Похоже, я попала 5

Глава 1

Столица встретила нас той самой, что я уже успела так хорошо узнать. Тишиной «пустых» людей. Мы крались по каким-то задворкам, жались к стенам домов, прячась в густых тенях, и я видела людей с послушными, совершенно безразличными глазами. Никто не улыбался, не хмурился и не ругался. Просто делали то, что должны.

Убежище, которое для нас подготовил Дмитрий, оказалось большим подвалом под одной из его лавок. Кроме нас с Иваном и Садко, здесь уже собрались все наши. Фёдор, как грозовая туча, сидел в самом тёмном углу, обхватив руками колени. С ним подвал сразу стал казаться теснее раза в два. Рядом с ним, на каком-то ящике, примостился Соловей-Разбойник. Он сосредоточенно чистил маленьким ножичком яблоко и был похож на ястреба, готового в любой миг сорваться с ветки.

И, конечно, сам Дмитрий. Он стоял посреди комнаты, как всегда одетый с иголочки, и с видом полководца перед решающей битвой тыкал пальцем в карту города, разложенную прямо на перевёрнутой бочке.

— Дворец — это крепость, — сказал он, когда мы подошли ближе. Голос у него был деловой и сухой. — Стены высокие, на каждом углу железные стражи Князя. Ходят днём и ночью. Пытаться прорваться с боем — чистое самоубийство.

— Мы прорвёмся, — глухо прорычал Иван. Его огромная ручища сама легла на рукоять меча. В глазах мелькнул жёлтый звериный огонёк. — Мы им ворота снесём.

— И поляжем там все, как один, — спокойно ответил Дмитрий, даже не поднимая на него глаз от карты. — Против его железяк грубая сила бесполезна. Тут нужен план.

Все замолчали, глядя на карту. Дворец на ней был обведён жирным красным кругом, и этот круг казался мне неприступной стеной.

«План у меня есть! — тут же запищал у меня в голове Шишок. — Надёжный, как… как моя любовь к орехам! Слушай сюда: мы все тихонечко разворачиваемся и очень-очень быстро бежим отсюда! Куда-нибудь, где тепло и много вкусных шишек!»

— Есть другой путь, — раздался вдруг тихий голос.

Все головы, как по команде, повернулись к Садко. Бывший гусляр до этого момента сидел на перевёрнутом ведре, съёжившись так, что его почти не было видно. Но сейчас в его глазах блестел слабый огонёк.

— Я ведь при дворе служил, — продолжил он уже увереннее. — Я знаю то, чего ни один стражник не знает. Под дворцом прорыта целая сеть тайных ходов. Для слуг, для скоморохов… Для тех, кому не положено по парадным залам шастать. По ним можно было незаметно пронести обед в царские покои или пробраться из оружейной прямо в бальный зал.

Дмитрий заинтересованно вскинул бровь.

— И где же вход в эти твои замечательные тоннели?

— В том-то и беда, — тяжело вздохнул Садко. — Когда Железный Князь власть захватил, он первым делом приказал все эти ходы запечатать. Завалить камнями и запереть на железные засовы. Он ведь тоже про них знал. Но… я помню, где они. Помню каждый поворот и ступеньку.

В подвале снова повисла тишина. И все почему-то уставились на меня. Я прямо кожей почувствовала, как на мои плечи лёг тяжёлый груз их надежд. Завалено камнями, заперто на железо… Ну да, кто же у нас специалист по железу?

— Железо — это ко мне, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже. — Если там обычные замки и решётки, я их открою. В пыль превращу. С камнями, конечно, сложнее будет, но… можно попробовать их ослабить. Заставить рассыпаться потихоньку.

Лицо Дмитрия озарила его знаменитая ослепительная улыбка.

— Великолепно! Просто великолепно! Значит, план вырисовывается. Садко будет нашим проводником. А Ната нашим тараном и универсальной отмычкой!

— Я пойду первым, — коротко бросил Соловей-Разбойник, отшвыривая яблочный огрызок в угол. — Проверю, нет ли там ловушек. Эти железные твари вполне могли и под землёй засаду устроить.

— Мы с Иваном прикроем, — прогудел Фёдор, поднимаясь. Он посмотрел на меня своим прямым, серьёзным взглядом, и от этого взгляда мне стало немного спокойнее.

— Отлично, — кивнул Дмитрий. — Но пока вы будете играть в кротов, вся стража дворца должна смотреть в совершенно другую сторону. Им нужно представление. Громкое, яркое и очень отвлекающее, а это уже моя забота.

Он потёр руки с таким видом, будто был фокусником, который вот-вот покажет свой лучший трюк.

— Я устрою в городе такой переполох, какого столица не видела со времён нашествия кочевников. На Торговой площади вдруг, совершенно случайно, вспыхнет чей-нибудь склад с тканями. В это же самое время в двух разных концах города мои люди затеют грандиозную драку стенка на стенку. А вишенкой на каравае… — он хитро подмигнул мне, — …станет «чудесное явление огненного змея» прямо над купеческими рядами. Немного пороха, бочка с маслом, пара тряпок и ловкость рук. Уверяю вас, у стражников голова пойдёт кругом. Они будут носиться по всему городу, как ошпаренные кошки, и им будет совершенно не до того, что творится у них под ногами.

План был дерзким, даже безумным. Но он у нас был и другого не предвиделось.

«Ну всё, приехали, — обречённо простонал Шишок. — Подземелья! Там же темно, сыро, пауки и ни одного пирожка! Ната, может, передумаем, а? Я даже готов пожертвовать своим достоинством и попросить этого франта в бархате взять меня с собой на змея смотреть! Там хоть весело будет!»

Я мысленно велела ему замолчать и ещё раз обвела взглядом своих спутников. Мрачная решимость на лице Ивана. Спокойная уверенность Фёдора. Хитрый азарт в глазах Соловья. Деловая суета Дмитрия, который уже отдавал какие-то тихие распоряжения своим людям. И Садко, в чьих глазах вместо привычной вины наконец-то появилась цель.

— Когда выступаем? — спросила я, обращаясь к Дмитрию.

Он посмотрел на меня, и его улыбка стала серьёзной.

— Как только стемнеет.

***

Пока остальные, шёпотом переговариваясь, проверяли оружие и подтягивали ремни, я забилась в самый дальний и тёмный угол нашего подвала. Подперев подбородок кулаком и пыталась унять гул в голове. План Дмитрия, конечно, был хорош, даже слишком хорош в своей наглой простоте. Устроить в городе переполох, поджечь пару складов, спровоцировать драку у таверны, а самим под шумок проскользнуть во дворец… В этом определённо был его лисий стиль. Но я снова и снова возвращалась мыслями к главному.

Хорошо, мы проберёмся во дворец. Допустим, нам повезёт, и мы доберёмся до тронного зала. Может, мы даже сможем одолеть железных стражей и схватить самого Железного Князя. Но что потом? Что делать с тысячами людей, которые бродят по улицам с пустыми, счастливыми улыбками? Они ведь даже не поймут, что их освободили. Что делать с настоящим Царём и Василисой, запертыми в собственных телах, словно в темнице? Источником всей этой беды был не Князь. Точнее, не только он. Настоящим сердцем этой заразы был тот, кто дарил людям тишину и отнимал души. Молчун.

