорьевна, – безоружно произнёс Миша, улыбаясь во все тридцать два.

– Ах, да ты не только на зачёт опоздал, да ещё школу ломаешь!

Речь, как видно, к ней всё же вернулась.

– Это я не специально, я всё починю! Извините, пожалуйста, я просто время перепутал, я готов, я всё выучил, – а сам аккуратными шагами пятился в сторону лестницы на второй этаж.

– Ты куда побежал, косячник, а ну иди сюда!

Конечно, Мухина никто бить не собирался и останется он целым и невредимым, однако в догонялки поиграть всё же пришлось. Как итог: грозные предупреждения, что в следующий раз Екатерина Григорьевна лично приведёт Мишу на зачёт за руку или же просто поставит «кол», подействовали очень эффективно.

Но Мане Мишкины злоключения сейчас не сильно волновали. А вот хитрые перегляды Динары с Наташей очень даже. Снова будут эти шутки? Вновь скажут что-то с намёком, довольно кивнув на Мельникова, и обязательно после этого тихонько захихикают? Хотя Маша дала им явно понять: они с Павликом только друзья, и ей такие выходки совсем не нравятся. Не их это дело. Одной только Соне она доверяла правду – она хотя бы редко позволяла себе потешаться над ней.

– Вы так мило будите смотреться за одним роялем, – не выдержав, ехидно произнесла Наташа, после того, как оценки были озвучены, и они уже одевались в гардеробе, отойдя от мальчишек.

– Мне тоже так кажется. Интересно, как вы вообще сыграетесь...

– Так, хватит вам уже! – прервала их Маша, и после насторожено понизила голос. – Мне неприятно такое слышать, а если я про вас так начну говорить?

– Прости, Маш, ну тут всё так и просится. Вы ведь правда смотритесь! Согласись, Влад? – Динара обратилась к четвёртому человеку в их женском коллективе, стараясь тем самым выиграть мнением большинства.

– Ой нет, Владу вы сюда даже не приплетайте! Ей ваши улюлюканья совсем не интересны.

Сафонова тихо стояла рядом, не вступая в разговор, и медленно обвязывала вокруг себя шарф. Услышав своё имя, она пару раз моргнула ресницами, словно проснувшись, и с вопросом склонила голову.

– Правда, девочки, перестаньте, – протянула она. – Если Маше неприятно, значит не нужно, зачем ругаться.

– А мы и не ругаемся, – Кравчук накинула на себя пальто, не забыв сделать это самым изысканным образом. – «Ну вы только посмотрите, какие у Маши красивые зелёные глаза! Боже-боже!»

– Он так не говорил, – оспорила Рябинина. – А ты вообще мой цвет глаз, оказывается, не знаешь!

– Да ладно тебе, я уже извинилась! Каюсь-каюсь.

Недобрая погода встретила выходящих учеников сразу, дуя на их молодые лица холодным вечерним ветром и напоминая ещё пока о властвовании зимы. Однако все понимали, что в этой схватке рано или поздно одержит верх цветущая весна, и это, пожалуй, радовало большинство горожан. Среди десяток детей шли ребята и с седьмого класса, которые каким-то образом завели тему о домашних диких животных. Однако Маню меньше всего интересовало, какую бы она завела экзотичную птицу или зверька, и, пользуясь случаем, под шум поравнялась с Владой, идущей немного позади остальных.

– Спасибо тебе, – сказала она негромко, чтобы могли услышать только они вдвоём. – Что защищаешь.

– Не за что, – Сафонова не повернулась к ней, но мягкий тон давал знать, что ей не всё равно на происходящее. – Просто мне кажется, это некрасиво: зачем тогда такое говорить, если знают, что ты злишься? – она вздохнула. – Я понимаю, как иногда бывает гадко, когда лезут в твою жизнь и напридумывают всякое. Даже если это совсем пустяк.

«Пустяк ли?» – вмиг родился саркастичный вопрос. Если так, для неё это был один из самых важных пустяков. И всё же Влада была не права кое в чём: Маню обижали шутки девочек, потому что били точно в цель, и приходилось всеми силами этого не выдать. Временами даже открыто лгать, как бы после не было совестно. Наверное, также «некрасиво» было обманывать Динару, Наташу и Владу речами о высокой дружбе и «лишь глубоком музыкальном восхищении». Однако она не могла поступать иначе и утешала себя тем, что частично всё же это была правда: Павлик действительно ей симпатизировал как пианист, тут ничего не поделаешь. Будь она посмелее, призналась бы и в другой симпатии: и девочкам, и Павлику. Особенно ему.

Маша ничего не ответила. Вместо этого откинула нелепые мысли и с долей беспокойства заглянула Сафоновой в лицо. Вид у Влады сегодня был более уставший, чем обычно. Она и другие знакомые уже привыкли к её постоянным синякам под глазами, особенно выделяющиеся на бледной коже, но для незнакомца они создавали о ней впечатление как человека с вечной бессонницей, из-за чего той часто приходилось доказывать особо обеспокоенным, что они у неё с рождения. Но на этот раз она всерьёз выглядела не выспавшейся.

– Всё в порядке? – Маша решила удостовериться: вдруг не почудилось? – Ты кажешься такой утомлённой.

– Да, в порядке, – сказала она, но прозвучало совсем не в её духе – ровно, без какой-либо окраски. Но после всё-таки проскользнула лёгкая дрожь. – Просто перенервничала на зачёте. Я сделала пару помарок и боялась, что из-за этого сильно понизят оценку. Но по итогу получила «пять», и я этому рада. Просто сил уже на радость не осталось.

– Да, у меня как будто тоже.

