Погрешность - том 2

Глава 1. Периферия и дефицит

Колесо опять ухнуло в колею, повозку качнуло вбок, и Силан перехватил девочку левой рукой, чтобы не сползла с соломы. Правая рука тяжело лежала на колене – он давно её не чувствовал, только иногда на ухабе стреляло тупой тяжестью под лопаткой. Малая не проснулась. Он сидел на задке повозки, свесив ноги, придерживал её здоровой рукой и смотрел назад – на тракт, что уползал из-под колёс.

Старик шёл у самой морды лошади, не понукая. Лошадёнка была старая, рёбра наперечёт, и зимняя шерсть слезала с неё клочьями от голодной зимы. Колёса резали бурую жижу до глины, глина чавкала, отпускала колесо с неохотой. Тракт тут раскис вконец, в наезженных колеях стояла талая вода с радужной плёнкой поверху. Пахло мокрой землёй и прелым листом, а поверх всего – конским потом, и лишь иногда доносился запах маленьких жёлтых цветов, что одиноко торчали вдоль дороги.

Силан провожал глазами серые камни, которые один за другим уходили назад, и считал их про себя, как когда-то считал посты, обходя стену. Считать было нечего и незачем. Но пока в голове шёл ровный счёт, там не ворочались тяжёлые и грустные мысли.

По левую руку тянулся лес, и Силан держал его краем глаза, не поворачивая головы. Мокрые деревья стояли близко к обочине, лес не просматривался вглубь даже на десяток шагов, но корни ещё не вылезали на тракт, а замерли в глубине.

Парни ушли вперёд и вбок, в подлесок у обочины, где земля посуше. Лука нёс палку, сшибал ею прошлогоднюю крапиву, Ян приотстал и копался под кустом, согнувшись в три погибели.

— Гляди, ещё! — донеслось оттуда. — Тут их целая семейка.

Они выбрались на дорогу мокрые до колен, и Ян нёс перед собой подол рубахи кулём, бережно. В подоле лежали сморчки – бурые, ноздреватые, в налипшей хвое, штук с десяток.

— Бабка, гляди, чего набрали, — Лука сунулся к повозке, дыша горячо и часто.

Старуха сидела с краю, свесив ноги, и, не глядя, протянула руку, перебрала грибы заскорузлыми пальцами, понюхала один.

— Этот не клади, — она выкинула сморчок в грязь. — Старый больно, слизь одна. Остальные сполоснёшь, как встанем. Сырыми в рот не суйте, сомлеете.

— Да помню я, — буркнул Лука, но в голосе не было обиды, одна усталая радость, что нашли.

Силан смотрел на грибы и прикидывал, насколько сытным будет сегодня ужин. Крупы ещё оставалось немного, грибы дадут сладость и сытность; их нашли больше, чем вчера, значит, будет получше. Порции каждый день выходили разные, смотря чего и сколько находили, но делили на всех: старикам давали побольше – без еды те ноги не могли двигаться; малой и парням – по полной тарелке; а себе – что останется. Пусть и немного, но горячее и вкусное.

Солнце поднялось, туман рассеялся, и к полудню стало даже припекать в спину. Старик остановил лошадь там, где обочина была травянистой и сухой, у поваленного давным-давно ствола.

— Постоим, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Пущай пощиплет, пока тепло и травка сочная. По теплу она ест в охоту, а вечерами еле-еле, больше топчется без толку.

Он выпряг лошадь сам, освободил, потрепал по шее, пустил на траву. Лошадёнка опустила морду и пошла обрывать молодую поросль вдоль ствола.

— Слышь, — старик опустился рядом на ствол, кряхтя и растирая колено ладонью. — Ось бы поглядеть. Задняя шатается, я слышу, как идёт. Как встанем – подобью клин, а сейчас не лезу: без подкладки только хуже размочалю.

— Доедем, — сказал Силан.

Старик кивнул, будто это слово было чем-то важным и меняло его жизнь. Он вообще говорил не затем, чтобы ему ответили, а затем, чтобы вслух рассказать о своих мыслях. Силан это ценил: дед заранее говорил, что и как надо делать, спокойно и прямо. Умения работать с деревом ему было не занимать: старик смолоду рубил избы, ходил с артелью по дворам – где сруб поднять, где венец сменить. Такой опыт не исчезает.

Всё это они уже обсуждали сотни раз, новых тем для разговора не было, вот и повторяли друг другу одно и то же, и каждый делал вид, что слышит впервые.

— У нас в деревне, — старик повёл бородой в никуда, — артели справные были, хоть куда. На зиму даже в город уходили – там и в стужу работа, руки завсегда нужны, — а к теплу домой, кто с деньгой, кто с зерном на посадку. Город – он что, ему всё мало, всё ему руки нужны, если стройка идёт.

Замолчал он резко, осёкся, испуганно глянул на Силана, будто сболтнул лишнее.

Силан не ответил. Слово «город» придавило грудь, как давит перед сильной грозой левую лопатку – уже привычно, но всё равно ощутимо и неприятно.

В городе он был сыт. Тёплый хлеб поутру. Каша с салом в общей миске, и можно было не доедать, оставить. Стена под рукой, гладкая, чищеная, и за стеной – спокойно. Он стоял на той стене целым человеком, с двумя руками, на двух ногах, и думал, что так будет всегда.

Малая завозилась у него за спиной, села в соломе, протёрла глаза кулаком. Силан нашел сухарь, полил водой из баклаги, чтобы размяк, и сунул ей. Она взяла обеими руками и принялась грызть с краю, сосредоточенно, как зверёк. Он смотрел, как она ест, и в груди у него как будто бы что-то таяло, когда он глядел на чумазую девочку.

Старуха отошла к опушке и рвала что-то у самой кромки – приседала, щупала, обрывала и складывала в передник. Вернулась с пучком тёмной сухой травы и каких-то свежих, едва проклюнувшихся листьев.

— На вечер заварю, — сказала она Силану, словно отчитываясь. — Душицы тут нет ещё, рано, а вот это пойдёт.

— Завари, — сказал он.

К жилью вышли под вечер. Не деревня – три двора у дороги, серые, вросшие в землю, с провалившимися кое-где плетнями. Но из одной трубы шёл дым, и это уже было неплохо.

Силан остался на повозке. Дальше десятка шагов он не ходил без нужды: если походить, потом нога ноет полночи, сустав перетирался быстро, и он берёг ногу для случая, когда не пойти будет нельзя. Парней он послал одним взглядом, и они пошли – Лука впереди, Ян за ним, оба разом ссутулились и сделались меньше, как делаются меньше все, кто идёт просить хлеба и чувствует при этом неловкость.

На крыльцо вышел заспанный мужик с топором у пояса, он держал его не агрессивно и не замахиваясь, а привычно, опустив книзу. Долго слушал, не пуская во двор. Силан со своего места читал разговор по плечам и рукам: парни просили работу, мужик отказывал, потом думал, ткнул рукой за угол, на поленницу. Значит, не прогнал.

Кололи дотемна. Силан слышал издали ровный стук: Лука бил, Ян подносил и складывал, и стук этот был хороший, рабочий. За это им вынесли чугунок горячего варева, жидкого, но с крупой, и старуха разлила по их посудинам, считая на всех. И ещё мужик высыпал Луке в подставленную шапку горсть семян, бурых и мелких – репа, должно быть, или брюква, – и Лука нёс эту горсть к повозке, как несут полную до краёв воду, боясь расплескать.

— На развод, — сказал он, ссыпая семена в холщовый мешочек, где уже что-то перекатывалось на донце, и затягивая горловину. — Бабка, тут на грядку хватит, если дойдём.

— Дойдём, — сказала старуха.

Заночевали уже на тракте, отъехав от дворов с версту, на сухом взгорке между двумя камнями. Силан выбрал место сам, он приметил его ещё с повозки: оба камня стояли крепко, в стороне от леса, и трава тут была живая, не та мёртвая щётка, что растёт в дурных местах. Старик распряг лошадь, стреножил, пустил пастись на длинной верёвке. Парни натаскали валежника. Огонь занялся не сразу – дерево было сырое, дымило, плевалось, но вскоре разгорелся.

Старуха повесила котелок, бросила туда сморчки и горсть крупы, заварила в отдельной кружке свою траву. Налила Силану. Он пил мелкими глотками – горячее, горьковатое, пахнущее летом, которого ещё не было, — и тепло расходилось от груди и живота по всему телу. Нога отпускала. Малая сидела у него под боком, привалившись, и смотрела в огонь не мигая.

— Дядя Силан, — Ян ковырял палкой угли, и искры выстреливали столбиком. — А расскажи опять. Про деревни.

Силан отхлебнул ещё. Он знал, о чём просят. Просили об одном и том же каждый второй вечер, и каждый раз он рассказывал, и каждый раз они слушали так, будто впервые.

— Есть такие деревни, — начал он негромко, глядя в огонь, а не на них. — Не как эти, что мрут. Большие. Стоят на промысле – где лес рубят, где глину жгут, где ткут. И при них заводы.

— Это что – заводы? — Лука подобрался ближе.

— Машина такая. Иногда большая, иногда поменьше, — Силан повёл здоровой рукой, показывая размер. — Сама работает. Мужики туда дерево подносят, или глину, или стебли да шерсть, а она за то доски делает, или плитку, или ткань, или полосы металла – без счёту. И деревня тем и живёт: и соль на неё берёт, и зерна сколько надо, и всё, что ещё торговцы привозят. Избы там крепкие, да в каждой печка. Бывает, что и на пол кладут доски или даже плитку.

— И людей берут? — тихо спросил Ян. — Чужих?

— Берут. — Силан сделал паузу, и в паузе была вся правда, которую он в неё не пускал. — Там рук всегда мало. Старику работа, и бабке работа, и вам, оглоедам.

Парни молчали, грея ладони о костёр, и в глазах у них стоял этот завод – большой, тёплый, а при нём изба и место.

Силан видел такой завод. Их отряд тогда послали в одну деревню: мужики не справлялись сами, лес подступил вплотную, камни-защитники вокруг затянуло мхом и корнями. Они простояли там всё лето. Обдирали камни от наросшей корки, рубили подлесок, что лез к самым плетням. Так и теснили лес обратно, день за днём, пока вокруг деревни снова не стало светло и просторно. А в карьере, посреди всего, работал завод. При нём кашлял старик-смотритель, что-то обметал, что-то подвигал, а машина выдавала плитку – ровную, гладкую, ещё тёплую изнутри. Все мужики в том карьере глину добывали и подносили, плитки убирали.

Той деревни давно уже нет. Завод стал года через три после их ухода: смотритель помер, а другого, кто умел бы, не нашлось, и деревня стала выживать как все – добычей кристаллов из леса. Заводов, которые он застал живыми, хватило бы на пальцах одной руки, и все они отжили своё при нём же. Той сказочной деревни, какую парни сейчас рисовали себе, глядя в огонь, не было больше нигде, и Силан знал это лучше всех, кто грелся у костра.

— Найдём, — сказал он, допивая остывшую траву. — Спать давайте. Утро уже скоро.

Огонь сгребли, придавили землёй. Повозку Силан с вечера поставил так, чтобы оба колеса упёрлись и не съезжала. На дно набросали соломы, поверх – обе шкуры, что у них были, лысые, вытертые до кожи, но две. Залезли все разом, бок к боку, плотно: старик с краю к лесу, за ним старуха, потом парни, потом малая, и Силан с другого краю, к дороге. Так грелись друг об друга, потому что одежды на всех не хватало даже сидеть, не то что спать. Чужое тепло шло сквозь рубаху – тёплое, живое, – и под этим теплом тело наконец расслаблялось и засыпало.

Малая забралась к нему под бок и сунула холодные ступни ему между голеней, отогреться. Он не отдёрнул. Подоткнул под неё край шкуры, прикрыл здоровой рукой, и она почти сразу обмякла, провалилась в сон.

Он лежал на спине, глядя вверх. Огонь догорел, дым стелился низко, и сквозь дым проступали редкие звёзды.

По правую руку, в темноте, мерно щипала траву и фыркала лошадь – спокойно, значит, и зверя близко нет.

По левую, за спинами спящих, стоял чёрный лес, и оттуда шла обычная ночная жизнь: вскрикнула раз ночная птица, треснул сучок под чьей-то мелкой лапой. Эту разноголосицу Силан знал и был ей рад. Бояться надо было другого – мест, где лес смолкал начисто, ни писка, ни шороха. Туда не совались, оттуда не возвращались. Здесь лес дышал.

Глава 2. Периферийный тракт: критический сбой

Силан проснулся раньше. Серый свет едва сочился из-за леса, дым прогоревшего костра стелился по росе низом. Левая нога за ночь застыла намертво: колено распухло, сустав не желал разгибаться, и первое движение всегда выходило самым болезненным и бестолковым. Он стиснул зубы и принялся сгибать ногу, потом выдохнул и начал разгибать, потом немного подышал и повторил всё сначала. Малая спала у него под боком, и её кулачок всё так же держал край рубахи. Он осторожно, по пальцу, высвободил рубаху, чтобы не разбудить.

Народ просыпался медленно, нехотя выпрастываясь из-под шкур. Старик поднялся первым, покряхтел, потёр поясницу и сразу пошёл к лошади. Она встретила его тихим горловым звуком, ткнулась мордой в грудь.

— Ну, стой, стой, — он провёл ладонью по её шее, по ввалившемуся боку. Сейчас травки тебе соберу, погоди, пойдём на свежее место.

Костёр раздули из вчерашних углей. Старуха повесила котелок с остатками – жидкое грибное варево, загустевшее за ночь, — подлила воды, за которой сбегал Лука, разболтала. Краюху, что выменяли третьего дня, разломили: горбушку – Силану, мякиш помягче – малой, остальное – по рукам. Силан свой кусок не доел, отломил половину и сунул Луке в подставленную горстью ладонь.

— Ешь, — сказал Силан, и Лука съел, не задавая вопросов и не привлекая внимания.

Ян сидел на корточках у огня, грел над ним руки, и лицо у него было ещё детское, со сна опухшее, доброе.

— Дядь Силан, а до большого тракта далеко? — спросил он. — Дед в той деревне сказывал: к большому тракту выйдем – там и деревни гуще, и еды больше.

— Выйдем – поглядим, — сказал Силан.

— А заводы там? — Ян не отставал. — Где заводы-то – ближе к большому тракту или дальше?

Старуха цыкнула на него от котелка:

— Будет языком то чесать. Ешь пока горячее.

Силан промолчал. Он смотрел, как малая ест мякиш, обмакивая в варево, как старательно слизывает с пальцев, и в груди у него теплилась радость. Ему хотелось, чтобы им всегда хватало еды, чтобы эта пичужка вот так могла есть и радоваться.

Собрались скоро – собирать было нечего. Старик подбил клин под заднюю ось, послушал, как села, остался доволен. Лошадь впрягли, шкуры скатали, котелок ополоснули и приторочили. Тронулись, едва солнце возвысилось над верхушками деревьев.

Шли долго, без слов, по дороге, которая сверху уже подсохла, но в глубине оставалась вязкой. К полудню открылась деревня.

Она стояла на пологом склоне, дворов на полтора десятка, и над двумя или тремя крышами вился дым. И это было уже хорошо. Дым – значит, живые, значит, есть очаг, есть варево, может, и работа найдётся. Парни подобрались, переглянулись.

Силан смотрел на деревню и не торопился говорить.

Что-то в ней было не так, и он не сразу понял, что именно. Весна, страда на носу, а огороды чёрные, нетронутые, никто не копал. Плетни местами завалены и не чинены. И народ был – он видел движение между дворами, фигуры, но этот народ не работал, а слонялся без дела. Для деревни по весне свободные руки – вещь невозможная.

— Постоим, — сказал он наконец. — Спросим работу. Только цыц все: говорить буду я, а спросят вас – отвечайте коротко.

Им нужна крупа и хоть немного соли. Деревня могла оказаться просто бедной и злой от своей бедности – таких они проходили десяток.

Их встретили на въезде. Вышло сразу четверо, потом подтянулся пятый. Мужики как мужики – драные, нечёсаные, – но Силан наметанным глазом определил в них опасность по рукам и глазам, как определял когда-то всех, кто подходил к воротам города, который он охранял. У одного за поясом нож, другой держал точеный. И смотрели они не на лица гостей, а на лошадь, на повозку, на то, что в повозке.

— Издалека, болезные? — передний оскалился щербато, дружелюбно. — С голодухи небось. У нас тут не богато, но работа есть, если работать умеете. Подсобите – накормим, крупы в дорогу дадим, чего ж.

— Подсобим, — сказал Силан с повозки ровно. — Парни у меня крепкие. Что делать?

— Да дров вон наколоть, забор поправить, — передний махнул в глубь деревни. — Ребят пускай, а ты, сухорукий, сиди, с тебя какой спрос. Лошадку вон в тенёк заведи, распрягись.

— Распрягусь, как сделают, — сказал Силан. — Лука, Ян. Идите. До темноты вернуться.

Он сказал это спокойно и проводил парней глазами, а сам не дал старику развернуть лошадь к тени, как просили, – кивнул ему чуть, и старик понял, оставил повозку у самого края, мордой на дорогу, на выезд. Силан сел так, чтобы видеть и парней в глубине, и тех, кто оставался у въезда. Малую старуха придержала на коленях, накрыла подолом.

Парни кололи у крайнего двора. Стук пошёл ровный, рабочий, и под этот стук Силан не просто обозревал окрестности, а замечал детали быта.

Складывалась общая картина, и слишком уж ладно складывалась. Баб в деревне не было видно ни у колодца, ни на огородах. Детей и старух тоже не было. Обычно всегда выбегали шумные стайки подростков, оглядывали повозку, шумели и прыгали вокруг нее. А тут - тишина.

Прошло часа два. Стук топоров за дворами сделался реже, потом стих. Силан повёл глазами: к парням подошли двое, встали по бокам, вроде поглядеть на работу, а встали так, чтобы оказаться между парнями и выездом. Передний щербатый отлепился от своих, пошёл к повозке развалистым шагом, всё с той же улыбкой.

— Чего не распрягся, сухорукий? — сказал он, подходя, и глаза его были на лошади. — Загоняй коня, разговор есть. Посидим, потолкуем. Заночуйте, куда на ночь глядя ехать-то.

Силан опустил руку под шкуру и лёг ладонью на цевьё.

— Нам засветло идти, — сказал он.

— Да куда тебе идти, — щербатый остановился в трёх шагах, и улыбки в нём уже не было: улыбались губы, а глаза смотрели серьёзно. — Ты глянь на себя. Сиди смирно и пускай старуха слезет. И девку давай сюда, чего она лежит как барыня? Ей тоже работу сыщем.

Силан свистнул.

Свист вышел короткий, в две глухие низкие ноты, злой и быстрый. Парни знали этот посвист: услышишь –не спрашивай беги к повозке и не оглядывайся.

Дальше всё пошло разом и быстро.

Лука рванул первым, кинул полено в одного, сшиб плечом второго из тех, что стояли по бокам, и прошёл. Ян замешкался на развороте – тот, второй, отбросив полено, поймал рукой его за воротник. Лука, уже отбежав, развернулся и кинулся назад, ударил пяткой по стопе в лапте. Мужик растерялся, Ян вывернулся, и они побежали, спотыкаясь, держа друг друга за рукава, чтобы тянуть, если кто оступится.

Силан меж тем уже взвёл самострел.

Он сделал это так, как делал тысячу раз до ранения, и как после мог сделать только через боль. Упёр железное стремя в дно повозки, продел носок, зацепил тетиву крюком на поясе – и потянул вверх всем телом, как тянут из земли засевший пень. Тугая дуга шла тяжело, и весь её вес лёг на спину и на левую ногу, в раздробленное колено. Сустав скрипнул кость о кость, повело вбок, нога едва не сложилась под ним – он успел перекинуть вес на здоровую и додавил взвод спиной. В колене рвануло, отдало до самого темени, и держать оно стало вполсилы. Он не дал себе на это и мига: бросил болт в жёлоб, повёл цевьём.

Щербатый уже не улыбался – он шёл на повозку, протянув руку к вожжам, а за ним поднимались, отрываясь от стен, ещё трое. Силан спустил. Болт вошёл щербатому в бедро, и тот сел в грязь, заорав, схватившись за ногу обеими руками. Крик на миг осадил остальных.

— Гони! — кинул Силан старику, не оборачиваясь.

Старик уже тянул вожжи, лошадь дёрнула, пошла. Тот, что караулил выезд, метнулся наперерез, к узде, — и Силан, не успев взвести снова, перехватил самострел за дугу и ударил им, как палкой, по тянущимся пальцам, потом коротко добавил кулаком в скулу – левым, тем, что ещё бил. Мужик отшатнулся, и лошадь прошла.

Парни нагнали повозку уже на ходу, повалились через задок в солому, друг на друга. Силан взводил снова – второй раз, на ходу, когда повозку трясло и надо было взвести быстро. Теперь нога ответила так, что в глазах потемнело. Деревня осталась позади – двое ранены, остальные просто смотрят вслед. Гнали, пока дворы не скрылась за поворотом, пока лошадь не начала хрипеть и тяжело дышать. Тогда старик придержал, а затем и остановил её.

Силан сидел на задке, уронив самострел на колени. Нога его жила теперь сама по себе, отдельной злой жизнью. Колено наливалось – не вдруг, не резко, а исподволь, как наливается кровью всякий разбитый сустав, которому не дали покоя: набухало, тяжелело, отзывалось жаром, и при каждом ухабе в нём что-то дёргало. Он стиснул колено ладонью и держал – больше ничего сделать не мог.

— Целы? — спросил он, не глядя, в спину парням. Голос вышел сиплый.

— Целы, — отозвался Лука. Его трясло. — Дядь Силан, ты как?

— Цел, — сказал Силан.

Старуха перебралась к нему, отвела его руку, задрала штанину. Колено опухло, было тугим и горячим под пальцами. Она пощупала по краю, поджав губы, и ничего не сказала про то, что нащупала, — только достала длинную тряпицу, намочила из баклаги и туго.

— На ночь сухую затянем, пока пусть остынет, — буркнула она. — Пройдёт, если не тревожить.

— Не буду, — сказал Силан.

Малая глядела на него от старухина бока огромными сухими глазами, не плача, и это было хуже, чем если бы она плакала. Он поманил её левой рукой. Она перелезла, забралась к нему под руку и затихла, вцепившись. Он снова накрыл её ладонью и почувствовал, как у неё под рёбрами часто-часто колотится как у пойманной птицы.

Ни корки, ни ложки варева за два часа работы! Силан смотрел назад, на пустую дорогу, по которой никто за ними не шёл, и в животе, под рёбрами, тянуло голодом.

— На тракт выйдем – деревни гуще пойдут, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, тем же ровным голосом, каким рассказывал про заводы. —Там и накормят, и работа будет нормальная, а не так.

Никто не ответил. Старик тронул лошадь, и повозка пошла дальше на закат, туда, где, по Силановой сказке, их кто-нибудь да ждал.

Глава 3. Режим марш-броска: социальный слой

Далеко в этом теле я ещё не бегал и не знал, как оно поведёт себя на длинной дистанции. Всё предстояло тестировать на ходу методом, который в протоколах честно называют «испытанием до разрушения образца».

Лямка мешка резала правое плечо. Камень там тянул килограмма на три-четыре — он гасил каждый шаг и на подъёме тянул назад. Четыре килограмма, которые я не имел права бросить, потому что в них были глаза деда. Если перекинуть лямку на левое плечо, шагов на двести становилось легче. Потом всё начиналось заново.

След обоза держался под ногами третий час: колеи в подсохшей корке, навоз, чёрное пятно кострища на обочине. Обоз шёл этой дорогой, и я шёл за обозом. У меня был счёт расхода маны, чутьё на фон, глазомер на деградацию камня — и ни одной шкалы, чтобы определить, далеко ли дед от полной слепоты. А в деревне слепота равносильна быстрой смерти. Успею ли я?

Дорогу я разбил на отрезки: полчаса небыстрого бега, полчаса шагом. Так тело должно привыкнуть к нагрузке. Пока дыхание ещё хоть как-то ровное, можно бежать. Когда совсем собьётся, то перейду на шаг, но не остановлюсь.

Первый отрезок я передержал. Азарт, тревога, чужая и плохо управляемая биохимия крови, которая подбрасывала гормоны не вовремя — не знаю, что именно сыграло роль. Я погнал и не сбавил, и в итоге новое тело быстро меня подвело. В боку встало колом, перед глазами поплыли тёмные мухи, ноги стали ватными и чужими. Я остановился, согнулся, упёрся ладонями в колени и слушал, как сердце колотится где-то у самого горла.

Подросток. Четырнадцать лет, средний рост, явный дефицит мышечной массы. Я считал, что бегу на своём тридцатилетнем опыте, бежало четырнадцатилетнее тело на полупустом баке.

Бег пришлось сделать короче, а шаг после него длиннее. Дальше я подумал, что делать с едой. Утром я доел краюху, которую Марта сунула мне в дорогу, чуть не полкаравая. В мешке не осталось ничего, кроме горсти крошек по углам. Дальше тело будет жечь собственные внутренние ресурсы, которых по факту почти нет.

Я отгонял картинку, но она возвращалась: дед на пороге, белые мутные глаза смотрят мимо меня, рука нашаривает косяк. Марта берёт его под локоть, уводит к себе. «Иди уж, — говорит, — догоняй, мы тут не пропадём». Я ушёл и не оглянулся, потому что пару дней без меня они справятся, а без регенерации ждать улучшения дальше нет смысла.

На втором часу мне вдруг стало нехорошо без повода. Горло сдавило, к глазам подкатило горячее, и я едва не сел в грязь. Я отметил это как сбой, подростковая биохимия,. Я постарался на этом гормональном взрыве пробежать побольше, приучить мышцы к бегу.

Сканировать я начал сразу. Секунда — толчок из груди, и в стороне либо пусто, либо ощущение слабого натяжения. Схем система не давала, координат тоже — только направление и то, что там что-то есть. Каждый толчок выдувал из груди тонкую струйку маны, и я пускал их одну за другой через каждую сотню шагов, будто проверка обстановки могла приблизить обоз.

Натяжение всякий раз тянуло к обочине, к придорожным камням. Я их знал — модули защиты периферийного контура, по камню на километр с небольшим. Коридор между ними был тем живым, на чем держится тракт. Дома, у Печищ, я такие чистил, поднимал на проценты, и рука теперь сама читала их состояние, как читают чужой почерк.

«Модуль защиты от М-волн, стационарный, периферийного контура. Режим: деградированный, ≈4% от номинала». Этот камень держал коридор последним усилием.

Я знал, как ему помочь: в мешке лежал топор, в зоне я мог бы отмыть панель и усилить дневной приём энергии. Примерно час работы вернул бы камню часть силы. Но у меня не было часа. Не было сил и маны, чтобы в зоне отмывать камень, а снаружи рубить корень. У меня был дед, которого каждые полчаса приближали к вечной темноте. «Починю на обратном пути», — я сказал это вслух, чтобы поверить, и сам услышал, как неуверенно звучит.

У меня появилось еще одно наблюдение. Дома камни протирали по привычке, обдирали мох сборщики земель. Здесь до камня не касались давно. И чем дальше я уходил от Печищ, тем более заросшим был сам тракт и тем темнее и грязнее стояли модули защиты. Я шёл в сторону, где мир ветшал быстрее.

Под вечер на дороге показались люди с поклажей. Я сошёл с тракта прежде, чем осознал причину этого бегства: свернул к обочине, в кусты, зашёл за них и спрятался за стволом дерева. Дальше начинался лес, а туда я готов был идти только в случае серьёзной погони.

Я присел, прижал мешок к груди обеими руками. Камень сквозь холстину давил в рёбра — тяжёлый, чистый, третьего уровня. За такой на пустой дороге убьют и не спросят имени. Система отреагировала на фон, не рекомендуя задерживаться:

«Развёртка: 2,3%. Фон: 11,4 мкВт/м². Рекомендован отход к контуру».

Люди прошли в десяти шагах, не глянув в мою сторону. Я переждал, пока стихнут шаги, и вернулся на тракт.

Пить я позволял себе из ведра. Оно приходило по зову — несколько глотков маны — и вот оно, с той водой, что я налил ещё дома, из колодца у плетня. Вода отдавала домом: чуть железом, чуть холодом сруба. Её оставалось всё меньше. Поначалу я даже позволял себе умываться, а теперь делал только малые глотки. Скоро придётся черпать из луж и придорожных бочагов, и я тянул эту, колодезную, малыми глотками. Каждый глоток был маленьким воспоминанием о деде, деревне, плиточном заводе, о том, к чему я обещал вернуться.

В самый зной я позволил себе лечь. Свернул в тень под куст, нарубил немного лапника для подстилки, подложил мешок под голову, обнял его и камень, чтобы и во сне чувствовать, — и провалился часа на два, как в яму. Проснулся резко, от собственного страха проспать, с колотящимся сердцем. Не сразу понял, где я, почему один и почему так затекла рука. Солнце уже клонилось к закату, тени от деревьев стали длинными и начали терять чёткость.

А поднявшись, сообразил наконец очевидное и обозлился, что не сообразил раньше. Обоз, конечно, днём идёт быстрее меня, но на ночь встаёт. Днём они будут торговать с деревнями и тратить на это время. Ночью спят. Если я перестану ложиться и пойду в темноте, пока они стоят, то смогу догнать их.

Луна давала ровно столько света, чтобы различать колеи. Камни выступали по обочинам серыми горбами, и от одного к другому я шёл, как ведут судно от бакена к бакену. Усталость начала сказываться — это была не первая ночь, когда я пропускал сон. Голод из волн превратился в ровный фон, под ложечкой сосало без передышки. Ночью не так остро, как днём, но я знал: завтра голод станет важнее обоза, потому что без еды я просто не смогу ни бежать, ни идти.

Дым я уловил поздней ночью.

Сначала не поверил — мало ли что мне могло померещиться. Но ветер донёс ещё, и сомнений не осталось: дым, настоящий, горький, с той особой ноткой, которой пахнет костёр, а не дым из высокой печной трубы. Где-то впереди и чуть в стороне от тракта горел огонь. Я остановился, снял с плеча лямку, приготовился подождать и вслушался в звуки вокруг. Пока слушал, я думал о людях. Если это костры обоза, я догоню его уже завтра. А если это просто люди, лучше нам не встречаться. Но голод шептал, что у любого костра есть котёл, что я не ел сутки и надо идти.

В прошлой жизни, живя в городе, я не задумывался о том, как иногда сложно выжить в деревне. И вот перед кем-то окажется незнакомый парень — удар по голове, труп в кусты, и камень, за который дают минимум пару мешков первосортной крупы.

Я не пошёл. Я отступил с дороги, опять к самой кромке, но не в лес. Я лёг за поваленным стволом так, чтобы видеть слабое рыжее пятно за деревьями, и стал ждать рассвета. Рубить было нельзя, я только нарвал немного травы, накидал веток, чтобы лежать не на голой земле.

Ждать было невыносимо. Каждый час, что я лежал, обоз отыгрывал мою ночную фору. А где-то за лесами дед на ощупь жил свой слепой день. Я лежал в лесу, слушал лесные звуки, смотрел на луну и думал. Этот мир очень быстро стал мне близок своей суровой правдой и немногословным дедом, Грачом, который каждый день ходит в лес, не жалея себя, добывая для всех дичь. Даже Горан, приславший парней в помощь, — все они просто делают дела и не ждут ни обсуждения, ни одобрения, ни оплаты. И я так же не мог подвести деда, если знал, как его вылечить. Жизнь тут стала прозрачной и понятной, такой же, как невероятно синее небо, которое я видел каждый день над головой.

Камень лежал под боком, тяжёлый и чистый. Рыжее пятно дышало за деревьями: опадало и взлетало, когда кто-то невидимый подбрасывал в огонь дрова. Кто-то говорил — я отчётливо услышал, как минимум один женский голос. Я смотрел на огонь и ждал, когда серое тронет небо и можно будет наконец разглядеть, к беде я подошёл за ночь или к спасению.

Видимо, я всё же задремал, потому что открыл глаза, когда небо уже посветлело, а рыжее пятно за деревьями обрело очертания. Четверо: трое мужчин и девушка. Они уже сворачивали стоянку, затаптывали огонь, вязали котомки.

Ни беда, ни спасение. Просто люди на тракте, заночевавшие, как и я, между столбами, которые годами защищают дорогу от леса.

Я лежал за поваленным стволом и ждал. Они поднялись, потянулись цепочкой дальше по тракту в ту же сторону, откуда пришёл я. Девушка зевала на ходу, куталась в платок. Я слушал, как удаляются и стихают за поворотом их шаги, и не двинулся, пока не стихло совсем.

Только когда сделалось тихо, я поднялся и побежал дальше.

Деревню я увидел, когда солнце уже не просто грело, а начинало припекать, но ещё не в полную силу. Дворов на десять, дымки над двумя-тремя крышами. Я свернул к ней не раздумывая, без опаски. С рассвета руки подрагивали мелкой дрожью. Тело вторые сутки доедало само себя, и счёт шёл уже не о том, как быстро я догоню обоз, а о том, дойду ли я вообще. В деревне был дым. Дым — это печь, печь — это вода, а может, и хлеб. Я поправил лямку и пошёл к дворам открыто, не таясь.

Меня заметили сразу. От ближнего двора отделился мужик, громко свистнул. Из-за тына вышел второй, потом третий — без угрозы, но и без приветливости, разглядывая чужого мальца, который вышел на их улицу неизвестно откуда. Из-за плетней смотрели бабы. Старосту я опознал по тому, как остальные подвинулись, давая ему встать впереди. Сухой, немолодой, с лицом, на котором недоверие давно стало выражением по умолчанию.

— Чей будешь? — спросил он. — Откуда в нашу деревню?

— Издалека, — голос вышел чужой, сорванный или севший, но это добавило мне возраста. — Воды бы. Только напиться.

Он окинул меня взглядом — мешок, ноги в сбитых лаптях, серое лицо — и не нашёл во мне ничего опаснее усталости. Кивнул на колодец:

— Воды не жалко. Пей.

Колодец был с воротом и бадьёй на цепи. Я достал бадью, плеснул на руки, обмыл их, потом лицо — несколько раз, смывая пот и пыль. В инвентаре было пустое ведро, которое мне надо было наполнить. Но чужие глаза рассматривали меня в упор, руки тряслись так, что я едва не опрокинул бадью, когда наклонял её ко рту, чтобы пить и расплескал на себя, намочив всю рубашку. Кто-то за спиной усмехнулся. Я пил, держа бадью обеими руками, вода текла по подбородку, ледяная, отдающая железом и срубом, и ничего вкуснее в жизни не было. Напившись, я остался стоять у сруба, опершись. Староста не отходил.

— Кто такой и куда идёшь? — спросил он.

— Обоз догоняю, — ответил я, не поднимая глаз.

— Так он вчера днём ушёл, очень спешил. А чего тебе от него надо?

Я молчал. Сказать правду не мог, а что придумать — не знал. Рассказать про деда? Показать кристалл, который несу за амулет?

Я молчал, и молчание затягивалось нехорошо, становилось подозрительным.

— Да влюбился, поди, — подала голос баба от ближнего плетня, дородная, в годах. В голосе её была не насмешка, а удовольствие угадавшего. — В девку, что с купцом едет. Молодая, скуластая, глаза как небо. Бежит вон, босой почти и без вещей. Гляди, глаза как горят.

Я ухватился за это, как хватаются за брошенную верёвку. Не сказал «да» — отвёл глаза, как отводит тот, кого поймали. Этого хватило. Им нужна была не моя правда, а история, которую они и так знают. Я отдал им её, не сказав ни слова лжи.

Та самая баба подошла, вытирая руки о передник. Вблизи лицо у неё было всё в мелких морщинах — добрых, лучиками от глаз, какие набегают у тех, кто часто щурится на солнце и на свою работу.

— Пойдём, — сказала она. — Еды дам немного.

Я пошёл за ней, сгорбив плечи от неловкости, что обманул, но голод резал живот изнутри. Я остановился у калитки, присел на лавку рядом, пока она сходила в дом.

— На-ка. — Она сунула мне в руки кусок: полбулки, чёрствой, с присохшей коркой. — На одной воде на бегу ноги протянешь.

Я взял. «Спасибо» вышло не сразу — горло свело.

— Ешь, ешь. — Она смотрела, как я отламываю и ем, торопясь и стараясь не спешить. — Моего тоже так вот… по весне. На праздник съехались с окрестных деревень, пляски. Я молодая была, а он высокий, чёрный как смоль. Чужой был, не наш. Прошёл через всё поле прямо ко мне, будто заранее знал, к которой идёт. Потом праздник кончился — и разъехались. А через две недели прибежал. Так же бежал — без ничего. Сказал: проснулся и пошёл.

Говорила она спокойно, без жалобы, перебирая в пальцах хлебные крошки, что осыпались ей на передник.

— Жили. Детей подняли. Дети уж сами с детьми. Нинка вон рядом, остальные по деревням, видимся раз за лето. — Она повела плечом. — Мне теперь много ли надо? А хлеб что ж — хлеб пускай идёт, где нужнее.