Нужно было оружие против него и его пустоты.

«Может, попробуем на них очень громко покричать? — деловито пискнул Шишок у меня в голове. — Или, ещё лучше, пощекотать! У меня есть план: ты отвлекаешь, а я подкрадываюсь с пёрышком! От щекотки кто угодно сначала дар речи потеряет, а потом обретёт, чтобы высказать всё, что он о тебе думает! Проверенный метод, на себе испытывал!»

— Заткнись, пожалуйста, — пробормотала я, пряча улыбку.

Щекотка — это, конечно, гениально, но вряд ли поможет против магии, заперевшей волю на семь замков. Нужно было что-то, что сможет влезть прямо в голову и повернуть там какой-то заржавевший рычажок. И тут я вспомнила…

Вспыхнул в памяти один из тёплых летних вечеров в Вересково. Мы с Аглаей сидели на крыльце её избы, от которой пахло сушёными травами и дымом. Я, перебирая пахучие пучки зверобоя, спросила её шутки ради, есть ли в её арсенале что-то вроде приворотного зелья. Аглая тогда очень строго на меня посмотрела и отрезала, что такими глупостями не занимается, потому что нет ничего хуже и злее насильно навязанного чувства. А потом, смягчившись, добавила с хитрой усмешкой: «Вот зелье от вранья сварить можно. Или чтоб язык развязался у самого заядлого молчуна. Есть такие травки, болтушки их в народе кличут. Но от них потом больше мороки, чем пользы. Человек такое про себя расскажет, о чём и думать-то боялся, что потом сам себе не рад будет».

Травки-болтушки. Тогда это показалось мне просто забавной деревенской байкой. Сейчас — единственной, пусть и призрачной, надеждой.

Я решительно поднялась на ноги и подошла к Дмитрию. Он как раз давал последние наставления какому-то совершенно невзрачному мужичку, который, судя по всему, и должен был «случайно» поджечь склад с зерном.

— Дима, мне нужна твоя помощь, — сказала я без предисловий.

Он тут же обернулся, и вся его деловитая суетливость мгновенно испарилась. Он посмотрел на меня серьёзно и внимательно.

— Всё, что угодно, моя ведьма. Говори.

— Мне нужны травы. И ещё кое-что. Я попробую сварить… противоядие.

Я быстро перечислила ему всё, что смогла вспомнить из того разговора с Аглаей, добавив от себя ещё пару странных компонентов, которые, как мне подсказывала моя дурацкая интуиция, могли усилить эффект. Пустырник — чтобы успокоить сердце и снять первый шок. Корень валерианы — но не для сна, а чтобы пробиться сквозь туман в голове. И ещё… я, запинаясь, попросила его достать мне немного медной стружки и толчёного янтаря. Я сама не знала почему, просто почувствовала, что это нужно. Медь — проводник. А янтарь… он как застывший кусочек солнца, как капля живого тепла.

Дмитрий слушал меня очень внимательно, не перебивая и не усмехаясь. Его лицо было непроницаемым.

— Будет сделано, — коротко кивнул он и тут же отдал пару тихих приказов своим людям, которые растворились в тенях подвала.

Не прошло и получаса, как передо мной на перевёрнутом ящике стоял походный котелок, а рядом лежали маленькие холщовые мешочки со всем, что я просила. Дмитрий умудрился достать всё, даже в этом парализованном, сонном городе. Иногда мне казалось, что он и впрямь может достать луну с неба, если это понадобится для дела.

Я принялась за работу. Это было совсем не похоже на то, как учила меня Аглая. Там всё было по правилам, выверенным веками. Щепотка того, три капли этого, мешать по движению солнца, шептать древние слова. Здесь я действовала наобум, как слепой котёнок, полагаясь только на чутьё.

«Ну и вонища! — тут же заныл Шишок, когда я бросила в кипящую воду первую горсть какой-то пахучей травы. — Ната, ты точно зелье варишь, а не отраву для клопов? Хотя, если подумать, эти молчуны и есть клопы. Серые и тихие. Пьют кровь из города. Может, и сработает!»

Я не отвечала, полностью сосредоточившись. Моя сила, как тонкие пальцы, тянулась к каждому листочку, к каждому корешку, пытаясь понять его суть. Трава «болтушка», она не заставляла говорить, она была похожа на деревенскую сплетницу — снимала внутренние запреты, делала мысли лёгкими, летучими, готовыми сорваться с языка. А вот этот корень… он был упрямым и колючим, он будто дёргал за ниточку, которая вела к самым потаённым страхам. Опасно. Но, кажется, именно то, что нужно.

Глава 2

Я добавляла компоненты один за другим, прислушиваясь к тому, как меняется настроение отвара. Он то мутнел, становясь похожим на болотную воду, то вдруг светлел и делался прозрачным, как слеза. То начинал злобно шипеть, то успокаивался и лениво пускал пузыри.

«Так, а теперь что? Медную проволоку туда собралась кидать? — с ехидцей поинтересовался мой фамильяр. — Рецепт отменный! Суп из топора и то выглядит аппетитнее. Ты бы хоть орешков для сытности добавила! Моих любимых!»

Я взяла щепотку медной стружки и высыпала в котелок. Отвар зашипел, как масло на раскалённой сковороде, и на мгновение окрасился в ядовито-зелёный цвет. А потом я добавила янтарь. И вот тут произошло что-то невероятное.

Как только золотистая янтарная пыль коснулась поверхности, зелье перестало шипеть. Оно вдруг загустело, потемнело, а потом в самой его глубине вспыхнул крохотный золотой огонёк. Он был похож на светлячка, запутавшегося в ночной реке. Я почувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу.

Это был последний штрих. Я взяла котелок обеими руками и, закрыв глаза, влила в него немного своей силы. Не той, разрушающей, что превращала железо в ржавую пыль, а другой — живой, тёплой и упрямой. Той самой, что заставила петь целый город. Я не приказывала зелью. Я просила его. Просила найти ту самую клетку в чужой душе и не ломать замок, а тихонько его отпереть. Дать птице шанс хотя бы просунуть голову между прутьями и посмотреть на мир настоящими глазами.

Когда я открыла их, зелье в котелке выглядело совершенно иначе. Оно стало густым, почти чёрным, и в его тёмной глубине плавали мириады золотых искорок, похожих на крохотные звёзды. От него шёл странный запах — горький, как полынь, и одновременно сладкий, как липовый мёд. Запах надежды и отчаяния в одном флаконе. Гремучая смесь.

Я осторожно перелила тягучую жидкость в небольшой пузырёк, который мне дал Дмитрий. Зелье получилось нестабильным, я это чувствовала каждой клеточкой. Оно было живым и капризным. Я понятия не имела, как оно сработает. Может, заставит молчуна заговорить. А может, просто сведёт с ума или вообще не подействует.