Маша сама не заметила, как её губы неуверенно произнесли последние слова. Они не были искренними, их даже не хотелось говорить, просто сами сложились в такой последовательности. «Наверно, ужасно, когда сил не остаётся даже на что-то очень хорошее», – с горечью подумала она.

Они с Владой не были близкими подругами. Просто так исторически сложилось, что Динара и Наташа из одной общеобразовательной школы и дружили с семи лет, поэтому Сафонова с Машей проводили время чуть-чуть больше, чем с другими девочками в классе. Пусть они почти не общались вне уроков и общей компании, но были что-то вроде «товарищами по парте»: стояли рядом в хоре, обсуждали музыку, выручали на музыкальной литературе. Обе они были немного интроверты, и это им также помогло сблизиться. Но случаи, когда Катя признавалась ей в чём-то наболевшем, выпадали редко, и большинство из них приводили к неловким умалчиваниям. Подобное будто не вписывалось в их «товарищество» и в этом по факту не было ничего плохого, но Маша улавливала малую, но вину на себя. Насколько тогда это можно было назвать дружбой, раз они не могут спокойно наедине поговорить по душам?

– Эй, вы чего там волочитесь? Давайте, догоняйте нас!

Девочки не заметили, как случайно отстали от своей компании. Глядя на ребят, что зазывали их обратно, Маня невольно больше всего обратила внимание на Пашу, дружелюбно махающим им двоим. Вновь вспомнив фривольные присказки Динары и Наташи, внутри что-то колко ударило – рука крепче стиснула сумку. Но стоило только посмотреть на Владу, как боль отступила – увидеть обыкновенное человеческое сочувствие в паре добрых светлых глаз казалось сейчас самым ценным сокровищем. Кратко кивнув и понимая друг друга без слов, они ускорили шаг.

«Хорошо, что хоть при Паше они себе такое не позволяют. А может и правда я много даю поводов. Ах, поменьше бы Павлик закатывал рукава!»

***

Как бы не радовала предстоящая репетиция – ведь там можно будет пообщаться с друзьями и погрузиться в приятную подготовку к концерту, – этот день не задался с самого утра. Начнём с того, что вся семья Рябининых проспала, из-за чего Маше пришлось выйти в чём попало, практически ничем не позавтракав и наслушавшись красноречивых тирад Димки, для которого и так четыре пары с восьми часов в пятницу ощущались невероятным мучением.

В школе тоже ждало невезение: на первый урок алгебры она всё же опоздала, в честь чего учитель одарил её хмурым взглядом с чеканным: «Садись». По итогу еле получила «четыре» за работу у доски. Уже следующие несколько уроков прошли относительно гладко, если только опустить тот факт, что в спешке Маша взяла не ту часть учебника по литературе, и пришлось делить один на пару с соседом. Но как бы её на занимали горячие обсуждения творчества Салтыкова-Щедрина, разумом к тому времени практически полностью завладели идеи о пище более материальной, чем искусство. Одно утешенье – скоро можно пойти в столовую! Но и тут постигла неудача: всю перемену пришлось простоять в очередях. И когда Маша, наконец, села обедать, то была раскалена от злости до такой степени, что твёрдо решила, что пока она всё не доест, то никуда не пойдёт. Опоздать на пару минут на биологию, что в этом страшного? А вот проходить весь день голодным – превратишься в льва и спасайся, кто может.

Какого было Машино удивление, когда она увидела, что в кабинете её одноклассники уже что-то усердно записывали под диктовку биолога, и причём, похоже, достаточно давно и нечто очень важное. «Только не это, – взмолилась Маша, готовая разорвать себя на части. – Господи, это биологический диктант, я совсем про него забыла!» Учитель, заметив Рябинину у порога, лениво пожаловался, что «ученики вновь опаздывают на шестой урок», и попросил сесть на своё место. Понимая, что шансов на то, что вопросы повторят, почти нет, она пулей ринулась за парту и стала нервно доставать листок с ручкой, параллельно пытаясь уловить монотонные зачитывания биолога.

Казалось, хуже уже быть просто не могло, но как только Маша провела ручкой по клетчатой бумаге, её сковал ужас – ручка не писала. Она в недоумении оглядела стержень – чернил много, не закончились. Почему тогда не пишет? Прошлась ещё несколько раз по листу – ничего. Надавила сильнее – только помяла бумагу. В панике Маша начала растеряно оглядывать весь класс: каждый поголовно уткнулся в свою работу, у кого не спросишь – у всех только одна ручка, а некоторые просто отмахивались со словами: «Подожди, я не успеваю». Спросив у человек пяти и не найдя помощи, она вновь почему-то попробовала пописать своей, однако чернила продолжали упрямо не выводится на бумагу. «Пропади пропадом этот диктант! – хотелось вырваться из горла, пока она пыталась написать хоть что-то затупленным карандашом, а внутри закипало так, что сами собой наворачивались слёзы. – Зачем его поставили на сокращённый день, перед самыми праздниками?!»

Раздался звонок. Заполнив свой вариант лишь треть от всего, что требовалось, Маша сдала работу и умчалась из кабинета, даже не попрощавшись с одноклассниками. Не хотелось лишний раз показывать лицо – вероятно, сейчас оно всё красное от злости и слёз.

Когда Маша была теперь чётко убеждена, что этот день нельзя было уже спасти, на пути к раздевалке появились две знакомые фигуры, мимо которых всё же не хотелось проходить. Влада и Паша стояли возле окон и разговаривали – первая одетая в куртку и шапку, а второй, видимо, ещё не собирался домой. «Ну хоть что-то хорошее за сегодня», – с облегчением выдохнула Маня и поспешила к ребятам.

– Привет! Как здорово, что я вас увидела.