Где её муж теперь, она не сказала. По тому, как всё рассказала — будто и нет его уже. Она отдала свой хлеб тому, кто бежит через поле к своей девке, потому что когда-то такой же чужой малец прошёл через поле к ней.

Я ел её хлеб, заработанный ложью, и совестно мне было ровно настолько, насколько хватало на это сил.

Уходил я уже совсем вечером. Хлеб лежал за пазухой — твёрдый и тёплый от меня. Это было всё, что я унёс: воды в дорогу при всех налить не мог, а ждать, пока все пойдут спать, не стал — лишнего внимания и так вышло довольно.

К ночи хлеб кончился, а жажда вернулась. Тропа сбежала к ручью — узкому, быстрому, по камешкам. Я услышал его прежде, чем увидел, и пошёл на звук, оскальзываясь в темноте.

На берегу, недалеко от воды, чернели остатки кострищ. Не одно, а несколько. Зола в крайнем, когда я разворошил её руками, оказалась слегка тёплой. Здесь недавно стояли. Много телег, много огней — обоз. Я почти нагнал его: он был где-то впереди, в одном переходе, может, меньше.

Мне полагалось обрадоваться и идти. Я не смог.

Тело отказало разом, как отказывает перегретый узел, едва снимешь с него последнюю нагрузку. Я опустился на колени у воды, пил прямо из ручья, лицом к струе — ледяной, до ломоты в зубах. Потом вызвал ведро — оно пришло послушно, на последней капле маны, набрал на завтра. И на этом всё кончилось. Жар поднялся от груди к голове, мир качнулся, поплыл по краям. Я успел только завалиться набок, на холодный берег, подтянув мешок под себя.

Последней прошла мысль — почти спокойная, рабочая: перегрев, система уходит на перезапуск, и сделать я с этим ничего не могу. И хорошо хоть, что рядом вода. Свет в глазах съёжился до точки и погас.

Глава 4. Точка схождения

Деревня была из тех, что Вейн в описи помечал коротким значком: «Убыль, контроль». Дворов десяток, половина крыш просела. Огороды копаны кое-как и поздно. У колодца баба тянула бадью так медленно, будто на это уходил весь её запас сил. За всё утро он насчитал двоих детей. Двое на десять дворов – это приговор. И этот приговор он впишет в отметки и сдаст в гильдию, которая за лето должна либо сменить старост и заселить такие деревни, либо закрыть их совсем.

Торговать здесь было решительно нечем, и это бесило больше всего. Кристаллов деревня наскребла четыре штуки, и все мелкие, мутные, – за такие в гильдии не похвалят. Но и не принять гильдейцы не могут: кристалл есть кристалл. Однако набрать заданную квоту в восемьдесят камней у Вейна никак не выходило. Соль и зерно у него в обозе ещё оставались с запасом, и везти их обратно на склад гильдии не хотелось – за такое гильдия тоже не хвалит. Деревни хирели, народу в них становилось всё меньше, и добычи торговец тоже получал всё меньше.

Мало всего этого – так ещё и гонец, который теперь сопровождал его, было видно, не только торопил, сколько приглядывал.

Мечта о своём, не временном доме в городе, о грамоте на жильё, о том, чтобы под старость завести наконец свой угол и семью, отодвигалась с каждой такой деревней на год дальше.

И всё чаще, особенно по ночам, мысль его возвращалась к тому мальцу из Печищ. Малец вызвался принести чистый камень третьего уровня за один день – и Вейн почти поверил. Немудрено поверить, когда никто больше не обещает и даже не пытается, а гильдия ждёт. А потом пришёл гонец, поднял обоз, и Вейн ушёл, не дождавшись ни дня, ни камня. Камня этого ему не хватало уже не по счёту – по нутру: с ним недобор закрылся бы, и можно было бы дышать. Без него каждая деревня-«убыль» была гвоздём в его собственную крышку.

Деревня была неухоженной и бедной. Вейн пошёл смотреть столбы – перепись того требовала. В хороших деревнях можно было обойтись одним-двумя, а в таких, как эта, надо осмотреть не меньше десятка. С ним шли староста и ещё двое мужиков. Они обходили лес вокруг деревни, осматривая камни на опушках. Мох уже взял их по самые плечи, два камня деревья обросли со всех сторон – видно было, что чистить их тут давно перестали: некому и незачем. Контур рушился. Вейн вынул дощечку, провёл по ней грифелем короткую помету: «Деревня хиреет, камни по весне не очищали ни разу. Контроль». Контроль запускала гильдия. Если деревню решали спасать, из города прибывал отряд, очищал все камни, с других мест везли переселенцев. Если деревню закрывали – ничего не делали, просто на тракте появлялся указатель, что хода нет. А потом лес зарастал, и такую деревню уже нельзя было найти: дома стояли в чаще, пока не развалятся.

Раздражённый и напуганный больше, чем хотел себе сознаться, он пошёл за околицу – пройти оставшиеся два столба и пока не видеть ничьих лиц.

Кира дождалась, пока купец скроется за крайним двором.

Она знала его повадку: если ушёл к столбам молча, не перешучиваясь со старостой, то ходит долго, считает, вписывает – на это у неё было время. Телега с припасом стояла под навесом; мешки она знала наперечёт, как знала в обозе всё, до последней оси. Из крайнего, початого, из которого брали на еду, она отсыпала в горсть крупы – немного, ладонь, столько, что в мешке и не заметишь, а доказать, что было больше, нельзя. Руки сделали это спокойно и быстро. Совесть молчала: совесть у неё давно научилась отличать кражу от смерти.

Беженцы стояли табором у нижнего двора, где их пустили передохнуть и пока не гнали. Кира приметила их ещё с дороги и нутром, прежде чем глазами, поняла, кто это: такие же, как она. Старая телега, лошадь – кожа да свалявшаяся зимняя шерсть клочьями. Старик у морды лошади, не отходящий. Двое мальцов, которые уже сунулись к деревенским – не поколоть ли дров или помочь с посадками. Старуха, перебирающая в подоле сухую травяную мелочь. Девочка совсем малая, жмущаяся к человеку на задке телеги.

Этого человека Кира оценила сразу и полностью. Правая рука лежала на колене мёртво, отдельно от тела, ссохшаяся, худая, одни кости – он держал её так, как держат не руку, а привязанный к плечу груз. Левая была живая и быстрая. Он не встал, когда она подошла, и она поняла почему, когда разглядела, как он сидит, щадя левый бок: и нога под ним была не целая. Калека, который всё видит. Он встретил её взгляд и не отвёл свой, и не было в этом ни просьбы, ни вызова – одна спокойная оценка, какой меряют друг друга двое, привыкшие выживать.

Она подошла к старухе и высыпала крупу ей в подол, к траве.

— На детей, — сказала тихо. — Торговец отошёл, охрана у колодца с местными, никто не видел. Сварите, пока его нет.

Старуха не рассыпалась в благодарностях – кивнула, как принимают должное те, кто сам отдал бы так же. Глянула на крупу, на Киру, на светло-зелёные жилки, что шли у Киры от запястий к шее под кожей, и не охнула, не отшатнулась, как шарахались деревенские. Сказала только:

— Изменённая. Из лесу вышла.

— Из лесу, — согласилась Кира.

— Стало быть, в травах смыслишь поболе моего. — Старуха повела рукой над подолом. — Вот это дитю на грудь завариваю, когда дышать тяжело. Да слабо берёт. Что ещё в отвар добавить?

И они сошлись над рассыпанной травой – две бабы, которые умеют лечить тем, что растёт под ногами, — и говорили коротко, по делу: эту сперва долго вымачивать, эту не запаривать круто, эту малым не давать вовсе. Старуха слушала Киру, как слушают того, кто знает больше, и в этом разговоре над пучком сушёной травы они вели неспешную, деловую беседу.

На задке обозной телеги закашлялся Зорик.

Кира обернулась на кашель прежде, чем закончила фразу про то, как настаивать после заваривания. Кашель был сухой, лающий – с утра и под вечер сильнее, днём почти прекращался, а в пасмурные дни не стихал вовсе. Она вернулась к сыну, подняла его – лёгкого и горячего – и нашарила у него на груди камешек на гайтане: тёмный, тусклый. Подержала на солнце, прижала к детской груди. Зорик притих. Амулет лечил – еле-еле, но кашель уже был не такой, как когда она вышла из лесу; там казалось, что Зорик после приступа уже и не дышит.

Но амулет был чужой, как и зерно, и телега, и скоро она его лишится. Кира уже не верила, что кто-то из деревень найдёт нужный камень; видимо, торговец увезёт его в город. Но пока амулет был на шее у сына и грел, она дышала вместе с ним.

Купец вернулся к полудню, и Кира по лицу его поняла: столбы он смотрел и остался недоволен.

Он шёл со старостой посреди улицы. Говорили негромко, но Кира, привыкшая читать без слов, видела всё по плечам и рукам: купец показывал за околицу, на контур, староста разводил руками и кивал в сторону – мол, к осени и поправим, дай срок. Старая песня. Её пели в каждой деревне; купец слушал, не веря, и помечал своё.

Потом староста повернулся к нижнему двору, к беженцам, и лицо его из заискивающего перед купцом сделалось жёстким.

— Ну, погостили – и будет, — сказал он, подходя. — Идите-ка дальше. Дрова мы и сами наколем, своих рук хватает. Кормить вас нечем – самим мало, зерно на посадку пойдёт.

Он не злобствовал. В голосе была не злость, а та глухая прижимистость, до какой доводит деревню второй голодный год: лишний рот отнимал еду у своих, и всякий чужой становился угрозой – даже малец, даже старуха. Беженцы поднялись молча, без спора, привычные. Старик пошёл запрягать. Калека на задке только перевёл взгляд со старосты на дорогу и обратно, считая что-то своё.

И в эту минуту с той стороны, откуда никого не ждали, на улицу вышел ещё один.

Кира увидела его и на миг перестала дышать.

Это был мертвец. Серое лицо, провалившиеся глаза, губы в корке. Шёл, переставляя ноги отдельным усилием, и качался при каждом шаге, как качается то, что вот-вот упадёт. На плече – мешок, и он держался за лямку обеими руками, будто без неё рассыплется. Кира не сразу, но узнала это лицо. Тот малец из Печищ, что подержал в руках амулет Зорика и один из всего двора углядел в нём то, чего не видел никто. Малец, который ушёл в глубину за камнем и не вернулся к сроку, которого она про себя уже схоронила, как хоронят сгинувших в чаще.

Он не сгинул. Он шёл по улице, едва живой, и направлялся прямо к обозу, к купцу.

Вейн обернулся, нахмурился, не узнавая в призраке прежнего крепкого мальца, и открыл было рот – позвать охранников.

Малец не дал ему. Он снял лямку с плеча, опустился на колено – не в поклон, а оттого, что стоять уже не мог, –развязал горло мешка и выкатил на утоптанную землю камень.

Тот выкатился медленно, перекатываясь неспешно, будто сам знал себе цену. С два кулака, чистый, с холодным светом в самой сердцевине, какого не бывает у мелкой придорожной крошки. Ценный и большой камень. Над улицей сделалось тихо.

Вейн смотрел на камень, и Кира видела, как в купце сталкивается всё разом: недоверие, расчёт, страх, надежда. Он наклонился, поднял камень, взвесил, поднёс к глазам – и Кира поняла, что купец уже решил, ещё не сказав ни слова.

— Откуда? — выговорил Вейн, и это был не вопрос. — Ты ж в чаще сгинул.

— Принёс, — сказал малец. Голос был сорван начисто, едва слышен. — Как обещал. Только поздно. — Он перевёл дыхание, будто оно давалось ему по слову. — Мне за него амулет. Тот, лечебный. Деду худо.

И тут Кира всё поняла, и внутри у неё оборвалось.

Вейн понял медленнее, по-купечески, прикидывая. Перевёл взгляд на телегу, на мальчика, на тёмный камешек у того на груди – и лицо его не дрогнуло.

— Амулет на ребёнке, — сказал он ровно. — Камень – мне, амулет – тебе. Как обещал, и сверху мешок зерна.

— Кира, отдай камень, — повернулся Вейн к ней. — Уговор был: пользуешься, пока не купят, аль до города. Сейчас купили.

— Нет. — Кира встала между ним и сыном прежде, чем подумала. — Оставь хоть на ночь. К ночи ему дышать нечем станет. Ты видел, ты слышал, как он кашляет. Одну ночь. Утром сниму сама, своей рукой.

— Что тебе та ночь? — Вейн повёл тяжёлым плечом. — Тяни, не тяни. В город тебя с диким дитём за ворота не пустят, а до осени он и так не жилец, и ты это знаешь. Он не злобствовал; ему просто жаль было слов на решённое дело.

И тогда заговорил пацан.

Стоя на колене, серый, лицо в пыли, он поднял глаза – не на купца, на Киру – и выговорил тихо, едва слышно, как говорят о решённом:

— Ночь твоя. Утром решим.

— Как знаешь. Твоё дело, — бросил Вейн ему. — Я к свету трогаюсь.

Парень, получив своё, будто разом потерял к ним всякий интерес. Он поднялся – на ногах держался уже одним упрямством, — добрёл до опушки, сильно шатаясь, подошёл к ельнику и вытянул из-за пояса топор. Лапник дался не сразу: топор шёл вкривь, бил по ветке вскользь, руки почти не слушались. Кое-как накидав веток под нижние лапы ели, он повалился сверху, не укрываясь – ничего у него и не было, – и затих сразу, будто умер.

Вечерело. Обоз укладывался: костры пригасили, волов стреножили. Гнать в темноту Вейн не стал – раз стоянка разбита, дешевле переночевать и сняться по свету. Обоз затих.

Кира не спала.

Она сидела на задке телеги, понимая, что сидит здесь в последний раз, и держала на руках Зорика. Камешек на его груди грел – слабо, на самом донышке, но грел. Утром она снимет его и отдаст. А без него Зорик через пару недель начнёт опять задыхаться – не только ночью, но и днём, а там и сгорит совсем. Кира знала это, потому что видела, как это бывает у других лесных. В их коммуне выживал лишь каждый третий ребёнок.

В десяти шагах чернел лес. Её лес – тот, из которого она вышла, который не убивал её так, как убивал прочих. Стоило встать, взять сына, узелок с травами да амулет на шее – и шагнуть в темноту между стволов. Ярек, как назвался парень, спал замертво и даже не шевелился. Купец, получив камень, не побежит за «дикими», как их называли, в чащу. К утру их бы и след простыл, и лес бы помог укрыться. Тогда и Зорик пожил бы ещё – неделю, может, месяц, а там сколько вытянул бы амулет. А это много, когда считаешь дни.

Она думала об этом всю ночь. Слёзы катились по щекам, воротник мокрел. Иногда она уже порывалась встать, но так и сидела, обняв ребёнка и роняя слёзы.

Она дала слово торговцу, что отдаст амулет, когда его купят. Тогда она ещё верила, что Зорик от этого чуда выправится за неделю, да и не могла отказаться дать ему хоть немного дней жизни. Потом она согласилась, когда парень сказал: «Утром решим», и не стал отбирать амулет себе на ночь, чтобы восстановиться с устатку. Она не ушла, когда поняла, что их старший не держит слов. У неё уже не осталось ничего за спиной, кроме своего слова, и потерять ещё и это она не могла. Кто украдёт у спящего, тот потом сам себе верить не сможет.

И она не встала. Сидела, качала сына, и слёзы шли сами, беззвучно, она их не утирала. Она прощалась – запоминала его всего: вес на руках, ямочки на щеках и жар лба, как он во сне сжимает и разжимает кулачок, как присвистывает на вдохе. Прощалась целую ночь, чтобы хватило надолго. Слово своё она сдержит. Это слово стоило ей сына.

Серело, когда обоз поднялся.

Кира не спала всю ночь, да и не тянуло в такую ночь. Она сошла с телеги ещё затемно – сняла свой узелок, взяла спящего Зорика, кивнула Ждану, чтобы слезал. Вейн её не окликнул: дикая баба с хворым дитём, которая отрабатывала корм травой, была не та потеря, о которой жалеют. А у него за пазухой лежало то, что разом перевешивало весь круг. Останется она или нет – его уже не касалось.

Снимался он по-деловому, без прощаний. Уже с облучка мотнул головой погонщику, и тот сволок с задней телеги мешок зерна и бросил наземь у опушки, шагах в трёх от спящего мальца. Не от щедрот: Кира видела, как купец проводил мешок глазами, записал что-то в бумагу, пока гонец стоял рядом, и поняла – это чтобы в описи стояло «сменяно на зерно», а не «взято даром у мальца». Чтобы дознатчики, если придут, прочли честный торг.

Ждана позвали погонщики – позвали войти в ватагу, вернуться и встать у города, ждать нового выхода. Но тот лишь упрямо сжал губы и вернулся к матери с хворым. Ватажники пожали парню руки и разошлись по местам.

Обоз тронулся. Четыре телеги, охрана при двух из них, погонщики – всё вытянулось на дорогу и поползло в серую муть. Скрип колёс делался глуше, дальше и наконец пропал за поворотом.

И едва он пропал, от дворов потянулись местные.

Сперва двое, потом четверо, потом больше. Шли не таясь, но и не шумя излишне – приглядываясь: спящий малец, брошенный мешок зерна, ни купца, ни охраны. Кира сразу поняла, к чему дело идёт. Мешок зерна – дело стоящее, стоит не меньше пары кристаллов. Если посадить, три мешка даст, а если на еду – месяц прокорма небольшой деревне.

Кира отдала Зорика Ждану на руки и встала.

Она и сама не знала, зачем встаёт, – знала только, что не отдаст. Ни зерно, ни спящего. Спящий подросток был ей чужой, просто из одной деревни, кроме имени и того, что за деда хлопочет, она ничего не знала. Но слово её было: утром они решат, как с амулетом быть. А коли ранят его, он точно амулет не отдаст. Если же она его не разбудила, то как будто сама зарезала. Так она думала – и встала лицом к деревенским, заслоняя парня и мешок рядом с ним.

А как встала, так и поняла, что не одна она.

Силан уже сидел на задке своей телеги, выпрямившись, и поперёк колен у него лежал самострел – взведённый. Взвёл он его ещё затемно, Кира только теперь это поняла: без спешки, ночью, тихо так, что никто не услышал. Он знал, чем дело обернётся, и подготовился. Теперь оставалось только поднять да навести, а это он мог и одной левой. Мальцы его, Лука и Ян, разобрали по длинной крепкой палке из лесу да встали по бокам телеги – бледные, но стояли. Старик повёл лошадь так, чтобы прикрыть телегу боком.

Передний из местных остановился в нескольких шагах, поглядел на самострел, на поленья, на изменённую бабу с зелёными жилками – и не понял.

— Вы-то чё? — сказал он. В голосе была не угроза, а оторопь. — Он вам кто? Чужой же. Пришлый, не нашей и не вашей. Чего вам за него? Айда мешок делить.

Кира посмотрела на него, на его драную свиту, на грязные дворы за их спинами – те самые дворы, что вчера гнали прочь пришлых и грозились наколоть дрова своими руками.

— Чужой, — сказала она. — А вы нам кто? Вчера гнали, нынче зорить пришли. — Она качнула головой на спящего. — Он лежит и никого не гонит. С ним и останусь. Без него не уйду.

И староста понял, что не возьмёт – эти и впрямь не уйдут и за чужого мальца лягут, как за своего. Они стояли особняком, сами мешок не резали, и взгляд у того, кто молча сидел с арбалетом, был колючий: он не боялся схватки, сидел и выбирал, с кого начать. Так мужики и стояли – и говорить не о чем, и под болт лезть первым не хочется.

И тут я открыл глаза.

Глава 5. Перераспределение нагрузки

Я проснулся от напряжения, но понял это не сразу — последние дни я просыпался уже напряжённым. Сегодня же ощущалось иначе: возможно, потому что спал без задних ног, просто вырубился, как прибор, который выключают на ночь. Не в режиме ожидания, как в первые дни, а по-настоящему отключился — после того ручья, когда упал и перестал контролировать происходящее.

Как только осознал, что проснулся, сразу заметил: я не слышу лес. Ночью лес шумит, и к этому шуму я за время пути привык, хоть и не сразу. Птицы, мышь в палой листве, падающие капли росы. А сейчас стояла полная тишина, ни звука, и это было куда страннее обычного лесного шума.

Я не сразу открыл глаза. Сначала снял показания с себя — как привык снимать с чужого прибора, прежде чем лезть руками. Во рту сухо, язык как наждачная бумага. Мышцы равномерно сжаты, спина ноет до лёгкой боли — длинные переходы и сон на лапнике не проходят даром, набил микротравм по всему телу. Желудок пуст давно и привычно: голод стал фоном, а не событием. В затылке — лёгкая и почти неслышная тяжесть, значит, мана за ночь почти полностью восстановилась.

Шевельнул пальцами, нащупал лямку мешка, на котором спал. Потом открыл глаза — и картинка оказалась странной.

Первыми я увидел стоящих полукругом деревенских мужиков. Шагах в десяти-пятнадцати, не ближе. Сбились в плотную кучу, как сбиваются, когда гурьбой разговор ведут. В руках пусто — ни вил, ни топоров, но стояли напряжённо, переминались, будто собирались в драку. Угроза серьёзная, но пока не нападают — значит, опасаются.

Кто их остановил, стало видно следом. Кира стояла между мной и ними, вполоборота, спокойно держала их взглядом. Не кричала, не загораживала меня телом напоказ. Просто стояла так, что обойти её было нельзя, а подходить никто не решался.

Дальше, на телеге, сидел мужик с арбалетом в руке. Арбалет внушал уважение — большой, в метр высотой. Мужик сидел развалисто на повозке и держал под прицелом сектор, где стояли деревенские, но тоже молчал.

Я перевёл взгляд дальше — и поймал себя на мысли, что Киру и этого мужика уже считаю своими, раз они спиной ко мне, а деревенские — напротив.

Сбоку стояли два пацана с палками метра по полтора. Держали их уверенно, явно не впервой так стоять. Старик стоял у лошадки, которая нетерпеливо перестукивала копытами — видимо, чувствовала волнение. Ещё сбоку от телеги держалась старуха с девочкой за руку. Позади Киры стоял старший сын, Ждан кажется, тоже с палкой. Он был худощавый, невысокий, и в его руках палка выглядела бы комично, если бы не вся ситуация целиком.

Я лежал и оценивал обстановку комплексно, понимая, кто против кого стоит. За спиной Киры лежал мешок с зерном — видимо, его оставил торговец, которого, кстати, нигде не видно, как и всего обоза. Получается, угрозу оценили Кира и мужик с парнями без меня, пока я спал и ничего не слышал. Я запустил привычное сканирование, которое теперь делал регулярно, когда хватало маны, но система ничего не подсветила. Значит, пора вставать и решать, как действовать дальше.

Встал я не одним движением. Тело затекло после глубокого сна на ветках и земле, пришлось опуститься на колено, опереться на руку и лишь затем подниматься. Пока я так вставал, меня шатнуло, пришлось опереться на ствол дерева рядом, затем взять топор, закинуть мешок на плечо и идти к месту событий.

Идти тут было недалеко, но я шёл медленно, не спеша, коротким шагом, не пытаясь показать ни больше бодрости, ни больше смелости, чем было на самом деле. Когда не можешь идти уверенно, лучше идти не спеша.

Подойдя к телеге, я опёрся ладонью о борт. Это было не ради жеста — просто пока дошёл, затёкшие мышцы ещё не отогрелись, меня пошатывало, и я бы не смог стоять прямо. Но тем же движением я говорил и им, и себе: я здесь, я с вами. Мужик, хоть и сидел на телеге, оказался ненамного выше меня, когда я встал рядом, и наши глаза встретились. Я смотрел на него прямо, без вызова, но и без благодарности. Молча кивнул ему — как бы говоря, что я все увидел и понял, что он сделал.

Он ничего не ответил. В этот момент я понял, что у меня заложены уши, сглотнул и стал слышать, что что-то говорила Кира. Я попал на конец, слов не разобрал, уловил только тон — ровный, без просьбы. Что-то про то, что лучше разойтись. Я не перебивал и не кивал. Слушал не столько её, сколько смотрел, как на неё смотрят те, кто стоит напротив полукругом, как один неприятно скалится, а остальные просто замерли.

Арбалетчик на меня во время её речи не глядел. Держал толпу и легонько придерживал арбалет левой рукой, выдерживая угол. И только когда она договорила и замолчала, перевёл глаза на меня — на долю секунды. В этом взгляде не было ни вопроса, ни ожидания, просто приветствие.

Я не кивнул и ничего не сказал — говорить тут было излишне. Я выпрямился у борта, перенёс вес с ноги на ногу, сглотнул опять, и как раз в этот момент прошла заложенность ушей, я снова начал всё слышать. Арбалет опять слегка повернулся в сторону толпы.

В полукруге дрогнули. Староста — тот самый, что скалился, я узнал его по тому, как на него косились остальные, — отступил на шаг и опустил плечи. Мужики переглянулись. Злость уходила из них медленно, оседала, оставляя то ли неловкость, то ли обиду, что добыча встала и оказалась с заступниками. Я смотрел на них всех разом, видя кого-то в упор, кого-то краем глаза.

Сидящий на повозке мельком глянул на мешок с зерном — тот лежал, слегка отсыревший по бокам, из жёлтой плотной мешковины. Потом быстро посмотрел на лошадь, затем на телегу и что-то проговорил губами, будто про себя, но вслух не сказал. Всё это заняло несколько секунд, и было видно, что рука его не отвлекалась — арбалет так и лежал, наведённый на толпу мужиков, которая отхлынула, но не ушла.

Команда прозвучала негромко. Видно, что все остальные привыкли слушаться, и потому никто не спорил. Не просто «грузите», а кому, что и куда — короткими словами, по-своему. Старуха взяла малую покрепче за руку и пошла с ней в сторону тракта, повернувшись спиной к деревне и начав что-то негромко рассказывать, чтобы отвлечь ребёнка. Старик отошёл к лошадиной морде, положил ладонь не на удила, а на шею, под гриву, похлопал и погладил гнедую — от этого повозка стронулась с места. Мешок с зерном подхватили оба парня, молча взяли с двух сторон и положили на уже медленно едущую повозку, поверх шкур, ровно по центру оси. А сам дядька, так и не двинулся, продолжая держать мужиков на мушке, никак не меняя выражения лица — будто замерло оно.

Я в это не лез. Помощи не предлагал — поднять что-то я сейчас всё равно не мог, а начать предлагать то, что не в силах сделать, только отвлекало бы. Всё сделали быстро, без лишних обсуждений. Я посмотрел на Киру, которая медленно, пятясь, двигалась к тракту, туда, где стоял Ждан с ребёнком на руках.

Деревня не пошла следом.

Староста переминался с ноги на ногу, ухмылка сползала с его лица, а само лицо наливалось кровью так, что аж глаза покраснели. Он плюнул под ноги — коротко, в пыль — и пробормотал что-то себе под нос. Толпа стояла и смотрела, напряжение из неё не ушло, но и расходиться никто не спешил, вот и стояли, перетаптывались.

— Идите, оглядывайтесь, — сказал он громко, привлекая внимание. — Сухорукому тоже спать надо. Ещё увидимся.

Никто из нас ему не ответил, только арбалет шелохнулся в его сторону.

Впереди по краям леса шли двое пацанов, переглядывались, а один палкой норовил каждую крапиву сбить. Шарили глазами по колее и обочине — иногда кто-то наклонялся, думаю, за грибом, ягод я ещё не встречал. Перекидывались знаками, не голосом. Ждан качнулся было за ними, но старик придержал его коротким словом, и мальчишка встал к лошади с правой стороны, подхватил повод у самой щеки, поглаживая кобылку.

Лошадь с телегой шла посередине тракта, где меньше всего кореньев, но больше луж и глины. Старик шёл у левой щеки лошадки, рука на шее, второй держался за оглоблю — и было видно, что это для его собственной опоры, ноги слегка заплетались. Старуха с малой держались справа, за борт и друг за дружку, и девчонка то и дело трогала телегу ладошкой, будто проверяла, что та никуда не делась. Кира с Зориком ушли чуть вперёд, слегка опережая лошадь и старика.

Мужик так и сидел на задке, глядя назад, разве что арбалет переложил — тот теперь лежал рядом, но всё так же взведённый и направленный назад. Случись кому бежать, не сомневаюсь, что рука у него не дрогнет. Я шёл сбоку от него, у заднего колеса, рукой касаясь борта. Так я не перекрывал ему линию обстрела, слышал его и видел, и мог спокойно, негромко поговорить.

Дорога шла лесом, и лес шумел — обычный, живой, с птичьей вознёй в кронах и сухим треском в подлеске. Я слушал его вполуха, как слушают исправный станок: пока шумит ровно, можно думать о другом.

— Меня Ярек звать, — сказал я.

— Силан, — так же бесстрастно ответил он.

— Почему встали за меня? — спросил я, не выдавая волнения голосом.

Он ответил не сразу, будто раздумывал, хотя я был уверен, что ответ у него давно готов.

— Один раз ограбят — почувствуют силу, и потом всех проходящих обирать начнут. Ты камень на обмен принёс, зерно, считай, в охоте добыл. — Помолчал, будто отмеряя, стоит ли добавлять. — Нашей ты крови. Рабочей.

Я подождал, не будет ли продолжения. Не было.

— Куда идёте?

— Где еды вдоволь. — Он смотрел вперёд, на спину старика. — Где завод живой, работа есть. Ищем такое место. — Криво усмехнулся одной стороной рта, будто сказал шутку, и самому смешно.

Он ничего не рассказывал мне о своей ватаге, хоть и было понятно что он главный, не жаловался, но я уже видел, что сидит он слишком неподвижно для здорового человека, а вторая рука — скорее кость, обтянутая кожей. Обозначил направление, и в этом «направлении» я услышал, что цели то и нет, есть только сам путь. Меня это устраивало — нам пока по пути.

— Пить охота, — сказал я, и голос был охрипшим, чужим. — Как речку найдём — привал нужен.

— Привал короткий. — Отрезал он, не глядя. — Дальше уйти надо, пока эти не догнали.

И тут же, без перехода, снял с пояса бурдюк и сунул мне через борт.

— На. Пей.

Чуть спереди шли малая и бабка, которая при ходьбе переваливалась как утка:

— Бабуль, есть хочу.

— Сговоримся вот с хлопцем — покормим, — отозвалась старуха вполголоса. — Потерпи, голуба.

Я пил — тёплую, отдающую кожей — и слышал, как меня этим «сговоримся» уже зачислили в актив. Зерно, едущее в повозке, было в их глазах явно ценнее меня самого.

К полудню вышли к ручью, и Силан дал команду на привал — короткий, только перекусить.

Я оглядел их, мы знакомились, пока они разводили огонь. Все были худые и измождённые: у старика руки жилистые, у пацанов торчали острые локти и плечи. Но никто не жаловался, все сразу занялись делом — рубить ветки для костра, с ведром к речке за водой. В какой-то момент все взгляды сошлись на мне, и я понял: ждут, сколько брать зерна.

— Каши на всех сварим. Берите по две горсти зерна на каждого.

Старик быстро и привычно высек огонь, парни уже несли что-то в горстях из подлеска, Ждан вообще таскал хворост огромными охапками, двигаясь на ощупь. Старуха повесила котелок. Кира ушла к воде, достала из корзинки какие-то сухие коренья и принялась отмывать что-то от земли — видать, свежие корни выдернула.

Мне работы не нашлось — всё было итак слаженно. Силан так и сидел, глядя назад, держа арбалет рядом, но с взвода его снял.

Пока шло приготовление, я ушёл по речке дальше, за поворот и через камыши. Моё системное ведро давно опустело. Я вызвал его, сполоснул и набрал полное чистой воды. Потом снял рубашку и постирал в воде, смывая пот и пыль, которыми она пропиталась.

Вернулся, повесил мокрую рубаху на борт — как раз когда каша поспела, и старуха начала раскладывать её по мискам. Силану она положила отдельно и отнесла — он сидел там же на телеге и там же стал есть.

У меня не было ничего. Я смотрел, как быстро из-под соломы появились миски у каждого, Кира достала посуду из той же корзины — на троих. Я отметил это про себя и понял: я убежал из дома неподготовленным. Ни миски, ни чугунка, топор и системное ведро вместо бурдюка — я не подумал о том, что необходимо в дороге, и на самом деле не готов к ней. Весь мой выход был не спланирован, а потому вдвойне рискован: не встреть я этих людей, зерна мне не видать — не только потому, что отняли бы, но и потому, что пятьдесят килограммов одному без лошади не утащить.

Старик увидел мои пустые руки раньше, чем я что-то сказал. Сходил к берегу, подобрал обрезок, сел на корточки у костра и заработал ножом. Стружка пошла быстрая, привычная, без любования — он явно делал это множество раз, все движения были точные и чёткие. Через пару минут он протянул мне ложку — кривоватую, но с настоящим черпаком.

— Пока этой, — сказал он, не глядя в глаза, видимо не считая, что ложка это что-то важное. — Миску да добрую ложку опосля справлю.

Старуха разложила всем по мискам. Котелок, в котором осталась одна порция, она поставила на землю около меня.

Рядом валялось брёвнышко, я сел и подтянул котелок к себе. Наклонился над ним — и в нос ударило сразу всё: грибы, коренья, поверх них что-то травяное и колкое. Рот налился слюной.

Зачерпнул, подул, сунул ложку. Язык сперва споткнулся о саму ложку — деревянная, шершавая, я к таким не привык. Потом дошёл вкус. Соли почти не чувствовалось, так, намёк на самом дне. Дед её всю жизнь берёг, отсыпал по щепоти и ворчал, что соль нынче дороже совести. Но пресной каша не вышла. Горчинку давали коренья, и от них же шёл навар. Грибы добавляли мясной плотности, в которую можно было вгрызаться. А трава — её, похоже, кидали в самом конце — оставляла на языке остроту. Дома мы с дедом варили проще: зерно да вода, если везло — грибы. Здесь получалось вкуснее. Не потому, что повар ловчее — старуха с Кирой знали, что бросить в кипяток сразу, а что кинуть напоследок, уже снимая с огня.

Понятно было, отчего сейчас и пустая ложка показалась бы праздником. Третий день впроголодь. Я подобрал со стенок котелка всё до последней крупинки. Внутри, в животе, разливалось приятное тепло — тело приняло топливо.

Ели все так же молча, под скрип ложек и треск огня. Никто не хвалил варево, никто не начинал разговоры — все были заняты делом. Из моего прошлого мира мне такая тишина была бы непривычна — там еда всегда сопровождалась разговорами, телевизором или видео, а здесь ею наслаждались молча, отдавая дань уважения и радуясь, что она есть. Дед доел первым, но сидел всё так же молча, ждал всех, и никто никого не торопил.

Потом так же, скопом, пошли к ручью мыть миски. Я тёр свою кривую ложку речным песком вместе со всеми, на корточках у воды, и это было простое общее дело, в которое меня впустили, не спрашивая. Котелок забрала бабка и сама его мыла, зайдя в воду по колено и взяв немного золы от костра. У нас не было ни мыла, ни шампуня — только вода, руки да песок.

Тронулись дальше, и через какое-то время Кира придержала шаг, отвела меня вбок от колонны — не настолько, чтобы выпасть из-под прикрытия, но ровно настолько, чтобы Силан нас не слышал. Зорик висел у неё на руках, разморённый дремал, и амулет лежал у него на рубашке, выставленный солнцу, — тёмный округлый камешек, серовато-чёрного цвета, без острых граней.

— Зорику лучше, — сказала она, и голос держала ровным. — Три недели как шла с торговцем — медленно на поправку идёт, но идёт. Дышит легче, а когда из лесу выходила, кашлял и сознание терял. — Помолчала, поправила рубашку у ребёнка. — Заберёшь амулет — он зачахнет.

Она не говорила «не забирай». Сообщала цену, поясняла данные для расчёта.

— Сядем на пару минут, — сказал я. — Нагоним.

Мы отстали, опустились на поваленный ствол у обочины. Колонна уходила вперёд медленно, нагнать было нетрудно. Ману я с утра не использовал, не ощущал ноющего затылка, как бывало, когда её мало. Амулет был тут, на расстоянии руки. Проверить догадку нужно было раньше любых разговоров.

Я взял камешек пальцами, будто поправил, и ушёл внутрь коротким толчком.

Зона появилась как обычно. Пустота была ровная, со светом ниоткуда, и прибор лёг передо мной горизонтально, всеми гранями разом, как всегда, раскладывала зона. Я ждал дедова кейса — а этот оказался крупнее, заметно, перевозной аппарат, какие я видел в больничных кабинетах, размером в мой рост. Большая собирающая панель сверху, не закрытая никакой защитной поверхностью, под вековой пылью, лежащей настолько плотно, что она стала серой. Линза выдачи одна, но широкая, выпуклая, размером с поднос, серо-мутная — у деда их было две, обе мелкие и более светлые, здесь одна большая и, наверное, мощнее.