«Ну что, готово твоё варево? — с сомнением протянул Шишок. — Выглядит красиво, не спорю. Как ночное небо в баночке. Но что-то мне подсказывает, что бабахнуть оно может так же знатно. Ты хоть сама-то его пробовать не собираешься? А то развяжется у тебя язык, и ты всем тут расскажешь, кто тебе больше нравится — этот хмурый Медведь или напудренный Лис!»

Я крепко зажала пузырёк в ладони. Он был тёплым и слегка вибрировал, словно внутри билось крохотное, испуганное сердце. Это было моё оружие. Непредсказуемое, опасное, созданное на грани науки и колдовства. И применять его придётся вслепую. Напряжение перед вылазкой стало ещё сильнее. Теперь к нему добавилась новая нотка — жгучее любопытство и страх перед неизвестностью, которую я сама же и создала.

***

Ночная столица встретила нас тишиной, мы крались вдоль стен домов, словно воры, стараясь держаться в тени. Далеко на востоке полыхало зарево — это люди Дмитрия всё-таки подожгли какой-то склад. С другой стороны доносились пьяные вопли и звук бьющегося стекла там, судя по всему, начиналась потасовка, которую купец тоже обещал устроить для отвода глаз. Город не спал, он бился в лихорадке, и этот хаос был нам только на руку.

Садко шёл впереди, уверенно и быстро, будто родился на этих тёмных улицах. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на крики и далёкий огонь. Его взгляд был устремлён себе под ноги, на камни мостовой, которые он, казалось, знал наперечёт. Наконец, мы вышли на какую-то маленькую, заваленную мусором площадь. Наш проводник остановился у остова сгоревшего дома, черневшего на фоне багрового неба пустыми глазницами окон.

— Пришли, — шёпотом произнёс он и ткнул пальцем в груду битых кирпичей и гнилых досок у фундамента. — Вход там.

Соловей-Разбойник, лёгкий, как пёрышко, тут же метнулся вперёд. Он присел на корточки, потянул носом воздух, прислушался к чему-то, что мог слышать только он один, и коротко кивнул. Мол, чисто. Фёдор и князь Иван, не говоря ни слова, подошли к завалу. Огромные, как валуны, кулаки охотника и жилистые руки князя заработали слаженно и быстро. Камни и обломки с глухим стуком полетели в стороны, поднимая тучи едкой серой пыли, от которой я тут же закашлялась. Очень скоро под мусором показалась приземистая, окованная почерневшим железом дверь.

Я шагнула к ней. Замка не было, но дверь держали два толстенных засова, намертво вросших в дерево и покрытых таким слоем ржавчины, что казалось, они стали с дверью одним целым. Я протянула руку, едва касаясь холодного, шершавого металла. Моя сила, уже привычно проснувшись внутри, тёплой волной потекла по венам к кончикам пальцев.

«Обожаю эту часть! — радостно запищал в голове Шишок. — Сейчас будет фокус-покус! Ната, давай, преврати эту ржавую гадость в бесполезную труху! Чтобы и следа не осталось!»

Я закрыла глаза, сосредоточившись. Ржавчина под моими пальцами вдруг запузырилась, словно закипела. Железо жалобно застонало, меняя цвет. Оно стало тёмно-бурым, потом рыжим, а через секунду просто осыпалось на землю мелкой пылью, которая тут же смешалась с грязью. Иван тут же налёг на дверь плечом. Та заскрипела, заупрямилась, но всё же поддалась, с протяжным стоном отворяясь и выдыхая нам в лицо волну ледяного, затхлого воздуха. В нос ударил запах плесени и сырой землёй.

Путь был свободен.

— Ну, чего встали? Пошли, — бросил Соловей, уже заглядывая в чернильную темноту подвала.

Но Садко даже не шелохнулся. Он застыл у входа, глядя в чёрный провал, и его лицо в неровном свете далёкого пожара стало белым, как бумага. Его била мелкая дрожь, будто от сильного озноба.

— Я… я не могу, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Иван резко обернулся. Его густые брови сошлись на переносице, образуя суровую складку.

— Это ещё что значит «не могу»? Ты же нас привёл.

— Не могу, — повторил Садко, отступая на шаг назад. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. — Вы не слышите…, а я слышу. Оно там. Совсем близко. Дыхание Молчуна. Оно тянется оттуда, из-под земли, как могильный холод.

Он посмотрел на меня умоляющим взглядом.

— Я боюсь. Мне так страшно, что дышать нечем. Если я сделаю ещё хоть шаг, оно снова меня схватит. Я опять стану его куклой и безвольной шарманкой. Я лучше умру здесь и сейчас, чем ещё раз это переживу. Простите меня.

В тишине его слова прозвучали оглушительно. Я видела, как скривился от досады Соловей, как нахмурился Дмитрий, просчитывая что-то в уме. Один лишь Фёдор смотрел на гусляра без всякого осуждения, с тяжёлым, мрачным пониманием в глазах.

«Трус! — тут же вынес свой приговор Шишок. — Я так и знал! Болтун несчастный! Как языком молоть, так он герой, а как в тёмную дыру лезть, так сразу в кусты! А ещё говорил, что вину искупить хочет!»

Но я не злилась. Я видела перед собой не предателя, а человека, который один раз уже заглянул в такую пропасть, что чуть не лишился души. И сейчас он нашёл в себе мужество не прыгать туда снова по своей воле.

— Но я не собираюсь отсиживаться, — вдруг неожиданно твёрдо произнёс Садко. Он выпрямился, и дрожь почти унялась. В его глазах вместо страха появилась упрямая решимость, та самая, что я видела у него на площади, когда он смотрел на свои разбитые гусли. — Я не воин. И меч не моё оружие. Моё оружие — музыка.

Он повернулся ко всем нам, и в его голосе больше не было ни дрожи, ни вины. Садко взял себя в руки, поборов последние остатки страха.

— Вы спуститесь туда, в темноту, чтобы ударить в самое сердце этой заразы. А я останусь здесь. Я пойду по деревням и городам. И я буду играть. Но не ту музыку, что высасывает из людей жизнь. Я буду играть песни, от которых хочется жить, смеяться, плакать и драться за свою землю. Пусть это будет всего лишь один инструмент против его мёртвой тишины. Но она зазвучит. Я заставлю их вспомнить, что они живые, а не куклы. Это будет мой бой. И я его не проиграю.

Он поклонился нам. Просто, без пафоса. А потом развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь, растворившись в тенях ближайшего переулка.

«Хм-м-м… — задумчиво протянул Шишок после долгой паузы. — А ведь он не так уж и глуп! Это же гениальный план! Зачем лезть в сырую, вонючую нору, где нет ни орехов, ни пирожков, когда можно ходить по деревням, бренчать на скрипке и получать за это и орехи, и пирожки, и вообще всё, что душа пожелает? И аплодисменты, опять же… Уважение… Пожалуй, я одобряю. Очень дальновидный молодой человек!»

Дмитрий, который до этого стоял с мрачным лицом, вдруг тихо хмыкнул.

— А парень-то с головой, — сказал он с ноткой невольного восхищения. — Это же гениально. Пока мы будем вырезать эту заразу здесь, в столице, он начнёт лечить всехс другого конца. Отличный второй фронт.