Её появление неожиданно встретили не с большим энтузиазмом. Оба прервали свою беседу и с долей настороженности взглянули на неё: Паша не ответил на улыбку и был чем-то явно озадачен, а Влада при виде неё нервно поджала тонкие губы.

– Привет, – первый заговорил Пашка. – А мы про тебя как раз вспоминали.

Но Рябинина была так вымотана, что поначалу и не обратила внимание на эти знаки, поэтому в том же тоне продолжила:

– Ого, как всё отлично сложилось! Ох, друзья, вы просто не представляете, какой у меня выдался ужасный день, просто с самого утра происходит какой-то кошмар! Могу рассказать, если хотите. А вы чего меня вспоминали?

– Да ничего, не важно, – скомкано произнесла Влада.

Тут уже Маша не могла не заметить очевидного – отвечают ей кратко и отстранённо, будто совсем не рады встречи и хотели что-то от неё скрыть. Хотя какие секреты могут быть от неё у Влада с Павликом? Но не успела Маша что-то спросить, Сафонова, также рвано и неловко, добавила:

– Извините, ребята, мне пора бежать, – и на прощанье обняла её и Пашу, с которым на миг обменялась тяжёлыми взглядами, и походило это, будто между ними была... договорённость?

«Обсуждали что-то про меня? – сразу перепугалась Маша. – Или ещё хуже: они уже всё знают...»

В эту секунду будто земля ушла из-под ног. Чтобы всё так нелепо развернулось? Чтобы о её чувствах узнали вот так, без её вмешательства? Нет, никогда в жизни, этого просто не могло быть, не должно было случиться! Но как, что такого могла наговорить Влада, что Павлик ведёт себя так, словно хочет избежать неудобных вопросов? Вдруг каким-то образом Маня прокололась? Вдруг Влада заметила это и решила всё ему доложить? Зачем, зачем только...

– Маш, всё в порядке? – Пашин голос вернул в прежний мир, хотя всё равно такое ощущение, что совсем скоро от отчаяния подогнуться колени. – Что у меня за ужас приключился, рассказывай.

Лицо, вроде, такое же: добродушное, располагающее, на нём почти нет следов того ледяного предостережения, что был минуту назад. Маня пыталась всмотреться в него, прочитать, найти хоть тень её жутких догадок, но стыдливо опустила веки. Страшно.

– Да ничего, не важно, – ответила она, глупо повторив по случайности фразу Влады. – Потом всё расскажу. Я лучше пойду домой, пока.

И ушла прочь. Паша успел что-то сказать ей вслед, но она не смогла ничего разобрать. А, может, просто не хотела разбирать.

Дорога обратно выдалась скверной: за ночь выпало много снега, который под утро успел сразу же превратиться холодную водяную кашу и насквозь пропитал сапоги. Даже природа была не в духе – всё шло против неё!

– Проспала, не позавтракала, не написала этот дурацкий диктант, а теперь ещё ноги промокли, – бубнила себе она под нос, с горя задыхаясь через слово. – Боже, да какие там ноги – Павлик, видимо, про меня всё прознал! Ужас. Какой стыд, да ещё таким образом!..

Одно непонятно: чтó Влада могла ему сказать? Про Динару с Наташей? Их недавний разговор с шутками? Заметила какой-то её неосторожный взгляд или жест? А может, прямо спросила, нравится ли ему Маня? Но Катя же не такая, сама говорила, что не любит лесть в чужие личные дела, а тут такое. Неужели не устояла? Вот тебе взаимопонимание и сочувствие!

Но и другая безумная мысль её не покидала: а вдруг Влада плохо относилась к издёвкам девочек, потому что сама влюблена в Павлика? И она уже во всём призналась, и теперь они встречаются, только скрывают? Маша ведь всё время повторяла, что Паша ей интересен только как друг. Да и относится он к Сафоновой с не меньшим уважением – просто из-за влюблённости Мане, может, показалось, что ей уделяют особое внимание. Получается, сама загнала себя в ловушку! Хотя ладно, это уже глупости – с чего бы им начинать встречаться? Они даже не так много общаются... Но перед глазами мелькало столько возможных сценариев, и все как один были воплощением страшного сна. Поверить можно было во всё, что угодно.

Придя домой, Маша мигом переоделась в домашнее, натянув носки потеплее, заварила чай, и стала жадно его пить, заедая оставшимися из буфетницы вафлями. Включила телевизор, но быстро осознала, что по каналам ничего сносного не показывали. Да и чай она в какой-то момент резко забросила. Единственное, что хотелось – упасть в постель, свернуться «калачиком» и, по-хорошему, заснуть, лишь бы не слышать, что клубиться в душе. Завтра ведь выходные, можно смело отдыхать. А с другой стороны – целых два дня неведенья, разве тут отдохнёшь?

Маня всё-таки решила прилечь и со временем даже потихоньку проваливалась в успокаивающий сон. Однако спала она чутко, и где-то через час шум из коридора её разбудил – Дима вернулся с учёбы. Она застала его у порога её комнаты с озадаченным видом:

– Привет. А разве тебе не нужно было куда-то идти?

Уже на середине вопроса, Маша вскочила так быстро, что заложило уши. Репетиция! Вот же сегодня свалилось невезение.

– Боже, ну почему я такая рассеянная?!

Взглянула на часы: оставалось десять минут, а на транспорте добираться не меньше четверть часа. Только опоздать ещё не хватало! Еле соображая, Маня стала второпях переодеваться и собирать вещи, бегая по всему дому, словно случился пожар. Со стороны это скорее всего смотрелось смешно, и комичности всей ситуации добавлял Димка, который продолжал стоять на месте, наблюдая за сбором в слегка коварном удовольствии.