От линзы шёл кабель на узел, какого у деда не было вовсе. Коммутатор или селектор с насечёнными по кругу значками — грубыми, ясными рисунками вместо букв: ветвящаяся нить, расходящаяся как нервы; переломанная косточка; капля; человек целиком; сочленения, колено и локоть, и отдельно крупный глаз. Я читал их и понимал: это настройки, прибор бьёт прицельно — по нерву, по кости, по крови, по глазам. Стрелка-переключатель стояла на человеке целиком — на общем. На самом широком и самом слабом.

Система легла поверх ровной строкой:

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Эффективность: 0,1%».

Я прочитал дважды. Ноль и одна десятая — и этим он держал ребёнка от странной болезни и, видимо, удушья. Что же он давал, когда был целым?

Я попробовал тронуть стрелку, увести с общего на нить, на нерв — для деда, для глаз. Стрелка переключалась, но не фиксировалась в новом месте, плавно возвращаясь обратно, а система ответила отказом:

«Коммутатор каналов терапии. Требуется допуск: оператор-терапевт. В регулировке отказано».

Знакомая стена — такую же выдавал завод на запертой двери. Только там значился «бригадир», ступень с моей же лестницы, а здесь — «оператор-терапевт», роль, которой у меня в допусках не было, и взяться ей было неоткуда. Чистить прибор и качать в него ману — всё, что я пока мог сделать. Выбирать, куда он бьёт, — чужой допуск, не просто выше моего, а сбоку. Спорить было не с кем: странная система, закинувшая меня сюда, не давала ответов и даже не принимала вопросов. Чистка дала бы больше зарядки — панель была явно грязной и пыльной, а линза мутная, но чистить сейчас было некогда, я отложил это на вечер, благо до него оставалось уже недолго. Ночью он заряд от солнца не потребляет, и можно снять с ребёнка и заняться этим вплотную.

Оставалась зарядка. Безопасно, не снимая, и прирост сразу, пусть и на этом, неоптимальном канале. Я подвёл щуп к порту, поймал контакт и пустил ману ровной струёй из груди — до мягкого спада, не до края. Чем чаще я это делал, тем точнее учился ловить странное ощущение внутри черепной коробки и дозировать расход. Прибор тянул жадно, я чувствовал, как уходит запас. Отдал всё, что мог, не доводя себя до грани, и как только услышал лёгкий звон в ушах, сразу вышел в привычный жаркий летний мир.

Солнце, в лесу кричат птицы, пахнет землёй и лесом. Кира сидит рядом и внимательно смотрит. Камешек у меня в ладони был тот же — тёмный камень, только теперь я знал, что под ним.

— Сегодня должен работать дольше, — сказал я, отпуская руку, которая сжимала амулет на груди Зорика. И сразу, пока не спросила лишнего: — Никому не говори. Ни про что.

Она кивнула, не переспрашивая. На её лице я не читал никаких эмоций — резкие скулы, яркие глаза, которые смотрят немного внутрь тебя, и спокойное принятие мира и ситуации.

— Ребёнку попробую помочь, — сказал я, глядя прямо в глаза, не отводя взгляда от этих зелёных озёр, что были у неё вместо глаз. И договорил честно, чтобы не начинать дружбу с обмана: — Но мне деду глаза спасать надо. Как вернёмся в деревню, станем амулет делить меж малым и дедом.

«Попробую» — это было обязательство искать решение, а не обещание сделать. Она это, видимо, поняла, потому что не стала выяснять детали.

Мы встали и пошли, нагоняя колонну, и дальше шли в прежнем порядке. Силан держал взглядом тыл, обозревая окрестности. Кира несла Зорика, выставив амулет на солнце, чтобы набирал заряд сразу, как отдаёт.

Мы шли рядом. Я шёл и размышлял о ней, как разбирал детали угрозы, когда проснулся. И спросил то, что смущало меня сразу:

— Почему не сбежала с амулетом? Ночью. Ушла бы — и ищи.

Она ответила сразу и быстро, из чего я понял, что вопрос такой она ждала и даже как будто хотела выговориться.

— Не была воровкой и не стану. — Сказала тихо, но твёрдо, немного помолчала, потом заговорила резко, будто в воду с разбега прыгая: — Прогонишь — уйду, слова не скажу. До тех пор — пойду рядом. А сына вылечишь… — Тут голос у неё запнулся, и она переждала эту запинку, продолжила с жаром говорить — Вылечишь — век не забуду. Жизнь за него отдам. Не нужна мне жизнь без него. Больше у меня и нет ничего в жизни то.

Торговли в этом разговоре не было — она шла ва-банк, как говорят в покере, ставила всё, что есть, оставляя себе только честь и надеясь, что это поможет спасти ребёнка. Веря в амулет, который работал на последних крохах возможностей, но, судя по тому, что за несколько недель вытаскивал ребёнка, даже этого постепенно хватало.

Мне хватило этих слов. Человек, который настолько высоко ставит честь слова, не сбежит и не предаст, а уж как выживать — придумаем. В деревнях раньше всегда жили коммуной, значит, и тут так легче будет держаться.

— До Печищ тогда идём все вместе, с этим обозом, — немного подумав, начал отвечать я. Я говорил, создавая контуры нашей будущей жизни, и это было не пояснение для Киры, а выстраивание новой связки в своей голове. — Есть, видимо, будем вместе. Защиту Силан обеспечит: у него арбалет, и он, видимо, умеет им пользоваться. А дальше, как дойдём, будем жить с дедом в доме, делить тогда всё, что есть. Еду, работу, беду, амулет — на деда и Зорика. Если кто быстрее выправится, то второго лечим быстрее. Если согласна — значит, так и будем жить.

Она слушала, не перебивая, молча шла рядом.

— Пока сплю — спину прикрываешь, раз теперь так связаны, — закончил я.

Кира не ответила словом. Кивнула, поправила амулет на груди у спящего, чтобы лёг ровнее к солнцу, и подошла ближе — теперь она шла, почти касаясь локтем. Этого было довольно. Договор был заключён не тем, что она ответила, а тем, что кивнула и шагнула ближе, признавая договорённость.

Колонна шла вперёд, лошадь задавала ход, лес шумел ровно и живо с обеих сторон. Плечо было непривычно пустым — мешок ехал на телеге, — и я шёл со всеми, налегке, впервые полностью сытый, и впервые ощущал себя не одиноким на этом тракте.

Глава 6. Базовая проходимость

Стали на ночь, когда уже совсем стемнело — даже небо стало не серым, а лишь слегка синим, и на нём отчётливо проступили звёзды. Силан выбрал место сам: поляну в стороне от тракта, прикрытую с двух сторон лесом, где виднелся бурелом, с одним удобным заходом. К этому заходу он сразу задком поставил телегу, на которой обычно и спал. Костёр развели маленький, в ямке, чтобы не светил далеко. Лес вокруг жил обычной ночной жизнью — возня в подлеске, писк, дальний хлопок крыльев, и эта живость стояла ровным фоном, тем самым, по которому я уже умел отличать норму от беды.

Силан подошёл, когда дед Пархом уже распряг лошадь и привязал её колышком пастись на ночь и утро, а парни разбежались проверять периметр по опушке. Шёл он не спеша, оглядывая на ходу поляну: где встали, куда таскали сухостой на огонь, где пасётся лошадь. Остановился рядом, перенёс вес на здоровую ногу.

— На вечер кашу ставить, — сказал он. — Сколько зерна брать можем?

Спросил в лоб и замолчал. В голосе ни нажима, ни заискивания — простой вопрос напрямик, и видно было: примет любой ответ, какой дам. Он и сам мог взять: мешок ехал в его повозке и стоял там же всегда, и ночами тоже. Не взяли. Прихромал спросить.

— Зерно не моё, — сказал я. — То зерно, что торговец дал, а кристалл я нашёл с охотником деревенским. Тот охотник за кристалл ногу сломал или вывихнул. Везём домой, на посев. Не на прокорм.

Он не поморщился и не стал торговаться. Принял как есть: у груза есть цена и место назначения, я их назвал. Про то, что кристалл тот для амулета бы нужен, я говорить не стал — лишнее.

— Но голодными не пойдём, — продолжил я. — Две горсти взрослому на ужин, всем поровну, детям по одной. Утром две, и потом вечером две, днём без остановок. Без сил по такой дороге далеко не уйдём.

Силан кивнул — коротко, как ставят галочку, — и к мешку не пошёл. Так и стоял рядом, обозревая окрестности, а может, берёг ногу.

А Кира уже шла от нас к мешку — разговор она слышала и пошла туда, пока я ещё говорил. Её не звали, и спрашивать она не стала. Развязала горловину, примерилась ладонью и начала брать в общий котелок, отсчитывая горстями. Силан скользнул взглядом по тому, как она отмеряет, и пошёл медленно обратно к телеге — встревать не стал.

Пархом сидел у колеса и что-то строгал. Я шёл в ту сторону, сначала и не разобрал, пока он не кончил, не обтёр лезвие о штанину и не протянул мне это черенком вперёд. Ложка. Кривая, из обрезка.

— Держи. Эта получше и ровнее. — Говорил он неспешно, ровно, будто пока говорил, сам проверял сделанное или продумывал аккуратно каждое следующее слово. — Кривовата ещё, пока, но ровнее нет. Как будет свежее дерево — сделаю получше, а для миски нужно пошире найти.

В ладонь она и правда легла как родная: горбик на черенке пришёлся прямо под большой палец. Я взял, кивнул.

— Спасибо.

Каша была такая же, как накануне. Горчила кореньями, отдавала наваром, попадался разваренный гриб. Соли — на самом донышке языка, и только. Я выскреб котелок до скрипа. Опять вспомнил дом, подумал, как там дед, вспомнил про Марту — вроде не должна дать ему пропасть.

Кира подошла, когда я уже скрёб ложкой котелок, да только ложка уже ничего не собирала. Молча поставила рядом, на выступ корня, деревянную чашку: горячая вода, в ней раскисшие травинки, запах горьковатый и чистый. Не спросила, надо ли. Поставила и ушла к младшему. Я обхватил дерево ладонями, погрел пальцы, отпил не торопясь. Травяной чай, подумалось мне — лёгкая горчинка, запах травы, аромат сена и луга. Казалось бы, такая мелочь, просто чай с травками, а это впервые с тех пор, как я попал сюда, я такое пью. Вкус был потрясающий, хоть всего там пара травинок плавала.

Когда лагерь стал укладываться, я отошёл под ель на опушке — она стояла не первой, но и не в глубине леса — и принялся рубить лапник. Это я уже умел: нарубить много, настелить под себя, чтобы от земли не тянуло холодом и было не так жёстко.

Кира подошла с Зориком на руках, укутанным во всё тёплое, что у них нашлось, — а нашлось всего пара тряпок. От себя на ночь она младшего не отпускала: своей одежды ему не хватало, и, как и все, грелись лёжа друг на друге. Следом подошёл Ждан, её старший, и, не дожидаясь ни слова, взялся за дело.

Пацан выдернул из бурелома пару сухих жердей покрепче, прикинул, воткнул их под уклон над моим настилом. Сбегал раз, другой, натаскал веток с листом, накидал поверх внахлёст — и за то время, что я возился с добычей лапника и складывал его рядом, поднял низкий скат, в полметра, не выше. Не шалаш, в котором сидят, а крыша, под которую вползаешь лёжа; снаружи оставались одни головы. Делал он это не глядя, привычно, будто сто раз делал, да наверняка и делал.

И тут до меня дошло, поздно и глупо. Открытое небо всю ночь тянет из тебя тепло вернее любого ветра; крыша, пусть и из веток, но плотно перекрытая листьями, отрезает эту тягу. Простая физика, я вывел бы её на бумаге за минуту. На бумаге — да. В лесу не вывел. Десятилетний пацан знал это руками, а я неделю мёрз под голым небом и не сообразил.

Кира тем временем готовила место: раскладывала лапник внутри, бросила поверх что-то из тряпья, уложила Зорика в середину.

Залезли под навес вчетвером. С краю я, лицом к обозу — случись ночью вскакивать, мне выкатываться первым. За спиной Кира, спиной ко мне, обняв Зорика. Дальше, прижавшись к братишке, — Ждан. От Киры шло ровное тепло, она прижалась ко мне спиной — тёплой, всеми лопатками, как прижимаются не случайно. Под низкой крышей воздух скоро стал теплее, нагретый нашими телами. Головы мёрзли снаружи, телам стало сносно.

Зорик повозился, кашлянул коротко и затих. Кира, не оборачиваясь, завела руку назад и вложила мне в ладонь амулет, ещё тёплый от его тела.

— На. — Помолчала. — Будто и правда поменьше кашлял сегодня.

Что я буду делать и зачем мне амулет, она не спросила. Мне тоже нечего было говорить. Я закрыл глаза и ушёл внутрь.

Пустота встала ровная, со светом ниоткуда, и прибор лёг передо мной горизонтально, всеми гранями разом. Днём я уже видел этот прибор, поэтому не удивился, но теперь я мог не спешить и рассмотреть всё подробнее и детальнее.

Центральная плата большая — размером полметра на полметра. Сверху на ней привычная прозрачная масса компаунда, но у этого прибора она стала как будто прозрачнее, и я увидел плату с элементами разной геометрии, объёма, высоты и разного количества токопроводящих полосок у каждого. От последнего, крупного прямоугольника шло несколько крупных каналов к коммутатору. Часть каналов несла следы термического повреждения, один — явного выгорания: дорожки оплыли, потемнели, кое-где прервались. Что-то перегорело. Карты соответствия нет: какой канал за что отвечает, я не знаю. Коммутатор не переключается, даже экспериментально понять, что точно сгорело, а что работает, я не мог. Перегоревшие линии мне не поднять — ни припоя для такого ремонта, ни допуска. Значит, работаю с тем, что могу восстановить.

Собирающая панель лежала открыто, без крышки; прикрывала её одна пыль, слежавшаяся в плотный серый войлок. Площадь заметно больше дедовой. Потенциал выше, закрывающей крышки нет — и грязи такая поверхность набирает больше, значит, и эффект от чистки будет больше.

Но при этом в этом приборе не было инструмента. Я взял свою щётку, что лежала неподалёку, потрогал руками и убрал. Щетина груба для стекла — или для того, что там у него. Инструмент не под задачу. Сменил протокол — ветошь и вода, снова мыть как простой уборщик.

Начал я с выходной линзы. У этого класса она одна, большая, выпуклая, и она же самое уязвимое место: через неё прибор отдаёт в тело. Пока чистая вода и тряпка, начинать нужно отсюда.

Ветошь намочил, отжал слегка, чтобы при нажиме уже не текла струёй вода, и провёл по всей линзе. Мне надо было смочить верхний слой, чтобы потом убрать его. Тряпка сразу потемнела. Постирал её слегка в воде, отжал уже сильнее и повёл кругами, легко, без нажима. Муть отходила нехотя, тонкими слоями, не сразу. До прозрачно-серого я её довёл — а дальше упёрся в потолок: чище без полировки или химии не вытянуть, ни того, ни другого у меня нет. Но даже так свет внутри преломился иначе. Под стеклом проступила глубина, которой минуту назад там не было.

С панелями сбора пошло грязнее. Вода была уже грязной от большой линзы, после панелей почернела с первого захода, ветошь набирала нагар быстрее, чем я успевал её полоскать. Я работал по кругу: окуну, отожму, проведу — и заново. Разводы оставались всё равно: вода была уже сильно грязная, как и тряпка, начисто с первого раза не отмыть при всём желании. Но серый войлок сползал, и из-под него выступала тёмная панель — та самая глянцевая глубина, по которой я уже отличал живое от мёртвого. Снял не всё. Но лучше точно стало.

Система показала скупую строку, и я прочитал её дважды.

«Эффективность: 5%».

Было ноль и одна десятая. Стало пять. В пятьдесят раз больше — и всё равно капля по сравнению с тем, как этот прибор должен работать. Но и эта капля поможет ребёнку уже этой ночью.

Перед выходом нужно было зарядить, насколько смогу. Чистка подняла эффективность, завтра прибор будет лучше потреблять солнце, но сегодня он сможет работать уже ночью.

Подвёл щуп к порту, поймал контакт, пустил ману ровной струёй. Тянул прибор жадно, будто мог проголодаться, и я гнал, пока в затылке не начало копиться, пока тяжесть не подобралась к звону. На звоне остановился. Запас выбран почти в ноль.

Вышел.

Костёр, ночь, спине тепло от спины. Амулет в ладони был тёплым — то ли от моих рук, которые держали его, то ли от заряда, то ли он меня решил полечить прямо сразу. Я повернулся на спину, протянул амулет Кире. Она сразу взяла и бережно одела спящему ребёнку, который без амулета быстро начал кашлять. Не знаю, чем парень болеет, но без амулета вечером сразу стал заходиться в кашле.

Зорик успокоился, вздохнул глубже раз, второй, затем затих и замер, уснув, видимо, глубоко. Кира оценила это даже будто раньше меня — придвинулась к нему, положила голову на грудь, послушала и затем легла ко мне ближе, глянув в глаза.

— Успокоился, хорошо дышит, — сказала она шёпотом.

— Хуже не стало — уже хорошо, — сказал я тихо. Обещать больше было нечего. А вот как получить права и лечить глаза деду, стало ещё менее понятно, чем было. Я думал, прибор регенерирует всё, а оказывается, его ещё переключать надо. Может, ещё и дорожки именно глаз выгорели. Но Зорик спал тихо, спина Киры согревала, и под ветками с плотными листьями, что принесла Кира, было теплее, чем без них, когда я спал один.

Разбудило касание — рука Киры легла мне на плечо, без слова. Глаза у неё были открыты, ясные: не знаю, как долго она спала, но сейчас ещё только начинало сереть на небе. Я открыл глаза, посмотрел вокруг.

Силан тоже не спал. Сидел в телеге, как и когда ложились, будто и не шевелился всю ночь, лицом назад, к дороге, по которой пришли. Поймал мой взгляд и качнул головой в сторону колеи: пора. Ни команды вслух, ни лишнего движения. Я медленно встал, слегка размялся и увидел свои руки: ладони были чёрные, все пальцы в нагаре. Пока был в зоне, не обращал внимания, а потом заснул. Речки поблизости не было, вчера в кашу наливали из бурдюка. Я взял ветки, которыми укрывался, начал сдирать листья и очищать ими ладони, но грязь сходила плохо. Кира подошла, в руке принесла немного золы, молча полила из бурдюка, не спрашивая, почему мои руки с таким трудом оттираются.

Снимались в светлеющей темноте, никто не проронил громко ни слова. У них это было обкатано, а я включился в режим, молча взяв свой мешок.

Потухший к утру костёр закидал землёй Ждан, Лука с Яном таскали узлы и шёпотом собачились, кто что обронил в потёмках. Малушу не будили вовсе — Силан оставил её спать на повозке, укрытую шкурами. Дольше всех возился Пархом — лошадь в темноте наскоро не запряжёшь. Но руки у него не путались ни на узле, ни на пряжке, лошадка смирно стояла, и потёмки им были не помеха. Ждан подошёл к кобылке, погладил по голове и взял под уздцы. Десять лет пацану — или около того, а работает и знает, что делать, уже как совсем взрослый.

В итоге собрались быстро и пошли затемно, без костра и без завтрака. То ли безопасность того стоила, то ли Силан выгадывал прохладные часы до дневного жара, — но как поднялись, так сразу и тронулись.

Шли, пока темнота не разошлась в серое, потом в белёсое утро. Силан спал прямо в покачивающейся телеге, разбросавшись, — добирал сон за ночной караул. Перешли мосток через речку. А когда поднялось солнце и лес по сторонам наполнился ровным дневным шумом — птицы, ветер в верхах, живой фон, — Силан, не открывая глаз, махнул из телеги рукой: можно сделать привал. Свернули с тракта к ручью.

Пархом распряг лошадь, пустил её к воде и траве. Баба Олёна развела маленький огонь, поставила чугунок. Силан и тут не выпустил самострела из-под локтя; дремал чутко, пару раз за привал вскидывал голову на чужой звук — на хруст в подлеске, на плеск у воды, — и, не найдя беды, опускал снова.

Ручей был широкий, в камышах. Я отошёл за поворот, будто умыться, и обновил воду в ведре: слил мутную, набрал чистой, ополоснул ветошь. Выходило это у меня уже само собой, умело и быстро — руки знали порядок, работа стала привычной и быстрой.

Мысленный запрос лёг привычно. Система отозвалась короткими данными.

«Развёртка: 2,8%».

«Ресурс тела: 21%».

Было два и три — стало два и восемь. Тело с шестнадцати поднялось на двадцать один. Я обдумал всё, что предшествовало: бег с грузом, рваный сон, голод, потом еда и уже нормальный сон, чистка нового амулета в Зоне. Сейчас я ощущаю себя бодрым и свежим. По ресурсу тело становилось яснее: нагрузка, затем восстановление давали рост ресурса — это очевидно. Развёртка же вела себя странно — раньше мне казалось, она растёт только в лесу, от фона, теперь же растёт и просто по времени. Данных для точного прогноза было недостаточно. Фиксируем наблюдения и двигаемся дальше.

К полудню моя рубаха, мокрая насквозь с ночи и после бега, сохла на жерди у телеги — Кира перекинула её туда, не спросив, как перекинула бы свою. И лямку на мешке перевязала иначе, узлом, который не резал плечо; я заметил это только когда вскинул мешок, и плечо приняло его мягче. Видимо, ночью успела, пока я спал, — днём она не забирала у меня мешок.

К исходу дня тракт вывел нас к камню-защитнику — тому самому, что я приметил ещё на пути сюда, когда шёл один. Он стоял на пригорке у дороги, заросший по пояс, серо-зелёный, неприметный. Но воздух у него был другой. Лошадь, весь день шедшая нехотя, к нему пошла спокойнее; Зорик на руках у Киры заерзал, и она опустила его походить по травке. Камень создавал вокруг себя приятный круг свежести. Не дожидаясь позднего вечера, наш обоз начал устраиваться на ночлег.

— Здесь и заночуем, — сказал Силан, оглядев место. За безопасность на ночлеге отвечал он, все его так и слушались.

— Заночуем, — согласился я. — Только камень бы расчистить. Видишь, оброс — ельник обступил, мха по колено. Задыхается он так. Снимем зелень — и нам у него легче дышаться будет.

Силан поглядел на камень, на меня. Отчего у этого камня дышится легче, он не знал, и я не объяснял. Но что заросший камень-защитник подчищают — это знали без меня, как чистят родник или чинят изгородь. Дело понятное.

— Расчищай, — сказал он. — До темна время есть.

Я взял топор и принялся за ельник, обступивший камень гуще всего. Ждан оттаскивал срубленное в сторону, Лука с Яном драли мох пучками, оголяя серый бок. Работа была простая, телу в охотку после дня на ногах.

Когда камень оголили дочиста, я сел рядом с ним, оперся на него спиной и ушёл внутрь.

Первым делом снял показание — каким камень был до очистки.

«Эффективность: 9%».

Девять. Снаружи сделали полдела: сняли зелень, открыли камень солнцу. Остальное было моё. Собирающая панель под коркой, отодрать корни от заземления, что я мог отодрать руками. Я взялся за ветошь и воду, отмывал панель долго, до той глянцевой глубины и резкости, до которой мог отмыть. Потом дошёл до корней — почистил, сколько достал. Крупные, что оплели камень по кругу и держали намертво, убрать было нельзя. Что смог — сделал.

Снял показание снова.

«Эффективность: 18%».

Девять было — восемнадцать стало. Вдвое с лишком. А с оголённого пригорка камень теперь брал полное солнце: заряжаться будет вольнее, чем под елями.

Снаружи он потемнел и стал будто чётче. Я уже не впервые это замечал, но каждый раз удивляюсь изменению.

Силан, хромая, подошёл к чистому камню, провёл по нему ладонью. Под моей спиной я ощущал, как камень стал будто слегка прохладнее.

— Другой стал, — сказал Силан. — Чётче и холоднее. Раньше они всегда холодные были, потом теплеют, когда зарастают. — Поглядел на меня коротко и пошёл обратно к повозке, на которой то лежал, то сидел.

— И темнее, — тихо подошла Кира, тронув камень около меня. — Отойдём, руки полью — чёрные опять.

И мы отошли на пару шагов в лес, где она полила воды из бурдюка, посыпая мне на руки золы.

Когда вернулись, первое, что я увидел, — пыль на тракте.

Силан уже к тому моменту сидел в телеге, глядя напряжённо назад, самострел оказался у него на колене. Телегу уже развернули боком, прикрывая открытый фланг; Лука с Яном, минуту назад гонявшие по поляне, очутились за ней, а Малуша — под рукой у Олёны. Команд я и не расслышал. Просто от того, как Силан смотрел на дорогу и ждал, подобрались разом все.

В пыли проступала колонна — длинная, неспешная. Я посмотрел на неё и увидел, как Силан накрыл оружие шкурой, и перевёл глаза обратно. Шли не по-боевому. Впереди налегке вышагивал немолодой охотник — он на ходу скользил взглядом по обочинам, нигде не задерживаясь надолго и демонстративно не рассматривая нас. За ним пёстро тянулась молодёжь: парни и девушки в чистом, кое-где с праздничными нашивками на рукавах, а девушки в чепцах. Дальше, на сытой гладкой лошади, ехал, видимо, староста — грузный, в добром кафтане, явный показатель богатства. И уже за ним шёл обоз — телеги в три или четыре, гружёные.

— Далёко? — бросил вопрос охотник, поравнявшись с телегой.

— В Печищи, — сказал Силан.

— И мы туда. — Тот качнул головой назад, на обоз. — Принимают праздник в этот год.

Дальше решили идти вместе — дорога одна, а до темноты ещё было время, и идти вместе лучше, чем стоять одним. Из коротких слов на ходу и сложилось, куда едет колонна. Весенняя ярмарка, та, на которую свозят молодёжь со всей округи: знакомиться, сговариваться, родниться дворами. Кочует она из деревни в деревню — год там, год тут, и в этот год принимать выпало Печищам.

Я слушал и не подавал виду, что мне это близко. Право приёма так просто не даётся — его выслуживают достатком, тем, что есть чем встретить гостя. А Печищи в эту зиму подняли невиданный урожай: чистый кристалл, какого здесь раньше не добывали. Чьих это рук дело, я знал — моих да Грачёвых. Соседи везли зерно, муку, бочки пива не данью, а вскладчину, на общий стол, как везут на свадьбу, которую гуляет вся округа.

К общему ходу привыкли быстро. Чужие девушки поглядывали на меня — украдкой, из любопытства, которое они тщательно пытались скрывать, и смотрели не в лоб. Телом я был им ещё не ровня — мальчишка лет четырнадцати, — а держался по-другому: молчал, шёл степенно, без той суеты, что у них в эти годы. Они этого не понимали и оттого смотрели дольше, чем стоит смотреть на чужого подростка.

На Киру смотрели парни, в открытую. Зелёные жилки у неё на шее, изменённый зрачок, текучий и неспешный шаг, острые скулы, зелёные бездонные глаза — приковывали их взгляд так, что они уже не могли оторваться. В ней было что-то от зверя, который не торопится, потому что не от кого, — и парни это чуяли, кто с опаской, кто наоборот.

Во мне на всё это не поднималось ни ревности, ни задора: годы внутри были не те. Я обдумывал цель этого движения и понимал всю мудрость такого празднования. Молодёжь специально собирали туда, где общий стол и повод, а где сходится молодёжь и есть чем её занять, там происходят знакомства, а по осени — свадьбы и смешение деревень.

На ночь встали общим табором. Чужие шумели у больших костров: пели, сговаривались, где-то уже и бранились. Наша горстка держалась с краю, у своего малого огня, особняком — так было привычнее.

Кира уже стелила лапник под деревом, ногами к табору, лицом к нам. Уложила Зорика перед собой, в тепло, обняла. А спиной плотно прижалась к моей спине — так тепло сохраняется лучше, и за ночь все высыпались лучше, чем если мёрзнуть по отдельности.

— Сильно изменился, на солнце ярче блестит, а вечером малой дольше без кашля держится. — Отдала мне амулет. Я проверил, подзарядил — камень за день набрал солнца, я долил маны до упора, всё равно за ночь восстановится.

Силан смотрел, как мы ложимся, из телеги — они вповалку легли на повозку. Поймал я только короткий его взгляд: он прошёлся по тому, как мы ложились, как собирали невысокий шалашик и где у нашей горстки середина, и вернулся к дороге, к караулу. Будто свёл какой-то свой счёт и остался доволен.

Глава 7. Локализация задачи

Нашу деревню я узнал ещё с тракта — увидел знакомые дома, поле, что лежало сразу слева от них, и дальний край леса. Но деревня сильно изменилась с тех пор, как я убежал неделю назад.

На выкошенном поле у въезда ставили ярмарку. Вешки, навесы из рогожи, длинные столы на козлах; телеги в таком количестве, что я даже предположить не мог, что тут соберётся; говор, в котором путались чужие слова; парни и девки из деревень, что лежат за лесом, — съехались, мне кажется, все деревни вокруг. Народу было очень много, особенно по сравнению с моей памятью о тихой деревне до этого. И гул стоял — так гудит толпа у заводской проходной в пересменку, когда одна смена идёт на смену другой и каждый что-то говорит соседу, а кто-то даже кричит.

Я шёл сквозь это и пытался считать людей: сколько чужих ртов, сколько телег, сколько костров будет гореть ночью. Привычка. Так перед пуском прикидывают, потянет узел ещё одну нагрузку или сядет.

К старосте я пошёл с Силаном. Городское зерно — то, что вёз на посев, — нёс сам, хромой Силан медленно шёл за мной. Кира осталась у телеги, не пойдя к старосте.

Горан стоял у деревенского склада, у открытого уличного стола, не отрываясь от счёта. Перед ним лежали бирки, щепки с зарубками, и он перекладывал их по две, по три, шевеля губами. Грузный, седой; руки в деле, глаза в бирках, и до меня ему дела не было, пока мы не подошли вплотную.

— Вернулся, — сказал он, слегка поднимая голову и глядя мне в глаза. Не вопрос. — И не один, как я вижу.

— Не один, — согласился я и поставил мешок на стол, к его биркам. — Зерно. Городское, на посев, что торговец обещал дать к камню в довесок. Взяли немного, только на еду в дороге.

Горан развязал горловину, запустил руку по локоть, пропустил зерно сквозь пальцы, поднёс ладонь к носу. Только после этого посмотрел на меня — впервые за весь разговор.

— На посев отлично, — сказал он.

И этим сказано было главное. Камень, что я добыл и отдал торговцу, ушёл с обозом; зерно осталось, и стоило оно сейчас дороже того камня — камень в деревне не применим, а зерно по осени встанет полем и накормит до новой весны. Горан так и считал: не камнями, а тем, что взойдёт. Про амулет, что приехал со мной на груди у чужого ребёнка, он не спросил, а я не посчитал нужным пояснять.

— Мне бы взамен обычного, на еду, — сказал я. — Немного, но, чтобы не побираться, едоков прибавилось.

— Едоков, — повторил он и перевёл взгляд за моё плечо, туда, где у телег стояла Кира с детьми. Зелёные жилки у неё на шее он разглядел сразу, но спокойно принял, видимо уже встречал такое. — Дикая. Такие из лесу редко, но приходят.

— Она и дети со мной теперь, — сказал я. — Ручаюсь за неё и детей.

Слово это я сказал спокойно, уверенно, не сомневаясь, что справимся. Горан подержал его, взвесил у себя в голове.

— Ручаешься — тебе и ответ держать, если что, — сказал он наконец. — Понял, что сказал?

— Понял.

— Тогда пусть живёт. Возьми три мешка муки со склада, будет ваша на лето, но больше не смогу дать.

Силан всё это время стоял чуть позади, опираясь на копьё так, будто отдыхал, а не держался на нём. Он подал голос — ровно, без просьбы, как кладут на стол то, что есть:

— У меня люди, руки рабочие. На посев, на стройку — куда поставишь.

Горан качнул головой.

— Руки есть, — сказал он. — Чужих рук на ярмарку понаехало, девать некуда. Соседская молодёжь всё уж разобрала, их старосты и рады, чтобы они до ярмарки не сидели без дела, работают задёшево. Чёрная работа закрыта вся. Поздно ты со своими.

Силан принял это молча. На лице ничего не сдвинулось, только он чуть перенёс вес на здоровую ногу — я уже знал за ним это движение, оно было у него вместо вздоха.

— Тогда не на чёрную, — сказал я. — На то, чего у тебя никто не делает.

Горан поднял бровь, отложил бирку.

— Камни у нас зарастают. Камни стоят по дорогам, у леса ещё. Мы тогда не все же чистили, и ходили через день. Я теперь это умею. По дороге сюда мы не один такой зачистили, спроси хоть вон у тех из Красных Камней, они с нами шли, видели, как работаем. А от тракта к нам свернуть, так стоят брошенные — вон и тот, у поворота, оброс по самую маковку. И ещё лес под огороды: расчистить, выжечь, поднять целину. Доброй земли у нас мало, в этом году зерно есть, сажать надо побольше, землю с леса опять же носить.

Горан поднял глаза и не опускал теперь уже дольше, слегка сощурив правый глаз, что-то считая в уме.

— Два дня, — сказал он. — Расчистите, что обещал: тот, у поворота, и второй, который от дома Марты в лесу будет. Лом потом проверит, насколько справляетесь. Годно — будет ватага за тобой, да при деле, дам и зерна, и землю начнёте от леса очищать. Не годно — ватага в свою дорогу, а ты как и раньше, с мужиками, а как Грач пойдёт — то с ним, за камнями.

— Идёт, — сказал я.

Большего мне и не надо было. Я пришёл за едой и работой, теперь была и еда, и работа.

Интерлюдия — Деревня Печищи, дом Грача

Вечером Грач пробовал ногу.

Сидел на завалинке, вытянув её перед собой поверх чурбака, и осторожно давил пяткой в землю — чуть, на пробу, слушая, как на сгибе отзывается, до каких пор не больно нажимать. Любава велела пока не наступать вовсе, держать в лубке до первой травы. Он наступал — самую малость, украдкой, как мальчишки тянутся к костру, чтоб пожечь. Кость ещё не срослась, но уже бралась, и каждый толчок отдавал тупо и глубоко, но без той резкой боли, как когда только пришли. Бегать нельзя было и думать. Но к осени, прикидывал он, к осени разойдётся точно.

Горан подсел рядом, тяжело, по-стариковски крякнув.

— Мирошев вон вернулся, — сказал он.

Грач кивнул, от ноги не отрываясь. Он и так знал; полдеревни знало с полудня.

— Зерно принёс, немного в дороге поели, — продолжал Горан. — И девку привёл, дикую, с детьми, та что с торговцем ехала. Сказал, ручается за неё.

— Пусть ручается, — сказал Грач. — Парень слово держит, меня спас, тащил, верю ему.

Горан помолчал, перекатывая в пальцах щепку.

— Изменился он, — сказал наконец и голос опустил. — Шибко. Неделю-другую назад мальчишка был, как все. А нынче стоял напротив и торговался со мной, ровно стоит, как взрослый, как ты стоишь со мной. Будто на пять лет за раз вырос. Не знаю, то пещера или что, но вернулся другой.

— Чутьё у него на камень, — сказал Грач, будто о другом. — Вот что важно. Тот, большой, за которым пошли и взяли, я бы сам не дошёл туда, а он дошёл, нашёл его, принёс. Ты, Горан, вспомни, когда такой большой кто приносил. Вот и некого вспомнить, а он принёс. По осени, как встану, возьму парня в лес. С таким чутьём за одну ходку поднимем столько, что на зиму ещё припасов купим у торговца, первый год столько зерна засеем. Да и ярмарка у нас, всё прибыток.

— По осени, — согласился Горан. И добавил, помолчав, то, ради чего и подсел: — А малые камешки, что от той вашей ходки остались, я в дело пустил. Соседним старостам роздал — у них недобор в этом году, на осень теперь копить начинают. Молодёжь, что приехала, все дни наши посадки обрабатывает, за те камешки. Понимаешь, что вышло? Сейчас вон ещё мешок почти целый садить будем.

Грач понял. Камень, за который он лёг с переломанной ногой, обернулся полем, что встанет по осени. Малый излишек Горан перевёл в то, чего в деревне отродясь не хватало: в сытую зиму.

********

Домой я влетел бегом, калитка жалобно скрипнула и отворилась настеж.

Внутри стало хуже, чем я оставил. Слепой порядка не наведёт. На полу намело пыли, в очаге слежалась холодная зола коркой, по углам набило паутины с сажей. Марта кормила деда, это я знал, но кормить чужой двор и держать его в порядке — разное; в чужом дворе только кормят.

Дед сидел на лавке у окна, лицом к свету, которого больше не видел. Услышал нас, поднял голову, повёл ею на звук.

— Малой, пришёл, что ли? — спросил он. И встал.

Встал сам, без опоры, спокойно, не сгибаясь и не морщась, — а неделю назад поднимался, цепляясь за всё, что под руку. Значит, камень работал и продолжал держать его тело здоровым. Он шагнул на голос, нашёл меня руками — провёл по плечам, по лицу, как глядят слепые, — и обнял. Коротко. Отпустил, будто и не было. Я обнял деда в ответ, жадно, сильно сжимая в объятиях. Подростковые гормоны тут взяли верх, и я не стал их сдерживать.