Я смотрела вслед Садко, и на душе было странно. Немного грустно, но в то же время светло и тепло. Он нашёл свой путь. Не такой, как наш, но не менее важный. Он показал мне, что бороться можно по-разному. Что даже один человек с гуслями в руках может стать оружием. Что надежда — это не то, что тебе кто-то даёт. Это то, что ты сам создаёшь из тишины и отчаяния.

— Пора, — глухо сказал Иван, возвращая меня на землю.

Он первым шагнул в темноту. За ним бесшумной тенью скользнул Соловей. Фёдор подошёл ко мне, ободряюще сжал моё плечо своей огромной ладонью и тоже скрылся в чёрном провале.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный, пахнущий плесенью воздух подземелья заполняет лёгкие. В руке я крепко сжимала маленький тёплый пузырёк со своим «языкоразвязывающим» зельем.

Мы спускались в логово врага. А где-то там, наверху, под красным от пожаров небом, остался человек, который пошёл своим путём. И он тоже вёл свой бой. И эта мысль почему-то придавала мне сил.

Глава 3

Тьма, в которую мы шагнули казалась густой, почти осязаемой субстанцией, что наваливалась на плечи тяжёлым ватным одеялом. Воздух здесь застоялся столетиями, пропитавшись запахом сырой земли, могильной плесени и той особой, пыльной тоской, которая обитает лишь в местах, куда веками не заглядывал солнечный луч.

Соловей-Разбойник, скользивший в авангарде, извлёк из недр своих необъятных карманов маленький фонарь. Внутри него за стеклом бился тусклый огонёк, больше похожий на умирающего светлячка, чем на надёжный источник света. Его жалких усилий хватало ровно на то, чтобы выхватывать из бархатного мрака скользкие, покрытые слизким зеленоватым налётом камни под ногами да низкий потолок, который давил на психику, угрожая вот-вот сомкнуться и раздавить нас, как букашек.

«Ну и курорт! — тут же заныл у меня в голове Шишок. Домовой предусмотрительно залез ко мне под рубаху, устроившись на груди тёплым комком, и теперь торчал из-за ворота, вертя головой, как пушистый, недовольный перископ. — Сыро, темно, воняет, как в погребе у деда Анисима, когда тот забыл там квашеную капусту на три года! Ната, оглянись! Тут ни одной приличной шишки, ни завалящего орешка! Мы точно идём к спасению мира, а не прямиком в желудок какому-нибудь подземному глисту-переростку?»

— Цыц, ёлочный паникёр, — едва слышно прошипела я, стараясь не отставать от Фёдора. Его широкая спина, обтянутая кольчугой, маячила передо мной надёжным ориентиром, заслоняя половину обзора.

Мы двигались гуськом, стараясь не шуметь, что в этой акустике было задачей почти невыполнимой. Впереди бесшумной тенью, сливаясь со стенами, тёк Соловей. За ним шагал Иван — живое воплощение богатырской мощи. Потом я, стараясь дышать через раз, следом Фёдор, а замыкал наше траурное шествие Дмитрий. Я слышала, как он сзади тихонько, но витиевато чертыхается каждый раз, когда его безупречно начищенный сапог попадал в очередную лужу с неизвестной жижей. Этот «франт» даже в преисподней умудрялся беспокоиться о чистоте своих манжет и фасоне камзола.

— Варварство… — донеслось сзади брезгливое бормотание. — Это не подземелье, это какая-то выгребная яма истории. Мой портной не переживёт этого зрелища.

Тоннель петлял, как пьяная змея. То он сужался так, что приходилось протискиваться боком, обдирая локти о шершавый камень, то вдруг распахивался в небольшие залы-гроты, где эхо от каждого шага металось под сводами.

Постепенно я заметила, что атмосфера начала меняться. Влажный холод отступал, сменяясь сухим, колючим теплом. Запах плесени выветрился, уступив место резкому, першащему в горле духу серы и чего-то палёного.

— Чувствуете? — глухо спросил Иван, поднимая руку и останавливая отряд. — Жарко стало. Как в бане, только веников не хватает.

И впрямь, от стен начало веять жаром, словно за камнем работала гигантская печь. Мы прошли ещё полсотни шагов, завернули за угол и замерли. Перед нами открылась огромная пещера. Потолок её терялся где-то в непроглядной вышине, а пол представлял собой дымящееся плато, испещрённое сетью трещин. Из этих разломов, как из ран земли, поднимался едкий пар и сочился тусклый, зловещий красноватый свет, окрашивая всё вокруг в тона преисподней. Казалось, мы спустились в самое преддверие пекла, и где-то здесь черти уже греют котлы.

И тут они появились.

Сначала послышался звук — сухой скрежет камня о камень, смешанный с шипением капли воды, упавшей на раскалённый камень. Из ближайшей широкой трещины, лениво и плавно, выползло существо. Оно напоминало чудовищную помесь ящерицы и бульдога, раздувшуюся до размеров упитанного телёнка. Кожа твари была чёрной, как антрацит, и словно потрескавшейся; сквозь эти трещины просвечивал внутренний огонь, пульсирующий багровым светом в такт дыханию. Существо подняло уродливую треугольную голову и уставилось на нас маленькими, абсолютно чёрными глазами, в которых не было ни зрачков, ни жалости.

«Мама дорогая, роди меня обратно! — взвизгнул Шишок так, что у меня зазвенело в ушах, и мгновенно нырнул глубоко под рубаху, оставив меня наедине со своим страхом. — Ящерка-переросток! С подогревом! Ната, это не наши клиенты, бежим!»

Не успела я и рта раскрыть, как скрежет раздался со всех сторон. Из других разломов, перетекая через камни подобно живой лаве, показались ещё две твари. А потом ещё. Через мгновение нас взяли в кольцо не меньше дюжины этих огненных саламандр. Они не спешили нападать, действуя с пугающей слаженностью хищников, загоняющих дичь. Они просто медленно расползались по периметру, отрезая путь к отступлению своими горящими телами.

— К бою! — коротко рявкнул Иван.

В пещере со звоном и хищным скрежетом блеснула сталь, отражая багровые отсветы. Иван и Фёдор привычно встали спиной к спине, образовав живую крепость. Соловей тенью метнулся в сторону, за валун, и я лишь мельком увидела, как в его руке хищно сверкнул длинный засапожный нож. Дмитрий, несмотря на своё щегольство, действовал быстро: он благоразумно оттеснил меня себе за спину, выхватив из-за пояса узкий стилет, который в его руке казался хирургическим инструментом.

— Ната, прошу не высовываться, — процедил он сквозь зубы. — Здесь становится жарковато для вашей комплекции.

Одна из саламандр, самая крупная, с гребнем раскалённых шипов на спине, вдруг широко разинула пасть. В её глотке, как в топке паровоза, на мгновение вспыхнул ослепительно-белый огонь. Резкий выдох — и в сторону Ивана ударила струя густого, почти жидкого пламени. Князь едва успел выставить щит. Огонь с рёвом лизнул дерево, обитую железом, и щит мгновенно почернел, занявшись весёлым костерком.