– Ну надо же было всё забыть! – нагнетала на себя Маня. – Даже не подумала, что надо куда-то собираться. А я так не люблю опаздывать, ты бы знал... Да где же эта папка?

– Эх ты, растеряша. Что бы ты без меня делала, – брат заботливо протянул нужную папку с нотами, когда она в очередной раз обошла всю квартиру.

– Ничего не говори, а то я совсем расстроюсь, – схватив её, Маня стала застёгивать пальто, продев последнюю пуговицу только с третьей попытки, уже взялась за ручку двери, но на миг остановилась и постаралась поблагодарить как можно мягче: – Но хорошо, что ты напомнил. До скорого!

С транспортом ей повезло лишь на половину: автобус приехал сразу же, но был битком заполнен людьми. В купе с этой теснотой картину дополняли сырые ботинки, не успевшие высохнуть на батарее. «А ведь я так расстроилась после разговора с Владой и Павликом, что даже не вспомнила про репетицию. Я же все эти дни её так ждала... Что они теперь скажут? Влада вообще рядом со мной стоит в хоре, неужели совсем ничего? Точно что-то ему наболтала лишнее... "А мы про тебя как раз вспоминали" – какие у них могут быть договорённости насчёт меня? Господи, только бы Влада не умудрилась куда-то влезть. Я же попросила!».

Еле выскочив на свою остановку, Маше позвонила Нина Викторовна. Этого стоило ожидать. Та быстро протараторила что-то вроде: «Здравствуйте, я почти пришла», и, не дождавшись ответа на обратной линии, положила трубку.

Дом культуры, в котором обычно приходилось выступать, не был похож на их Детскую школу искусств. Если ДШИ внешне походила на милую женщину с белыми окошками и витражами, принимающая тебя в мягкие объятия душистых цветов из клумб, то местный ДК казался ворчливым, серьёзным стариком. Уже его внешний вид внушал пугающее восхищение своей высотой, широченной каменной лестницей и грузными, словно могучие слоны, колоннами. Внутри также всё обустроено иначе: в ДШИ актовый зал был уютной обителью, украшенный воздушными тканями в пастельных оттенках, когда как здесь намеренно не давали пройти естественному свету тёмные шторы, на потолке виднелись советские лепнины и розетки, а по бокам помпезной сцены свисали тяжёлые бархатные занавесы, приятно пахнущие стариной. Пожалуй, из-за последнего Маша всё-таки любила этот зал – в них можно было завернуться и незаметно укрыться от всех. Сейчас бы это не помешало.

Она успела пересечь половину рядов, прежде чем Екатерина Григорьевна отвлеклась от построения хора и заметила её:

– Маша, ты чего опаздываешь? Давай, быстрее!

Кратко извинившись, она встала на своё место, и практически сразу же аккомпаниатор заиграл вступление. Павлика и других одноклассников Маша заприметила сразу, как только вошла в зал, и Сафонову в том числе – она буквально находилась по правое плечо. Но сказать что-то или даже посмотреть на неё не решилась. Слишком поздно, репетиция уже началась, а разговоры в это время были под запретом. Не дай Бог ещё в неудобный момент увидеть во взгляде Влады неопровержимое доказательство всех её догадок вместе взятых. Лучше потом, после прогона.

Аккуратным, тонким сопрано Света из «Маленького трио» сольно запела первый куплет. Спустя несколько уроков она его мастерски отточила – стала заметно меньше брать дыхание и вести мелодию почти непрерывно и очень мягко:

– Руки усталые тихо опущены,

Волосы русые в узел завязаны.

Тихая моя, нежная моя, добрая моя мама,

Последнюю строчку подхватывал и повторял весь хор. Это была милая и нежная песня, с простыми стихами, однако невероятно трогательными. Фортепианное сопровождение также не отличалось пафосом – аккорды в си-бемоль мажоре звучали размеренно и тихо. Жаль, что даже такая музыка не успокаивала внутреннюю бурю в душе. «Может, взглянуть на неё разок? – сомневалась Маша. – Просто убедиться, всё ли в порядке. Вдруг я её задела, что не поздоровалась? Ну, не могу же я обижаться на Владу, пожалуй, самого доброго человека на всём свете?»

– Как уберечь тебя, как защитить тебя,

Как удержать тебя в дни быстротечные?

Неожиданно Маня услышала рядом всхлип. Еле-заметный, но из-за пианино и десяток голосов она могла спутать его с чем-то другим. Не может быть, чтобы...

– Влада, что с тобой? – Музыка прервалась на середине куплета. Екатерина Григорьевна остановила хор и с беспокойством глядела на соседку Рябининой.

Наконец, Маня обернулась: Сафонова стояла вся улита в слезах. Её мокрые стеклянные глаза теперь походили на два огромных лазурных озера. Ребята стали на неё озираться, и от этого повышенного внимания Влада невольно съёжилась, ещё больше сутулиться и хныкать. Всё, что она смогла – лишь нервно замотать головой, не в силах выдавить ничего разборчивого.

– Пойдём, моя хорошая, выйдем ненадолго. Давай?

Поняв всю ситуацию, Екатерина Григорьевна дождалась, пока Влада спустится, бережно её приобняла одной рукой, и, отдав остальным ученикам приказ вести себя тихо в её отсутствие, исчезла с ней за большими дверями.

По залу, словно эхо призраков, раздались тревожные шёпотки. Неприятные, колко царапающие по сердцу. Ведь это всё из-за Маши – она, она во всём виновата, задела подругу и заставила расплакаться при людях! Влада же так этого боится... Сколько времени она сдерживала слёзы? Как Маня не могла заметить, что между партиями прямо под её ухом билось тяжёлое дыхание?

– Маша, а ты не знаешь, что случилось? – с нижнего ряда невинно спросила скрипачка Лена из «Маленького трио». Она уже привыкла к её частым вопросам, но к этому не была готова.