— Дед, амулет достал, я разберусь со всем, — сказал я. — Ты главное подожди.

Дед молча похлопал меня по спине и сильно сжал за плечи.

Кира стояла в дверях с Зориком на руках, Ждан за её спиной, держась за материн подол крепче, чем я ждал от него — мне он казался уже совсем взрослым, но в минуты волнения он оставался ещё ребёнком.

Дед повернулся ко входу, то ли услышав движение, то ли уловив дыхание.

— Со мной пришли, — сказал я. — Кира и дети её: Ждан и малой Зорик.

Дед слушал их долго: дыхание женщины, возню младшего, его покашливание, которое приходило к тому по вечерам.

— Дело хорошее, да только места у нас мало, — сказал он наконец. Не «зачем привёл», не «чужие» — только «места мало». — Ну да поместимся.

Кира на это ничего не сказала. Но напряжённая спина расслабилась, и она присела с Зориком на лавку.

Я обвёл комнату глазами и посчитал — без этого не умею. Метров пять в ширину, чуть больше в длину, не больш тридцати квадратов; а жилого, у очага, и того меньше — угол да середина. Постелить на полу шестерых, да деда, да больного малого — некуда. Решать надо было, как жить: всем табором тут не поместиться.

Дед остался на лавке лежать, а мы с Кирой и Жданом вышли во двор. Ждан сам предложил пока пожить вместе с Силаном да Лукой и Яном — им с пацанами и интересно было втроём. Кира согласилась, так и решили на время сделать.

Зорика Кира уложила на лавку, там, где я раньше спал, дед на своём месте, а нам с Кирой осталась солома на полу.

Легли — я лицом к двери, она ко мне спиной, как ложились уже не первую ночь. Только теперь над нами была крыша, пусть и дырявая в углу, а не еловый лапник; и спалось от этого, странное дело, тревожнее. В лесу я отрубался почти сразу, а тут ещё ждал, пока дед уснёт.

Когда все затихли и, судя по дыханию, дед заснул, я взял его амулет, что лежал как обычно. Ушёл внутрь, в ту пустоту без неба и стен, где прибор лежал передо мной не камнем, а кейсом с тёмной панелью, и подвёл щуп.

«Тепловой терапевтический генератор. КПД: 10,4%. Заряд: 38%».

Влил, пока не зазвенело в ушах, — здоровье деда надо было держать, пока разберусь, как запустить изменение режима работы во втором приборе. Но, видимо, дед и днём его достаточно заряжал, и в целом заряд за время моего отсутствия вырос. То ли от чистки стал лучше получать, то ли дед только заряжал, но не тратил. В любом случае, надо и дальше заряжать, потратить он и без меня его сможет. Ну а поднимать эффективность надо уже чем-то внутренним — лезть под компаунд и разбираться там.

А ещё я теперь хорошо понимал, почему этот класс не даст никогда полного излечения.

— Он такой же, — прошептала Кира в темноте, лёжа на спине и видя, что я делаю. — Как у Зорика. Ты с ним так же делаешь?

Спрашивала она тихо, шёпотом, чтобы не разбудить.

— Не то же, — сказал я. — Другой камень, другого склада. И лечат они разное. Дедов общее тело питает, силу держит. Тот, что у Зорика сейчас, должен лучше лечить, а не просто поддерживать.

Кира помолчала.

— Зорик днём почти не кашляет, — сказала она. — Как начали вместе идти, получше ему. Да только кожа бело-синяя, бегать не бегает. И руки тонкие, больные. У нас такие никогда до десяти лет не доживали в лесу.

— Завтра попробуем ему и дедов амулет дать подержать на час-другой, может, тот тоже поможет. Думаю, как дальше делать.

Зорик спал на лавке у очага, амулет грелся у него на груди. Я снял его и подвёл щуп. Панель отозвалась другим почерком:

«Восстановительно-регенерационный генератор. КПД: 3%. Заряд: 11%. Канал: общий (человек). Коммутатор заблокирован: допуск недостаточен».

Три процента. После первой чистки в лесу прибор поднялся с сотых до этих трёх и замер; большего я пока не мог ему отдать. Но заряжаться он начал уже явно лучше: раньше были проценты, теперь заряд вырос до одиннадцати, и это с учётом, что его почти не снимали. Долил, сколько во мне оставалось, — немного: второй за вечер, и выгреб себя досуха.

Больше Кира не спрашивала.

Я лежал, слушал, как дышат вокруг — дед, дети, Кира за спиной, — и думал, что дальше, как устраивать жизнь.

Ну, пусть пока мы как-то разместились, ну, пусть даже так лето проживём — а дальше-то что? Плавно мысли перешли на артефакты, и тут меня как будто током ударило. Я работаю вслепую. Я до сих пор не знаю ни что за система, ни зачем она у меня. Когда я вышел на стажировку на завод, нам сказали: в первый день вы должны знать, где ваш участок, где туалет и столовая, и кто мастер. А через неделю вы должны знать свой станок лучше, чем себя. Кто через неделю не сдавал экзамен мастерам, тех гнали в шею — и правильно гнали.

Разобраться я мог только в одном-единственном месте. В том, откуда меня сюда вынесло. И куда я за всё это время так и не зашёл.

Пещера так и стояла под лесом всё это время — пока я ставил курятник, чистил столбы, тащил Грача из газа, гнался за обозом, — стояла и никуда не девалась. А я ни разу не зашёл и не попробовал выяснить, что она такое. И завтра я туда пойду, потому что иначе так и буду жить вслепую, как дед.

Глава 8. Критический режим

Землю под бор Горан отвёл нам по самой опушке, где ельник подступал к старым огородам, — полосу, заросшую так, что и не верилось, будто её когда-то держали под пашней. Беженцы навалились на неё с первого утра, будто боялись, что отнимут.

Корчевать целину — работа без хитрости и без края. Ян и Лука валили подлесок и рубили мелкий ельник под корень; к полудню у обоих ходуном ходили плечи, они роняли топор, отдыхивались, сплёвывали на ладони и снова брались. Рубить устали быстро, но рубили все равно. Понимали, что если не сделать работу хорошо, то опять идти в дорогу, а на ярмарке и кормили лучше, и компанию они с первого вечера нашли с кем поговорить. Ждан, которому до их роста было ещё года три, тянул своё там, где доставало сил: оттаскивал срубленное, выбирал из взрытой земли корни и каменья, копал, где копалось, и не отставал — парень рост деловым и смышленым не по годам.

К вечеру у них чернели руки и не разгибались спины, а отвоёванная полоса прибывала понемногу, — медленно, зато прочно. Лука, едва выпрямлялся, доставал из-за пазухи мешочек семян «на развод», что пронёс через весь тракт от своей сгинувшей деревни, взвешивал на ладони и убирал назад: землю он мерил не тем, сколько отрублено, а тем, скоро ли в неё ляжет это зерно. Грибов в бору стояло столько, что младшие набирали их корзинами между делом; Олёна низала грибы на нити и вешала сушиться под навесом — на ту самую зиму, до которой ещё надо было дожить.

Моё было — камень.

Первый защитник стоял у самой околицы —заросший так, что от валуна не отличить. Снаружи это была работа делать которую помогали и парни: содрать мох, выломать подлесок, что обступил глыбу до половины, оголить серый бок и протереть его. Другую же работу, я делал внутри. «Генератор защитного поля. Эффективность: 8%. Заземление: нарушено.» Парням уже не надо было объяснять, они видели, как я сажусь с камнями вдоль тракта, так же спиной сел и тут. Коротким толчком ушёл в Зону, вымыл собирающую панель водой из ведра, снял окаменелый нагар, прошёл щёткой по краям. Корни у заземляющей пятки я не тронул: крупные руками не берутся, а инструмента, которым их брать, у меня по-прежнему не было. Оптику поднял, насколько смог, уже дело. Этот предел я знал наизусть и не любил, как не любят запертую дверь, ключ от которой видишь, но не достаёшь. «Эффективность: 8% → 16%.»

Под коркой камень потемнел, проступили грани; фон у камня осел, и воздух кругом сделался той малостью легче, какую не видят, а чувствуют телом.

Лом с Гораном пришли под вечер, Лом обошёл камень, поскрёб ногтем, постоял, послушал.

— Тише стало, — сказал он. Не мне — себе под нос. И Горану, мимо меня: — Годен. Горан же осматривал поле, отмечая сколько всего отвоевали у леса земли.

Место работы осталось за нами — за него отплатили работой, и платил каждый своим: парни спинами, что рвали на целине, я камнями. Всё понемногу устроилось; все были при деле и дома, насколько дом тут вообще бывает.

Все, кроме одного дела, до которого ни у кого, кроме меня, рук не было.

* * *

Зайдя домой после камня, я лишь слегка сполоснулся, быстро съел кашу, что меня ждала, глянул что дом стал чище, и сразу ушел. Дорогу примерно помнил, хоть и не обсуждал больше ни с кем, да в деревне мало куда можно пойти, по тропке и шел.

Пещера встретила теплом. Видимо за жаркие летние дни камень прогревался хорошо. Я постоял на пороге — пытался построить варианты, настроиться на работу, потом понял что ничего не понимаю, и надо просто идти и на месте разбираться. Потом шагнул в темноту и пошел по темной пещере внутрь.

«Геотермальная станция. Доступ ограничен.»

И темнота стала цехом.

Если дедов амулет был кейсом, а завод — машиной с грузовик, то здесь под ровным светом ниоткуда стоял целый зал, какого я не видел никогда ранее: высокий, расходящийся в две стороны от прохода, построенный теми же тёмными пригнанными плитами, в которых я уже научился узнавать руку строителей — машинно-точные стыки, ровные зазоры, ничего лишнего. Я стоял внутри узла, а не держал его в руках. Масштаб переменился, и я не сразу нашёл, с чего начать.

Справа тянулся ряд гнёзд. Я подошёл и понял, на что смотрю: места под накопители — пять одинаковых ячеек с зажимами и подведёнными шинами. Четыре стояли мёртвыми. То, что в них было, давно вытекло: по стенкам ячеек засохли тёмные подтёки, окаменели наплывами, шины под ними позеленели и вспухли. Один еще был не совсем рассыпавшейся, но тоже весь в наплывах и потерявший любую геометрическую форму, если такая у него и была. Батарея узла, и она почти вся вытекла на пол десятилетия назад. Я тронул окаменевший подтёк пальцем — твёрдый, как смола, схваченная морозом.

Слева, с другой стороны от гнёзд, стояли стойки с радиаторами: ребристые тёмные пластины в рост человека, ряд за рядом, и всё затянуто тем же окаменелым налётом, что забил воздуховоды на заводе. Тепло откуда-то шло сюда, чтобы сбрасываться через эти рёбра, — и не сбрасывалось: рёбра спеклись, каналы между ними заросли коркой. Я провёл рукой по ним, сами радиаторы и окаменелый налет были одной температуры, значит не работали уже. Узел грелся изнутри и видимо разучился остывать. Знакомая болезнь, только в другом теле и куда крупнее.

По центру, между гнёздами и стойками, проход уводил дальше, в отдельный зал, и проход был закрыт. Не дверью даже — ровной тёмной плитой во весь проём, без шва, без ручки. Я подошёл и толкнулся, как привык толкаться в кожухи.

«Доступ недостаточен.»

Прочитал и не удивился — упирался в это не первый раз. И тут же, под отказом, не дожидаясь меня, пещера выложила другое, ровными строками, будто не мне, а в пустоту, потому что больше некому:

«Режим работы: аварийный критический. Остаток ёмкости сети: 2%.»

Два процента. Я смотрел на цифру и не понимал, ни что это за сеть, ни того, что должен делать этот большой цех. Но аварийно-критический режим работы — это явная проблема.

И тут меня повело.

Не телом — внутри, там, где жила система. Та система, что я раньше наблюдал перед глазами как газетный лист на свету, а потом как четко видимая панель, что появлялась по моему желанию, теперь появилась перед глазами сами, без моего ведома. Развёртка, что месяцами ползла, тронулась с упора и пошла вверх на глазах: я читал её, как читают сорвавшуюся стрелку. 2,8. 3,0. 3,2. 3,5. Я стоял и не делал ничего — ни нагрузки, ни отдыха, от которого она обычно прибавляла, — а она росла, и я наконец понял почему.

Она не только во мне прорастала по часам. Она училась. Всё это время система не наполнялась сама собой, как наполняется бак, — она познавала этот мир: по каждому камню, что я вскрыл, по каждому узлу, и набирала не время, а знание. Оттого и дёргалась рывками — стояла в деревне, где нового не было, и прыгала в глубине, у завода, там, где ей открывалось важное.

На трёх процентах в голове щёлкнуло — открылось то, чего раньше не было. «Пассивная детекция М-источников: активна.» Я вдруг стал слышать вокруг все источники, не глазом и не прибором, а как слышишь чужой взгляд затылком: точки где-то за стенами, что-то крупное прям рядом, — всё отозвалось разом, и потом резко исчезло. Новый орган проснулся не вовремя и сразу к месту.

А пещера, дочитав мою развёртку до своей мерки, признала меня. Плита по центру дрогнула.

«Аварийный Протокол Администратора опознан. Выданы права оператора. Объект: периферийная узловая подстанция, три поселения. Критическая задача: поддержка инфраструктуры.»

Пещера не признала во мне того, кто ей сейчас нужен, а просто сунула ключи прежде, чем погаснуть, как тонущий хватается за все, что может поймать, не разбираясь что делать дальше. Но и этого хватило, чтобы плита ушла в сторону. Подстанция. Слово сразу отдавало привычным, земным, и всё кругом становилось сразу более понятным: не пещера и не склад чудес, а узел сети, какой я знал по другой жизни, только сложенный из чужого камня. И не на одну деревню — на три. Три поселения висели на этом мёртвом сердце и, как Печищи, не знали, что висят.

Внутренний зал был меньше и пустее.

Посередине стоял стол — большой, ровный, круглый, пустой. Около него три стула. Рабочее место, с которого когда-то держали узел; на нём не было ничего — ни инструмента, ни следа, только пыль легла ровно, как везде. Я поглядел на пустую столешницу и не сразу отвёл взгляд. Кто-то сидел тут и работал, а потом ушел, и стол остался ждать следующего. Следующий пришёл когда все заросло пылью и нет памяти как это должно работать.

Стену напротив всю занимала схема: большая сеть точек, по форме как три овала, от которых точки потом уходят в край.

Каждый их овалов состоял в свою очередь из овала меньшего диаметра. Вписанный в овал большего диаметра. Внутрений имел около 50 точек, внешний примерно на треть больше. Внешние диаметры, на всех трех фигура были черные и не горели. Внутренние же имели разные цвета — от темного бордового, до тускло оранжевого, причем нижний край весь был темно бордовый, на гране черного уже почти. Я смотрел и теперь уже понимал, что я вижу. Пятьдесят узлов ближнего круга — это были наши камни, контур деревни, те самые столбы защитники, что я оттирал по одному и думал, что они лишь блокируют фон от леса. Оранжевые — те, где я вычистил оптику. Красные, это видимо те, к которым не подходили давно, а бордовые в нижнем круге значит, что в соседней деревне совсем не чистили их еще с зимы.

Выше шла вторая сетка — восемьдесят точек, и все до одной погасшие, тёмные. Большой контур, дальний. Пещера была одна на три деревени; и у каждой был и внутренний круг и внешний еще, который раньше тоже работал, а сейчас у всех выключен намертво.

Сбоку от схемы светил монитор — единственное яркое пятно в зале — и перечислял, чем узел болен, теми же ровными строками, какими завод объявлял аварийное ожидание:

«Малый контур: приток околонулевой, нестабильный. Основной контур: остановлен. Внешняя сеть: отключена. Связь с Эталоном: утеряна. Связь с резервным эталоном: утеряна. Заводы-потребители: остановлены.»

Я читал сверху вниз и теперь понимал эту схему. Приёмники — это столбы, которые собираются в контур; они берут свет и должны гнать ток сюда, в узел. Узел — вот этот зал, подстанция — принимает, копит в тех вытекших гнёздах, выравнивает и раздаёт дальше: на завод, на дальний круг, на заводы в тех деревнях. А выше всего этого уже был какой-то Эталон, и резервный за ним, к которым узел когда-то тянулся за поверкой, — и связь с обоими была мертва, давно, без надежды дотянуться особенно без питания. Голова сети отвалилась, приёмники заросли мхом, накопители вытекли на пол, и на дальнем конце стоял мёртвый завод — цепь рваная с обоих концов и пустая посередине.

На «околонулевом, нестабильном» я задержался дольше прочего: приток не стоял мёртво на нуле, а подрагивал у самого нуля, то проступая, то пропадая. Это сочились крохи с тех камней, которым я поднял оптику, и где корни еще не наглухо оплели заземление … Не сеть ещё, но и не покойник: линия не оборвана наглухо, а еще жива и подлежит восстановлению.

Как только я прочитал, моя личная система опять активизировалась и показалась перед глазами, не спрашивая меня:

«Развёртка: 5,2%. Основная задача: повышение притока. Поддержка инфраструктуры периферийного узла подстанции.»

Пять и два. За один вечер я набрал больше, чем за все недели до того, но главное стало понятно, что делать и как дальше продвигать систему: изучать мир. А задача под цифрой была честная и страшная: подними приток. Заставь столбы снова гнать сюда ток, иначе и эти два процента дотекут до нуля.

Я стоял перед задачей, как перед агрегатом, который надо запустить без схемы и без запчастей. Приток — это столбы, столбы — это заземление, заземление — это корни, корни — это инструмент, которого нет. Тупик, в который я упирался с того первого лесного столба.

Монитор моргнул, будто услышал.

«Обнаружен резервный накопитель. Требуется монтаж.»

Я пошел обходить стены, так же как тогда, на заводе, искал стыки и возможность открыть внутренние емкости.

Первую нишу я нашел через 5 метров, когда пальцы, которыми вел по стене нащупали стык и потом уже защелку. В нише, в тени, стоял один целый накопитель — видимо запасной, ни разу не ставленный, под слоем пыли, странной, но геометрической формы, что-то типа пентагональной призмы, без следов подтеков вокруг себя.

Еще чуть дальше я нашел еще одну пространство, мне открылся короткий стеллаж: то самое «инфраструктурное» хозяйство узла, которое я уже находил в плиточном заводе. Там лежал короткий, но тяжёлый лом, литой, не деревенская поделка, не кованный.

«Инструмент для механического воздействия. Статус: допуск на использование. Пересечение границы: разрешено (Физический контур). Передача другим сотрудникам: допускается. Назначение: вскрытие защитных кожухов, рычажные операции, прочие действия. Износ: учитывается в реальном времени».

Я держал его и не верил. Инструмент. Тот самый, которого я просил у пустоты с того дня в лесу, когда впервые упёрся в корни и понял, что руками их не взять. Он нашёлся не у Горана и не в чаще — он лежал тут, в узле, и достался мне вместе с правами оператора. Это, конечно, не топор, и корни очищать им не удобно, но уж точно лучше чем ничего. Но это я проверю после. Сейчас он был нужен здесь.

Я взялся за дело так, как делал всё в этом мире: по одному шагу, боясь сломать то, чего не починить.

Ломом отбил окаменевшие подтёки с двух ближних гнёзд — корка кололась пластами, обнажая позеленевшие зажимы. Отчистить их до блеска было нечем и некогда; я снял главное, чтобы новый накопитель можно было закрепить, и чтобы у него был контакт. Вытащил из ниши запасной — тяжёлый, плотный, холодный, как камень из глубины, — и поднёс к гнезду. Он не входил, пока я не понял зажимы: их надо было развести ломом, вставить накопитель и дать им сойтись на нём. Развёл, вставил, отпустил. Зажимы сошлись с глухим стуком, легли по месту. Шина под ними дрогнула.

Я отступил и оглядел ряд. Пять гнёзд: одно — с разваливающимся по частям элементом — то ли конденсатор, то ли аккумулятор, одно — с новым, полным; три — пустые, ждущие того, чего у меня не было. Маловато для узла, что когда-то работал на три деревни и еще коммуницировал с неким сервером Эталоном. Но монитор уже менял строку.

«Режим работы: критический.»

Не «аварийный критический» — просто «критический». Остаток ёмкости пополз вверх: три, четыре, пять — и встал на пяти. Один накопитель добавил три процента и немного дыхания. Это было не спасение, а отсрочка: пять процентов так же утекут в ноль, если приток не пойдёт. Но узел перестал умирать сию минуту, и на сегодня хватало и этого.

А потом пещера выдала то, ради чего, кажется, и держалась эти два процента.

«Рабочий уровень: критический. Для решения задачи возможно назначить одного поселенца на роль сотрудника: помощник. Прочие роли заблокированы до рабочего уровня „стандарт“ (запас > 10%, приток энергии положительный).»

Я перечитал дважды. И тут у меня в голове сложилось то, что не сходилось с первого дня в этом теле.

Вот почему. Вот почему Грач — «охотник», только вполовину; почему дары приходят к людям частями, кому что усвоится; почему пещера, по слухам, кого-то метит, а кого-то обходит. Причина была в питании. Полная инициация — охотник, следопыт, всякая настоящая роль — стоит энергии, а энергии не было десятилетиями; и узел, на последних процентах, работал с ошибками, не распределяя роли полноценно.

Теперь, с пятью процентами, узел мог дать ровно одну роль. Одну. «Помощник» — самую малую и дешёвую: человека, которого я смогу провести сюда, в Зону, и который станет руками рядом с моими. Большее — настоящие роли моим людям — он сулил не раньше, чем я выведу его на «стандарт»: на десять процентов запаса и приток, которого пока не было.

Один помощник. Я стоял в умирающем узле, держал первый свой инструмент и впервые за всё время не латал чужую дыру вслепую, а видел всю цепь разом — от заросшего камня у околицы до мёртвого Эталона где-то за краем мира. Видел, что разорвано и в каком порядке чинить. И понимал, что в одиночку этого не поднять, и что одного человека я теперь могу позвать в помощь по-настоящему.

Оставалось решить кого. Но это уже не здесь и не сегодня.

Глава 9. Холодный пуск

Проснулся я то ли от запаха, то ли от звука работы Киры на кухне. Пахло грибами, причём не просто уже привычным мне ароматом, который тянулся от множества висящих под потолком сухих грибов, а именно запахом жареных. Кира сперва прокаливала их всухую на горячем плоском камне – он тут был у нас вместо сковороды, – пока не пойдёт ореховый, сладковатый запах. К нему примешивался резкий дух дикого лука. Ещё пахло заваренными травами: та, которую она запаривала, давала сильный смолистый, древесный и слегка ягодный аромат.

Я сел у стены, ещё наполовину во сне, грел ладони о бок кружки и, пока медленно пил и наслаждался, просыпался окончательно.

Каша в плошке была аж тёмная, то ли от грибов, то ли от корней, которые добавляла она. Я с аппетитом ел и по привычке прикидывал, из чего она: грибной белок, но жира почти нет. К осени ближе надо решать, как добывать больше жира, готовить тело к зиме. Соль всегда была дефицитом, хоть после визита торговца Горан и дал нам небольшой, но полный мешочек. Но соль экономили, оттого здешняя еда выходила пресной и серой, а у Киры – нет. Не знаю, чем она это брала – травами или сноровкой, — но это была самая вкусная каша, какую я ел в этом мире.

Дед тоже проснулся, потянулся и встал. Кира дала ему в руки кружку с чаем, и тот пошёл пить на улицу, на лавку. Он уже привык так ходить: не поднимая ноги, а семеня, одной рукой ведя перед собой, двигаясь по памяти. Сел на лавку, начал медленно пить горячий чай и рассуждать вслух.

— Совсем тепло стало, — сказал он в сторону двора. — К полудню жара будет лютая. Надо поливать утром и вечером. — Помолчал, отхлебнул. — Молодица, а ты чего вчера сажала? Долго возились в огороде.

Кира мешала в котле, не оборачиваясь.

— Лук дикий, ещё купырь нашла, — сказала она. Коротко, по делу, без той ласковости, с какой в деревне говорят со слепым стариком, будто он от слепоты сделался маленьким. Деду это, похоже, и нравилось. — Ромашки много на лугу было, перенесли. И мяты один кустик у Марты взяла. Ещё тмина обещала дать немного.

— Дело хорошее. — Дед покивал. — Такие травы надо растить. Даст бог, к осени будет что посушить. Я у Горана ещё репы спрошу, чай поделится, коли есть кому сажать теперь.

Я доел, отставил миску. Дед не хоронил себя. Слепой, он сидел и думал про посадки, про осень, репу, про то, что сажать. Это я отметил отдельно, как доброе показание: ходит, садится легко, не кряхтит, и голова при теле.

Я поднялся, взял топор, что на ночь клал у порога.

— Я с парнями, — сказал я, вставая. — Камни чистим, сажать сегодня уже начнём. К вечеру буду.

***

Камень на опушке, к нему вела еле видимая тропинка, а вокруг заросли деревьев и кустов. Горбатая глыба по грудь, мхом до половины, и ельник обступил так тесно, что солнца на камень не падало вовсе. Сразу при подходе система выдала:

«М-фон: 15,3 мкВт/м². Рекомендуемое нахождение: ограниченно».

Артефакт не выполнял свою функцию – не гасил М-фон, и, видимо, света получал недостаточно, судя по деревьям. Что причина, а что следствие, я не знал, но уже понимал: работы сегодня предстоит много.

Парни были уже там. Лука с Яном обламывали нижние лапы ельника и оттаскивали в сторону, Ждан драл мох – не рвал клочьями, а поддевал пласт снизу и снимал целиком, как кожуру, чтобы не оставить корешка. Он работал молча и ровно, и за то время, что Лука трижды сбегал к куче и обратно, Ждан очистил камню весь верх. Десять лет, а опыт работы руками как у взрослого мужика. Я уже не удивлялся.

— Я тут посижу, осмотрю, — сказал я. — Рубить потом начинайте. Деревья эти валить надо, пока всё не очистим – не уходим.

Я сел спиной к камню, упёрся затылком в его прохладный бок и вошёл внутрь.

Свет ниоткуда, ровный, без теней. Камень лежал передо мной горизонтально, всеми гранями кверху, развёрнутый удобной стороной, – снаружи горбатая глыба в грунте, здесь плоская плита в рост человека, слоистый тёмный корпус, ровные зазоры между панелями.

«Модуль защиты от М-волн, стационарный, периферийного контура. Режим: деградированный. Эффективность: 14% от номинала».

Под главной строкой система развернула остальное:

«Заземление: потеря контакта. КПД собирающей оптики: ~8%».

Лом лежал тут же, на полу у плиты. Я взял его в руку, и он лёг в ладонь – тяжёлым, холодным весом. Система не обманула: теперь это мой новый инвентарь, с которым я могу перемещаться по приборам и настраивать их работу. Если, конечно, можно назвать настройкой грубую очистку ломом от корней.

Панель собирающей оптики я знал уже на ощупь – плоская, наклонная, под коркой пыли и копоти. Раньше я отжимал створки пальцами и боковым давлением, надеясь не сорвать ногти и пальцы. Теперь поддел краем лома в паз – рычаг взял сразу, аккуратно нажал на плечо, створка пошла. Открывать теперь будет проще и явно быстрее.

Дальше – ветошь и вода из ведра. Нагар по центру брался, по краям держался крепче, въевшийся в самую структуру. Я тёр, мочил, тёр снова. Грязь сходила в ведро серыми разводами.

Заземление я в этот раз тронул только частично. Конус материала артефакта лежал, и внизу корни оплели его настолько плотно, что просунуть лом не представлялось возможным, — как и прежде, тут требовался топор, который я пока не знал где найти. Поэтому снял все тонкие корни, что смог, отжал ломом и удалил.

Перед тем как выйти, я снял показание.

«Модуль защиты от М-волн, стационарный, периферийного контура. Эффективность: 22% (было 14%). Заземление: контакт не восстановлен».

Двадцать два к четырнадцати. Оптикой одной – почти треть прибавки. Если бы смог очистить ещё и заземление, получилось бы выше, но уж как есть.

Я вышел. Тяжесть в затылке ещё не дошла до звона – запас был, но делать внутри больше было нечего. Парни срубили ель, и на камень впервые за годы лёг прямой свет.

Ждан стоял у глыбы, опершись на палку, и смотрел на расчищенное место так, будто что-то не сходилось.

— Легче стало, — сказал он негромко, ни к кому. — Воздух почище.

— Продуло, — согласился я вслух. — Открыли – и продуло.

Лука с Яном уже втыкали вешки по краю прогалины – Горан велел размечать под распашку всё, что отвоюем у леса. Земля тут лежала непаханая, чёрная, в прели, в палой хвое – лесная земля, жирная той силой, что копится под высоким фоном. Такую мы и возили на огороды, а теперь должны были сажать прямо на ней, рядом с лесом.

— Вы тут копайте, размечайте, — сказал я, отряхивая руки. Грязь сходила с них настоящая, чёрная – руки в Зоне пачкались по-честному. — Я на нижний карьер, завтра утром к новому камню пойдём.

***

Карьер лежал в стороне от деревни, поэтому я и пошёл к нему по опушке, попутно отмечая, где удобнее будет идти завтра, пытаясь сопоставить в голове расположение камней с тем, что видел в пещере.

Как подошёл, недолго думая, сразу зашёл в зону.

В Зоне завод стоял, как стоял всегда, — двухъярусная махина из пригнанных тёмных плит, вся в вековой пыли, ржавая лестница на второй ярус, запертая дверь во внутренний контур, куда пока не входил. Тихо. Свет ниоткуда.

«Завод формовочный. Допуск: младший техник-ремонтник. Режим: аварийное ожидание. Вентиляция: заблокирована. Заземление: потеря контакта».

Строка мигнула, будто машина сверилась с чем-то поверх меня, и переписалась заново.

«Сверка с узловой подстанцией: держатель опознан. Допуск пересмотрен. Завод формовочный. Допуск: оператор узла. Внутренний контур: закрыт – требуется бригадир или администратор. Доступна расширенная диагностика».

Я пошёл к воздуховодам – и остановился. Ветоши в канале не было.

Я оставил её там в прошлый заход, мокнуть, размачивать окаменевшую пробку: сунул в устье и понадеялся, что Зона придержит до следующего раза. Не придержала. Но и со мной её не было. Значит, остаётся та же область инвентаря, откуда я её взял в прошлый раз. Туда я и направился, там её и нашёл. Логика была безупречная: инвентарь или у меня, и я с ним ухожу, или убирается на место, когда я покидаю этот слой реальности.

Глупая надежда, инженерская лень – не доделать сразу и подпереть временем. Время тут ничего не размачивало. Размачивал я.

Значит, по-новому. Ведро я наполнил вчера, и оно было грязное, после камня, но тут чистота и не требовалась. Намочил ветошь, заложил в устье примочкой, как делал прежде. Но теперь у меня был лом.

Раньше эту пробку мне было не взять ничем – щётка не доставала глубоко и лишь шкрябала, ветошь медленно размягчала глину. Поэтому я шёл медленно, слой за слоем, боясь к тому же залить прибор.

С ломом правило не менялось, менялась сила – как известно, нет приёма против лома. Я упёр конец лома в размоченный край пробки – не в середину, в край, у самой стенки канала, и нажал, отводя крошку на себя, наружу. Глина дала трещину. Я повёл лом по кругу, подламывая корку с краёв к центру, выбирая её кусками в ведро, и держал в голове одно: аккуратно, не спешить, главное – не забить залежи глубже. Пласт за пластом канал открывался, и менялась структура глины: она пошла мягче. Под конец я смог засунуть лом в глубину пробки и, разделив её на несколько частей, вытащить самые крупные, а небольшие просыпались во внутренности агрегата.

Воздух прошёл сразу. Я не услышал его – почувствовал руками, как по открытому каналу потянуло слабой ровной тягой, какой не было до этого.

«Канал вентиляции: 1 из 3 восстановлен. Тяга: есть. Термоградиент: восстановлен».

Один из трёх. Я и сам помнил это с прошлого захода: дыши хоть один канал – машина потянет воздух. Двух других я сегодня не трону. Хватит и этого, чтобы проверить главное.

Заземление было внизу, под нижним ярусом. Я спустился. Пятка завода лежала на полу Зоны – как и раньше, система поворачивала прибор для удобства допуска к очистке. Широкая металлическая пластина, и корни вокруг неё. Сухие, мёртвые корни, проросшие когда-то сквозь стык, окружившие, распёршие пластину на стыке и оторвавшие её от контакта где-то на палец, местами на два.

Вот тут лом был на своём месте. Не оптика, не тонкая работа – рычаг. Я завёл конец под пластину, нашёл точку опоры на ребре основания и налёг всем телом. Корень держал. Я налёг сильнее, переступил, поймал давление в плечи и спину и нажал всем весом – и сухое дерево треснуло, разом, в несколько голосов, как трещит валежник под ногой. Корни начали отламываться и разламываться, отрываясь от пластин. Я выбил остатки корня, подбил пластину к основанию, прижал. Села. Не идеально – где-то осталась щель, но металл лёг на металл.

«Заземление: контакт восстановлен частично. Подключение к контуру: подключено».

Я вышел на минуту: голову наливало тяжестью, у виска звенело, ману я выжал почти досуха на пробке и пластине. Постоял на свету, отдышался. Потом толкнулся обратно и оценил обновлённые данные по заводу:

«Приток энергии: околонулевой. Контур не подпитывает потребителя. Режим: остановка во избежание повреждения. Силовая шина контура: напряжение ниже рабочего порога. Доступна расширенная диагностика».

Итак, полноценный запуск пока невозможен – нет притока. Но есть расширенная диагностика, значит, надо её запускать.

Завод проснулся.

Звука я не услышал. Дрожь пошла телом, через подошвы, через пол – мелкая, глубокая; где-то внутри что-то серьёзное шевелилось, так что отдавало внутрь тела. Дрожь окрепла. Из лотка в боку нижнего яруса, куда я и заглянуть не успел, потянуло сухим жаром, и в лоток одна за одной легли плитки, тёмные от обжига, горячие. Я сосчитал. Четыре.

Тот первый пробный пуск, давний, дал три. Теперь четыре. Один расчищенный канал и поджатая пятка стоили лишней плитки. Сорок лет машина только огрызалась на тычок и ничего не делала – а сейчас работала.

Дрожь продержалась недолго и спала. Махина сбросила обороты и встала – сама, не от поломки.

«Режим: остановка во избежание повреждения».

Теперь, оператором, я мог спросить у неё больше прежнего – и спросил.

«Питание (силовая шина контура): ниже рабочего порога. Непрерывный режим недоступен – допустимы только разовые пуски».

«Вентиляция: 30%, один канал из трёх. Радиаторы охлаждения: малая эффективность. Перегрев узлов: ранний».

«Формовочная линия: каналы забиты, геометрия изделия вне допуска».

Я перечитал строки дважды. Хорошего в них было мало.

Машина была жива. Канал дышал, пятка держала контакт, всё, что зависело от меня на этом узле, я сделал. Этого хватало на четыре плитки и ни на одну больше. Чтобы машина гнала плитку валом, как когда-то, когда кормила всю деревню, ей нужен был приток – ток по контуру, в полном напряжении. А контур – это камни. Все камни деревни, чищенные и заземлённые, сведённые в одну живую сеть, что несёт ток от приёмников к узлу и от узла к заводу.

Камни я чистил давно, как попал сюда, так и чистил. Но только одна очистка панели не решала весь вопрос: там, где заземление повреждено корнями, передача энергии в узел не идёт. А корни я мог отдирать либо мелкие, либо сухие, куда протискивался лом. Камней вокруг Печищ были десятки. И в каждом – корни, мох, оторванная пятка и тонкая работа, и где-то мне хватит инструмента, но в большинстве случаев – нет.

Завод показал мне потолок. Не «почини меня» – «почини всё остальное, и тогда я заработаю». Я вышел из зоны, увидел лежащие четыре плиты, и это был уже не просто случайный результат: я наконец точно знал, что и как мне нужно сделать, чтобы прибор стал работать системно и постоянно.

***

Две плитки я взял с собой – идеально ровные, с острыми гранями, которые при этом система считала «вне допуска». Усмехнувшись про высокие стандарты разработчиков, я посмотрел на свои лапти и пошёл к старосте деревни. Эти две, ещё тёплые, я нёс в подоле рубахи, и они грели живот сквозь ткань.

Горан был у склада. Сидел на колоде, перебирал берестяные бирки – на каждой зарубки, сколько чего сдано и кем, — и шевелил губами, считая. Рядом стоял Силан, опершись на копьё, перенеся вес на здоровую ногу. Больную он берёг всегда, я уже научился это замечать: как он встаёт, на какую сторону клонится, как переступает редко и коротко.

— ...Спина к чаще копают, — говорил Горан Силану, не отрываясь от бирок. — У края леса, за Мартой, нынче утром волчий след видели, свежий. Не зима, конечно, сытые волки-то, да парни малые, а спина голая. Глянь за ними, покуда солнце высоко. Тебе с твоим, — он повёл рукой, не назвав чем, — тебе сподручнее.

— Гляну. — Силан уже разворачивался.