— Ах ты ж пакость! — рыкнул Иван, отбрасывая пылающую деревяшку.

Началась неразбериха. Мечи воинов со звоном отскакивали от шкуры саламандр, твёрдой, как гранит, оставляя на ней лишь белёсые царапины. Твари были неуклюжими на вид, но пугающе быстрыми в броске. Они то и дело плевались короткими сгустками огня, заставляя наших отскакивать, перекатываться и танцевать на раскалённых камнях. Воздух мгновенно наполнился запахом палёной кожи и раскалённого металла.

Я стояла как вкопанная, судорожно сжимая кулаки. Моя сила разрушителя, та, что обращала в прах замки и разрушала ржавчиной пушки, здесь была бесполезна. Это были живые существа, плоть и кровь, пусть и огненная. А я не убийца. Я механик, чёрт возьми!

— Ната, сделай что-нибудь! — крикнул Дмитрий, изящно уходя пируэтом от огненного плевка, который едва не подпалил его роскошный камзол. — Нас сейчас зажарят, как гусей!

Я смотрела на этих существ. На пульсацию магмы в их жилах. На яростное пламя, вырывающееся из глоток. И вдруг меня осенило. Этот огонь был не магией и не оружием. Он был их биологической сутью. Они не были злыми порождениями тьмы. Они просто жили здесь, в этом аду, это был их дом, их экосистема. А мы — вирусы, вторгшиеся в организм. Убить их всё равно что пытаться затушить вулкан кружкой воды. Неправильно и глупо.

«Они горячие, — прошептала я сама себе, чувствуя, как пот течёт по виску. — Слишком горячие. Словно перегретые системы. Их нужно просто… охладить. Сбросить температуру реактора».

Я закрыла глаза, отгораживаясь от рёва пламени, звона стали и матерных выражений Соловья, доносившихся из-за валуна и потянулась своей силой, но на этот раз искала не дефект в кристаллической решётке металла. Я искала баланс. Вспоминая ощущение ледяной родниковой воды, от которой ломит зубы. Свежесть утреннего тумана в низине. Прохладу, исходящую от первого снега. Я собрала все эти ощущения и воспоминания о холоде в один тугой, звенящий комок энергии. Моя сила «воды». Не физической жидкости, а концепции. Энтропия покоя. То, что тушит не огонь, а саму кинетическую энергию молекул.

Я сделала шаг вперёд, выйдя из-за спины Дмитрия, прямо навстречу ближайшей саламандре, которая как раз раздувала зоб, готовясь плюнуть огнём в Фёдора.

— Ната, назад, дура! — прорычал он, занося меч, но я его уже не слушала.

Я резко вытянула вперёд руки, ладонями наружу, и выпустила этот комок.

Волна пронеслась по стенам тоннеля и ударила в саламандру. Тварь вздрогнула всем телом, словно поперхнулась. Огонь в её глотке захлебнулся, сжался в точку и погас с жалобным пшиком. Багровое, яростное свечение под её шкурой начало медленно тускнеть, меняя спектр с ослепительно-белого на спокойный, уютный оранжевый, как угли в камине под утро. Она моргнула, и в её чёрных глазах вместо ярости промелькнуло что-то похожее на глубокое, сонное удивление.

Я направила поток дальше, расширяя влияние холода, накрывая ею одну ящерицу за другой. Эффект был мгновенным. Они замирали, переставали шипеть и плеваться. Их движения становились вялыми, ленивыми, как у мух осенью. Ярость, кипевшая в их крови, остывала, превращаясь в дремоту. Я не убивала их, не гасила искру жизни. Я просто переводила их в спящий режим.

Бой закончился тишиной. Иван застыл с поднятым обломком щита. Фёдор опустил меч, глядя на тварей с открытым ртом. Саламандры больше не атаковали. Они стояли, покачиваясь, медленно моргали, а потом, одна за другой, начали так же лениво и плавно разворачиваться и уползать обратно в свои раскалённые трещины, чтобы греться. Самая крупная, вожак, на мгновение задержалась, посмотрела на меня мутным взглядом, зевнула, выпустив облачко пара, и скрылась в багровом свечении недр.

В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих камней. Пар из трещин стал гуще, смешиваясь с моим магическим холодом.

— Что… что это было, во имя всех святых? — выдохнул Дмитрий, опуская свой теперь уже совершенно бесполезный кинжал. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — смесь суеверного страха, восхищения и чисто научного любопытства вивисектора. — Ты их… заморозила?

— Успокоила, — хрипло ответила я, чувствуя, как дрожат колени от отката силы. — Просто понизила градус. Во всех смыслах.

Я и сама не до конца понимала, как это вышло. Я просто знала, что так было нужно.

Фёдор молча подошёл ко мне, убрал меч в ножны и положил тяжёлую, как могильная плита, ладонь мне на плечо. В его глазах я не увидела страха. Только глубокое, молчаливое уважение солдата к тому, кто умеет решать проблемы без крови.

Мы прошли через опустевшую пещеру, ступая по прихваченным инеем камням. Путь был свободен. И я впервые по-настоящему поняла, что Яга имела в виду, называя меня «настройщиком». Иногда, чтобы починить механизм мира, не нужно бить по нему кувалдой. Нужно просто вернуть детали в состояние покоя. Даже если эти детали сделаны из живого огня.

Глава 4

Мы топали по этим бесконечным катакомбам, кажется, уже целую вечность. После той жуткой пещеры с огненными ящерицами, от которых на одежде остался стойкий запах гари, тоннели снова стали до противного холодными и сырыми. Дышать было тяжело, воздух казался густым, старым и «жёваным», будто им дышали уже тысячи раз до нас. Каждый наш шаг отдавался гулким, одиноким эхом, которое тут же умирало, задушенное давящей тишиной.

Я шла, сунув руку в карман и до боли сжимая в пальцах маленький, гранёный пузырёк с последним зельем восстановления. Он был тёплым и легонько вибрировал, словно живой, и эта вибрация была единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью и не дающей окончательно свалиться в пучину отчаяния.

— Долго ещё? — буркнул Соловей, пиная камешек.

— Пришли, — глухо отозвался Иван.

Вскоре узкий, извилистый коридор выплюнул нас в просторный, почти идеально круглый зал. И мы все, как по команде, замерли.

Прямо перед нами возвышалась Дверь. Именно так, с большой буквы. Огромная плита, высеченная, казалось, из цельного куска чёрного оникса, впитавшего в себя мрак самой ночи. Её поверхность была испещрена странной, почти стёршейся от времени резьбой — спирали, завитки, непонятные руны, от взгляда на которые начинала болеть голова. Ни ручек, ни петель, ни замочной скважины. Просто глухая, монолитная стена, говорящая всем своим видом: «Вам здесь не рады».

— Вот она, — голос Ивана прокатился под сводами, как камнепад в горах. — Если верить бредням Садко, за ней прямой ход под тронный зал.

Но самое странное было не в двери. Прямо перед ней, лениво покачиваясь в воздухе на уровне моей груди, висел ключ.