– Не знаю...

«Как же это неправильно! А вдруг Влада переживала, что после случившегося мы с ней больше не друзья? А надо было всего лишь бросить один взгляд, одно слово, чтобы она не думала, что я на неё злюсь! Я же ведь правда почти не злюсь, сейчас уж точно. Да мало ли о чём они с Пашей там говорили про меня, может, и правда это были какие-то пустяки! А теперь Влада из-за меня плачет, какой ужас!»

Где-то через пару минут они вернулись. Но Сафонова не встала обратно в хор – собрала вещи и ушла, теперь уже насовсем.

Репетиция продолжилась, но Мане она не приносила никакого удовольствия. Разве сейчас это важно, когда горюет друг? А ещё ужаснее, когда горюет из-за тебя.

После хора Маню попросили остаться, чтобы прогнать сольный номер. За компанию также остались и её одноклассники: Паша, Динара, Миша и Наташа, усевшись в бордовые кресла зрительного зала. Ребята тоже выглядели слегка встревоженными, ведь причину ухода Влады так никому и не рассказали. Но больше всех, как казалось Рябининой, был сам не свой Павлик – постоянно озирался и поправлял волосы, словно не находил себе места.

«Лунный свет» она сыграла небрежно: запиналась и где-то смазывала ноты. Тихая ночная обитель никак не вырисовывалась в воображении. Это заметила и Нина Викторовна – морщинка между тонкими бровями сделала её выражение лица наполненным каким-то болезненным сочувствием.

– Видимо, ты немного её переиграла. Давай мы повторим ещё разок перед концертом, а сегодня отдохнёшь? Ничего страшного, думаю, завтра всё будет хорошо.

Маша тоже на это надеялась. Будь сейчас у неё другой настрой, она бы по-доброму отшутилась по поводу своих последних неудач, даже поделилась бы парочкой историй, например, про тот инцидент с ручкой на биологии. Но вместо этого она только бессознательно кивнула в ответ:

– Да, хорошо.

Уже собиралась уходить и радоваться хотя бы тому, что этот день наконец-то закончится, но тут Нина Викторовна обратила внимание на Пашу.

– А, точно, я же хотела послушать ваш ансамбль... Вы как, не совсем ещё устали? Пока есть возможность попробовать в большом зале.

Павлик, услышав предложение, перевёл взгляд на Рябинину, как бы вопрошая: «Хочешь?» А она даже не знала, как отреагировать – внутри была такая пустота. Непонятно, сможет ли она сейчас сыграть в паре, когда даже любимая выученная пьеса удалась так себе. Да и тем более с Павликом, которого стеснялась теперь пуще прежнего, краснея за секунды.

Тот, видимо, не считал конкретного ответа и с неуверенностью протянул:

– Ну, давайте попробуем. Один раз, для интереса.

Вновь они сидели за одним роялем. Только если в прошлый раз это был волнительный, но вместе с тем, приятный личный момент, то сейчас волнение ощущалось отнюдь не прелестным. Комок тревожных мыслей спутывался, всё сильнее стягивал узлы и давил на сердце, лишая контроля в собственных пальцах. Совсем некстати: впереди ожидал ответственный труд, не какой-то беззаботный отдых. Честно сказать, Маня всего пару раз повторяла этот ансамбль и не до конца отточила сложные фрагменты, поэтому не была уверенна, смогут ли они без запинок сыграть хотя бы пару страниц.

Первые такты начинались с неё и, слава богу, были просты до безобразия – всего несколько недолгих нот, это мог повторить даже первоклассник. Затем аккуратно подключился Паша, продублировав незатейливый мотив на октаву ниже. Через несколько мгновений они приступили к основной теме, и всё заиграло другими красками: такое необыкновенное чувство, когда в совместной работе складывалось произведение, жившее лишь в белых разлинованных листах и в разрозненных партиях. Совсем иное, как в тот вечер только что рождённая музыка прозвучала в первый и последний раз. Но особенно тяжело Мане доводилось сейчас следить за игрой и при этом не обращать внимание на свои нелепые мелочи: в попытках перелистнуть страницу она уже четвёртый раз случайно делала это одновременно с Павликом и касалась его рук; невольно отдалялась, заливаясь румянцем, когда улавливала чужое дыхание слишком близко. Надо было сконцентрироваться, не потерять ритм, забыть о всём лишнем: о чувствах, о страхе показаться какой-то неловкой, о Владе, предположения о том, что мог узнать Павлик и думать в этот момент. Забыть, что он находится здесь. Пусть таким образом и рушится вся концепция ансамбля.

Дойдя до финального аккорда, Нина Викторовна уже хотела было попросить сыграть ещё, но тут Паша её опередил:

– Нина Викторовна, давайте на этом остановимся? Простите, не знаю, как Маша, но сегодня я всё-таки устал для углублённой работы. Мы можем позаниматься вместе после праздников, как раз будет время отработать проблемные места отдельно. Суть мы уже уловили.

Маня не могла поверить: Паша не выглядел вымотанным и было слышно, что у него ещё были силы играть. А самое главное – он редко признавался в своей усталости и бросал дело на пол пути. Не его черта. Однако учитель одобрительно качнул головой:

– Да, так и поступим. Но вы в любом случае молодцы, неплохо сыграно. Собирайтесь домой, до завтра!

«Да, пожалуй, действительно неплохо», – мысленно согласилась Маша и, наверное, впервые за эту репетицию улыбнулась.

На выходе из ДК ребят уже встретил город, заключённый в ореол прохладных сумерек. Ветер был не сильный, а водяная каша застыла во льдах – теперь можно не опасаться промокнуть, однако шанс поскользнуться также оставался никем нежеланным исходом.