Я подошёл и выложил обе плитки на колоду, рядом с бирками. От них шло тепло – не жар, от которого дрожит воздух, но тепло, которое можно было ощутить тому, кто рядом.

Горан тронул одну пальцем, отдёрнул.

— Тёплая. — Он сказал это с удивлением и сразу, по-хозяйски: — Свежий обжиг. Неужто завод... — Договаривать не стал. Поглядел на меня, и в глазах застыл вопрос, который я ждал всю дорогу, что нёс плитки. — Сколько сможет выдавать?

— Четыре за день, — сказал я честно. — Пока четыре. Больше не выходит, машина не тянет. Да и то нужно камни активнее чистить, а то и этого не станет.

Я ждал ответа от Горана. А обернулся на Силана, потому что тот вздохнул настолько громко, что нельзя было не повернуться.

Силан уже стоял вполоборота, уходя, — и замер. Глядел он мимо меня, на плитки, на Горана, и потом обратно на них. Лицо не дрогнуло – оно у него и не ходило никогда, — но он не двигался и не уходил, хоть минуту назад уже шагнул прочь.

Мне вспомнилась его сказка у костра – та, первая, ещё на тракте. Он рассказывал её пацанам: будто стоят где-то деревни, где машины без человека делают доски, плитку, полотно, где завод гудит ровно и постоянно, где сыто и можно жить.

А на колоде лежали две плитки и грели воздух.

Силан поднял на меня глаза и не сказал ничего – ни «откуда», ни «как». Спрашивать он не стал. Повернул к лесу и пошёл, тяжело, припадая на больную ногу. Шёл он медленно и упрямо. Стеречь он шёл теперь не подённую копку чужих ребят – он шёл сторожить то, во что не верил сам, а оно взяло и сбылось – и грелось сейчас на колоде двумя плитками.

Глава 10. Косвенное измерение

Завид стоял с краю чужого праздника и считал. По-другому он и не умел на людей смотреть, а счёт нынче выходил не в его пользу.

Печищи входили в новый год увереннее прежнего, это читалось во всём. Раз назначили у себя Зольный круг, значит, заплатили торговцу больше соседей. А парням, что пришли к ним на подмогу, заплатили кристаллом, за несколько дней работы. На его памяти такое было впервые, что кто-то готов был за работу перед праздником так щедро платить.

Своих парней Завид с радостью отдал на работы. Молодые, без дела засидятся — быстрей чего натворят, чем при работе. А так он вернется домой с прибытком.

Главное он приметил ещё днём, когда вёл своих на поле. У опушки, где вековой ельник стоял нетронутым, темнела свежая корчёвка: вывороченные пни, палая хвоя, отбитая у леса полоса с натыканными вешками под распашку. Завид постоял над ней дольше, чем следовало, так что мужики на него оглянулись. Печищенцам было мало нажитого. Они отбирали землю у самого леса, впервые он видел, что деревня не сжимается, а начинает расти, пусть пока только в посадках.

А его, молодые ребята, гнули спину на этом чужом поле, в подмогу. Дома же поля стояли скудные: семян едва купили на то, что распахивали каждый год, соли впритык. Камни, столбы у леса, чистить было некому — мужики все на посадках, или охотой заняты, вот и не чищены они с самой зимы. А где камни запущены, там известная хворь начиналась: народ чаще болел, бабы дольше лежали после родов, ребятня кашляла всю зиму. Торговец занёс в тетрадку, сказал прямо: к осени вычистить, иначе пришлют проверку. Проверка добра не сулит. Может, и почистят за них камни, да отряд тех мужиков объест деревню вчистую. К зиме, выходит, опять добирать лесом да охотой, как уже стало привычно.

— Тятя.

Радим подошёл сбоку, неслышно. Вырос парень, а ступал всё так же мягко, по-охотничьи. Руки до локтя в земле, под ногтями черно: целый день корчевал на печищенском поле, как и все.

— Управились?

— Завтра добьём. — Радим сплюнул на ладони, потёр. — Земля тяжёлая, лопаты берут плохо, корней ещё много, пока выдираем — время теряем.

— Сегодня праздник, завтра отоспимся да домой. — Завид не обернулся, всё смотрел на чужой двор. — Ярину покличь. Тихо, без баб.

Радим ушёл и скоро вернулся с сестрой. Ярина шла, поджав губы: оторвали от посиделок, где с девками наперебой пели и пересмеивались, а ей теперь стоять с отцом и братом в стороне. Платок сбился на затылок, щёки от быстрой ходьбы покраснели.

— Звали, — выговорила она, не столько спрашивая, сколько упрекая.

Завид пропустил это мимо ушей. Дочь он любил по-своему — грубовато, без нежных слов, но крепко. Уклад у них был строгий: дочь — чужое богатство, её растят для чужого двора, и пока она не в чужом дворе, помогать всем должна. Ярина, хоть и фыркала для вида, отца слушалась — видела, как уважают его, и сама слушалась.

Он повернулся к сыну.

— Узнал про того парня? Что плиты нёс.

— Узнал. — Радим присел на оглоблю. Видно было, что не зря в деревне с пацанами разговоры разговаривал да семечками угощал, и ему есть что рассказать. — Звать Ярка. Живёт с дедом на отшибе, в худшей халупе, какую я тут видал. Крыша латана-перелатана, плетень валится, дед слепой, ходит ощупью. А ещё, — он понизил голос и покосился на сестру, — дикую они в дом взяли. Из лесу вышла, бабы шепчут — порченая, нелюдь лесная. А парень приютил. Беднее некуда живут.

— Беднее некуда, — повторил Завид. — А плиты несёт.

— В том и закавыка. — Радим подался ближе. — Нелюдимый он, ни с кем не водится, всё сам по себе. До весны, говорят, был вовсе никудышный: приблудный, лишний рот, деда не слушался, побирался чем придётся. А с весны другим стал. Грач, охотник ихний, вроде даже в ученики брать хотел. Нынче Грач охромел, на ногу пал, вот парень за старшего и остался. Артель при нём из малых да подростков, и, покуда мужики на посадках, они камни чистят, по тракту ходят, столбы оттирают. Мы с парнями вчера тихонько вечером сбегали, поглядели на их камень, после них в лесу. Дюже хорошо чистят, тять. Зелень всю свели, мох до голого камня сняли. Камень у них с виду аж посветлел, а нутром будто, наоборот, в черноту ушёл, холоднее стал — наши так не умеют. А вчера я видел, что опять две плитки нёс. Когда ушли все, я тихонько пролез — плитки новые, так не отмыть, тять.

Завид молчал. В лице у него ничего не дрогнуло — как смотрел вдаль на высокие деревья и облака у них, так и смотрел, будто не слышал. Но внутри, там, где он вёл свой нескончаемый счёт, что-то сдвинулось, и родилась новая мысль.

— Стало быть, не врёт слух. — Он проговорил это тихо, больше себе. — Я тоже слышал, что оживает у них завод, да только не верил мужикам, думал: от браги такое брешут, чтобы ещё налили.

— Так и выходит. — Радим кивнул. — Пацанва у них сама ещё ничего не знает, а парня сторонятся пуще прежнего.

Завид усмехнулся краем рта и перевёл взгляд на дочь. Ярина скучала и носком лаптя ковыряла землю, перемигивалась с подружками. До плиток и разговоров этих ей заботы было не больше, чем до позапрошлогоднего снега.

— Ярина. Слушай, и слушай сразу, дело важное. — Завид говорил негромко, и оттого она подняла глаза. — Парень тут, мы на празднике, и до отъезда нашего время ещё есть. Покуда веселье будет, ты с товарками своими его и обхаживай. Не одна — все разом. Чтоб глаз он с вас не сводил, чтоб к нашему костру его тянуло, а не сидел бы сычом при деде. А там, глядишь, и сам надумает летом в Тёсово наведаться. К любой из вас, мне без разницы к которой, — с роднёй знакомиться, как заведено, первым шагом к сватовству. Лишь бы дорогу к нам торил, а не в Печищах оседал. А если не к нам, а в Красные Камни к девке какой поедет, то сватам твоим я ещё год всем откажу, и сидеть в девках будешь.

Дочь открыла было рот, но Завид поднял ладонь.

— И вот ещё. Как девок на то сговорить — твоя забота, не моя. Я тебе не нянька. Не сладишь со своими — стало быть, одна за всех отвечай, сама его и веди. Я покуда староста, а после кому деревню держать? Тебе с Радимом. Вот и держи покамест хоть подружек. Это тебе наука.

Ярина фыркнула, коротко, по-девичьи, и отвернулась.

— Мне и без него есть по ком сохнуть, — сказала она в сторону. — Третьяк вон…

— Третьяк.

Завид сказал это так, что она осеклась. Он шагнул ближе, не поднимая руки и не повышая голоса, и ей сделалось хуже, чем от крика.

— Третьяк твой что тебе — завод подымет? Мёртвую глыбу в лесопильню оживит? — Завид загибал пальцы. — У нас такая громадина в овраге догнивает, мхом по самую маковку взялась, ты её с малолетства видела. Который десяток лет стоит, и никто не сладил. А этот, гляди-ка, из такой же глыбы плитки достал. Лесу у нас — руби не выруби, и весь он впусте гниёт на корню, а мы дома новые не можем собрать, потому что обтесать его долго: за сезон один дом можем построить, а может и нет. Заработай у нас лесопильня — и дома новые, и на кристаллы доски сменять сможем. А парни не чужой огород, а свой копать станут, не как нынче.

Он перевёл дух. Девушка смотрела в землю, губы у неё подрагивали, перечить она не смела.

— Так что думай про деревню, а не про того, кто подмигивает. Подымет парень завод — сам тебя за него и отдам, если не решишь с девками своими. Хоть плачь, хоть в ногах валяйся. Уразумела?

Она не ответила, только повела плечом, и Завид принял это за согласие. Иного у неё не водилось.

— То-то, — сказал он и снова повернулся к полю, за которым стояли высоченные столбы деревьев, а облака лениво проплывали над ними, казалось, касаясь верхушек.

Радим уходить не спешил. Стоял, переминался, и глаза у него горели уже не разговором.

— Тять, а столб-то вкопали. Салом топлёным, аж блестит. — Он мотнул головой к площади. — Печищенские молодые уже пробовали — лезут и сползают, ровно мухи по стеклу. А я залезу. Я быстрей всех.

Завид усмехнулся краем рта. Сын был крепок, рука с малолетства привычна к топору, плечи отцовы. Только и печищенские парни не пальцем деланы, да из дальних деревень понаедет всякого, кому руки чешутся не меньше.

— Лезь, коли неймётся. — Он помолчал. — Гляди лишь не осрамись — за деревню всю отвечаешь, когда лезешь.

Радим уже не слушал. Кивнул, развернулся и пошёл к площади, где у скользкого столба сбивались в кучу парни.

Ярина стояла, переступала с ноги на ногу.

— А ты чего? — Завид не повернул головы. — Ступай. Девки, поди, заждались.

Она фыркнула, крутнулась так, что коса хлестнула её по спине, и убежала.

Завид остался один и пошёл вдоль праздника хозяйским шагом, оглядывая холм.

Столы сбили наспех, на козлах: сверху легли широкие доски. Доски эти он привёз из Тёсово, свои, добрые, и после праздника увезёт назад — не бросать же тёс на чужом дворе. Скатертей не стелили. Лежала по столам свежая солома, кое-где лопух пошире, а на соломе уже стоял хлеб ржаной, овсяные лепёшки, женщины носили пироги с грибами. В чёрных от копоти котлах, висящих над тусклыми углями, доходила каша на всю округу.

Поодаль двое парней резали барана — не таясь, при всех, и баба держала под кровь долблёную посудину. Ещё пара бараньих боков оборачивалась над углями на деревянных вертелах, кто-то крутил их вручную. Жир капал, шипел на углях, чад ел глаза. Дух от него шёл такой, что у Завида подвело живот, хоть и сыт был с утра.

У столба толпились парни — печищенские, тёсовские, из дальних мест тоже. Ждали своего часа, пересмеивались, примеривались глазами к облитому салом дереву. Поодаль навалены были чурбаки в обхват, и при них лежали топоры: будет рубка на скорость. А с краю площади стояли охотники из чужих деревень с луками в руках, и далеко за ними, у самого плетня, белели мишени.

Сошлись и старосты. Веселья и хмельного и им хотелось, да дело всегда стояло поперёд веселья.

Мирон с Красных Камней нагнал Завида у котлов, хлопнул по плечу.

— Ну что, Завид, как там у вас в Тёсово? Много нынче женихов да невест выставляете?

— Негусто в этот год. — Завид ответил сухо. — Парней дюжина, девок десяток.

— А у нас девок пятнадцать, парней пятеро. — Мирон хохотнул, но в глазах стояла забота. — Вон они и кручинятся, девки-то. Кому доставаться будут.

Завид цыкнул, хоть и видел, что чужих девок больше, да не считал, не думал, что настолько.

Подошёл и Горан, хозяин Печищ, с большим ковшом в руке, налил из него каждому в кружку пива.

— Ты, Мирон, не печалься раньше времени. Кто в этот год не отженихается, того на будущий оженим. Не впервой. Отведай лучше. Своё, ячменное, варил недавно, вот только отстоялось в погребе.

Завид отпил тоже. Пиво и впрямь было доброе, густое.

— Пиво доброе, — сказал он, допивая из кружки. — А к вечеру у меня к тебе разговор, Горан. Покрепче пива ещё привёз кое-что. Отыграют соревнования — тогда и потолкуем.

Горан глянул на него коротко, кивнул и отошёл к своим.

***

Дом у Марты был большой, а мужиков в нём не водилось: вдова жила одна. Потому у неё девки и сговорились рядиться — подальше от чужих парней и от отцовских глаз. Ещё от калитки слышно было гудение, как от улья. Внутри визжали, хохотали, спорили в два десятка голосов.

Ярина протиснулась в духоту, в густой запах полыни, которой пахли все наряды, и травяных настоев, которыми с вечера девушки намыли головы. Наряды эти шили и украшали всю зиму, и теперь каждая не только сама одевалась, а на соседок смотрела. Кто-то перетягивал на подружке пояс потуже. Кто-то ревел над распоротым по вороту швом — над зимней вышивкой, которую теперь некогда было чинить. Марта ходила меж них с иголкой, прикрикивала: «Красную нить-то перетяни, дура, а то по подолу огонь не отведёшь».

Наряд на Ярине был краше всех — на то и дочь старосты. Рубаха на ней была долгая, до пят, мать шила её не одну зиму. Поверх рубашки одела нагрудник: по вороту, по запястьям и подолу густо вилась вышивка, красным с синью, оберег от огня и от воды. Пояс затянули тканый, длинный, до колен в кистях. В косу вплели ленту, на голову надели венок из первых ландышей. Запястья охватили материнские гривны — из укладки доставали их только по большим дням.

Только не до венка ей было и не про наказ отцовский она думала. Ей бы Третьяка увидать. Третьяк был тёсовский, свой, отец у него первый в деревне охотник, и сам он вышел рослый да ладный; поведёт, бывало, плечом — и у Ярины всё обрывалось внутри. С ним бы на круг, в пляс. А не выманивать по отцову слову нелюдимого чужака, которого она и в глаза не видела.

Однако, помня отцов наказ, она отвела подружек за печь, собрала их подле себя близко да стала наказ давать.

— Девки, спасайте. — Она вздёрнула подбородок, как отец. — Надо нам парня одного выманить из этой деревни, хоть и мал он пока, да отец наказал строго. Радим нам его покажет. Та, к которой парень этот летом на просватки приедет, гребень свой подарю. Резной, который, вы знаете, один у меня такой.

Девки загалдели разом. Гребень тот в Тёсово знали — такого ни у одной не водилось.

— Тихо вы. — Она шикнула, и сразу все затихли. — Другие деревни не должны о том знать — тайна то. Млава, ты младшая, можешь год потерпеть, я вторую весну встречаю праздник, остальные уж третью.

Перед уходом Ярина глянула в Мартино зеркальце, мутное, в палец величиной, на тусклой бронзе. Глянула и осталась собой довольна: высокая, статная, коса до колен, глаза чёрные и яркие. На такую и мужики заглядываются, не одни парни. На что ей сдался этот бирюк из Печищ?

Девушки весёлой стайкой вышли и двинулись на холм, иногда переходя на бег от избытка эмоций — для многих это был первый большой праздник, вторгающийся в обычный рутинный деревенский быт. А сейчас должны были начаться соревнования деревенских парней, а затем и танцы.

Глава 11. Проверка на месте

Домой я шёл, когда солнце уже зацепилось за кроны деревьев и полуденный зной стих. От луга одуряюще пахло цветами, запах луговых трав, что становится особенно ярким к вечеру. Приятная, тягучая тяжесть разлилась по лопаткам, согревая ноющие мышцы. Спина будто налилась свинцом, но это был не изнуряющий груз, а плотный, надёжный фундамент. Мокрая от пота рубаха приятно охлаждала спину. Камень я дочистил, поле парни распахали и посадили.

Во дворе было тихо. Дверь в хату стояла нараспашку, и это значило, что дома нет никого: дед запирал её даже тогда, когда выходил по нужде. Слепому замок заменяет глаза. Я окликнул его. Никто не отозвался.

Из-за угла, от поленницы, вывернула Марта — в красивом наряде, в котором не видел её никогда прежде.

— Все ушли, Ярка! — крикнула она через двор, не сбавляя шагу. — Дед твой уже давно на общем сходе сидит, с мужиками говорит, Кира повела его. Умылся бы да шёл, а то уж танцы, небось, скоро.

Я кивнул. Про зольный круг парни мне давно все уши прожужжали: Лука и Ян уже даже с какими девицами на танцы сговорились, пока рубили — только и разговоров от них было, что каждый вечер у чужого костра сидят да с ними в гляделки играют. Оно и понятно: в шестнадцать лет же не про посадки думаешь, когда рядом девица красивая.

А мои мысли были далеко от девиц, хоть и видел я их периодически в деревне. Посадка на новом поле, которое Горан за нами закрепил, приносила нам на зиму зерно, коли вызреет хорошо. Но с домом к зиме надо было решать, да и стройка погреба так и замерла. Первый контур камней мы через неделю-полторы закончим, напряжение в «сети» уже стало появляться, завод плитку медленно, но выдавал. Горан обещал после того, как гости схлынут, обсудить, как дальше использовать будем. В моей голове уже строилась новая печь для нас.

С такими мыслями я зачерпнул из ушата, плеснул на руки, на лицо, на шею. Вода стекла серая. Нагар с пальцев так и не сходил — он въедался под кожу и держался уже всегда. Чистить камни я стал быстрее, но сам чище не становился. Праздничная рубаха лежала на лавке, аккуратно свёрнутая: Кира выстирала её, высушила ещё несколько дней назад. Когда я поднял её, высыпались сухие травки, и на теле рубаха пахла не тряпкой, а каким-то нежным запахом.

Со двора уже стало слышно площадь. Гул стоял ровный, плотный, с подъёмами и спадами. Иногда долетали отзвуки частушек и затем смеха. Я прикрыл дверь за собой, хоть в нашей деревне двери у всех не запирались, а только на ночь изнутри подпирались, и пошёл на звук.

Деревня по дороге к площади высыпала будто вся разом. Бабы несли пироги на вытянутых руках, все в нарядных платьях. Мужики везли на тачках бочки — то ли с квасом, то ли с брагой, по запаху было не всегда понятно. Детворы по дороге не было, видимо, уже давно все там. Пахло дымом, горелым жиром, кислым квасным духом и соломой, которую настелили на столы вместо скатертей.

Я поймал себя на том, что считаю. Считаю, что пришлых телег у околицы больше десяти точно, а ещё около леса из них городок собрали, где жили. Народу, видимо, приехало человек шестьдесят примерно, и гул стоял такой, какой я в этом мире ещё не слышал. Считалось само, на автомате.

Навстречу попался Берт с ватагой. Они уже где-то раздобыли по кружке и держались стенкой, как держатся, когда хотят казаться старше. Дарин, Горанов сын, протащил мимо большой черпак на пару литров и мотнул мне подбородком вместо приветствия. У одного из столов, на котором лежала даже не солома, а скатерть, сидели мужики — видимо, старосты деревень, — с ними Грач, сел, откинув вбок ногу в лубке. На край стола, но всё же за него, посадили и деда.

Столы тянулись на козлах, и доски на них лежали широкие, ровные. Таких досок я прежде не видел: сразу было понятно, насколько большие стволы пришлось тесать. На соломе горбился хлеб, лепёшки, пироги, в чёрных котлах над углями ходила кругами каша. Но главное — одуряюще пахло мясом, и я подумал, что сегодня, наконец, моё тело получит белка и жира вволю.

Народ стоял плотным кольцом, а в середине на козлы встал Горан, и как он залез туда, так гусли умолкли, и стало потише.

— Мир вам, гости дорогие! Печищи рады всех принять на Зольный круг. — Голос у него глубокий, громкий, уверенный. — Посевы мы почитай кончили, зиму голодную пережили, весну раннюю пережили — теперь можно и праздник отметить, а потом уже в лето переходить — трудиться надо.

Толпа одобрительно загудела.

— Дело у нас нынче доброе, — продолжал Горан. — Молодёжь вы привезли, да и наши пришли, друг к дружке приглядеться должны. В этот год из ближних деревень к нам приехали. Молодёжи говорю для вас: коли кто сговорится — летом жениха на просватки ждут родители невесты, кто сам поедет, кто всей родней. А там уж как с родителями сторгуетесь. Кто ни сейчас, ни летом не сговорится, не сладит — так на будущий год поедем дальше, авось там повезёт.

— На веселье — без драк, — продолжал он. — Кто не удержится, тот месяц на деревню нашу бесплатно работать будет.

Я слушал и понимал, что это вовсе не про веселье. Это была отлаженная работа: свести молодых из разных общин, перемешать кровь, привязать чужака к чужой деревне через жену, чтобы молодёжь не утекала поодиночке. Плановая ротация: людей распределяют по кругу так же, как распределяли бы нагрузку, чтобы она не легла вся на один узел. Горан рассказывал спокойно, привычно, и оттого видно было, что всё идёт по одному сценарию каждый год.

— Ну! — Горан вскинул ковш. — За то, чтоб зима не воротилась! За урожай! За молодых!

Площадь ответила рёвом, и все стали выпивать, что у кого налито было в кружках.

С помоста Горан не сошёл.

— А теперь пускай парни себя покажут. Кто крепче, кто ловчее.

Первым тянули канат — для смеху, для разогреву. От каждой деревни по ватаге: всего печищенские встали против тёсовских, потом красные камни с зелёными ключами. Победили наши и из Камней, и на финале они сошлись. Наши тянули, меня тоже поставили в центр. Я ухватился за канат, но дернули нас так сильно и резко, что все мы попадали разом, отчего вокруг все разразились хохотом. Я отряхнулся и пошёл к углям, где крутили барана — можно было отрезать мяса, от такого аромата мыслить ни о чём другом я и не мог.

За канатом был столб, скользкий от сала, и за победу по скорости влезания на него уже шёл баран в качестве приза — неподалёку паслось стадо голов в восемь. Лезли многие и сползали обратно, скользя голым торсом по круглому скользкому бревну. Лез по нему крепкий парень, по крикам понял, что Радим. Где другие срывались, он сильно прижимался, замирал на пару секунд и потом опять быстро-быстро перебирал руками и ногами, а потом под общий рёв долез наверх, висел, тянулся снова и снова, и в итоге залез, схватив с самого верха старый лапоть, что прибили наверх, чтобы было что содрать победителю.

Когда пошла пора рубить на скорость, я уже держал в глиняной плошке кусок ляжки барана и ел мясо вприкуску с разваренной кашей. Парни вставали рядом, по свистку начинали рубить, и тут приз неожиданно взял Лука — из тех, кого Силан привёл с обозом, и который рубил с нами деревья каждый день у камней. Он встал к колоде молча, и топор у него двигался коротко и зло, без огромного замаха. Я смотрел и отмечал про себя: он не силой рубил, а точностью — клин в клин, смещаясь и поворачиваясь, когда надо, и каждый удар уходил сразу глубже. У других парней даже плечи были пошире, да только кто замирал передохнуть, кто бил не так точно. В итоге Лука управился первым. А как понял, что победил, так не удержался и подпрыгнул, побежав к Силану, крича:

— Тятька, баран у нас теперь будет!

Стрельбу выиграл высокий парень — охотник из Зелёных Ключей, самой дальней деревни, которых приехало меньше всех, и потому за него слабее и кричали. Он положил все три стрелы к самому средоточию мишени так буднично, будто стрелял не на соревновании, а просто на разминке, и унёс третьего барана.

В соревнования я не лез. Рано мне ещё. Тем, кто женихаться начал, хотелось себя показать, да и тело работало против меня: четырнадцать лет, кости да жилы, мяса не нагуляно. Не жених, не боец — малой. Я и сидел на лавках, наслаждаясь ароматом и вкусом мяса и весёлым праздником, что лился вокруг меня.

Кира держалась самого края толпы — Зорик у неё на руках, Ждан же уже с Лукой и Яном стоял. Она смотрела на гулянье так, как смотрела на лес: ровно, не мигая, считывая движение прежде звука. На шее у неё под кожей проступали зелёные жилки, и парни, что проходили мимо, косились, перешёптывались меж собой, но не подходили.

Силан сидел на краю столов, перед ним миска каши, большой кусок мяса и кружка. Он одобрительно смотрел на Луку и Яна, видимо, гордясь победой.

Девушки держались стайками, распадаясь на двойки-тройки, обходя весь холм. Расшитые наряды и туго стянутые пояса подчёркивали тонкие фигуры. А сами они, красуясь, поворачивались так, что поднимался до колен подол, улыбаясь во все зубы и стреляя по сторонам глазами. Некоторые даже и без чёткой цели, а просто наслаждаясь молодостью и празднеством. Одна была особенно хороша — в богатом наряде, вышивка по контуру: рубаха красная с синью, венок из ландышей сполз набок. Она стояла с подружками и всё оглядывалась, искала кого-то в толпе чёрными, как бусинки, глазами. К ней подошёл рослый парень, плечистый, ладно скроенный, что-то сказал — и она засмеялась, запрокинув голову.

Я отвернулся. Постепенно темнело, и по центру, вокруг высокого жирного столба, стали накладывать хворост и те чурбаки, что рубили. Готовились сделать большой костёр, судя по тому, сколько было нанесено хвороста и дров — от опушки теперь наносили к столбу. Тогда-то рядом и стало кому-то нужно от меня.

— Ты чего один сидишь? — Это была та самая рослая девушка в венке, что только недавно привлекла мой взгляд. Подошла, встала против меня, заслонив столб и подготовку к костру. — Скучный какой.

— А что? — Я не сразу вернулся из своих мыслей.

Она оглянулась через плечо на стайку подружек у крайнего стола и понизила голос, будто по секрету.

— Да вон, видишь, в синей ленте? Млава. — Она едва повела подбородком в сторону тоненькой девушки, и та сразу сделала вид, будто разглядывает свои бусы. — Ты ей глянулся. А подойти стыдится — меня послала. Самой-то девке на первый танец напрашиваться негоже. — Ярина смерила меня, прикидывая. — Так ты к ней подойди, как заиграют. Первый круг её будет. Ну?

— Какой круг? — спросил я.

Она запнулась.

— Обыкновенный. Костёр запалят, гусли с трещоткой заведут — и пойдём все плясать. Все пойдут. — Она глядела на меня так, будто я переспросил, на небе солнце стоит или на земле лежит. — Ты что, и плясать не станешь?

— Не стану. Не планировал.

— Как это — не станешь? — Ярина растерялась. Видно было, что такой ответ выбил её из колеи, видимо, в её картине мира все только и собрались за тем, чтобы плясать. — Тебе сколько вообще?

— Четырнадцать.

— Малой ещё, — сказала она и будто выдохнула, словно это всё разом объясняло. — То-то. Понятно теперь. Как подрастёшь — самого плясать потянет.

— Может быть.

Она поглядела на меня внимательнее, чем до того. Замерла на пару секунд, что-то обдумывая.

— Странный ты. — Помолчала. — Я Ярина. Отец у меня в Тёсове староста. — Сказала и сама будто не знала, к чему. — Ладно. Пойду. — И, отходя, что-то бросила Млаве, после чего обе ушли в большую стайку всех девушек.

Я остался разбирать, что это сейчас было.

Данных было мало. Я тут без году неделя, на таком празднике впервые, и что у них заведено, а что нет, толком не знал. По разговору выходило просто: она сватала мне подружку, ту, в синей ленте. Стало быть, ходит весь вечер от кучки к кучке и сводит молодых — работа как работа, и я в ней не пуп, а один из многих, к кому подошли. Так и порешил: понаблюдать за ней после, к кому ещё свернёт — заодно и разберусь, как тут всё устроено.

Тут сбоку нарисовался Берт. Он, оказывается, всё это время тёрся рядом и теперь подвалил, пихнул плечом, глаза круглые.

— Ты видал?! — выдохнул он. — Это ж Ярина! С Тёсова! Сама к тебе подошла! — Он проводил её взглядом, и на лице у него было сразу всё: и обожание, и зависть, и обида на несправедливость мира. — Что она говорила тебе? Я с ней за их костром всю неделю пытался поговорить, так смотрит сквозь меня. А тут — сама. К тебе. — Он сглотнул. — Чем ты её…

— Подружку сватала, — сказал я. — Млаву.

Берт запнулся, переварил — и заметно повеселел, мир возвращался на место.

— А-а, Млаву. — Он даже плечи расправил. — Ну, Млава — это другое дело. — И отошёл, утешенный, нет-нет да оглядываясь на Ярину, провожая ладную фигуру и длинный девичий хвост глазами.

Я вернулся глазами к костру — его уже разожгли, и теперь пламя лизало со скрежетом большой столб, разгораясь от накиданных ветвей. Вокруг темнело, а внутри была тягучая сытость. Звёзды уже начинали проглядывать на небе, хоть солнце ещё не совсем скрылось, и ещё не стало совсем темно. Вокруг шумели, галдели, я слышал переборы гуслей, шутовскую трещотку. Голоса становились всё громче, видимо, брага брала людей, которые радовались, что пережили ещё один год, что впереди тёплое и сытное лето. А молодые парни и девушки были счастливы именно этим моментом — когда можно будет танцевать, видимо, всю ночь. И я ощущал эту пьянящую энергию жизни, что пронизывала этот странный мирок, где столбы держали лес от поглощения деревни, подстанция до меня выживала в аварийном режиме, а молодые парни и девушки и не подозревали о проблемах и радовались этому дню и этому году.

Праздник набирал ход, я отошёл подальше от центра, сел на лежащее бревно и ощущал себя счастливым. И всё было в тот вечер хорошо — и уставшее тело, что жадно разбирало полученные калории, и большой костёр, а над ним бездонное небо, и радостные люди вокруг.

Долго сидеть одному мне не дали. Сперва я их увидел: стайка девочек шла по холму, обходя столы, перешёптываясь, смеясь и пихая друг дружку в бока. И уже когда до меня оставалось несколько метров, они внезапно стихли все. Потом передо мной возник пирог, его держала та самая Млава, тоненькая, с синей лентой по низу юбки, обеими руками. Протянула взгляд, смутилась, но глаза не отвела, и руки не отдернкула.

— Угощайся. С грибами, луком, клюква сушеная, сами пекли, — сказала за неё бойкая, конопатая, что стояла сбоку от Млавы.

Пирог я взял, бережно, так же двумя руками. Хоть и ел я кашу, хлеб, а главное мясо, отказаться от пирога, тем более когда так принесли, я не мог.

Девки придвинулись, защебетали о том, как готовили, тесто заводили. Конопатая игриво ловила мой взгляд и сразу отводила глаза, смотрела и взмахивала ресницами. Такой тип женщин я уже встречал в прошлой жизни, охотницы, чье удовольствие было ощутить внимание и интерес. Был бы я не взрослым мужчиной, а парнем, который первый раз с девушками общается, я бы не понял, но сейчас, увидев такое, сообразил сразу, да только не понял зачем им бедный парень, что живет с дедом.

— А плясать чего не идёшь? — Она качнула головой к костру, где уже начинали водить хоровод, и на них оттуда поглядывали. — Пойдём, вместе? Чего сидеть сиднем.

— Не хочу пока, — сказал я. — не наелся пока, да и без меня довольно там народй.

Они засмеялись, будто я сказал что-то смешное. А потом, перебивая друг дружку, наперебой принялись хвалить своё Тёсово: и село доброе, и леса кругом — руби не хочу, и избу у них мужики за неделю ставят, не то, что у прочих. Я жевал и слушал вполуха, но одно зацепилось: ставят быстро. Мне дом к зиме поднимать, а у нас сейчас халупа, а не изба. Где избу рубят за неделю, там и зиму поди попроще встречать, чем на земляном полу то. Я поднял глаза, заинтересованно, да видимо не так меня поняли.

Ярина поймала взгляд, да бойко сказала:

— Как пирог то? То Млава готовила, она известная мастерица, дома у них всегда вкуснода сытно. — сказала ровно, будто о деле. — Красна девица, хозяйка справная. Дом у них большой, всем места хватит. Жить можно.

Тут к нам подошла Кира. Одна, без Зорика. Я заметил ее, когда она уже к Ярине подошла, да на ушко что-то сказала, а потом прошла сквозь них, да села рядом со мной.

Взяла пирог у меня из рук, отломила часть и вернула, сама попробовала малый кусочек.

— Вкусно, — сказала она. — Спасибо, девочки, вон танцы начинаются, на вас поглядывают, ждут наверное.

И девок не стало. Они ушли к костру так быстро, что я даже спасибо кричал им в спины, да не знал услышали они или нет.

Мы сидели молча. Костёр трещал, кидал искры в темнеющее небо, у дальних столов кто-то затянул песню протяжную, про жизнь и любовь. Кира смотрела в огонь, как и я. И говорить было не нужно, слова были тут лишние, я разломил пирог, и мы доели его пополам.

— Поздно, — сказала наконец Кира. — Пойдём. Деда уводить пора, браги он своё уже выпил.

Мы поднялись. Деда забрали от стариковского стола. Держался он бодро, только говорил слишком громко, да все собирался завтра с ними серьезно поговорить. Повели его вдвоём, прочь от костра и голосов, домой.

— Зорик давно спит, — сказала Кира, когда мы заходили в дом.

Улеглись, дед захрапел быстро и сразу особенно яростно. Уже в темноте я вспомнил.

— Ты чего им сказала? — спросил я. — Девкам то.

— Что пущу бородавки по всему телу, если от тебя не отстанут.

Я подумал.

— Видать, поверили.

— А то. — Она зевнула. — Делов-то, грибы в чай растолочь.

Шутит она или нет, я так и не понял. Зарядил оба амулета и провалился в сон, впервые поймав себя на том, что засыпаю не просто сытый, а переевший.

Глава 12. Наряд на выезд

Солнце к полудню перевалило за макушки, встало в зените и нещадно палило сверху. Спина под рубахой намокла.

Мы отработали камень быстро. Ещё пару недель мы занимались этим до вечера: сдирали мох с боков, по очереди вырубали обступивший ельник, а потом я ещё долго возился внутри один. Теперь у нас была слаженная артель, и работали по распорядку. Лука с Яном отдирали мох с двух сторон быстро и сноровисто. Я сел к оголённому боку, рядом со мной Ждан, и дальше мы работали с ним внутри, а парни рубили снаружи.

Неделю назад я провёл Ждана в пещеру. Лука и Ян не умели друг без друга почти ничео, ходили парой, шутили парой, даже на празднике за одной девушкой стали ухаживать. Ждан же молча работал, не спрашивал лишнего, не отлынивал от дел. Когда я спросил, могу ли я ему доверять, удивленно посмотрел и сказал: — Мать доверяет, а она людей чует. Когда впервые вышли, 3 деревни обходили по лесу, не нравились ей люди, а с тобой сразу пошла. — он пожал плечами и продолжил: — у нее это от деда, раз она доверилась значит, и я могу. С тобой нас кормят и мы при деле, не просто дрова кому то колем, а важное делаем.

Больше мы и не разговаривали на эту тему, станция оформила ему одну строку, «помощник», и с тех пор он входил со мной туда, куда больше никто не мог попасть.

В Зоне камень лежал плашмя, как обычно, будто кто-то уложил его удобно и забыл про небо и стороны света. Я поддел панель ломом, Ждан взял в руки мокрую ветошь. Он тёр молча, ни о чём не спрашивая. Под слоем пыли и грязи проступала панель: черная, глянцевая, способная лучше улавливать свет. В первый раз ему было здесь не по себе, теперь привык: стоял рядом на коленях и работал ровно, а главное — быстро. Пока он отмывал панель, я ломом отламывал корни: лом в распор, нажать, оттянуть и дальше работать руками. Иногда звал на подмогу — даже средние корни мы уже растаскивали упираясь вдвоем.

К обеду выбрались наружу. Снаружи камень стоял прежней горбатой глыбой, только голой теперь, без зелёной шубы. Лука обтёр ему бок мокрой тряпкой, и под грязью проступила тёмная глубина, панель внутри потеряла серость, налилась чёрным.