Он был до смешного маленький, ржавый, кривой и какой-то весь жалкий. Обычный амбарный ключ, какой можно найти в любом заброшенном сарае или выкопать на грядке вместе с репы. Но он висел в воздухе сам по себе, игнорируя гравитацию, и от него исходило едва заметное, желтоватое свечение, а сам он мелко подрагивал, будто от озноба.

— Эй, железяка! — первым не выдержал Соловей-Разбойник. Он шагнул вперёд, заложив руки за спину с видом важного ревизора. — Ты, я так понимаю, и есть местный страж? Открывай давай, у нас время уходит, нам некогда тут с тобой в гляделки играть.

Ключ вздрогнул, будто его ударили, и медленно, с противным скрипом, повернулся в нашу сторону.

— Ох, опять… — проскрипел он. Голос у него был дребезжащий, старческий, наполненный вселенской скорбью и занудством, как у вахтёра в общежитии, которого разбудили в три часа ночи. — Опять вы, люди. Вечно вам куда-то надо. Вечно вы куда-то несетесь, сломя голову. И чего вам дома не сидится? Тепло, каша на столе, мухи не кусают… Нет, надо переться в темноту, беспокоить великие артефакты…

«Ну вот, приехали! — тут же заверещал в моей голове Шишок, высунув нос. — Говорящая отмычка! Да ещё и с комплексом вахтёра! Ната, давай я ему сейчас проведу политинформацию? У меня есть пара очень убедительных аргументов! Например, вот тот булыжник! Он выглядит очень дипломатично!»

— Нам нужно пройти, — сказала я твёрдо, стараясь, чтобы голос не выдал усталости. — Пожалуйста, открой дверь. Это вопрос жизни и смерти.

— Открой, открой… — передразнил меня ключ своим скрипучим фальцетом, сделав в воздухе пируэт раздражения. — Легко вам говорить! «Открой»! А вы подумали, что там, за дверью? А? Не подумали! А я вот знаю. Постоянно. Сотни лет вишу и знаю. За каждой дверью что таится? Правильно, неизвестность! А в неизвестности что? Сквозняки! Хаос! Ужас! Разочарование! И пыль! Вот что! Нет уж, увольте-с. Лучше сидеть здесь, в знакомой, уютной темноте. Тут всё понятно. Стабильность! Вот главная ценность бытия!

Иван сжал кулаки так, что костяшки побелели, а кожаные перчатки жалобно скрипнули. Фёдор рядом с ним начал раздувать ноздри, как медведь, учуявший мёд, только вместо мёда тут пахло неприятностями.

— Кончай философствовать, ржавый кусок лома, — прорычал Иван, делая шаг вперёд. — Открывай, или я эту дверь вместе с тобой в порошок сотру. И никакая магия тебе не поможет.

— Вот! Вот! Я же говорил! — тут же истерично заверещал ключ, шарахаясь в сторону на пару метров и отчаянно мигая своим тусклым светом. — Агрессия! Грубость! Немотивированное насилие! Вечные спутники любых перемен! Нет, нет и ещё раз нет! Я хранитель покоя и устоев! Я принципиально отказываюсь сотрудничать с маргинальными элементами! Я всё сказал!

«Да он же просто трус! — догадался Шишок, и в его писклявом мысленном голосе прорезалось откровенное, глубокое презрение. — Такой же, как тот гусляр, только железный! И вонючий! Ната, ну давай его стукнем, а? Ну пожалуйста! Один разочек! Он меня бесит своей демагогией!»

Я видела, что мужчины уже на пределе. Фёдор взялся за рукоять меча, Соловей в сердцах сплюнул на древний пол. Даже Дмитрий, который поначалу с интересом рассматривал этот феномен магии, теперь морщился, как от зубной боли. Они были людьми действия, привыкшими рубить гордиевы узлы, а не развязывать их, и эта левитирующее «недоразумение» выводила их из себя.

Но я вдруг поняла. Ключ не был злым. Он был старым, одиноким и напуганным. До смерти напуганным переменами. Как я сама когда-то, когда попала в этот мир.

Я сделала шаг вперёд, поднимая пустые ладони в примирительном жесте.

— Постой. Мы не причиним тебе вреда. Убери меч, Ваня. Мы понимаем тебя. Тебе просто страшно.

— Страшно? Мне?! — возмутился ключ, выпрямляясь в воздухе и пытаясь выглядеть выше. — Ха! Какая чушь! У меня философская позиция, барышня, основанная на многовековом эмпирическом опыте! Я видел, как за этой дверью менялись цари, рушились династии, лилась кровь рекой! И всё из-за чего? Из-за глупого зуда что-то поменять! А в итоге? Всё возвращается на круги своя, только дверь поцарапана! Так зачем дёргаться?

«Затем, что там, за дверью, могут быть пирожки! — не выдержал Шишок, и его ментальный крик едва не оглушил меня. — Или орехи! Или хотя бы кладовка с вяленым мясом! А здесь что? Камни, плесень и твоё нытьё! Ты не хранитель стабильности, ты пробка от бочки с прокисшей капустой! Бюрократ дверного проёма!»

Ключ замер, покачиваясь, будто прислушиваясь к мыслям. Он, конечно, не слышал Шишка, но волна моего раздражения, смешанного с весельем, до него докатилась.

— Ты боишься не ужаса, — тихо, но твёрдо сказала я, глядя прямо на него. — Ты боишься, что всё изменится, и ты станешь не нужен. Что эта дверь откроется раз и навсегда, и твоя миссия закончится. Что тебе придётся искать новое место в мире, который ты не знаешь. Но ведь… иногда новое может принести не только боль, но и свободу.

Я говорила, а сама думала о себе. О том, как я цеплялась за прошлое, за свой ноутбук, за кофемашину, за привычную рутину прошлой жизни. Этот маленький, ржавый, невротичный ключ был моим отражением в кривом зеркале подземелья.

— Мы не бросим тебя тут висеть, — пообещала я. — Что бы ни было там, за дверью, мы пройдём этот путь. И если она останется открытой, мы найдём тебе новое дело. Настоящее. Будешь, например… открывать царскую сокровищницу. Или дверь в Главную Царскую Библиотеку. Там тихо, тепло, пахнет старыми пергаментами и очень важно.

Ключ надолго замолчал. Он висел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как маятник старых часов. Видно было, что в его маленьком железном мозгу идёт титаническая борьба.

«В библиотеку! _ — фыркнул Шишок. — Ну ты и сказочница! Кому нужны пыльные фолианты, когда есть кухня?! Скажи ему про погреб с сырами! Скажи про винный подвал! Вот это карьера!»

— В библиотеку… — задумчиво, с ноткой мечтательности проскрипел ключ. — Это, конечно, звучит интригующе… Там тихо. И пыльно. Я люблю пыль, она неизменна как вечность. Но… всё равно страшно. А вдруг там сквозняки? Ржавчина…

И тут я решилась на блеф. Маленькую, но гениальную ложь во спасение.