По пути к отдалённой остановке Динара всё же не смогла скрыть эмоций и произнесла совсем негромко:

– Бедная Влада, она так расплакалась на репетиции. Что же случилось?

В разговоре пролегла небольшая тишина. Нарушив её, Наташа кратко вздохнула и привычным движением поправила причёску:

– Да... Она ведь в последний раз плакала в 4 классе.

– Надеюсь, у неё всё хорошо. Хочется, чтобы она завтра была на концерте.

Неподалёку от девочек шла и Маня, не проронив ни слова и смотря себе под ноги – не дай Бог ещё упасть. Хотя какая разница, может, и поделом ей было поскользнуться. Отрезвило бы голову.

К её счастью, друзья не заметили её перемены в настроении и вскоре свели тему на более весёлый лад, неожиданно вспомнив ситуации с прошлых концертов. Некоторые из них обернулись для кого-то особо неприятным личным опытом – громкий тембр Наташи разносился на всю Театральную площадь, не оставляя никого неведомым.

– Ну ты подумай, Динар: впервые за столько лет я тогда забыла сменку! И вот обязательно должна была стоять ужасная грязь, чтобы я потратила пол пачки салфеток на чистку своих ботинок.

– Ну, твоя была проблема забыть туфли, – рассудительно уточнила Динара и добавила. – К слову, тебе же предлагали тогда на время надеть чьи-то.

– Смеёшься что ли? Чтобы я надела чужую обувь? Фу, мне проще полчаса отмывать свою салфетками, тем более со сцены вообще не было видно, в чём я.

– Странно, что это не произошло с Мишей, – Гайнеддинова перевела взгляд на плутающего позади Мухина.

Тот, припоминая что-то, поморщил нос:

– Да я, кажется, тогда её и забыл. Не знаю. Но, блин, этот мешок и таскать иной раз лень, и плюс – портит весь мой внешний вид.

– А с каких это пор ты у нас модник? – через плечо кинула ему с усмешкой Аристократка Кравчук. – С тех самых, когда стал носить пиджак поверх футболки с джинсами?

Миша с не меньшей ухмылкой на губах щёлкнул языком:

– Ничего ты, Наташ, не понимаешь. Это же стиль! Просто у каждого он свой, я же твой не осуждаю.

– Как будто ты в моём стиле что-то понимаешь.

– Ну и неважно! Всё равно я прав.

Пусть для приличия Маня вставляла пару фраз в разговоре, однако душа продолжала болезненно сжиматься в один огромный клубок. Как же хотелось не думать ни о чём и просто смеяться с друзьями... Вот придёт она домой, разве получится после такого заснуть? Завтра выступление, придётся сильно постараться, чтобы сделать это достойно, несмотря ни на что. Но как теперь смотреть в глаза Павлику? А Сафоновой? Если она вообще придёт...

Размышления унесли Машу так далеко, что она даже не заметила, как в какой-то момент случилось то, чего она так опасалась. Паша отделился от основной компании и поравнялся с ней в шаге.

– Я вижу, как ты беспокоишься, – начал он. Говорил мягко, аккуратно, вполголоса и заметно подбирал слова. – Я не уверен, но мне кажется, что всё-таки будет правильно тебе рассказать – ты ведь хорошо с ней общаешься, больше, чем я. Может, у тебя лучше получится придумать, как тут поступить.

Он замолчал. Жёлтый свет от фонарей мелькал в его очках, немного ослепляя, однако всё равно можно было заметить, как тёмные зрачки потеряно бегали по старым зданиям и вывескам. Вдалеке доносились споры Мухина и Наташи, ставшие теперь фоновым шумом. Чего ожидать? Насколько ужасно обстоят у неё дела? Вдруг услышит что-то вроде: «Мне всё известно, ты мне, конечно, очень дорога, но давай останемся друзьями»? От одной только паузы в его речи Маша уже мысленно паковала чемоданы и прощалась с прежней жизнью.

– В её семье случились кое-какие проблемы, – наконец, произнёс он. – Я узнал про это, когда случайно встретил Владу возле раздевалки – ей в этот момент как раз мама позвонила и всё сообщила. Она выглядела такой испуганной, хотела кому-то высказаться, а тут я попался под руку. Говорила, мама была саму на себя не похожа... Она не хотела, чтобы другие переживали за неё, и ты в том числе. Говорила, что ты ещё на днях будто почувствовала, что что-то не так, и спрашивала, всё ли в порядке, а уже тогда, как оказалось, были некие... трудности. – Павлик вновь замолчал, собираясь с мыслями. – Я поэтому так тянул – не знал, стоило было говорить или нет. Но после того, как она ушла с репетиции, решил всё же тебе рассказать, хотя бы без особых подробностей. Надеюсь, Влада простит меня за то, что я поделился с этим. Я понимаю её волнение, поэтому и хочу помощь. Ещё тогда в школе я ей посоветовал с тобой поговорить. Она, вроде, услышала меня, так что я верю, что она сама к тебе подойдёт. По крайней мере ты теперь немного осведомлена.

По телу пробежал невыносимый холод – странно, ветер по-прежнему тихий. К груди будто прицепили огромный груз, хотелось стыдливо спрятать лицо ладонями, но они лишь сжались в кулаки.

– А я думала, что...

«Ничего ты не думала! – восклицал злой внутренний голос. – Зациклилась на себе и своих проблемах, даже не сложив 2 и 2! Эгоистка... Ты же интуитивно понимала, что Влада вела себя так совсем не по твоей причине. А ещё успела обвинить её в двуличии!»