Неделя прошла с тех пор, как разъехались гости с большого праздника, а Лука всё не остыл. По дороге к деревне он в который раз пересказывал, как срубил свою чурку, как выбирал барана, как тот пасётся теперь на выгоне. Никто с ним уже не спорил и даже не слушал: эту повесть мы знали наизусть.

Землю теперь возили не на тачке, а на телеге. Силанова лошадка отошла за весну: рёбра уже не торчали, шерсть перестала лезть клочьями, на траве она нагуляла бока и тянула воз бодро. Силан правил ею сам и заодно держал край прогалины с самострелом на коленях. С утра он снял там утку, и она висела у телеги. Грач пока так и не ходил в лес, но по двору и по деревне передвигаться уже мог.

Дальше я побежал в пещеру. По моим расчётам, камни, что мы чистили, уже должны были давать поддержку.

«Узловая подстанция периферийного контура.

Держатель опознан: Кравец А. / Ярек. Допуск: оператор.

Режим: критический.

Накопители сети [гнездо 1–5]: 0/0 · 0/0 · 0/0 · полн. · 10/100.

Связь с Эталоном: нет. Связь с резервными эталонами: нет.»

Накопитель, что я вставил в гнездо в прошлый раз, стоял на месте — пятигранная призма, без подтёков, целая. Старая, но ещё живая, держалась на одной десятой.

«Баланс притока по секторам:

Сектор I: +15 кВт. Приток положительный.

Сектор II: +2 кВт. Приток околонулевой. Рекомендован контроль

Сектор III: −10 кВт. Отток. Сектор потребляет более, чем отдаёт. Требуется срочного внимания персонала».

Видимо, узел оживал, раз я получал всё более подробные данные, каких раньше не видел. Я прошёл к стене с картой. И тут стало не так, как раньше. Прежде карта висела плоско: три овала, в каждом россыпь точек, и я читал её, задирая голову. Теперь, стоило всмотреться, точки качнулись и подались навстречу, будто ждали руки. Я не сразу понял, чего она хочет. Попробовал — и карта снялась со стены целиком, легла на круглый стол посреди зала и развернулась над ним вглубь, слоями по высотам местности. Точки повисли в объёме. Три стула вокруг стояли пустые, как и всегда. Для чего они, я по-прежнему не знал. А стол, выходит, был не стол, а место, где можно видеть местность и что-то планировать.

Развёртка за эти недели подросла — каждый новый узел, что мне открывался, толкал её вверх. Карта слушалась мысли. Я навёл её на центральный овал и опознал нашу деревню — по склону при входе, по низине, где стоял завод, — и сжал внимание, как сжимают, наводя резкость. «Диагностика узла», — высветилось, и я подтвердил.

Строки побежали снизу вверх, по точкам, и я читал их, как читал бы протокол поверки, — узел за узлом, графа за графой.

«Столб 1. Приём оптики: 47% от номинала. Передача в шину: 15%».

«Столб 2. Приём: 38%. Передача: 12%».

«Столб 3. Приём: 51%. Передача: 18%».

Сами точки мигали лёгким зелёным светом. Я теперь различал, какой столб каким образом принимает и как отдаёт. Приём держался в среднем высоко — я его сам и поднял ведром и тряпкой. Передача у всех висела внизу, но при этом у некоторых уже добивала почти до 20%.

Передача — это и был ток в шину, тот самый, которого заводу не хватало. Камень брал свет панелью, гасил фон, делал воздух у прогалины легче. Это приём — я его и вычистил. Ток же он отдавал не панелью, а заземлением — пяткой в подземную жилу. Пятки сидели в земле наполовину: лом срезал тонкие корни, а толстые, вросшие в породу, держали контакт мёртвым. Двенадцать процентов передачи с целого камня. С пятидесяти приёма.

Я тронул внешний круг того же овала. Там было пусто:

«Контур внешний. Приём: ~5%. Передача: 0%».

Наглухо. Эти камни перестали чистить очень давно, лес сожрал их с головой, и они стояли мёртвым кольцом, не помогая узлу вовсе.

Внизу карты, отдельной точкой покрупнее, висел завод. Я навёл и на него.

«Потребитель: завод формовочный.

Состояние узла: исправен, готов к работе.

КПД: 10%. Питание: нехватка.

Режим: ожидание, запуск оператором.

Для непрерывной работы: повысить приток до 30 кВт».

Повысить приток. То есть заземлить камни — не один, не два, а столько, чтобы шина набрала ток выше порога. А заземление держалось на топоре, которого не было.

Я хотел уже сворачивать. Тяжесть копилась в затылке: Зона ела ману, и я знал счёт этой мане. Но рука сама свела карту шире — на весь стол, на все три овала разом. Свой я только что прочёл, а что у других? Верхний, дальний, светился зеленовато-жёлтым, а нижний овал был почти весь красно-бордовый, лишь пара точек желтела. Я навёл на него и пустил ту же диагностику.

Строки посыпались иначе — не по номерам, а вперебой, с пометками, каких по своему контуру я не видел:

«Столб 4: контакт потерян. Столб 7: контакт потерян. Столб 9: приём ниже порога…»

И поверх всего, отдельной рамкой:

«Узел на грани каскадного отключения. Рекомендация: отключение либо срочный контроль по месту».

А под россыпью отказов висел завод нижнего овала, погасший наглухо:

«Потребитель: завод деревообрабатывающий. Состояние: отключён, полная остановка. Требуется ручной запуск и диагностика по месту».

Я стоял над столом, и в голове складывалась схема. Нижний овал — соседняя деревня, та самая, чей бордовый круг я заметил ещё в первый заход и оставил без внимания. Там камни, видно, зарастали совсем. Будь у каждого овала своя шина, я бы об этом и не узнал. Но жила была одна на все три сектора, и напряжение в ней одно на всех. Наш завод, который не мог запуститься, недополучал из-за того, что в соседней деревне не чистили свои камни.

Звон тронул висок — пора. Я свёл карту обратно, отпустил, и она ушла на стену плоской, как была. Тяжесть в затылке стояла плотная. Наружу выбрался уже к закату, сел на камень у входа отдышаться. В голове складывался разговор с Гораном, и я знал заранее: лёгким он не будет. Соседи были нам чужие. А идти к ним всё равно придётся.

К заводу я спустился в нижний карьер уже в сумерках. Голова после пещеры была тяжёлой, но пуск — дело недолгое, а сегодня я завод ещё не запускал, и плитка была нужна.

Машина стояла в человеческий рост и выше, в два яруса, вся в вековой пыли, — и слушалась меня теперь без спора. «Запуск оператором», — подтвердил я. Дрожь прошла по ней сверху донизу, где-то внутри проснулся ход. Из лотка выехали плитки — четыре, тёплые, ровные. Потом машина встала сама: «Остановка во избежание повреждения». Больше за день она не давала.

Плитки и впрямь выходили ровные, грань в грань, хоть система и числила их «вне допуска». Кому-то из строивших этот завод так бы не показалось. Ровная тёплая плитка была лучшим строительным материалом на много километров вокруг.

Я сунул две плитки под мышку, две оставил на лотке — за ними Горан потом отправит Дарина.

Староста сидел у склада и при последнем свете перебирал бирки на верёвке. Я положил перед ним две плитки, ещё тёплые.

— Там ещё две, как обычно, — сказал я и сел напротив.

— Ну, — Горан смотал верёвку с бирками в кулак и отложил. — Сказывай, чего надумал.

Я не сразу начал с главного. Сел поудобнее, переложил тёплую плитку на колено.

— Завод даёт четыре плитки в день, — сказал я. — Мы сейчас рады и этому, но это не стандартный режим. Сейчас мы работаем на пределе возможностей, а надо сделать так, чтобы он работал стабильно.

Горан отложил бирки, посмотрел внимательнее.

— Мал я был… — Горан говорил медленно, нащупывая. — Дед ещё живой. Мужики его поутру закладывали, чего-то там собирали, а к вечеру партию забирали, на телегу. Плиток… — Он примолк, прикидывая. — Да штук по двадцать, поди, наверное. Пол телеги набиралось. Каждый божий день.

— Двадцать, — сказал я. — А теперь четыре. И не оттого, что машина сносилась. Машина целая. Нет энергии на работы.

— Двадцать… — повторил он, будто сам себе не веря.

— И тогда мужики глину закладывали, а сейчас я лишь немного кладу, — сказал я. — Дело не в том, что с глиной. Дело вот в чем: завод берёт силу из тех камней, что вокруг деревень стоят, мы их поэтому по-новому и чистим. Сейчас вычищено мало, вот он и тянет на четырёх. Дочистим — пойдёт, как при твоём деде. С утра до ночи.

Горан слушал, не перебивая. Про камни он со мной давно не спорил: первое время проверял за нами, а потом и сам заметил, что после нашей артели они темнее и чище.

— Наши камни мы почти все обошли, — сказал я. — Остались дальние, по лесу, но туда без Грача не пойти. Но всё равно не хватает, и дело тут вовсе не в нас.

— Где же?

— У соседей. — Я кивнул в ту сторону, где за лесом лежала деревня, которую я увидел на карте в пещере. — Камни там сильно заросли, или с зимы не чищены. Лес их забирает. Всем деревням вокруг нужно одно дело делать. Мы все связаны.

— Это что ж выходит. Нам к чужим камням идти.

— Свой завод спасаем, — сказал я. — Если им не поможем, то без тех камней, что в лесу, их нам точно не вытянуть. Но пока их забор лежит, наш завод так и будет давать четыре плитки в день да садиться. Поднимем их круг — выправится наш.

Он потёр шею, глянул на склад, на бирки, прикинул что-то своё. Когда заговорил, голос стал резче, слова решительнее.

— Время как раз есть. Посадили всё, теперь ремонтами дворов заняться, да то и без меня мужики сладят. — Он покосился на меня. — И поглядеть не грех, как там соседи живут, что у Завида за нужда. Мне жена сказывала, как ихние девки к тебе на празднике подходили. — Горан ухмыльнулся, глянул мне в глаза и махнул рукой. — Кого брать думаешь?

— Своих. Ватага сбитая: я, Лука, Ян да Ждан. Лишних рук не надо, мешать будут.

— Ждан — Кирин малец? — Он приподнял бровь. — Годков-то ему сколько.

— При мне он. Толковый, не по годам. — Дальше я объяснять не стал, и он не допытывался.

— Ну гляди. — Горан снова взялся за верёвку, перебрал бирки, будто без этого не думалось. — Сам с вами поеду, за две недели надо обернуться. Грача с Дарином оставлю на деревне за старших — Грач по двору сгодится, нога не помеха биркам да загону. С Грачом нынче перетолкую, дело не малое.

— А кормить нас Завид и будет, — добавил Горан уже твёрдо, поднимаясь. — Наши руки у него на камнях — его хлеб на нашем столе, пока работаем. Так и сговоримся, иначе мне это незачем. — Он подобрал плитку со склада, взвесил в руке, остался доволен. — Сейчас к Грачу схожу, всё растолкую. Завтра утром по холодку и тронемся.

*

Стемнело, когда я вернулся. В избе пахло сухой травой — Кира навесила под потолочной балкой столько пучков, что и потолка почти не было видно, и они качались от сквозняка из сеней, наполняя избу травяным духом. Дед сидел на лавке у печи, лицом к теплу.

Кира мешала что-то в горшке. В очаге краснели редкие угли. Зорик спал на своей лавке, укрытый шкурой. Во сне он изредка покашливал — коротко, сухо.

— Пришёл, — сказал дед, не оборачиваясь. — Голодный, поди. Кира, плесни ему.

Я взял миску, сел рядом с дедом, быстро поел. Кира подала чашку, и я уже медленно, успокаиваясь, пил заваренные травы, пока она расстилала солому.

— Ну что завод? — спросил дед.

— Сегодня четыре, как обычно. — Дед про плитку спрашивал каждый день, это был наш ритуал. Кира вышла во двор, от открытой двери потянуло свежим.

— Дед, с глазами твоими… время нужно. Мне разобраться надо, как тот амулет работает. Подожди немного, обязательно разберусь. — Я поднимал разговор, который про себя представлял уже сто раз.

— Не торопись, — сказал он наконец. — Бог даст, доживу до твоего «могу». А не доживу — стало быть, не моё. Глаза мне теперь без особой надобности: всё одно на лавке сижу, разве что в огороде от меня прок был.

Помолчали. Дед повёл носом на травяной дух, что стоял в избе.

— Справная баба, — сказал он тихо, будто себе. — Траву чует, вон сколько сушит, и чай у ней вкусный. Держись её.

Я не поправлял — пусть думает, как ему теплее.

— На дочку мою покойную повадкой схожа, — добавил он, и голос у него сел. — Та тоже, бывало, всю избу травой завесит, ступить негде. Мать твоя.

Когда Кира вернулась, я уже лёг на солому. Она привычно легла рядом, накрылись шкурой. Я подождал, пока дед уснёт, и тихо сказал:

— Мы с парнями и Гораном уедем на две недели. Камни чистить. Присмотри за дедом.

— Присмотрю. Куда уж я теперь. — Ответила не сразу, будто что-то обдумывая.

*

Поднялись до света.

Ещё в избе я зарядил оба амулета — за ночь мана вернулась, и надо было влить запас перед дорогой. Дед сидел с камешком в руках на лавке, и я вызвал тестер, завёл щуп.

«Тепловой терапевтический генератор. КПД: 10,4%. Заряд: 34%».

Пустил ровный поток. Заряд пополз вверх медленно — потолок класса я давно выбрал чисткой, выше только руны за допуском, а их мне не открыть. Грел деда не камешек: собственная дедова кровь, разогнанная прибором. Камень лишь держал запас, что я в него вливал. Налил под край — меня не будет две недели, пусть стоит полный.

«Заряд: 34% → 71%».

Кира поднесла Зорика, не снимая с него амулета.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. КПД: 3%. Заряд: 18%.».

«Заряд: 18% → 41%».

Во дворе уже ждала телега. Лошадка переступала и всхрапывала в темноте, Силан сидел на козлах, самострел под рукой. Лука с Яном кидали в повозку сено. Ждан крутился у колеса, проверял его, как научили погонщики, — деловитый, будто весь век при обозе.

— Заваривай поутру, по щепоти на кружку, — Кира сунула мне в ладонь тугой мешочек, пахнущий травами. — Крепкого не пей, голову развезёт. За Жданом приглядывай, хоть и большой, да порой бестолковый.

Ждан подошёл — не прощаться, а матери под глаз попасть. Кира тронула его за плечо, оглядела так же придирчиво, как меня.

— Слушай Ярека, — сказала коротко. — Что велит, то и делай.

Ждан кивнул. Между ними ничего этого не проговаривалось вслух: она отдавала мне старшего на две недели и не сомневалась. От этого доверия плечи расправились сильнее, чем от любых слов.

Горан кашлянул, полез в телегу.

— Трогай помалу, — бросил он Силану. — К полудню надо до большого ручья доехать, там привал.

В телеге места хватало, но лошадка всех бы не вывезла: ехал Горан, Силан правил, остальные пешком. Раз я оглянулся: Кира стояла на пороге с Зориком, тёмная на сером рассвете, и не махала. За её плечом, в глубине избы, сидел дед.

Впереди, за лесом, лежала чужая деревня с мёртвым кольцом камней — тот самый затор, из-за которого глох мой завод. Пока я видел его одними точками на каменном столе.

Глава 13. Смежный сектор

Кабак при гильдейском дворе назывался «Золотая бочка», и был старше всех зданий в округе.

Потолок держали балки из цельных стволов, обтёсанные, толщиной в ногу, тёмные, в трещинах и копоти от свечей за полтора века. Пол был выложен досками в две ладони шириной, и за полвека их не стёрло ногами, только отполировало до тёмного блеска. Залы было две, и держали их колонны из цельных стволов — не обхватить и вдвоём, а сверху, под балками, дерево уходило развилкой, как уходит живое, будто и не рубили его вовсе, а так и вырастили под крышу. Столы и лавки были массивные, добротные, сделанные на совесть. Простояли они дольше, чем прожили те, кто их сделал.

Кабатчика звали Тихоном, и Вейна он знал не первый год — как знал каждого жителя города, который к нему регулярно заходил. Вейн подошёл к стойке, а тот уже тянулся к крану, не спрашивая.

— Как обычно? — Тихон качнул кружкой.

— Да, первую — пива. — Вейн положил на стойку стопку грошей. — А следом браги наливай.

Тихон задержал руку над краном, мельком посмотрел на Вейна снизу.

— Не пьёшь нынче по-доброму? — Он знал его вкус не первый год: прежде у Вейна было два пива и неспешный вечер. — Худо весну закрыл?

— Закрыл как надо. — Вейн не дал зацепить себя на жалость. — Копить с женой решили.

Тихон хмыкнул, принял монету, пива налил с уважением — дал осесть пене и потом долил до края стакана. Про «копить» он переспрашивать не стал. За стойкой он слышал многое и привык, что иногда не надо спрашивать лишнего.

Вейн взял пиво, отнёс кружку в угол, где темнее, и жадно сделал первый глоток. Тёмное, плотное, густое и выдержанное, оно горчило, и под горечью хмеля проступал тот хлебный, печёный дух солода, ради которого он темное пиво и пил. Он закрыл глаза, наслаждаясь послевкусием, запахом хмеля, что остался во рту. План он закрыл, гильдия поторговалась, но тот случайный камень за амулет смог их убедить, и эту кружку он заслужил. Брага будет стоять рядом и ждать, кислая, вонючая, для того лишь, чтоб догнать градус, когда вкус уже не так важен.

Когда-то он мог брать пиво без счета, а по хорошим годам случалось и южное вино: терпкое, ягодное, оно переливалось в стакане тяжело, маслянисто, и пахло так, будто в кружку налили южного тёплого лета. Теперь вина не возили, а пиво становилось не по карману человеку, который возит чужие товары, и сдает норму по камням.

Гавро он заметил не сразу. Старик сидел у угла рядом со входом, глазами в окно, а перед ним стояла кружка, из которой он и не пил. Когда-то Гавро держал Четвёртый тракт, кольцо длиннее и богаче Вейнова. Теперь кольца у него не было. Его отдали молодому, который пообещал гильдии вдвое: задрал деревням норму против прежней, они и отдали весь запас разом, что копили не один год. На один сезон молодого хватило. На другой деревни не дали почти ничего, потому что кристаллы находят не каждый день, охотникам не только нужно камни искать, им и мясо добывать надо, а в лес не каждый человек войти может. Молодого согнали, кольцо порвали на куски и раздали тем, кто соседние тракты обходит, а Гавро назад не позвали.

— Сидишь, — сказал Вейн, вместо приветствия, подходя к Гавро с кружками и садясь напротив.

— Сижу. А ты что? Как все, наряда ждешь? — Старик повёл пустой кружкой вдоль стола, где по углам сидели ещё такие же, поодиночке, над недопитым. — Нас вон сколько, а нарядов сейчас всего трое осталось. Молодые вон не хотят в наряды ходить, а старые уже и не могут, у кого рука у кого нога, вот и сидят в городе безвылазно.

— А норма-то нынче какая? — спросил Гавро.

— Восемьдесят.

— Шутишь, что ли. — Старик поставил кружку, посмотрел на Вейна по-новому, словно проверяя, не врёт ли. — Восемьдесят. Я двадцать собирал, и то за все лето. — Он покачал головой. — Так ведь тогда и злотые в ходу ещё были. Я за полгода сверх нормы сотню-другую злотых брал, легко. Кожу с Глухой Воды на Гряды, плитку с Гряд на Лысую, железо обратно — кольцо само себя кормило, и всякий оборот мне в карман. Не сидели мы летом в городе, как ты сейчас сидишь. Лето было — самый торг.

Вейн пил и молчал, пиво приятно пенилось, а слова горчили так, что накатывала тоска. Это была не байка про доброе старое — это была опись, только опись того, чего больше нет. Он и сам застал её хвост: в первые его выезды деревни ещё доплачивали монетой, у старост ещё лежали злотые в тряпице под полом.

— А теперь у иного старосты то злато так и лежит, — сказал он. — Видал. Достаёт, предлагает. Только гильдия его не берёт.

— И никто не берёт. — Гавро кивнул, будто услышал давно известное и оттого горькое. — На что оно, когда купить не на что. Соль за злото город не отдаст, соль он за камень отдаст, да и остальное тоже. Вот и вся цена твоему злоту: лежит под полом мёртвым грузом, как у меня кольцо в памяти.

Он повернул кружку за ушко, оглядел сухое донце.

— Камень-то раньше был баловство, — сказал он тише. — Кто найдёт — продаст, кому надо — купит, а налог брали злотом, потому что злото у деревни водилось. А после дворы стали вставать. Я застал, как на Лысой встал железный камень. Стоял-стоял, чушки лил, а за одну зиму остыл и не завелся весной. Думали, что починят. Никто не починил. И нет лысовского железа. Стали брать городское, втридорога. После кожевенный на Глухой стал, после ткацкий под Грядами, после гончарный — не разом, а год за годом, как будто кто ломал их незаметно. Каждый встанет — и одним товаром на кольце меньше, и одной деревней беднее, и злота в ходу меньше. А чего деревня сама не сделает, то теперь один город и даёт. Соль. Железо. Ткань. И за всё берёт камнем, а камня велит всё больше.

Он отлил себе браги из полной кружки, отпил из своей.

— Я возил товар по живому кольцу. Ты возишь соль по мёртвому. А скоро и соль возить не будешь.

— Это почему же.

— А потому. — Гавро посмотрел на него прямо, первый раз за весь разговор. — Ждёшь ведь наряда, делать то больше нечего теперь летом. Возьмут тебя к городским проводником — ты кольцо знаешь, где какой двор, где колодец, где какой староста чем дышит. Поведёшь их по своим деревням. Только привезёшь ты им не соль.

— Видал я раз, как это делается, — сказал Гавро, будто прочёл. — На чужом тракте, по молодости ещё. Деревню за разбой закрывали. Камни им городские вычистили, отчёт сняли — двор, дескать, исправен. А людей… — Он не договорил. — Кого в землю, кого по дорогам пустили. Тех, что покрепче, на месте оставили, чужими заселили. Деревня, ежели проходная, без людей городу ни к чему, камни держать некому. — Он усмехнулся нехорошо.

— А он садится, — сказал старик тихо. — Купол. Тебе не с чем сравнить, для тебя он тут всегда стоял. А я мальцом бегал на Дальние гряды — там сады были, яблоня к яблоне, и всё под этим светом. Вчера ходил туда, яблоньки, что сажал проведать, так уже стоят бурые, темный лист на них. Купол с них сошёл, подобрался к стене, ближе к Стелле. На сажень в год, не уследишь, а за мою жизнь — вон на сколько отступил. Где купол сошёл, там земля как везде. Не худая — обычная. Только яблоньки наши на обычной земле жить не привыкли, всю жизнь под куполом провели.

— Отчего садится, — проговорил Вейн. Не то чтобы спрашивал, старик бы и сам продолжил, но от слов собеседника он и сам задумался об этом.

— Стелла его держит, а Стелле, видать, тоже корму мало. Её тем же камнем кормят, что ты возишь. Всё одно к одному: ей мало — она жмётся, она жмётся — садов меньше да зерна меньше. А зерна меньше — герцог из амбаров трясёт сильней. — Гавро понизил голос, хотя вокруг них, итак, никого не было. — Болтают, у герцога в амбарах ткани и металла уже на донце. Жили-то на старом, что деды впрок копили, как деревни ещё работали, златы то вон империя и печатала. Сто лет проедали — да и проели. Гильдиям из казны год от года дают меньше, оттого и с вас дерут больше. Сверху пусто — вот и давят вниз. До самой земли, до твоей Глухой Воды, где уж и давить-то не на что.

Вейн допил. Пиво кончилось, остался ровный горький след, и он подвинул к себе брагу — кислую, вонючую, слегка еще сладковатую, ту, что для градуса, а не для вкуса.

— Зачем рассказываешь, — сказал он. — Веселей от этого не делается.

— А я не веселить сел, да и ко мне ты сам подсел. — Гавро придвинул к нему пустую кружку. — Налей старику, что ли, на помин живого кольца. Я своё отъездил. А ты ещё поездишь — и вспомнишь меня, как сидели тут и пили, когда поедешь в деревню не соль свешивать, а закрывать ее.

Вейн бросил на стол медяк, кивнул Тихону на стариковскую кружку и поднялся. У двери он оглянулся: Гавро уже не смотрел ему вслед, сидел над полной кружкой и опять смотрел в зеленоватое окно.

За дверью лежала мостовая, влажная от вечернего легкого дождя, но еще тёплая с дневного света. По ней — недолгий путь домой, где жена давно протопила, где пахнет не брагой, а её волосами и хлебом, и где она уже который год ждёт, что у них будут дети. Вся ночь у них была впереди. А что купол подбирается к стене и что по лету его, приставят к наряду, — то проблемы другого дня. На сегодня камень весны сдан и гильдией принят, так что до осени им есть на что жить. А тащить домой грусть и заражать ей жену он не хотел, поэтому купил по дороге окорок и кусок сыра.

Дорога вывела нас к развилке. Накатанная колея, по какой мы шли всю дорогу до этого, здесь расходилась надвое, и потом от одной дороги опять уводила в сторону совсем небольшую тропинку, у обочины же стоял путевой камень, серый, заросший, но вокруг него деревья были уже срублены, и мы только очистили от мха.

— Тёсово вон, прямо, недалеко уж осталось нам — Горан мотнул бородой на тропинку, которая шла сильно под уклон, спускаясь вниз, так что мы видели верхушки деревьев вдалеке. Потом повёл рукой влево. — А отсюда налево пойдёшь — выйдешь к городу. Дорога торная, людная: Большие Гряды, Лысая, Глухая Вода, там еще деревень десяток может и уж город будет. По ней купец и ходит, соль возит. — Он сплюнул, повёл рукой вправо, где колея ныряла в чащу и пропадала. —Гарь, Мшары, и пошло-поехало, конца тем деревням нет, одна другой глуше. Туда и в добрый год без нужды не совались, а нынче, говорят, и вовсе худо. Оттуда хорошего не жди.

Я перевел взгляд туда, куда он показал. Правая колея была заметно хуже левой — не езженная, в проросшей траве посередине, в кустах, что лезли с боков. Левая блестела укатанной глиной, по ней и вправду ходили.

Мы пошли в тесово, направо, потом левее, и лес стал довольно быстро меняться, прямо на глазах. Ельник, ольха, цепкий кустарник по обочинам поредели, сошли на нет, и встал бор. Сосна поднималась высоко, голым медным стволом, и первый сук уходил так далеко вверх, что приходилось задирать голову. Под ногами лежал рыжий ковёр старой хвои, шли по нему мягко, без хруста. Запах ударил не сразу, он подкрался постепенно, пока менялся лес, но потом поднялся вокруг нас такой, что я захотел остаться там навсегда: смола, нагретая хвоя, сухая кора, а понизу, из тени, тянуло прелым и грибным. В нашей деревне лес пах горько и травами, и дышалось в нём широко, несмотря на тяжесть, что давила в темя.

«М-фон: 11,2 мкВт/м². Защита периметра: ослаблена. Рекомендуемое нахождение: ограниченно».

Лес, судя по высоте стволов, стоял тут давно и был рабочий — такой валят и возят. Это читалось по широким просекам, что уходили в глубину, и по тому, как бор шёл полосами разного возраста. По низу просеки затягивало, но не сплошь — разметку ещё можно было прочесть. Свежих рубок не было, по крайней мере с дороги не было ни проходов в лес для повозки, ни видимых областей без леса.

Зато грибы тут стояли стеной. У молодых сосенок виднелись маслята, скользкие, в налипшей хвое, целыми семьями. Реже, в траве на прогалине, попадался крепкий белый — и тогда поднимался крик. Ян с Лукой кидались на каждый, набивали за пазуху, спорили, у кого больше; Ждан не отставал, таскал грибы в подоле рубахи, ронял на ходу, подбирал. В повозке быстро собирался угол, куда парни складывали грибы. Вечером ожидалась плотная грибная похлебка. Под Печищами лес был другой, грибов мы находили не в пример меньше.

Я прикинул одну сосну на бревно. На такой ствол нужна артель, лошади, слаженность — повалить так, чтоб не раскололось при падении, да потом оттащить на обработку. Богатый лес, и работа в нём тяжёлая — не на один двор.

Силан почуял что-то. Он натянул самострел — я заметил это, когда он встал на козлах и ногой уперся для натяжения.

— Тяжело тут, — сказал он, поймав мой взгляд. — Лес давит что-то, может и зверь выйти.

Кабана он подстрелил прежде, чем я понял, что происходит. Серая туша вывернула из подлеска впереди, пошла через тракт, а Силан уже вскинулся, повёл, выждал и спустил. Болт ушёл зверю под лопатку. Кабан, шатаясь, еще немного пробежал и затем скрылся в кустах. Я только и успел, что проводить его глазами.

— Мясо, — сказал Силан, слезая с козел и доставая нож, когда мы подошли к тому кусту — В чужой двор не пустыми руками придем, если сегодня дойдем.

Лука с Яном кинулись помогать тащить и вязать тушу. Я смотрел на них и думал не о мясе, а о том, что впервые заметил, что зверь вышел на дорогу днём, открыто, не таясь.

Прибытие

Бор расступился, и открылось поле: широкий луг, заросший в пояс, с тёмными островами лопухов. Когда-то его пахали: под травой ещё угадывались оплывшие борозды и поваленный в бурьян межевой плетень. За лугом, на пологом всходе, лежало само Тёсово. Изб больше, чем в Печищах, деревня была когда-то крепче нашей. Над крышами стояли редкие дымки. Проваленные кровли, тёмные глазницы пустых дворов, покосившийся частокол.

Нас приметили не сразу. Потом от крайнего двора подошёл человек — немолодой, грузный, я видел его уже на празднике, шёл вразвалку, но быстро, и по дороге успевал оглядеть и телегу, и каждого из нас.

— Горан, — сказал он, подойдя. Без радости. — Решил навестить нас.

— Здравствуй и ты, Завид, — отозвался Горан, слезая и выпрямляясь. Развёл плечи, расставил ноги пошире, сунул большие пальцы за пояс. Говорить стал медленнее и ниже, чем минуту назад. — На празднике говорил, что камни обработать не успели, вот и пришли подсобить по-соседски.

— Помочь дело хорошее, мы всегда рады коли так. Ярина! — крикнул он через плечо. — Проводи.

Девка вышла от ближнего дома, отёрла руки о передник. Я помнил её — девушка видная, ладная, сама себе цену знала и не шла, а несла себя нам навстречу из дома. Она узнала меня, слегка смутилась, но глаз не отвела. Кивнула, оглядывая всех, и повела нас к дальнему краю деревни. По дороге не сказала ни слова.

Двор был из брошенных: ворота просели, пробилась трава. Изба стояла целая на вид, но, переступив порог, я понял, что в ней не так, ещё прежде, чем огляделся. Внутри держался тот особый холод, какой стоит в доме, когда его много лет не протапливают. Стылый, сырой воздух. Печь была разобрана — не разрушена временем, а разобрана с умом, аккуратно: кирпич и старая плитка сняты рядами.

— Печь куда дели? — спросил я.

Ярина остановилась в дверях, будто ждала вопроса.

— Растащили. — Сказала ровно, без жалобы. — Плитка старая, ещё с тех годов, как возили. Новую негде взять. Печи по дворам сыплются от ветхости, какая совсем худая, ту разбирают, печи получше латают. — Она помолчала. — Помыться если, к нам приходите, баню стопим. Сено и шкуры сейчас принесут пацаны.

Ночь прошла в сене и шкурах, грелись у костра во дворе, друг о друга ночью. Утром от ближнего двора прибежала девчонка, помладше Ярины, принесла в платке каравай хлеба и горшок творога, ещё мягкого, отжатого за ночь. Сунула всё на порог, стрельнула глазами на Ждана, на меня — и убежала, не сказав ни слова.

Творог был свежий, ноздреватый, кислил на языке; хлеб — свежий, с хрустящей корочкой и мягкий внутри, вместе с наваристой кашей с грибами и кабанятиной. Мы были сыты, солнце уже поднималось, и от этого настроение у нас всех было хорошее.

Горан ушел к Завиду, хотел разобраться, почему так мало засеяли и отчего охотники мало кристаллов приносят. Нам он бросил только: «Камни на околице, начинайте без меня, днем приду.»

Начали с крайнего, на опушке за полем. Его не трогали давно: мох взял камень в полный охват, понизу пробились молодые елки, и света он уже почти и не ловил.

Внутри камень был как обычно. Я снял показание.

«Защитный узел. Собирающая оптика — загрязнение 80%. Заземление — разорвано. Целостность рун — 100%. Статус: чистка.»

Фон давил ровно, не отпуская. Одиннадцать с лишним против наших домашних десятых долей — система с утра не зря советовала «ограниченно». К полудню под ним тяжелела голова, и у Ждана тоже: я гонял его в Зону короткими заходами, сам выныривал чаще обычного. Чем быстрее покончим со здешними камнями, тем целее доберёмся домой.

Я прикинул работу наперёд. Камней по околице было с десяток, не больше; с ватагой — дня на три. Но камни были половиной дела. Тёсово рубило доски, а где доски — там стоит и завод, лесопилка, как наш формовочный под Печищами. Его мне и хотелось увидеть раньше всего: что с ним и можно ли поднять.

К вечеру мы очистили два камня, если не собирать землю и грибы, то дело двигалось быстро. Сидели на повозке, Силан держал арбалет заряженым. Сил было мало, руки и плечи тянулись устало, после тяжелой работы все молча смотрели на заходящее солнце.

— Завод этот… лесопилку. Запустить думаешь? — не поворачиваясь, спросил Силан.

— Надо смотреть, — сказал я. —Но скорее всего сможем. Если лесопилка встала от того же, что наш формовочный, — забитые каналы, отключение от сети, корни в заземлении, то сможем и запустить. Но без диагностики сказать точнее нельзя.

Силан кивнул, будто другого ответа и не ждал, и снова отвернулся к опушке. Дальше расспрашивать не стал. Потом мы спрыгнули с телеги и пошли обратно к дому, завтра нас ждал новый день и новые открытия.

Глава 14. Лесной коридор

Тёплая вода сочилась по стене, сверху пещеры и уходила в темноту, и там, где она текла, стена по бокам от струйки обрастала бледным грибом. Корш сидел напротив, глядя на текущую воду, дремал и отдыхал.

Он вернулся уже под утро и с пустыми руками. Зверь ушёл от него к низинам и там пропал, а дальше Корш идти не стал: за низинами начинался лес, в который они не заходили. Остаток ночи он пролежал у входа, не засыпая до конца, и слушал, как спит племя — кто-то тихо покашливал, кто-то храпел.

Семей под скалой держалось пять. Больше эта земля не кормила, и когда в общине вырастали дети, они уходили в соседние скалы в поискахподобных пещер, или мигрировали дальше в лес. Этому не учили словами: каждый с детства видел, как проходит зима, и что каждый лишний рот к весне приводил к голоду всю их стаю.

В глубине, где было суше и темнее, женщина под утро разожгла небольшой огонь из вчерашних углей. Она подкладывала по одной тонкой щепке, давала ей заняться и только тогда подкладывала следующую — большого огня здесь не разводили, кругом стояло сухое дерево: стойки, настил и хоть пещера и была высокой, но при большом огне дым быстро опускался и становилось невозможно дышать. У ног этой уставшей женщины на шкуре спал ребёнок. Осенью их было двое. Об этом не говорили. Дети здесь умирали часто, и каждый раз все они смыкались общим горем над небольшой могилкой, а потом продолжало жить дальше.

Соль берегли особо. Держали её в деревянной трубке с затычками из деревянных пробок, обернутых мягкой шкурой, чтобы она не отсырела. Сейчас её почти не осталось — и не потому, что менять было не на что. Из глубины приносили камни, которые деревенские берут охотно и платят за них дорого. Всё дело было в пути. От скалы до края, где лес выходит к дороге, путь простилался через тяжёлый лес, где в низинах стояла мёртвая тишина. Ходили туда редко, иногда даже всеми жителями вместе, оставляя стойбище на время, потому что остаться без сильных охотников надолго было нельзя. Между такими выходами соль расходилась до дна, и тогда рыбу и мясо вялили на ветру, холодном дыму, добавляя золу.

Бледный гриб со стен собирали женщины — осторожно, по краю, оставляя корень. Гриб рос только здесь, в тепле пещеры, где много воды, и кормил многих с тех пор, как сошёл снег. На жердях над водой темнели развешанные мясо и рыба.

Когда солнце немного поднялось, другой охотник добыл у запруды бобра и теперь свежевал его у воды. Мясо шло в котёл, жир — в отдельную плошку. Жир здесь берегли больше мяса: им на ночь мазали потрескавшиеся губы и руки, чтобы ветер не рвал кожу. Хвост держали над углями, пока чёрная чешуйчатая кожа не вздулась и не сошла. Под ней лежал чистый жир — самое сытное в бобре. Шкуру растянули на раме сохнуть. Где-то в тепле, в глубине учащённо и тяжело кашлял ребёнок. Мать держала его у груди и не давала зайтись, но кашель всё равно пробивался. На него уже не оборачивались: этот звук здесь знали, как знали и то, чем это всё заканчивается. Лечиться тут было нечем. Тёплая вода, грибная похлебка, огонь и еле-еле теплящаяся надежда на выживание.