— А ещё, — добавила я, понизив голос до заговорщицкого шёпота и наклонившись к нему, — мне по секрету сказали, что там, за дверью, сидит Железный Князь. И он подписал указ о модернизации. Он хочет заменить все старые, душевные ключи ручной работы, вроде тебя, на свои новые магнитные карты. Бездушные штамповки. Он говорит, вы — пережиток прошлого, неэффективный металлолом. Говорит, от вас только скрип и никакой эргономики.

Эффект превзошёл все ожидания. Ключ затрясся от негодования, его тусклое свечение вспыхнуло ярко-алым цветом ярости.

— Что?! Заменить?! Меня?! Уникальный артефакт эпохи Раздробленности?! На магнит?! — он взвился под потолок, делая мёртвую петлю. — Да я этому дворцу служил, когда его прадед ещё пешком под стол ходил и в горшок промахивался! Да я… да я… Ах он, технократ недоделанный! Механизм бездуховный! Ну всё! Моё терпение лопнуло! Это война!

С боевым кличем рассерженного шмеля он пулей метнулся к двери. На её чёрной, гладкой поверхности, повинуясь его приближению, вдруг вспыхнула и проявилась замочная скважина, светящаяся магическим светом. Ключ с громким, победным щелчком вошёл в неё и провернулся с такой силой, что посыпались искры.

— Получи, модернизация! — взвизгнул он.

Раздался оглушительный скрежет, будто с места сдвинули саму земную ось. Древние, чудовищные механизмы внутри стены пришли в движение, застонав и захрустев после векового сна. Каменная плита дрогнула.

С протяжным, тяжёлым гулом, от которого задрожали наши зубы и посыпалась каменная крошка с потолка, огромная дверь медленно, мучительно начала отъезжать в сторону, открывая зевающее чернотой жерло прохода.

Ключ вылетел из скважины, тяжело дыша или имитируя одышку и дымясь от трения.

— Вот! Прошу! Путь открыт! Идите и скажите этому… реформатору, что старая школа ещё покажет кузькину мать! А я… я, пожалуй, тут в нише пережду. В библиотеку я всегда успею, а вот под горячую руку попадать не хочу.

Он юркнул в какую-то тёмную щель в стене и затих, только слабый огонёк мерцал в глубине.

Мы остались стоять перед разверзнутой пастью прохода. Оттуда, из темноты, тянуло не просто сыростью. Тянуло могильным холодом, властью и опасностью. Запахом остывающей стали и злой, несгибаемой воли.

Мы были у цели. Финишная прямая. Встреча с Железным Князем была уже не за горами, а за порогом. И глядя в эту тьму, я почему-то знала точно: то, что нас там ждёт, будет страшнее огненных ящериц, опаснее всех ловушек и уж точно несговорчивее болтливых ключей.

— Ну, с богом, — перекрестился Иван и первым шагнул в темноту.

Глава 5

Мы вылезли из подземелья прямо в чей-то винный погреб. Судя по запаху дорогого вина и пыли, это была одна из многочисленных лавок Дмитрия. После холодного, пахнущего сыростью воздуха подземелий, ночная прохлада столицы должна была показаться настоящим спасением. Но что-то было не так.

Воздух был чистым. До жути чистым. Обычно в городе пахнет дымом из труб, лошадьми, свежим хлебом из пекарни или помоями из канавы. Город пахнет жизнью. А здесь не пахло ничем. Словно мы очутились в склянке у аптекаря.

Осторожно, стараясь не шуметь, выглянули из тёмного переулка на улицу. И я застыла, не в силах сделать и шага.

Город был идеален. Камни мостовой блестели так, будто их только что вымыли с мылом. Стены домов свежевыкрашенные, ни единой трещинки. В окнах, даже тёмных, стёкла сверкали в призрачном свете луны. Но эта красота была холодной, неживой. Как в нарядной гробнице.

И по этой гробнице ходили люди. Или то, что ими казалось.

Женщина в простом, но ослепительно чистом платье подметала крыльцо. Её метла двигалась вверх-вниз, вверх-вниз. Так монотонно и размеренно, что можно было сверять часы. На её лице не было ни тени усталости или усердия. Просто пустота. На углу застыли двое стражников. Они не разговаривали, не оглядывались по сторонам. Просто стояли, как две куклы в витрине.

Но самым жутким были их глаза. Пустые и стеклянные. Они смотрели, но не видели. В них не было ни радости, ни злости, ни любопытства. Ни-че-го.

«Что-то мне тут совсем не нравится, — попробовал пискнуть у меня в голове Шишок, но его голос был тихим и слабым, будто пробивался через толстый слой ваты. — Ната, тут… как-то… тихо… и пусто…»

И он замолчал. Впервые за всё время, что я его знала, мой болтливый, вечно голодный и паникующий фамильяр просто затих. Я почувствовала, как он съёжился у меня за воротом рубахи, превратившись в маленький, испуганный колючий комочек. Эта давящая пустота высасывала из него саму жизнь, состоявшую из болтовни и мыслей о еде.

Моя собственная сила, которая обычно бурлила во мне, как весенний ручей, сейчас будто превратилась в густой, холодный кисель. Этот город был полной её противоположностью. Здесь не было места хаосу, случайностям, ошибкам. Не было места жизни в её грязном, шумном и неправильном виде. Только порядок. Мёртвый, безупречный порядок.

Я перевела взгляд на своих спутников. Дмитрий, который даже в грязи подземелий умудрялся выглядеть элегантно, сейчас ссутулился, и его дорогой камзол казался поношенной тряпкой. Его лицо, обычно живое и насмешливое, стало серым и неподвижным. Он смотрел на свой родной город, на улицы, где когда-то проворачивал сделки, флиртовал с красотками и строил свою торговую империю. А теперь видел лишь огромный, безупречный механизм. Я видела, как дёрнулся уголок его губ, но привычная усмешка так и не появилась.

Фёдор стоял рядом, огромный и тихий, как скала. Он не смотрел на людей-кукол. Он смотрел на свои кулаки. Огромные, мозолистые кулаки охотника, которые он медленно, до хруста в суставах, сжимал и разжимал. В его светло-серых глазах плескалась глухая, бессильная ярость. Он, человек леса, привыкший к простой и понятной жизни, смотрел на это извращение и не находил слов. Только скрежет зубов, который я скорее почувствовала, чем услышала.

Вдруг за спиной раздался низкий, утробный рык. Я обернулась. Князь Иван, который до этого держался позади всех, больше не мог терпеть. Он рухнул на четвереньки, и на моих глазах его тело начало ломаться и меняться. Кости затрещали, вытягиваясь, плечи раздались вширь, лицо вытянулось в звериную морду. Через мгновение на его месте уже стоял огромный серый волк. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, а из глотки вырывалось непрерывное, полное омерзения рычание. Его жёлтые глаза горели ненавистью к этому мёртвому порядку и к этой тишине, к этой пародии на жизнь.

Вдалеке послышался ровный, методичный лязг. Из-за угла показался патруль. Два механических волка, собранных из чернёного железа, шагали в ногу. Их рубиновые глаза-линзы безразлично осматривали улицу. Они прошли мимо нашего переулка, даже не повернув головы. Мы были для них просто частью пейзажа. Они не искали врагов. Они просто следили, чтобы ничто не нарушало идеальный порядок.