Завершить произнесённую фразу она не смогла, та больно застряла в горле. Получилось только небрежным образом оборвать себя:

– ...не важно, пустяки, – молчать было нельзя, и Маня попыталась отвлечься, обратившись к Паше. – Я поговорю с ней, если она захочет. Я не буду настаивать. Надеюсь, с её родными всё будет хорошо.

Маша старалась произнести это как можно ободряюще, однако, повернувшись к Павлику, встретила грустную улыбку.

– Не принимай это на свой счёт. Все мы люди, никто не может с точностью предугадать, что произошло у человека. Ты не телепат. Не появись я в нужное время, я бы, возможно, даже не прознал о случившемся.

– Не правда, – сразу оспорила Маша. – Ты очень чуткий и внимателен к деталям.

В воспоминаниях сразу промелькнули моменты, как Павлик отвлекал и веселил ребят всеми возможными способами, если замечал их волнение. Как всего неделю назад он спрашивал, не утомили ли Маню его сочинения, так как внешний вид у неё мог быть слегка потрёпанным. Даже сейчас он не упустил из поля зрения упадок её настроения, вероятно, ещё когда она играла «Лунный свет». Вот кто точно в непонятной ситуации не подумает в первую очередь о себе.

– Возможно, – повторил он вновь со всей серьёзностью, и взглянул ей прямо в глаза. – Но и я не телепат. Внимательность – это, конечно, хорошо, но надо учитывать, что она не всегда работает. – Вдруг уголки губ приподнялись, и Паша одарил её тёплой улыбкой. – Я посоветовал Владке поговорить с тобой, потому что был уверен, что ты точно знаешь, как её правильно поддержать. У тебя, по моему мнению, дар – делать так, чтобы на душе становилось легко.

Рука Мани, что больно впивалась ногтями в кожу, ослабла. Внутри будто распутались тугие узлы. Как же было приятно и невероятно важно это услышать... Павлик говорил так мягко, уверенно и с такой заботой, что это моментально подействовало как лекарство, исцеляя от, казалось бы, самого скверного расположение духа. Если Павлик верит, что у неё получится всё исправить и помочь подруге в беде, то Маня это сделает. Больше не поддастся злым эмоциям и не будет совершать поспешных выводов. Значит ещё есть спасение.

– От твоих слов мне самой уже стало легко.

Она еле поборола желание порывисто обнять, прижать к груди, ухватиться ладонью за тёмные волосы на затылке и позволила себе только смущённо опустить веки:

– Спасибо большое, что всё-таки поделился: мне гораздо лучше, зная о всей ситуации. Буду рада её выслушать, как только появится повод!

Оба они кивнули друг другу и невольно перевели взгляды на друзей, от которых успели сильно отстать. Уловив Пашину просьбу, что только хотела сорваться с губ, Маня, не дожидаясь, прошептала:

– Лучше им потом расскажет Влада. Сама. Если посчитает это нужным.

– Да, а то мне и так немного совестно перед ней, – Павлик виновато оскалил зубы.

– Думаю, раз она, как ты сказал, хотела со мной позже поговорить, тебе не стоит об этом беспокоиться. Пойдём, догоним?

Возвращаясь к компании, многого, как оказалось, они не упустили. Интеллектуальные споры о тонких вкусах в моде между Мухиным и Кравчук прекратились, и тема концертов заново вышла на первый план.

– Не, ты зря гонишь. По мне, мы тогда неплохо провели время, – вновь продолжал в чём-то настаивать Мишка перед Наташей.

– Да, репетиция была в центре, мы тогда даже погуляли, – Динара также добавляла аргументов в его сторону.

Маленькая Аристократка не унималась:

– Но держать нас там чуть ли не допоздна – это слишком!

– О чём речь? – догнав ребят, быстро спросил Пашка.

– Мы о той репетиции ко Дню учителя. Помнишь? Прошлой осенью, – пояснила Динара и продолжила сетовать подруге. – Ну задержали нас, ну ничего страшного, зато все вместе по проспекту погуляли.

– Так я что спорю? – выпалила она, но в последующих рассуждениях немного смягчилась. – Ладно, да, было здорово: поболтали, погуляли, какао попили... Но нам пришлось минут двадцать стоять на остановке и мёрзнуть, пока не сели в последний автобус. Я думала, мы вообще оттуда не уедем.

– Так уехали же в итоге, – своим оптимизмом Мишка прямо сиял. Настолько, что мог уже соревноваться с огромной светящейся вывеской ближайшего магазина бытовой техники.

– Извините, но я не люблю этот ваш общественный транспорт.

– Хм, а мне понравилось, как мы ехали на автобусе, – решилась высказаться Маша. – Была в этом какая-то своя романтика.

Под романтикой она, конечно, подразумевала ощущение небольшого внезапного приключения, когда все вместе они дружно гуляли по вечернему городу и были предоставлены сами себе. Затем стояли на нелюдимой остановке, гадали, как скоро приедет нужный автобус и постоянно грели друг друга болтовнёй, стаканчиками из-под какао и объятиями. А потом сели в самый конец, так, что их было не слышно и не видно: за стеклом в сумраке добродушно мелькали яркие огни, а ветер слегка доносился из форточки. Чувство чего-то уютного, родного, навсегда отпечатанное в памяти. Маня хорошо помнила тот осенний вечер, по многим причинам. Это был один из тех эпизодов, который она любила иногда прокручивать на ночь.

– Какая может быть романтика в переполненном автобусе, – Наташа в недоумении покосилась на неё. – Ты просто не знаешь, какая толпучка происходит в час пик, ты ж пешком ходишь. Покатайся так каждый день, у самой будет аллергия на все маршрутки и трамваи.

– Ехать утром в школу – совсем другое, – попыталась объяснить Маша. – Тогда мы уезжали где-то в восемь часов вечера и расходились по домам. А романтику можно найти даже в самых обыкновенных вещах, если постараться.