В пещере жили все вместе, но у женщин был свой угол — в стороне, за пологом из шкур. Там они спали с малыми детьми, готовили и работали. Девки носили одну косу, замужние — две, убранные под повязку и увешанные костяными и каменными оберегами, что переходят от матери к дочери. Простоволосой при чужом не показывалась ни одна. А чужак в этой глуши был редок: разве что приносили весть из дальнего племени, и то не каждую зиму.

Метка лежала на всех, кто здесь жил. От запястий к шее у каждого шли светлые зелёные жилки — тоньше волоса у молодых, темнее и глубже у старых. Кожа держала тепло дольше, глаза в темноте видели лучше, и отдавали слабым светом. Деревенского глубина чащи валила за день-другой: голова, кровь, потом сон, из которого не встают. Меченых она пускала глубже и держала дольше, потому что меченые в ней и жили. Чем дальше от дороги, тем сильнее давил воздух, тем тяжелее становилась голова даже у своих, и тем гуще стоял лес — высокий, наглый, а зверь в нём вырастал крупнее и шёл смелее.

За Коршем пришёл Ушак, младший, тронул за плечо.

— Зовёт.

Сивер сидел в самой тёплой глубине, куда уводил сухой ход. Перед ним тлело отдельное малое пламя, и дым от него тонкой ровной нитью уходил в трещину наверху. Он был стар так, как редко доживают в чаще: до седого волоса, до того, что кожа на руках походила на старую бересту. Зелёные жилки у него потемнели до черноты, дошли уже до висков. Он не поднял взгляда, когда Корш вошёл, и заговорил не сразу.

— Сядь.

Корш сел.

— Дочь мою помнишь, — сказал Сивер. Не спросил.

Корш помнил. Её трудно было забыть. Из женщин она одна уходила в глубину в одиночку и возвращалась, и лес ни разу её не затянул навсегда. Метка лежала на ней сильнее и ярче, чем на других: зелень была светлая, ещё молодая, но поднималась до самого горла, и глаза светили ярче. Помнил и лицо: резкие скулы, мягкие губы, что всегда были как будто в легкой усмешке. После двух родов она не оплыла — грудь стояла высоко, и ходила она прямо и легко, как молодая. Знала травы и умела заварить такие, что ставили на ноги уставшего и быстрее от них выздоравливали. А потом ушла совсем, с малым на руках, и старшим что пошел следом, не вернулась. О ней в племени не вспоминали, будто её и не было.

— Помню, — сказал Корш.

— Жива она, — сказал Сивер, не отрывая глаз от пламени. — Я чую. Кровь свою чую, покуда в живых течёт. Она в сторону к закату, там дорога, потом за дорогой опять лес, и в нем чуть левее. Туда и ступай. Дальше не скажу — дальше не вижу. — Он помолчал. — Пойдёшь и приведёшь. Не торопясь. Дорога долгая, а лес нынче злой, зима была лютая, за лето лес восстановится, а пока очень осторожно иди.

— Дальняя община, что за зубьей скалой и древним дубом живет, зовёт нас в родню, — сказал старик. — Их старший без жены. Я отдам ему дочь, и две крови станут одной, и зимы станут легче. Метка у нее от матери сильная: она в самую глубь ходит и выходит назад, откуда не выходит никто. Детей должна родить ему сильных. Это надо успеть, пока он не передумал и не взял другую.

Дальнее племя жило далеко, переходов за двадцать, у древнего дуба, чтобы был выше всех деревьев в округе, и под его корневищами была огромная пещера, в которой и жили много лет. Дорогу тут мерили ногами: один переход — это встать на рассвете и идти до темноты. Само стойбище и было крупнее: семей восемь, может, десять, и старший там в силе. Породнившись, две общины делили бы одну землю, не споря за угодья и землянки, и в голодную зиму одна не дала бы другой слечь целиком. Поодиночке малые племена угасали, как угасают малые костры. Вместе они держались дольше. Корш видел то же, что и Сивер: кашель в глубине, пустеющие жерди, детей, что не доживают до весны.

— Она дороже всех нас, — сказал Сивер, не глядя на Корша. — Приведёшь живой.

Он повернул голову, и Корш впервые за разговор увидел его глаза. Они были спокойны.

— При ней дети, — сказал Сивер. — Малый и старший. Малый хворый. Я знаю эту хворь: он уже наполовину в земле кого узы не приняли, тот сам не выкарабкается. Скорее всего и помер уже, тогда и с ней проще сладить будет. Старший пусть идёт, коли пойдёт сам и не повиснет грузом. А станут мешать оба — оставишь их лесу. Тихо. В деревнях все равно не примут ее, небось ест коренья да грибы.

Корш не ответил сразу. Он держал руку на колене и под пальцами чувствовал костяной знак на ремне — гладкий, обтёртый годами. Провёл по нему большим пальцем раз и другой, как делал всегда, когда думал, что сказать.

С Сивером не спорили. Не потому, что боялись — за спор не наказывали. Старик видел дальше других, и слово его весило внушительно.

— Пойдём вчетвером, — сказал Корш. — Дёму возьму, он землянки знает, и Тура.

— Двух взрослых, и хватит, — сказал Сивер. — Третьим — мальчишку, учить по дороге. Пусть идёт Ушак. Остальные мне тут нужны.

Корш кивнул.

— Край у дороги велик, — сказал он. — Дворов много, кромка тянется на много дней. Как найду там одну?

Сивер почти усмехнулся, одними губами.

— Возьмёшь камней помельче с десяток, по дороге еще найдете. Не тех, что носим на соль, а сорных, каких под ногами. У деревенских за них развяжутся языки. Два больших камня бери, на соль сменяешь, как обратно пойдете. Меченую бабу, что вышла из чащи, там не забудут — спросишь, укажут. — Он отвернулся к огню. — А чую я её и отсюда. Ближе подойдёшь — почуешь и сам. Соли возьми две щепоти, дорога долгая.

*

Вышли на следующий день, еще до рассвета. Сивер вынес Коршу два крупных камня в тряпице и пустой берестяной короб под соль. «Назад принесёшь полным». Закон был старый и простой: что взял из общего запаса — верни и добавь сверху. И не важно будь то дрова сухие, мох или соли ноготок, иначе зимовка встретит следующего пустой.

Шли цепью, один за другим, первым — Дёма. Он был старше всех, кроме Сивера, и шёл медленнее всех, и от его шага замедлялась вся цепь. Корш не торопил: Дёма задавал тот ритм, чтобы идти долго. Лес он читал, как читают давно знакомое место. Молодая берёза, когда-то согнутая в дугу и так оставленная расти означала поворот вправо. Три зарубки лесенкой на стволе, тёмные, подсохшие — свои метили несколько зим назад. Ровная горка камней под корнем легла не сама. По этим знакам и шли — не напрямик к дороге, а своей нитью, от землянки к землянке.

— Гляди и запоминай, — сказал Дёма Ушаку, не оборачиваясь. — Зарубку свежую от старой отличишь по нутру: свежая светлая, мокрая, старая сохнет и темнеет, мхом берётся. По ним и идёшь, как по словам. Кто метить разучится — тот в чаще пропал, хоть и жив ещё.

Переходы давались тяжело. Чем дальше от стоянки, тем гуще давил воздух — не ветром и не жарой, но дышать становилось все сложнее. К полудню темя стягивало обручем, ноги наливались тяжестью, каждый шаг давался тяжело, и ноги норовили заплестись. У Корша дважды за день шла носом кровь. Он отирал её и шёл дальше. Дёма держал шаг низким и ровным, вёл от кармана к карману — так звали места, где давило слабее, у ключей, которые, питали лесные ручейки и в распадках под скалой. Там валились на час, в самый пик зноя, отлёживались, и голова понемногу отпускала.

Хуже всех приходилось Ушаку. Мышцы у него были ещё не мужские, а подростковые, тонкие, и метка на теле не набрала силы — лежала бледной, редкой. Тяжёлый воздух брал его первым. К третьему переходу он побелел, стал спотыкаться на ровном, а на подъёме его вырвало желчью, и он сел, не в силах подняться. Ждать не стали: Тур молча взвалил его мешок на себя, а Корш вздёрнул мальчишку под локоть и повёл, как ведут пьяного. Когда добрели до землянки, что стояла в распадке у ручья, Дёма отпаивал его целый день раствором воды с солью, и к вечеру Ушак отошёл. Но с тех пор шли еще более осторожно, вели его в середине цепи, в карманах останавливались и ждали пока сможет отдышаться.

Большую землянку встретили через 4 перехода, в корнях упавшего ясеня и накренившегося дуба, что стояли еще не мертвые, но наполовину сухие, и снаружи её было не отличить от вывороченного пня, пока к ней не подойти вплотную. Дёма откинул лапник с лаза, и пахнуло сухим — землёй и старой берестой.

Внутри было то, что кладут в такие места и не уносят: сухая поленница у стены, переложенная корой, топор без топорища — топорище несли с собой, а железо оставляли, его тяжело носить впустую, — нож, глиняный горшок, берестяной ковш, кремень с трутом в тряпице. Под потолком, на жердине, чтобы не достала мышь, висела связка вяленого мяса, тёмного и твёрдого, как дерево, а при ней — почти пустой короб с солью.

Остались там на ночь, ели свои запасы, утром пошли дальше. Дрова восполнять не стали, но сухое дерево Дёма подрубил и надломил, оставив сохнуть. Лаз заложили снова. На стволе у входа Дёма подновил зарубку, светлую поверх тёмной: были, прошли.

К вечеру у ручья пониже, они подняли чужой след. Дёма присел над ним надолго, не касаясь, только смотрел.

— Не зверь, — сказал он наконец. — Люди. Двое, может, трое, и волокли что-то за собой. Шли туда же, куда мы, — к дороге. Давно: дней пять, вода уже подмыла край. — Он повёл пальцем над отпечатком. — Не наши. Наши так ногу не ставят. Эти идут устало, валко, будто из последних. Гонит их что-то.

Вторая землянка лежала у самой воды, на старой стоянке, и крышей ей служила долблёнка — лодка, выжженная из цельного ствола и перевёрнутая вверх дном на колья. Выжгли её давно, тех людей уже не было, а лодка стояла: просмолённое дерево не гнило. Иногда её снимали с кольев, спускали на воду, потом ставили обратно. Так делали прежде. Теперь это умели немногие, и Ушак с любопытством потрогал чёрный смолёный бок.

Землянкой этой пользовались недавно, и не свои. Дёма понял это сразу, едва нагнулся к лазу.

— Дрова жгли и не подновили, — сказал он ровно, без сердца, как говорят о погоде. — Соль выскребли дочиста и пустой короб бросили. Веревку взяли. Чужие были, проходом. Свои так не делают.

И эта землянка была только первой такой. За ней пошли все пустые: соль выскребли дочиста, припасов никаких нет, дрова сожжены и не подновлены. Кто-то прошёл тут до них, чужой и голодный, и взял всё, не оставив ничего. Тур мрачнел день ото дня

.— Найду того, кто обобрал схроны, — сказал он раз в темноту, ни к кому. — Его же верёвкой и удавлю.

Дальше путь повел их узкой сухой грядой между двух болот. Справа и слева лежали мшары — такие же мёртвые низины, только огромные, без края, затянутые ржавым мхом и туманом. Между ними и тянулась гряда, местами шириной в десяток шагов, и другого прохода не было. Зверь сюда не шёл, птица не садилась. Дёма вёл серединой, не пуская никого к кромке. Все три дня, что длилась полоса, шли впроголодь: дичи не было вовсе, запасы давно подъели, Хуже голода была жажда. Вода стояла кругом — в мшарах, в тёмных окнах между кочек, — но её не пили: стоячая, ржавая, мёртвая. Свежей не попадалось — ни ключа, ни ручья на всей гряде. Сосали влажный мох, слизывали с листьев росу, только толку было мало. Так и шли четыре дня, с сухими ртами и пустыми животами, и под конец уже не разговаривали — берегли силу.

На пятый день гряда наконец вывела их в настоящий лес — высокий, живой, с птичьим гомоном и комариным звоном. В распадке нашёлся ручей, и к нему повалились все разом. Пили долго, лёжа, окуная лицо, пока не заломило зубы. Потом, не сговариваясь, встали лагерем прямо у воды: связали шалаш, развели огонь и легли. День и ночь отлёживались, отпивались, отходили.

Тут уже можно было и промышлять. Дёма расставил силки на заячьих тропах в ольшанике, и к утру в одном бился заяц. Одного и хватило.

Зайца выпотрошили, обмазали речной глиной прямо в шкуре и зарыли в угли. Когда глина прокалилась и лопнула, шкура сошла с ней вместе — осталось горячее чистое мясо. Один заяц на четверых — по паре укусов на каждого. Разошёлся он мигом, никто и не наелся, но и этого хватило, чтобы наутро встать и идти дальше.

Через лес шли быстро — по дороге и ручейки встречались, удалось подстрелить лосенка, найти камыш и тем самым за несколько дней набрать вес и силы, что потеряли, когда шли по болоту. Вышли на просвет и Дёма остановил всех заранее, ещё на склоне.

— Туда не пойдём, — кивнул он вниз.

Сверху было видно её всю. Дно затянуло моховой топью — рыжей, бурой, местами яркой до зелени, — и в мху тут и там стояли тёмные окна воды, ровные и неподвижные, как разлитое масло. Между кочек торчали редкие сосёнки, чахлые и кривые, а по краю белели сухие стволы, будто их ошпарили кипятком. Над всем стелился ровный туман и держался без ветра, не редея.

Пахло стоячей водой и прелым мхом.

— Дурное место, — сказал Дёма Ушаку, потому что младший глядел вниз с любопытством, а любопытство тут было явно лишним. Можно было сесть передохнуть и провалиться в обманчивое тепло и сон. Иллюзия спокойствия, тишины поглощала всё тело и разум, окутывая обманчивым и завораживающим умиротворением. Но это было всего лишь иллюзия, не более того.

Они обошли поверху, дав низине широкий круг, и встали высоко, где тянул ветер и в кустах возилась мелочь.

Ушак развёл огонь, и Дёма смотрел, как он это делает, и поправлял не руками, а словом.

— Не вали разом, задавишь. По одной давай, дай взяться. Огонь — он как человек: голодного корми помалу, а дорвётся до сытого — лопнет и пойдёт, куда не звали. И не оставляй его на ночь сытым без догляду.

Ели то, что взяли по дороге. Дёма ещё днём опустил в ручей плетёную ловушку, и к ночи в ней билась рыба — мелкая, но на четверых хватило. Запекли в углях без соли, соль берегли. Тур принёс пучок дикого лука и горсть прошлогоднего ореха из беличьего запаса под корнем. Орех был лежалый, но крепкий. Молодой папоротник, ещё свёрнутый улитками, наломали и бросили в угли тоже. Он горчил, но был сытным.

Когда поели и младшие улеглись, Корш отошёл от костра. Он высмотрел её ещё днём — старую берёзу на отшибе, толстую, в два обхвата, с гладкой прохладной корой. Прислонился к ней спиной, затылком, ладонями и стоял в темноте один. Так он делал с малолетства: когда на душе делалось тяжело, уходил к большому дереву и стоял, спиной к холодной коре, пока не отпускало. Дерево молчало, и это было лучше всего.

Тур не спал. Сидел, подбрасывал в костёр щепку за щепкой, наперекор тому, чему только что учили Ушака.

— Чего тянуть, — сказал он тихо, чтоб младшие не слышали. — Дойдём, возьмём её, мелких — лесу, как велено, и обратно. Чисто выйдет. Поголосит баба и забудет, бабы отходчивы.

— Дойдём — увидим, — сказал Корш и лёг. — Наперёд не загадывай. Загадал — спугнул.

Утром поднялись до света и пошли той же цепью, тем же медленным верным шагом, от знака к знаку. К дальнему краю, где чаща выходит к чужим дворам, они выйдут не скоро — через многие землянки и многие ночи, проверив и пополнив каждую, отметив на стволах, что прошли, обойдя стороной каждый чужой след. Спешить было некуда: дорога была одна, и она никуда не уходила.

На другой день зарядил дождь — мелкий, обложной, из тех, что не перестают до ночи. Идти в такой дождь можно, но незачем: человек мокнет и потом болеет. Дёма свёл всех к ближней землянке, и в ней пересидели до утра. Дёма чинил прохудившийся короб. Тур точил наконечники и поглядывал в отдушину на серую морось. Ушак сращивал порванную тетиву: мочил жилу слюной, сучил на колене, путался, и Дёма, не отрываясь от своего, поправлял его словом. Корш лежал у стены и слушал дождь. Непогоду пережидали как часть пути, а не как помеху ему: дорога складывалась из переходов и остановок поровну, и тех, кто этого не понимал, она загоняла насмерть. За день в сухом тепле они теряли день и берегли четверых. Дёма считал такой обмен выгодным и был прав.

Однажды у солонца на них вышел молодой олень, по неосторожности подойдя близко, и Дёма свалил его одним выстрелом. Большой радости не было: мясо есть, а донести некуда и сберечь нечем. О засоле нечего было и думать — соли не хватило бы и на десятую часть. Встали на день, пустили холодный дым: навалили сырых трухлявых веток поверх углей, чтобы шёл густой дым без жара, и развесили мясо тонкими полосами. Весь день над прогалиной висел дым, ел глаза. К вечеру мясо стянулось и потемнело, стало лёгким и сухим, какое в тепле не портится. Часть оставили в ближней землянке, остальное увязали с собой.

На пятый или шестой день они вышли к старой стоянке у развилки, где нить спускалась к воде. Осталось прогоревшее кострище в кольце камней, а рядом — остов шалаша: две жердины, крытые увязанным камышом, давно ссохшимся и бурым. Дёма присел, потрогал вязку, пропустил сухой стебель между пальцами. Сидел над ней долго, дольше, чем над чужим следом у ручья, и встал не сразу.

— Наша вязка, — сказал он, и в голосе что-то стронулось. — Так вяжут у нас. Они тут ночевали. Давно, по холоду ещё, до большой воды. Шалаш небольшой, на двоих взрослых или троих с дитем. — Он выпрямился, посмотрел в ту сторону, куда уходила старая нить. — Не сбились. Идём верно.

.

Корш поглядел туда же. След уводил к дороге, к чужим дворам, к тому краю, где живут не по лесному закону, где дочь старшего теперь зовут как-то иначе и где она ходит, должно быть, с непокрытой головой, на чужой лад. Туда им и идти.

И на стволе у развилки Дёма оставил свежую зарубку — светлую, косую, поверх замшелой, — чтобы тот, кто пойдёт следом, знал: здесь прошли свои и идут за тем, за чем посланы.

Они выйдут. Не скоро. Но выйдут.

Глава 15. Аварийный резерв

Я оттирал панель уже почти сухой ветошью — работа была привычная, вначале мы теперь протирали очень влажной тряпкой, не пытаясь сразу очистить, а оставляя жидкость, чтобы та отмачивала грязь. И уже потом очищали вместе с Жданом, доводя до максимального идеала, после того как я выныривал из зоны, чтобы залить новую воду в ведро — теперь мы привозили с собой ведра с чистой водой. Пока мочил, Ждан драл корни которые мог, потом делали это вдвоем, которые поддавались. Воду стали возить с собой после пробы очистить щелоком: на одном из камней, я захотел опробовать как работает щелок, ожидая что он поможет с очисткой. В одном ведре был разведенный раствор отстоянной воды после золы, в ведре обычном вода для финальной очистки. Нанеся щелок, мы подождали, и потом стали отмывать дальше. Сначала казалось, что метод рабочий и панель становилась ярче с каждым проходом. Но потом я заметил сначала легкую, а потом все нарастающую белесую матовость. Хорошо, что было ведро с чистой водой, и пока я пользовался им, Ждан побежал к ручью за новым, в итоге пришлось отмывать 3 раза. С тех пор мы не рисковали — вода, тряпки, руки.

«Эффективность: 51% (было 38%). Заземление: контакт частично восстановлен. Дренаж нижнего периметра: частичный засор»

Столб нас порадовал — хоть снаружи и был весь во мху, но корней внутри было мало, удалось почти все и содрать. Как мы с Жданом вернулись, увидели, что и снаружи все готово, Лука и Ян сидели неподалеку в теньке, Силан лежал на соломе. Солнце стояло высоко, жарило поле, но в лесу еще держалась прохлада. Ждан пошел за бурдюком к ребятам, я оглядел собственные руки: не тонкие мальчишеские веточки, какими они были ещё по весне, а кисти с проступившими венами, с жилами, что натягивались под кожей при каждом сжатии кулака. Плечи раздались настолько, что старая рубаха тянула по шву каждый раз, как я заносил щётку выше головы.

Задержал глаза и задумался. Строка поднялась ровно, без единой помехи, без той газетной ряби, что мешала читать по весне:

«Носитель: Кравец А. / Ярек. Физические характеристики: 20% от нормы для перехода. Режим: стабильный. Питание: в норме. Нагрузки: в норме. Рекомендация: усилить выносливость».

Уже двадцать, характеристики росли — в Тесово было большое стадо коров, почти в каждом доме козы, и приносили нам и сыр, и творог каждый день, а грибы мы сами несли из леса. Ели сыто, спали, днем работали, вот и тело крепло. «Усилить выносливость» я отметил про себя: система все больше со мной общается, не сейчас, но с этим тоже придётся что-то делать.

Следом, тем же ровным шрифтом, поднялась и остальная панель. По центру, как и тогда, висел блок квалификации, только строчка ниже стала другой:

«Специальность: инженер. Уровень допуска: оператор подстанции (периферийный узел, 3 сектора). Активные команды: переход в зону обслуживания / сканирование окружения. Пассивные модули: детекция М-источников. Текущее задание: визуальный контроль сектора, восстановление положительного притока в общую систему».

— Готово? — Лука отряхивал мох с рукавов, Ян рядом встал и сматывал верёвку, которой они тянули дерево для того, чтобы управлять падением.

— Готово. — Я встал, потянулся и отряхнул штаны.

Парни заулыбались, последние дни мы вышли на ритм в два камня в день, уходили на рассвете, а возвращались затемно. Горан и Завид ходили проверять за нами, потом перестали. Сноровка была не только у нас с Жданом, Лука с Яном теперь закидывали веревку на верх дерева, дальше рубили, под конец лошадка помогала тащить в нужную сторону. Мох откидывали потом все вместе, мы с Жданом к тому моменту как парни заканчивали рубить уже выныривали.

Мы вышли на луг и пошли дальше по опушке — от луговых трав поднялся запах цветов, вовсю жужжали пчелы. Каждый из нас взял в рот по травинке, которая отдавала легкую сладость сока. Так, идя по опушке, мы обычно и доходили до следующего камня, но сегодня шли обратно, неторопливо, наслаждаясь воздухом, свободой, солнцем и гордостью за сделанную работу.

Под навесом у завидова двора — крыша на четырёх столбах, две лавки друг напротив друга, дощатый стол между ними, то самое место, где летом ели и разговаривали, не заходя в избу, — сидели Завид с Гораном. Между ними на столе лежала кожаная карта, потёртая по сгибам до бледных полос, и Завид водил по ней огрызком угля, что-то отмечая; Горан щурился на пометку и качал головой, не соглашаясь.

— Пора ваш камень осмотреть, что доски давал, много очистили уже, — сказал я, подойдя к ним.

— Запустишь его что ли? — Завид прищурился, но уже поднимался с лавки, отряхивая колени.

— Погляжу. — Я не стал объяснять больше.

Горан кивнул своим мыслям, тоже встал и пошел за местным старостой, тот пошел быстро, только крикнул своим: « Яринка, Млава, матери как вернется скажите к лесопилке ушел, баню без меня топите сами.»

Шли молча, потом Завид заговорил медленно, вспоминая.

— Доски те новые только отец мой видел. Я уж только когда старые дома разбираем — Он раздвигал ветки высокой травы посохом, не оборачиваясь, дорожка заросла знатно, сам бы я не нашел куда идти, шли просто по полю. — Отец говорил, что только успевали деревья подтаскивать как в одну сторону стружка летела, а в другой уже сухие и ровные лежали. До сих пор те доски крыши держат, а что сами делаем за пару лет все меняем, какая винтом идет какая пополам лопается.

— А чего разбирали то? — влез Горан.

— Так дома старые большие, печка если задымила, то без плит не починить, новые печи такие большие не ставим, а меньше не протопят дом. Вот и собираем дома поменьше.

Ответ, как и всегда у местных, объяснял не причину, а следствие: инфраструктура устаревала, и замещали не тем что лучше, а чем смогли.

Лес по бокам приближался, сосновый бор уже дал аромат хвои и смолы, нагретой от солнца. — тем же мачтовым бором, что тянулся вдоль всего тракта, — и вскоре под ногами потянуло сыростью оврага.

*

Овраг открылся неожиданно — земля просто оборвалась в подлеске, и дальше пошёл спуск, заросший ольхой и папоротником в пояс. На дне лежала глыба размером с дом, и, хоть и лежала в низине, все равно слегка возвышалась над лугом. Мох одел её сплошным зелёным войлоком, вокруг валялись гниющие бревна, росли высокие кусты.

Горан обошёл край оврага, поглядел вниз с прищуром хозяйственного человека, оценивающего чужую заброшенную землю.

Я обошёл глыбу по кругу, приседая там, где мешали ветки, отводя их локтем. Снаружи и правда просто камень, мёртвый и заросший — таким его видели оба старосты, таким видела вся деревня. Это был не периферийный столб. Это был узел размером больше завода, который я запускал у нас.

— Мне надо поглядеть, — сказал я, садясь у самого бока глыбы. — Посижу, подумаю.

Завид с Гораном переглянулись, но спорить не стали: Горан нашел бревно и присел, Завид начал утаптывать папоротник.

Я положил ладонь на холодный замшелый бок глыбы и толкнул внутрь.

*

Я стоял в ровном свете без источника перед высоким двухъярусным блоком: те же машинные стыки без зазора, что я уже видел, но здесь на верхнем ярусе были не воздуховоды, а два огромных диска, поставленных на общий вал, — циркулярные пилы, каждая в мой рост.

Ржавая лестница — точь-в-точь как на заводе формовки, только короче — вела на нижний ярус, туда, где под пилами стоял приёмный стол: длинная плита с продольными пазами под каретку, отполированная десятилетиями работы до блеска, не тронутого временем.

«Завод лесообработки. Отключён от распределительного узла сектора. Для диагностики необходимо подключение. Подключить?»

«Подключение… Проверка уровня доступа. Обращение к узловому центру сектора III: отклик получен. Допуск получен: техник-ремонтник. Назначенный помощник: Ждан. Напряжение в сети: ниже рабочего порога, достаточно для диагностики. Подтвердить диагностический запуск?»

Дома система называла меня оператором подстанции. Здесь она подняла меня на ступень выше базовой сразу — не гостем, а тем же держателем допуска, только на территории, где я ещё ничего не сделал своими руками. Ждан значился помощником.

Мана тонкой прожилкой потянулась куда-то в глубину корпуса — не рывком, как на запуске, а ровным, почти незаметным расходом.

Гул поднялся сразу отовсюду, через подошвы, через ладонь, которой я всё ещё держался за раму блока. Оба диска дрогнули и пошли — левый рывками, дёргано, будто что-то держало его через раз и отпускало; правый ровно, гладко, без единого сбоя, вращаясь на одной ноте.

«Диагностика завершена. Левый режущий узел: заклинивание (посторонние включения в шпинделе). Правый режущий узел: критический износ режущей кромки. Заземление: потеря контакта. Рекомендация: техническое обслуживание».

Я обошёл оба диска, приседая, разглядывая крепления. У заклиненного шпинделя было множество веток, сплетенный друг с другом, как будто они срослись заново. Что-то можно было попробовать выдрать ломом — рычаг брал тонкие сухие корни, но здесь корни вросли в металл толще запястья, ломом такие не возьмёшь. Второй диск, который крутился нормально на запуске был совсем стертый — от зубцев не осталось даже воспоминания, диск был полностью круглый.

Я пошёл вдоль корпуса, ощупывая швы, — где-то здесь должен быть доступ к запасным частям. На плитах руки натыкались то на ровный технологический стык, то на выступ крепежа, ничего похожего на скрытую дверцу.

За третьей плитой пальцы нашли то, что искали: не шов, а паз, ровно настолько глубже остальных, чтобы не бросаться в глаза, если не искать нарочно. Я поддел его ломом.

«Обнаружена сервисная ниша. Доступ: разрешён (аварийный резерв)».

На заводе у меня в Екатеринбурге такое называли проще — ЗИП. Запасные части, инструмент, принадлежности. Ящик, который нужен именно для случаев, когда надо менять или чинить оборудование.

*

Ниша выдалась глубокой — вглубь корпуса, под мой рост, — но при этом узкой без лишнего запаса. Первое, что я увидел, это топор: не колун с тяжёлым обухом под удар от плеча, а узкий, вытянутый, лезвие плавно сужалось к острию. Сталь тёмная, почти чёрная, и ни единого шва, ни следа клёпки или сварочного валика — будто голову отлили или выточили из цельного куска, без единого стыка, где мог бы скопиться нагар. Ни одной риски от зачистки, ни следа кузнечного молота: так не куёт ни один деревенский кузнец, так станком, где допуск считают на сотую долю.

Рукоять — из тёмного материала: не дерево и не металл, а что-то среднее, матовое на вид. Стоило взять в руку, как под пальцами она чуть подалась, слегка пружиня, точно резиновая прокладка, и тут же потеплела — совсем немного, ровно настолько, чтобы почувствовать разницу с холодным воздухом Зоны. Ладонь легла плотно, без зазора: такая рукоять не выскользнет. Сам топор был небольшим, не длиннее полуметра, но вес в руке держался плотным, упругим: вся масса стянута ближе к лезвию, и баланс держится сам собой, без усилия с моей стороны.

«Инструмент для механического воздействия (Топор). Статус: допуск на использование. Пересечение границы: разрешено (Физический контур). Передача другим сотрудникам: допускается. Износ: учитывается в реальном времени».

Я стоял с ним в руках дольше, чем требовалось для чтения карточки — я искал этот топор с того момента, как первый раз попал в зону с корнями, которые не знал, как убрать.

Следом взял вороток.

«Монтажный инструмент (Ключ). Статус: допуск на использование. Пересечение границы: разрешено. Назначение: демонтаж/монтаж режущих узлов, рычажные операции. Износ: учитывается в реальном времени».

Прихватил и обмотанный диск — осторожно, обеими руками, медленно вынимая. В самой нише было сухо и чисто: отсек держал воздух нетронутым все эти годы, ни пыли, ни того нагара. Диск лежал завернутый в новую, чистую ветошь.

Я опустил свёрток на пол Зоны и начал разматывать ветошь виток за витком. Под тканью лежала слегка промасленная бумага, под которой открылась сталь с побежалостью, какая бывает у хорошего клинка или патронной гильзы, — отлив то в синеву, то в бронзу, смотря как падал свет. Зубья по кромке стояли ровным строем, все до единого целые, срезаны под одним и тем же углом, как под линейку, — ни один не отличался высотой или наклоном от соседних. Отточены до опасного блеска: диск казался хищником на привязи, которого до времени держала на месте только промасленная тряпка.

Поставил диск на ребро, придержал в центре ладонью и толкнул — крутанулся ровно, без биения, ни разу не завалившись на сторону: балансировку явно выверяли станком, а не на глаз. Сбоку, там, где в моём мире полагалось быть паспортной табличке с номером партии, — ни цифры, ни клейма, только гладкая полированная площадка, слишком чистая, чтобы быть случайной.»

*

С топором в руках корни на левом шпинделе сдались за двадцать минут. Первый удар вошёл на треть. Дальше пошло быстрее: жгут за жгутом лопались с сухим треском, роняя куски размером с полено, и уже через несколько ударов я перестал их считать. Снаружи такой ствол пришлось бы отпиливать вручную, потея по часу на каждый вершок; здесь лезвие не рубило, а как масло разрезало.

Я снял стёртый диск воротком: подобрал нужную головку по звуку щелчка, когда она села на грань гайки, потянул на себя. Резьба сорвалась не сразу — держала годами, — и когда наконец пошла, отдала в руку глухим металлическим ударом, будто внутри машины что-то выдохнуло.

Новый диск сел на вал плотно, без люфта. Я протёр посадочное место ветошью, затянул гайку воротком до того же глухого щелчка.

В затылке наконец шевельнулась тяжесть — не тревожная, только предупреждающая, будто мана уже не бесконечна. Я прикинул: на диагностику пуска должно хватить, пора пробовать.

Вышел из Зоны наружу — коротким толчком, обратным, — и, всё ещё стоя у глыбы снаружи, потянулся к ней ладонью и толкнул команду пуска, как делал это на заводе формовки: коротко, без раздумий, будто нажимал кнопку, которой на самом деле не было.

*

Земля под ногами дрогнула. Из глубины склона пошёл гул — низкий, ровный, такой, какого не бывает в природе. Горан вскочил с коряги, Завид дёрнулся плечом, но устоял на месте.

— Это что за…

Я не ответил. Шагах в пяти от глыбы, там, где лежала навалом всякая гниль — старые сучья, трухлявые комли, прошлогодняя трава, — вдруг стало пусто, будто кто-то одним взмахом косы срезал всё разом, до самой земли. Я лишь догадывался, что происходит там, внутри, за мхом и землёй: каретка потянула к себе то, до чего дотянулась. Снаружи это выглядело так, будто клочок земли выкосило само по себе, без косаря и слизав все, что лежало сверху.

Доска вышла с торца глыбы с другой стороны, прямо на траву и заросли: свежая, светлая, пахнущая смолой так, что запах перебил даже сырость оврага. Машина не выдала, а как будто выстрелила ей. Горан шагнул ближе и уставился на неё, забыв закрыть рот…

Вторую доску машина выдала медленнее, та вышла не в рваном режиме и не шатаясь. Горан тем временем поднял первую доску обеими руками, и на его лице спорили сразу два чувства: страх, что земля вот-вот разверзнется, и радость, что она разверзлась именно так.

«Диагностика завершена. Звено 1: в норме, остаток ресурса режущего полотна — 100%. Звено 2: повреждено, эксплуатация невозможна, остаток ресурса режущего полотна — 50%. Возможна регулярная работа при поддержании уровня питания»

Я знал этот текст. Такой же выдал завод формовки в первый день, три плитки — и всё, до следующего солнца.

*

— Ты… это как? — Горан понюхал торец доски и посмотрел на меня так, как смотрят на что-то, чему до сих пор не с чем было сравнить.

Обе доски лежали рядом на мху — не то чтобы широкие, в ладони с четвертью каждая, — а ровные по всей длине так, что не разберёшь на глаз, где резали, где нет. Минуту назад тут была только гниль и мох, а вышло вот это.

— Работать будет, — сказал я, подбирая слова попроще. —Надо чистить не только ближние камни, а и дальние тоже.

Завид кивнул, будто и не ждал другого ответа.

— Стало быть, и правда, что у вас в Печищах плитка новая пошла, — сказал он, не сводя глаз с доски в руке Горана. — Слыхал, да не верил. Значит, меняться будем: доски на плитку, дома людям нормальные поставим, а не старую гниль разбирать

Горан хмыкнул, но не возразил — поднял вторую доску с земли, взвесил в руке.

Домой пошли все трое сразу, старосты каждый со своей доской подмышкой — Горан впереди, Завид рядом со мной, оба то и дело трогали срезы на ходу, будто боялись, что дерево окажется не таким на второй взгляд.

— Дело, значит, есть о чём говорить, — сказал Горан, не оборачиваясь. — Мужиков собирай, пусть лес валят под пилу — без леса твоя машина сама доски не родит. А за то, что камни ваши очистили, да лесопилку запустили, беру две повозки досок новых. Взамен — повозку плит, печи ставить.

— Две — жирно, — отозвался Завид без злости, скорее по привычке торговаться.

— Не жирно. — Горан не повернул головы. — Твоя лесопилка так и бы дальше стояла, считай, повезло тебе сегодня.

Завид промолчал — и по этому молчанию я понял, что уговор уже состоялся, но торги еще продолжатся и потом.

У завидова двора он усадил нас с Гораном под навесом — та же крыша, те же две лавки и стол, где утром лежала кожаная карта, — а сам скрылся в избе, ничего не сказав.

Минут через пять из дома выбежали Ярина с Млавой, обе на ходу разворачивая тряпичные скатерти, — постелили их на стол, метнулись обратно и вынесли хлеб, солонину, миску солёных грибов, жбан кваса.

— Ну вот, — Горан хмыкнул, глядя на стол, — теперь он весь погреб нам скормит, лишь бы доски у него получались.

Вслед, как услышал, вышел Завид с кувшином медовухи и первому налил мне, потом Горану.

— Гости дорогие, — сказал он, ставя кувшин на стол, — угощайтесь всем, что есть. Нынче в моём доме всё ваше.