Когда лязг их шагов затих вдали, я наконец смогла выдохнуть.

Мы столкнулись с чем-то новым. С чем-то куда более страшным, чем армия железных солдат. Там была ярость, была битва и жизнь, пусть и враждебная. Здесь же не было ничего. Только пустота, завёрнутая в красивую обёртку порядка и чистоты.

Здесь не было явного насилия. Никто никого не бил, не сажал в тюрьму. Людям просто… отменили их души.

Я посмотрела на пустые улицы, на кукольные домики, на своего замолчавшего фамильяра, на друзей, переполненных бессильной яростью. И поняла, что наша задача была куда сложнее, чем просто победить тирана.

***

Дворец внутри оказался ещё более мёртвым, чем город снаружи. Мы ступали по пустым, гулким коридорам, и каждый наш шаг отдавался звонким эхом, будто мы брели по дну огромного пустого котла. Здесь было до жути чисто и тихо. Натёртые до блеска каменные полы отражали холодный свет луны, что сочился сквозь высокие стрельчатые окна, и казалось, будто мы идём по воде. На стенах висели огромные гобелены со сценами охоты и каких-то древних битв, но краски на них поблёкли, а лица героев казались такими же безжизненными, как и всё вокруг.

Не было слышно ни девичьего смеха, ни шарканья ног слуг, ни скрипа дверей в палатах. Только наши собственные шаги и сдавленное дыхание, которое вырывалось изо рта белыми облачками пара.

Нужное место мы нашли почти сразу. Двери в тронный зал оказались чуть приоткрыты, и из узкой щели лился ровный, немигающий свет от сотен свечей, горевших в гигантской люстре под потолком. Соловей, который двигался легче и тише лесной тени, прижался к щели, замер на секунду, а потом молча поманил нас рукой.

Мы осторожно заглянули внутрь. И то, что мы там увидели напугало нас больше любого войска из мёртвого железа.

Тронный зал был полон людей. Вдоль стен, выстроившись в ровные ряды, стояли бояре в своих лучших кафтанах, расшитых золотом и самоцветами. Их лица были спокойными, на губах играли лёгкие, блаженные улыбки, а руки были послушно сложены на круглых животах. Они не шевелились, совсем. Просто стояли, как наряженные для ярмарки куклы.

На высоком резном троне сидел Царь-батюшка. Седая борода лежала на груди, на голове красовалась соболья шапка, а в ослабевших руках он держал скипетр и державу. Но глаза его были пустыми, как у рыбы. Он смотрел прямо перед собой, и в его взгляде не было ни единой мысли. Просто красивая, богато одетая оболочка.

А рядом с ним, на ступеньку ниже, на приставном кресле из тёмного дерева, развалился Добрыня.

Я спокойно стояла и смотрела на этого лицемера, но Иван, стоявший за моим плечом, напрягся так, что я услышала, как скрипнула его кожаная куртка. Я вспоминала лубочные картинки, которые продавали на ярмарках: на них Добрыня Никитич всегда был с открытым, честным лицом и доброй улыбкой. Человек, сидевший у трона, не имел с тем героем ничего общего. Его холёное, сытое лицо лоснилось от самодовольства, а пухлые губы были поджаты в брезгливой усмешке. Он лениво покачивал на коленях свой огромный меч, будто это была какая-то безделушка, и с явным наслаждением оглядывал застывших в почтении бояр.

— …и передайте купчишке Захарову, — его громкий, зычный голос в мёртвой тишине зала прозвучал оглушительно, — что если он до заката не принесёт в казну двойную подать за свои склады, то завтра его старший сынок отправится служить. В пограничные войска. На самый север. Думаю, это быстро освежит ему память.

Один из бояр, стоявший ближе всех, медленно, словно заводная игрушка, кивнул.

— А что до жалоб из Матиево, что им там провианта не хватает… — Добрыня лениво зевнул, небрежно прикрыв рот ладонью. — Скажите им, чтобы поменьше ели. Для здоровья полезно. Всё, можете идти.

Бояре, как один, синхронно поклонились и, развернувшись, так же механически, не глядя по сторонам, потекли к выходу.

Я смотрела на Добрыню, и во мне поднималась волна негодования. Богатырь наслаждался властью. Он упивался каждой секундой своего триумфа, каждым мгновением унижения этих людей, которые ещё вчера, возможно, были куда знатнее и богаче его.

И тут моя сила дёрнулась. Сама. Я этого не хотела. Просто что-то внутри меня, какая-то злая, упрямая правда не смогла больше на это смотреть. Я почувствовала, как от меня к Добрыне потянулась тонкая, невидимая ниточка. Моя сила пыталась сделать то, что умела лучше всего, это вернуть всё к началу. Она хотела содрать с него эту маску сытого высокомерия, эту жестокость, вернуть того самого богатыря с картинки.

Но нить, коснувшись его, не нашла отклика. Она будто увязла в чём-то липком и вязком, как горячая смола. Сила Добрыни, его собственная воля, его выбор — всё это создало вокруг него плотный, непробиваемый кокон. Он не был обманут. Он был согласен принял эту новую роль, вжился в неё, и она стала его настоящей кожей. Моя сила, что умела лечить и возвращать, здесь была бесполезна. Нельзя вернуть к истокам того, кто сам сжёг за собой все мосты.

«Вот оно что… — наконец-то подал голос в моей голове Шишок. Он был тихим и злым, без капли обычного нытья. — Этот не сломан, Ната. Этот гнилой изнутри. Он не кукла. Он кукловод. Маленький, но очень довольный собой».

За моей спиной раздался тихий, сдавленный рык Фёдора. Его лицо окаменело, а в глазах, устремлённых на Добрыню, плескалась такая чёрная ярость, что мне стало страшно. Он смотрел на того, с кем, возможно, когда-то стоял плечом к плечу, и видел предателя.

— Удивительно дёшево, — прошептал Дмитрий мне на ухо, и в его голосе звенела ледяная насмешка. — Душу, оказывается, можно купить не только за вечную любовь или покой. Некоторым достаточно кресла поближе к трону и права решать чужие судьбы.

Добрыня тем временем поднялся, потянулся с таким хрустом, что стало слышно даже нам, и, бросив на безвольного царя презрительный взгляд, направился к выходу из зала. Он прошёл совсем близко от нашего укрытия, и я почувствовала тяжёлый запах дорогого вина и сытной еды, исходивший от него. Он был доволен и счастлив. И это было самое страшное.

Мы молча отступили назад, в спасительную темноту коридора. Картина, которую мы увидели, расставила всё по своим местам. Здесь были не только жертвы сладкой отравы. Были и те, кто с радостью принял новый порядок и увидел в этой мёртвой тишине возможность урвать свой кусок.

Добрыня был не просто обманутым воином. Он был одной из опор этого нового, страшного мира. И теперь я точно знала: его нельзя было «исцелить» или «разбудить». Такую гниль можно было только вырезать.