«Например, в вежливом жесте, сложенных крест-накрест руках или смыкающихся сонных ресницах». Детали представлялись так чётко, словно это было вчера. Но Маня больше ничего не произнесла вслух. Всё равно не поймут.

***

Как порой неожиданным образом находишь утешение в неожиданных местах. Сегодня кухня казалась настоящим островком спокойствия – уже минут пять Маша просто молча сидела за убранным столом, прижав колени к груди и задумчиво подперев голову. Ужин давно прошёл, папа с Димой разошлись по комнатам, и только мама ещё оставалась на кухне. Та решила протереть конфорки, и Маня безмолвно наблюдала за этим медитативным процессом: оранжевый свет, исходящий с вытяжки, мягко ложился на мамины покатые плечи и волосы, которые она собрала в забавный короткий хвостик. Водя губкой по поверхности плиты, мама тихонько мычала себе под нос какую-то мелодию, явно придумывая её на ходу – это была одна из многих её милых привычек. Сколько Маня себя помнит, мама всегда любила петь, в детстве особенно часто она исполняла колыбельные на ночь. Но это было очень давно. Теперь Маше вот-вот стукнет семнадцать, а родители, к большому сожалению, не молодеют: сердце невольно замирает, когда находишь на материнских ладонях новые морщины или видишь, как папа вновь подкрашивает седину краской для волос.

В этот момент Маня внезапно вспомнила про маму Влады. Интересно, что она делает в этот момент? Собирает тарелки после ужина, стелет постель или вообще не дома? А ведь завтра 8 марта, праздник. Наверное, сейчас ей не до этого – слишком сильно волнуется из-за произошедшего. В воспоминаниях промелькнуло, с какой тревогой Павлик отметил: «Говорила, мама была саму на себя не похожа...» И после этого Влада ведь всё равно пошла на репетицию. А там этот хор, где пелось именно о маме! И как только Маша не догадалась, что она расплакалась из-за песни... Понятное дело, в её ситуации никто бы не выстоял на строчках: «Как уберечь тебя, как защитить тебя, как удержать тебя в дни быстротечные?»

– О чём призадумалась, моя Манюня? – донёсся ласковый женский голос.

– Да так, о своём, – та переложила голову на колени и смежила веки. Совсем не на долго выдержала паузу. – Я позволила себе плохо подумать о человеке, который этого не заслужил. Хорошо, что не успела ничего сказать, почти поддалась эмоциям, – рукой она потёрла уставшие глаза. – Сегодня был такой тяжёлый день...

– А что стряслось? – аккуратно поинтересовалась мама, повернувшись к ней.

– Долгая история...

Которая требовала разъяснений, касающиеся её отношения к Павлику. Нет, рассказать не получится, но признаться в своих недобрых мыслях перед кем-то всё же хотелось – как бы приятный аромат овощного рагу не витал в воздухе, он не мог до конца отвлечь от внутренней пустоты.

Мама внимательно поглядела на неё снизу-вверх. Лишь после только кивнула с пониманием и какой-то теплой печалью.

– У всех бывают такие дни, – произнесла она и продолжила проводить по поверхности сухим полотенцем. Слава всему, решила не узнавать подробностей. – Но надо уметь укрощать своего маленького злого дракона, а то он так может разнести всё в пух и прах.

«Маленький злой дракон – что ж, очень точная формулировка». Склонность ко всему находить свою метафору – ещё одна особая черта матери. Иной раз послушаешь и кажется, что мир потерял выдающегося поэта.

На это Маня лишь глубоко вздохнула:

– Да, надо...

– И что же ты, из-за этого теперь переживаешь? – решётки вновь находились на своём месте. В завершении мама поставила на одну из конфорок начищенный до блеска чайник, вытерла руки о фартук и вновь повернулась к дочке. – Если не успела наговорить чего лишнего, а на душе всё равно совестно, то попробуй мысленно извиниться перед человеком. Поверь, тебе станет намного легче. Знаешь, как говорит наша тётя Марина: «Все просьбы, отправленные в космос, обязательно найдут своего адресата!»

И стала так забавно размахивать тряпкой, что Маня не смогла сдержать добрую ухмылку.

– Ладно, пойду ловить связь с космосом, – она встала из-за стола и направилась к выходу.

– Давай. Я знаю, ты у меня умница, – и напоследок мама одарила её самой красивой улыбкой.

Идея про мысленное извинение показалась Маше пусть и забавной, но неплохой. Может, правда сработает. Повезло, что тогда она не умудрилась сказать ничего из того бреда, который она накручивала на себя после школы. Произнесёшь такое вслух – сам себя рассмешишь.

В комнате продолжал царить оставленный ею бардак: стул возле шкафа превратился в бесформенное устрашающее существо из-за наваленной одежды; в попытках найти второпях нужные вещи весь стол был усыпан нотными листами, нитками, тетрадями и карандашами; на полу валялся одинокий Лисёнок – мягкая игрушка, подаренная родителями в десять лет. Его чёрные глазки-пуговки смотрели на хозяйку совсем тоскливо. Маня вздохнула, положила Лисёнка вновь на кровать и затем потихоньку навела общий порядок. И будто вместе с этой небольшой уборкой постепенно очищался и разум.

Маша распахнула окно. Прохладный воздух колол щёки лёгким морозцем. Уже темно, но в домах напротив горели огни: где-то жёлтые, где-то скорее белые или ближе к бронзе, а в каких и вовсе светил синими красками. Голые ветви тополей-великанов слегка покачивались от ветра. На улице ни одного прохожего. Тихо...

– Хороший знак, – невольно прошептала она.