Сели за стол. Не успели дотянуться до хлеба, как из избы вышли остальные: женщина в летах, простоволосая, но в новой рубахе, — Купава, жена Завида, за ней Ярина с Млавой, уже переодетые в нарядное, и следом Радим. Обе девки держались скованно, точно попали на праздник, о котором им забыли сказать заранее: Млава мяла край рукава, Ярина глядела то на стол, то на отца, будто ждала, когда объяснят, зачем всё это.

— Доски новые пошли, — сказал Завид громко, для всего двора разом. — Теперь вся жизнь у нас переменится. Он умеет, — кивнул он на меня, — и завтра начнем лес валить.

Глава 16. Резервная мощность

Утро началось с разговора у Завида. Под навесом, там же, где вчера лежала кожаная карта, теперь лежал ломоть сыра, три ломтя хлеба и на большой тарелке жареные яйца. Ночь простояла тёплая, и роса на траве во дворе уже сходила паром, пока солнце еще не поднялось.

— Мужиков я на лес тогда забираю, как позавтракаем, так пойдем лес валить — сказал Завид, отламывая корку и макая ее в мягкий желток. —Вчера много браги выпили на радостях, да дело привычное после обеда подтянутся. Сколько стволов надо?

— Не знаю пока, тащите сколько сможете, нам еще надо один раз по очищенным камням пройтись. — Я не спеша пил квас. С утра он был холодный, ядреный, почти без газации, отдавал немного дрожжами и брагой, но все равно ощущался приятный забытый вкус жидкого хлеба. — Если получится, будем идти по три в день, мне Ждан только нужен. Лука и Ян вам помогать могут.

Горан покосился на меня, но ничего не сказал, степенно отламывал ломти сыра с хлебом, он сидел и ел, будто его это всё не касалось. Вчера они с Завидом до глубокой ночи выясняли кто, кому и что должен, в итоге к лесопилке привезли старую телегу, чтобы ее там загрузить и потом увезти как вторую полную дров.

— Дальние возьмете, вы мастера же? — хитро прищурился Завид.

Я замолчал, задумался — дальние камни чистить надо, они поднимут уровень в шине, да только не зная куда идти, можно из леса и не вернуться.

— Больно резво запрягаешь. — Ответил Горан. — Вернемся, коли Грач выздоровел, то свои начнем чистить, а вы пока своими охотниками зверье разберите, что живет поблизости, там и поговорим.

Я молчал, поймав себя на мысли, что будь я местным подростком, уже убежал бы в лес доказывать, что сам справлюсь. А годы учебы и работы, приучили сначала считать нагрузку, а уж потом за дело браться.

*

Первый камень дался легко — я толкнул внутрь коротким привычным движением, и Зона развернула его передо мной так же, как всегда: панель, оптика, знакомые пазы под пальцами. Ждан уже стоял рядом, с удивлением осматривая новый топор.

Теперь корни отлетали мигом, за первый день мы обошли сразу четыре камня.

На опушке Силан правил медленно телегу, разморенный утренним солнцем, а мы со Жданом шли впереди, от камня к камню привычным шагом. Роса на траве промочила сапоги ещё на первом переходе, и с тех пор я перестал её замечать.

— Три — это ты сам решил, или Горан велел? — спросил Ждан, сбивая шляпкой борщевика по пути.

— Сам. — Я прикинул, сколько там до следующего камня — не больше четверти часа. — Нам с ними быстро: ведь недавно делали, только еще кое-что справить, чтобы лесопилка дольше работала.

Ждан покосился на меня, сорвал ещё одну травинку, покатал во рту и сплюнул шелуху.

— А доски новые, — сказал он немного погодя, — их правда нам отдадут, или пока неясно?

— Дадут, конечно, если стволов много положат, то всем досок хватит, не за день так за два все попилит. — Я обошёл кочку, не сбавляя шага. — Горан выгодно договорился: мы доски заберем, им потом плиты отправим для печей.

Силан, ехавший перед нами, вдруг подал голос — редкость для него, обычно он помалкивал, думая о своем.

— Если будет постоянно работать, деревня по-другому заживет, — сказал он, не глядя мне в глаза, будто с полем за моей спиной говорит. —Я в таких деревнях был, еще когда торговец золотом платил — в одном месте купит досок, продаст шкуры или ткань, в другое наоборот, доски привезет. В одной, помню, шкуры делал камень, так они мягкие как ткань, а сносу нет — ботинки по три сезона носили, плащи из шкур шили, так можно было зимой в них спать посреди поля и не мерзнуть, был у меня один такой, пока не сносился.

— То-то Горан с тобой поехал, небось догадывался что так и будет. — Силан усмехнулся уголком рта, не разжимая губ до конца, на его лице редко была мимика, поэтому даже такая улыбка означала многое. — Слушай меня, раз уж такое дело: коров с собой забери, когда назад двинем. Тут стада большие, за твою работу тебе не откажут, а к зиме в доме есть будет еда. Коровки свои с молоком: всегда подмога в доме, сена заготовим, косить могу, если на постой зимой возьмешь, а до зимы мне и лугу привычно.

— Возьму, если дадут, — сказал я. — Коров то небось так просто не отдают.

— Проси прямо у Завида, Горан поддержит наверняка, не стесняйся. — Силан наконец посмотрел мне прямо в глаза, и в глазах у него было что-то вроде одобрения.

Дальше шли молча — Силан снова принялся насвистывать что-то себе под нос, лошадь мерно перебирала копытами по разбитой колее, и я думал о том, что коровы — дело крайне хорошее. Но только дома дед без глаз, и дом, в котором зимой не поместимся и все это надо успеть решить до осенних холодов.

*

Второй камень сегодня мы расчистили еще быстрее — на нем был только один корень. Разрубили пополам и растащили его совсем. Система показалась быстрее обычного, как будто ей самой не терпелось явиться передо мной.

«Модуль защиты от М-волн, периферийного контура.

Режим: ограниченно исправен.Приёмная оптика: 80% эффективности. Отдача в общий контур: 90% эффективности. Внутренний преобразователь: 30% эффективности. Общая эффективность узла: 28%. Доступна калибровка из узловой подстанции».Я перечитал все это дважды, проверяя себя: цепь последовательная, а значит, общая цифра не может быть выше самого слабого звена. Тридцать на входе в преобразователь — вот и потолок для всего узла, двадцать восемь даже вписывались в него честно, без обмана. Оптика чистая, заземление держит, а поднять цифру дальше не давало что-то внутри, куда рукой не достать.

Строка про калибровку была новой — она стала появляться недавно, после того, как очищаем корни полностью — видимо, когда модуль включен полноценно в сеть, появляются возможности по его настройке. на первом камне такого не было. Подробностей не были понятны: что калибровать, как и зачем. Узловая подстанция — это пещера. Разбираться здесь, стоя в зоне, не с чем, и я решил: вернусь — спущусь в пещеру с вопросами, что такое калибровка и можно ли через неё производить какие-то настройки камней. Пока я умел чинить только то, до чего доставали руки, но даже это давало результат.

*

Четвертый камень мы очистили уже на закате, плечи и спина гудели ровной усталостью, когда весь день работаешь, хоть и с перерывами на отдых. Обратно шли медленно, Ждан жевал последнюю травинку, Силан перед нами насвистывал что-то тягучее под нос. В деревне уже топили печи на ночь, и дым стелился низко, цепляясь за крыши.

— Парни, — сказал Силан, не переводя глаз с поля, — пора вашей подготовкой заняться. Лихих людей на трактах много, а вы оба — как трава на ветру, шатнёт и сломает.

Ждан покосился на меня, не понимая, шутка это или нет. Я вспомнил слова системы, про развитие выносливости. Силан видел все по мне и без системы, просто в силу опыта.

— С завтрашнего дня бегать будете, — продолжил он всё так же ровно. — А там, глядишь, и до копья дойдём — покажу, как держать, как в ногу ставить, куда бить, чтоб не подставиться. Я, покуда десятником был, не один десяток таких же соплей до дела довёл. — Он усмехнулся коротко, одним углом рта, и постучал костяшкой по своей мёртвой руке. — Учить буду с телеги да с места, двигаться покажу как, копье прямое выстругаю за ночь, жердей я заготовил, а как вернемся, там Прохор уж поди много копьев мне заготовил.

— А зачем нам? — спросил Ждан, всё ещё жуя травинку. — Мы ж не охотники.

— Затем, что плечи у вас обоих раздались уже — я хромой, а не слепой, — и сила уже есть, да умения мало. — Силан повернул голову, и взгляд у него стал тяжёлый, прямой, скулы окаменели. — Мясо без умения — просто мясо. На деревню напасть могут, копьем надо всем уметь работать, жизнь спасет оно вам.

Больше он ничего не добавил, и остаток дороги мы прошли молча, а я всё прикидывал, сколько маны и часов теперь придётся делить между камнями, лесопилкой и бегом на рассвете — и выходило, что делать надо все, да только на сон тогда не остается.

Когда мы вернулись в холодный дом, я думал о том, что поем и упаду на солому спать. Лука с Яном уже лежали по местам — целый день с топорами по лесу знатно их вымотал, хоть они и умело рубили раньше. Я едва стянул сапоги и вытянул ноги, предвкушая сон, как в дверь без стука влетел Радим, запыхавшийся, без рубашки, в одних штанах.

— Тятька зовёт, — сказал он, отдуваясь. — Посоветоваться. Тебя одного.

Горан, сидевший у печи с кружкой, поднял голову на этих словах, посмотрел на меня и кивнул спокойно, хоть я у него ничего не спрашивал.

Ночь встретила прохладой — той самой, что приходит, когда солнце ушло и земля остывает, а после знойного дня, который мы провели на опушке, сейчас ощущалось блаженство: прохлада прошла по рукам, поднялась по шее, и приятно остудила голову. Пахло дымом, несильно и привычно, — топили часто и много, хоть дыма и не было видно уже из труб. В траве заходились сверчки, звук густой и ровный, не смолкающий ни на миг, будто сама земля гудела под ногами. Месяц висел высоко и ярко, а звёзд вокруг него было немного — начало лета, ночи ещё толком не темнели, светлая полоса на западе не гасла до самого утра.

Во дворе Завида горели лучины, были слышны голоса внутри.

*

Меня пригласили в дом, мы сели с Завидом за стол друг напротив друга. От печи веяло тёплым, чуть подгорелым духом каши, оставленной с ужина. Завид, придвинул кружку с квасом, но ждать пока я начну пить не стал, а сразу начал спрашивать, понизив голос, будто за стеной нас кто-то подслушивал.

— Скажи мне вот что, — начал он. — Чтобы машина наша работала подряд, без остановки, — что для этого надо?

— Камни надо чистить, — сказал я, выбирая слова попроще. — Камни все в округе, те что и в лесу тоже, да не только в вашей деревне, но и в нашей, а может и дальше еще. Но и с камнем еще много работы, мне с ним рядом надо будет быть, тогда получится только. Пока я запускать буду, а вы бревна готовьте.

Завид слушал, наклонив голову, будто вбивал каждое слово в память, как гвоздь в сухое дерево.

— А если я тебе людей дам, сколько скажешь — быстрее пойдёт?

— С камнем они мне не помогут, если смогут дальние камни в лесу очистить, то делу поможет конечно. У вас много кто туда дойти может?

— Нет, так далеко только Бажен и Мокей ходят, они же дичь добывают. Говорят, что камни совсем плохие, лес их в землю утягивает, деревьями все заросли небось.

Он покивал, а за его плечом у печи туда-сюда сновали Ярина с Млавой — то с крынкой, то с корзиной, обе в тех же нарядных рубахах, что и вчера, только косы теперь заплетены туже обычного, и от обеих пахло чем-то травяным и сладким одновременно. Ни та, ни другая не заговорила со мной прямо, но обе прошли мимо стола раза по три. Млава принесла кваса, подлила мне, посматривая на меня слегка склонив голову, и тут же ушла обратно к печи, будто сама испугалась, что задержалась. К Завиду она оборачивалась куда охотнее моего: «Тебе ещё чего, батюшка, хлеба подрезать?»А пока стояла, поправляла платье, хотя то сидело на ней вполне неплохо и не было замято.

Ярина принесла хлеба и грибов солёных, поставила и не уходила, смело смотрела мне в глаза. А едва я отвёл — отвернулась резко, схватила пустое блюдо и так же резко ушла с ним. Через минуту вернулась с лепешками, кинула их на стол, но осталась, будто ждала от нас ответа, и стояла, пока мать ее не позвала. Потом принесла грибы, поставила на стол и стала со мной говорить:

— Хлеб ещё возьми, свежий, — сказала она, кивнув на каравай, хотя он и так уже лежал передо мной.

— Спасибо, — сказал я.

Она потопталась, будто хотела уйти, но не уходила.

— А с заводом-то… не боязно? Он же мёртвый столько лет стоял.

— Привык уже, — сказал я, не зная, что ещё добавить.

Она кивнула слишком быстро, будто ответ её не устроил, но и переспрашивать было не с руки. Помолчала, потом, не глядя на меня прямо, спросила совсем другое, торопливо, будто давно хотела и решилась только сейчас:

— А тётка та, зеленая … тётка она тебе, или кто?

— Тётка, — буркнул я.

— А-а. — Она снова кивнула, невпопад, и было видно, что ответ и обрадовал её, и смутил одновременно — как будто ждала другого слова и не знала теперь, что делать с этим.

— Батюшка, поздно, я спать, спокойной ночи — сказала она Завиду, после небольшого молчания, и ушла, не взглянув на меня и не обернувшись.

Завид этого всего будто не замечал вовсе — или замечал слишком хорошо, чтобы подавать вид.

— Значит, время — вот что тебе нужно, — сказал он наконец. — Время я тебе дам. Мужиков дам. А ты уж реши, что тебе самому надобно, чтобы задержаться у нас подольше. С дочерями я тебя познакомил, выбирай любую, присылай сватов за лето, отказа не будет.

Он поднял глаза, отпил кваса, разломил лепешку.

— Мне подумать надо, — сказал я, — Дед на мне, Ждан теперь со мной, да и не только он.

— Думай, лесопилка нам всю деревню поднимет, всегда тебе тут рады будут — согласился Завид легко, вставая и провожая меня, обняв за плечи, как обнимают друга или товарища, а не случайного гостя.

*

В доме было тихо, только Горан не спал, дожидался меня у порога, привалившись плечом к косяку, с кружкой в руке.

— Ну как, чего насоветовал он тебе? — спросил Горан вполголоса, не вставая.

— Про машину спрашивал. Как сделать, чтоб не вставала.

— Ага. — Горан хмыкнул, но без веселья, и допил из кружки чай, от которого тянуло травяным ароматом. — А ты ему про машину только отвечай, ты мне верь: не ведись на его уговоры. Дочек-то он тебе не за так предлагает, а за то, что ты ему завод держать будешь рабочим. Приедем домой — сразу избу тебе новую ставить начнем, я ж для того досок и беру у него.

— Я пока никому ничего не обещал, — сказал я.

— И не обещай. — Горан поднялся, отряхнул колени, будто вставал не со ступеньки, а стоял на коленях долго — Присмотрись сам на его девок, да на наших деревенских тоже, тебе сейчас все рады будут, коли и плиты и доски сможешь запускать чтобы делались. И помни, в чужой доме никогда хозяином не стать.

Я не ответил ничего, только кивнул, и Горан, поняв, что сказал достаточно, пошёл к своей соломе, оставив меня одного сидящего у порога.

Интерлюдия. Вейн

Три воза шли мерно, без спешки, — задавать темп тут было некому, кроме вола в упряжи переднего. Вейн ехал сбоку, не в седле — в седле его мутило со вчерашнего, — и смотрел, как дорога впереди сужается кустарником, каким она и была последние вёрсты. По сторонам тянулись брошенные наделы, заросшие уже по колено.

За обозом тянулись телеги с переселенцами — молчаливые, битком набитые скарбом: горшки, увязанные тюки, где-то петух в плетёной клетке орал постоянно. Люди сидели тихо, глядя в спины лошадей впереди, — с деревень по дороге их собирали не только по желанию, некоторых везли насильно, деревни рядом с городом всегда перенаселены, и кого староста указывал, увозили жить на новое место без права возврата.

Ратмир держался у второго воза, сидел на лошади, что брела спокойно и неторопливо. Он редко разговаривал в пути.

— Эта деревня? — спросил он, тихо. — Уверен сейчас?

— Она. — спокойно ответил Вейн смотрел на дым, что уже поднимался за поворотом. — Двор старосты у колодца, самый большой, еще три крепких дома слева, чуть дальше колодца. Когда торговал весной, было не больше десяти мужиков.

Ратмир кивнул, отстал и поехал рядом с последней телегой, на которой сидели бойцы, затем взял арбалет и тронул коня вперёд.

Мужики вышли сами, выбирались по одному, по двое из хат, щурясь на солнце и на обоз. Все нестриженые, в рванье с топором в руке, с вилами. Один почесал в затылке, глядя на три воза и молодых парней в хорошей одежде, что уже были рядом с телегами, и не сразу понял, что делать — так и стоял, глядя на всех, а потом бросил вилы и побежал в лес, молча, так и не сказав ни слова. Его проводили взглядом, да и только.

Ратмир не спешился, так и сидел на лошадке, с арбалетом в руках.

— Бабы, выходите. И детей ведите, — крикнул он громко, так что все вздрогнули. — Всех выводите, считать будем.

Из хат потянулись женщины — худые, с побитыми лицами — у одной под глазом лиловело давно, зажило неровно, у другой рука висела не так, как должна. Детей не вышло ни одного. Ни малого, ни подростка — двор за двором, и ни одного. Одна вышла из дальней избы в ошейнике и голая, испуганно озираясь, держала в руках цепь, огляделась, завыла зверем и побежала к телегам, не стесняясь своей наготы. Бежала и выла, слов говорить не могла. Как добежала, так и залезла на телегу, и стали оттуда слышны всхлипы и завывания, к ней никто не подошел сразу, все так и стояли молча.

Вейн сидел на дальней телеге, смотрел на это печальными глазами, и отмечал про себя, что от этой деревни осенью не будет кристаллов, если до весны новые доживут, то будет уже хорошо. Потом он отвернулся, посмотрел на лес, на луг, на жужжащую пчелу, что летала рядом. Его мысли были не там где тело, и возвращаться оттуда не хотели.

Ратмир поднял арбалет.

— Всем на колени, оружие в сторону.

Староста — грузный, с красными глазами, бородой клоками, но мощный телом, высокий — рванулся первым, с топором наперевес, и за ним ещё трое, кто с вилами, кто с колом. Бойцы быстро подняли самострелы и стали стрелять сразу, взвели их еще на подъезде к деревне, и уложили всех шестерых, пока те не одолели и половины двора. Быстро, по одному выстрелу на каждого: болт в живот, кому в грудину, одному только в голову досталось. Двое, кто получили в живот, лежали и стонали, их добили тычком копья.

По тем, что побежали в лес стрелять не стали, берегли болты.

— Пускай, — сказал Ратмир, глядя им вслед. — Без припасов, в одних штанах, лес сам их заберёт.

-Лес может и возьмет, а может и доберутся до какой землянки, а там и к диким прибьются, сколько их таких по лесам бродит никто и не знает, — подумал Вейн.

На следующий день дворы уже выглядели иначе — не так, как по приезду, но и не так, как выглядит настоящая деревня. Тела старосты и остальных убрали и закопали без церемоний — оттащили за околицу, зарыли неглубоко, лишь бы к ночи не смердело и не тянуло зверя.

Ратмир поставил старостой одного из переселенцев — плотного мужика с Дальних Гряд, которому земли в старой деревне вечно не хватало, и потому он со всеми соседями ругался, а тут земли бери сколько хочешь. Тот принял назначение деловито, без радости и без особого удивления, тут же принялся делать обход домов и считать, сколько дворов годны под жильё, сколько — на дрова.

Стража осталась жить в одном из домов, несколько недель они могли и пожить, — привести камни-защитники в божеский вид, раз уж деревня теперь снова числилась жилой. Днём они работали: обдирали мох, таскали воду, рубили деревья, если те заслоняли камни, кто-то ходил в лес за дичью и приносил мясо к общему котлу — кормить обоз и переселенцев чем-то надо было, а своих припасов везли в обрез, так что дичь была нужнее всего. Вейн с новым старостой определил поле для посадки, и новые жители получили мешки, с зерном, что еще могли успеть вырасти если быстро посадить, чем те и занялись.

Ночью бабы, что жили с бандитами и остались, грели постели тем же самым стражникам, что днём чистили камни. Никто вслух ничего не обсуждал, дело каждого, и для Ратмира важнее, чтобы мужики не роптали, когда их из города забрали, и вопросов он не задавал. Силком баб не тащили: мясо на столе, да соль, которой можно на зиму солить и мясо, и грибы значило больше, чем осуждение, которого тут всё равно некому было высказать. Одна из баб, помоложе и посмелее, сама к Ратмиру приходила, ластилась и ласку искала — прежняя жизнь с бандитами не была ни сытнее, ни добрее этой, только звалась по-другому.

Вейн смотрел на это со стороны телеги, свесив ноги, и думал о доме, где жена и печь, и о том, что это последняя деревня, которую он отмечал в журнале на зачистку, а значит как вернется, так до осени в городе будет пиво кислое пить. Голой бабе ошейник расковали, одежду нашли, да только не спала она больше в доме, спала в соломе на повозке, и говорила, что в дом больше не зайдет никогда, а что с ней дальше делать Вейн не знал, да и было ему все равно.

Глава 17. Двойная нагрузка

Печищи открылись за поворотом тракта, когда солнце уже касалось вершин самых высоких деревьев, и дневной зной начал отступать. Сегодня мы шли весь день, хотя обычно днем в самую жару делали большой привал. Горан сказал, что за день дойдем и отдохнем. От тракта к нам вела дорожка, изгибы которой знал уже даже я, не говоря про Горана. Две телеги шли следом за нами, мы же вели коровок под узцы, те устали от пути даже больше нашего, и по утрам очень лениво вставали, доверху заваленные досками, и колёса на каждой рытвине отдавались в них гулким деревянным стуком.

Мы проехали через деревню медленно, и люди выходили на незнакомое мычание и громкие голоса. В деревне событий мало, вечером все на своих огородах, и приезд любого обоза бы выгнал людей на улицу. Выходили, радостно кивая и отряхивая землю с рук. Провожали взглядом до самого конца улицы, и я видел, как этот взгляд задерживается именно на досках, а не на нас. Пахло вечерним дымом и подмокшей после полива землёй.

Горан оставил коровок посреди деревни, кинув веревку на кол у заброшенного дома, не доходя до колодца, а тележки повел к большому сараю на отшибе — тому самому, что я всегда видел закрытым, с рассохшейся дверью на одной петле.

— Тут раньше плитку на продажу держали, — сказал он, толкая створку плечом. Та подалась со скрипом, шатаясь вся, недовольно, подгнившая и отвыкшая открываться за столько лет простоя. — Весь пол тут был уложен плиткой, от неё всегда было сухо — ни плесени, ни сырости. Потом на печки её растащили, на починку по дворам, а сарай так и стоит пустой. Только рассохшиеся стеллажи остались у стены и пыль по углам.

Если теперь тут что-то хранить, то надо будет к осени соломы свежей на крышу и дверь починить, на одной петле долго не провисит. А пока пусть доски полежат, все под навесом, а не на улице. Свои не возьмут.

Мы только начали стаскивать первые доски, и относить их, аккуратно раскладывая вдоль стен, когда со стороны тропы показался Грач — шёл он медленно, опираясь на палку, хромая на правую ногу, но шёл сам, без чужого плеча под рукой. Увидев меня, коротко кивнул.

— Запустили лесопилку у них, — сказал ему Горан вместо приветствия. — Доски теперь есть. Пора дом поднимать.

Грач остановился, опёршись на палку, и нахмурился, будто не сразу понял сказанное.

— Дом? — переспросил он. — Зачем?

— Ярку с Мирошем построим. — Горан кивнул на меня. — Он с дедом живёт да с этой, зелёной, — куда им зимой в той развалюхе. У нас плитки будут, а раз в пару-тройку недель в Тёсово ездить придётся, пилу запускать, — за недели там стволов натаскают, дела дня на два-три набежит. Мы им плиты, они нам доски — уговор такой. В следующий раз ты с Яркой поедешь, всё своими глазами поглядишь.

Грач кивнул медленно, принимая новость, но переспрашивать больше не стал, хоть лицо и осталось удивленным.

— В деревне всё в порядке, — сказал он, отчитываясь, — Лом молодец, два раза оленя притащил, с помощником ходил. Грибов уже много пошло, пацанва собирает, далеко не заходя, только сухо очень стоит, мужики поливкой занимаются с утра до вечера, поля нынче ж большие засеяли. И у глиняного камня всё почистили округ — подход открыли, а то зарос было совсем. Лавку тебе там поставили, у самого камня — чтоб не на земле сидел, пока в нем копаешься — тут он перевел на меня взгляд, смотря по-доброму, но с усмешкой.

Больше он ничего не прибавил, так и стоял рядом, пока мы с парнями разбирали доски и складывали их.

Дома дед сидел у печи, и Кира что-то помешивала в горшке, а когда дверь отворилась, Кира сразу рывком повернулась.

— Ярек, — сказал дед, хоть я еще сам не сказал ничего. В его голосе было столько облегчения, что я на миг забыл, кто я такой, и испытал радость, дед стал мне и правда дорогим человеком.

Он потянулся рукой вперёд, и я подошёл, дал ему ощупать своё плечо, локоть: рука проверяла то, что глаз больше не мог. Пальцы у него были сухие, тёплые, чуть подрагивали от того же облегчения, что и в голосе, но рука была твердая, не дрожала, за плечо сжал крепко, и от этого мне стало приятно и тепло внутри.

Я сел рядом, рассказал коротко про доски, про дом. Дед слушал, кивал, а потом лицо у него съехало вбок, посерело.

— Другой дом, значит, — проговорил он не сразу. — А как я пойму, что печь в нём сложена как надо? Я ж не гляну больше ни на шов, ни на дым — как он тянет.

Я не нашёл, что ответить сразу: то, чем он всю жизнь мерил свою работу — глазами, — у него отняли, и никакая новая изба этого не вернёт.

— Руками проверишь, — сказал я наконец. — Шов рукой не хуже глаза чувствуется, ты сам меня так учил.

Дед промолчал, но кивнул, потом, помолчав ещё немного, чуть повернул голову в сторону — так он делал всегда, когда прислушивался к тому, что не досказано.

— Не с проста ведь Горан избу решил ставить, — сказал он. — Ты мне лучше расскажи, что там в Тёсове. Пилу запустил? Досок сколько дали, сколько ещё будет?

Я рассказал про лесопилку, про две тележки досок, что уже лежат в сарае.

— И ездить туда теперь будешь, — подытожил дед. — Завид там у них староста? Тот, что на празднике к тебе дочь подсылал.

Я замялся, не ожидав, что он вообще об этом знает, — и по одному этому молчанию дед, кажется, понял больше, чем я успел сказать вслух.

— Ну, — протянул он, и в голосе появилась ирония или смех, а губы его разошлись в улыбке — Так был у тебя разговор с ним об том или нет?

Отпираться не было смысла, да и вопрос назрел, а лучше деда никто местную кухню не знал. Но прежде чем начать, я всё же взвесил, что говорить и как: дед мне родня, и он этого парня выходил, долг ему неоплатный, с Кирой все не так понятно. То, что я скажу сейчас, могло развернуть решение в любую сторону. Дед прожил в этих краях всю жизнь, а я — без году неделя даже в собственном теле; вдруг он скажет, что в Тёсове мне было бы лучше, а я просто не вижу того, что видно ему. Я рассказал про Ярину, про Млаву, про то, как Завид прямо предложил жениховаться, лишь бы я остался при лесопилке.

У печи стихло звяканье ложки о горшок. Кира повернулась, замерла молча, переводя взгляд то на деда, то на меня.

Дед не рассмеялся сразу, как я ждал. Помолчал, пожевал губами, точно взвешивал сказанное так же, как я взвешивал перед тем, как это сказать.

— Завидово предложение — оно сытное, не спорю, — проговорил он наконец, серьёзно. — Да только ты не забывай: Горан, хоть и расчётлив, а с голоду нам не дал помереть все эти зимы, последние три зимы особо лютые, в другом месте могли и прогнать. За такое благодарность помнить надо, не забывать её в первый же сытый год. И земля в Тёсове хуже нашей — я слыхал, там всё медленнее растёт, почва не та, урожай беднее. Богатство у них не от земли идёт — от лесопилки все шло всегда у них. Если будет стабильно работать, то будет прибыток, а коли нет, так еле выживают.

Он помолчал ещё немного, а потом усмехнулся, и в усмешке этой было уже другое, что-то лёгкое.

— А сама Ярина-то хороша? — спросил он, и по голосу было слышно, что серьёзный разговор он закрыл, оставил место шутке, и сразу рассмеялся негромко, но от души, впервые за вечер. — Кир, ты слыхала, парня вон чуть не окрутили прямо там, ты давай езжай с ним, а то не пустят обратно в следующий раз.

Кира молчала, лишь положила ложку и вышла из дому.

— Рано тебе жениховаться, — сказал он, отсмеявшись. — Да теперь понятно мне, чего это Горан о доме так засуетился. Не про нас он думает, а про то, чтобы плит у нас делались больше, чем досок на лесопилки.

В дверь постучали, и вошла Марта с целым караваем под мышкой — тёплым ещё, судя по тому, как она его держала, на весу, не прижимая к себе.

— Вот, — сказала она, ставя каравай на стол. — Это вам. Кира мне ноги вылечила — второй день хожу и не болит уже совсем ничего, я уж год так легко не ходила, спасибо ей большое передайте от меня.

Дед удивился:

— Кира, а ты сама то что молчишь, — спросил он. — Так нет ее, сад вон поливает, я ей все сказала уже. — Ответила Марта и ушла.

— Ушла? — спросил дед.

— Да— ответил я, разбирая солому что лежала в углу, расправляя на полу чтобы лечь.

— Кира и мальца вылечила, — тихо продолжил дед, — Сильна она в травах, с Любавой сдружились, приняла ее деревня. Береги ее, глаза не видят, а вижу, что справная баба.

Забежал Ждан, присел на лавку, сходу начал молотить: — Коров отвел к Прохору и Олене, те рады, сказали будут ухаживать. Все обсуждают новый дом ваш. — говорил он без остановки, да еще жуя кусок каравая. Кира, проходя мимо, провела ладонью по его макушке, привычным материнским жестом, каким гладят маленьких.

— Мам, — Ждан дёрнул плечом, не переставая жевать, — я уже не маленький.

Ждан попрощался и убежал, на ходу доедая кусок хлеба, он был стремительный как любой подросток, и даже перемещался не пешком, а бегом.

Ночью, когда дед расхрапелся, Кира придвинулась ближе и заговорила на ухо, совсем тихо, почти шёпотом, так, что даже я еле слышал.

— Женихаться значит звали, — начала она не с того, чего я ждал. — Новый дом вам построят, новую хозяйку хочешь привести, если выгонять нас будешь, скажи сразу, пока лето еще.

— Не выгоню, — сказал я сразу, без раздумий, — пока сама не решишь уйти, живи с нами. Дом большой будет, места на всех хватит, а жениться я пока не собираюсь — рано мне, только смех это всё и разговоры.

Она помолчала, лежа рядом, дышала часто и тяжело, потом придвинулась еще ближе, прижавшись телом и говоря еще тише.

— Ты может и не выгонишь, — сказала она наконец, и голос у неё дрогнул на первом же слове. — А хозяйка новая выгонит быстро, зачем ей зеленая да с больным. Слышала я, как меня называют. А идти нам некуда, без камня на шее, он не может уже, даже с тем последнюю неделю кашляет сильнее, хоть я и держу на солнце его всегда.

— Не будет никакой новой хозяйки, для нас дом строим: дед, ты, я, Ждан, Зорик, Силан и Лука с Яном. Ты вон трав насушила, на хозяйстве будешь и лечить нас всех. Дед сказал, что приняла тебя деревня, Марта не просто так хлеб принесла, — сказал я громче, чем следовало. — И Зорика лечить не брошу. Это я тебе обещаю, сделаю все, что смогу до конца своих сил.

Она кивнула, обняла меня обеими руками, прижавшись сильно всем телом, я ощутил, что она дрожит, и тоже ее обнял, гладя по спине и успокаивая. — Все мы вместе теперь, ты за меня спящего встала, травы вон сушишь нам, Ждан со мной камни чистит, вместе и дальше стоят будем, и дом построим и Зорика вылечим. — Я немного помолчал и добавил: “ Верь мне, дальше вместе все идем и спины друг другу прикрываем».

Немного так полежали, и я гладил ей спину, думая о том, что в обеих мирах, иногда надо просто обнять и сказать, что мы вместе все решим, и это дает опору близкому человеку, а близкой эта девушка мне уже стала. Удивительно, но в этом мире я ощущал все гораздо острее: и запахи, и вкусы еды, и доверие людей, которые доверяли не мне, по сути, свою жизнь. Кира, по меркам прошлого мира еще совсем девочка, прожившая в лесу, дрожащая от страха за ребенка и себя, она была готова спать на полу, на голой соломе, не искала выгоды или комфорта, и желала только чтобы выжил ее ребенок. В моей голове пронеслось то, как мало я знаю про ее прошлое, но при этом ощущаю всем своим сердцем чистоту души и крепкость ее слов.

— И ещё, — сказала она тихо. — Неспокойно мне последние дни. Сердце будто чует — случится что-то нехорошее, скоро. Не знаю что, не знаю откуда, а чувствую, каждый вечер, как темнеет.

Я не нашёл, что на это ответить сразу: предчувствия к делу не пришьёшь, а её страх на этом фоне выглядел слишком настоящим, чтобы просто отмахнуться. Обнял её вместо ответа за плечи, коротко.

— Завтра решим, давай спать, — сказал я.

Амулет Зорика я вызвал уже почти засыпая:

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Заряд: 0%. КПД: 3%. Коммутатор: канал „общий человек“. Фиксация целевого канала: недоступна (требуется допуск оператора-терапевта). Нагрузка: критическая».

Разбираться не было сил, почему заряд «ноль» если она говорит, что заряжает днем, я толкнул в него ману — щедро, не считая, до самого предела, что накопил за целый день. Артефакт принял всё, как принимает пересохшая земля первый настоящий дождь, и я, не дождавшись, чем это кончится, провалился в сон сам.

Разбудил меня не звук, а то, как дёрнулась Кира рядом, резко, вся сразу, и потом я сразу услышал кашель.

Зорик заходился в углу, и кашель этот не был похож ни на один прежний: рваный, взахлёб, без пауз на вдох и со странным бульканьем. Кира метнулась к нему быстрее, чем я успел сесть, обняла и приподняла голову.

В темноте я не видел ничего, кроме тёмного пятна лица над светлым пятном рубахи, Кира подняла ему голову, и Зорик задышал чуть ровнее, уже кашляя через вдох, постепенно успокаиваясь. Кира обняла его, гладила по голове, потом резко сказала

— Огня, срочно — сказала она коротко, и я на ощупь метнулся к очагу, кинул пучок соломы на угли и сразу слегка подул. Солома схватилась быстро, стало светло.

Когда я повернулся к Кире, увидел что весь подбородок Зорика красный, и красные руки Киры

— Кровь, — сказала она одними губами, и в этом коротком слове не было ни вопроса, ни истерики — только голый факт, к которому она, видно, готовилась все эти месяцы и всё равно не была готова.

Зорик как-то особенно сильно булькнул и опять завелся в кашель, сотрясаясь всем телом то ли от страха, то ли от спазмов.

Я не стал ждать, когда закончится приступ сам собой. Стянул амулет с дедовой шеи — тот завозился спросонья, но не проснулся до конца, — и вызвал карточку прежде, чем толкнуть в него ману.

«Тепловой терапевтический генератор. КПД 10,4%. Заряд 12%».

Двенадцать процентов — на исходе, но не пусто. Я долил остаток маны, все, что смог выжать из себя.

Когда я поднёс оба амулета к Зорику разом, система отозвалась ещё одной строкой, которой я раньше не видел ни разу:

«Работа двух артефактов терапевтического класса на одном носителе. Взаимное влияние: не оценено — недостаточно данных».

Система не знала, поможет это или нет. Не больше, чем знал я сам.

— Надень оба, — сказал я Кире, подавая второй амулет. —Может, вместе вытянут его.

Она быстро одела, и через несколько минут кашель начал редеть, глубокие рваные всхлипы сменились обычными, а потом и вовсе стихли. Заснул он тяжело, но ровно, и Кира ещё долго сидела рядом, держа руку у него на груди, проверяла дыхание ладонью, раз глазами в темноте было не разобрать.

Я лежал без сна, глядя в тёмный потолок, и думал, что два амулета на одном ребёнке — это не решение, а отсрочка. Болезнь явно прогрессировала, и сейчас мы взяли отсрочку. Деду утром объясню, что так надо, он поймет, что спасаем ребенка, но только дальше это путь в никуда. Кира сидела там, я натянул шкуру повыше и закрыл глаза.

Глава 18. Положительный баланс

Зорик спал беспокойно, но ровно. Я услышал это как проснулся, еще не открыв глаз: дыхание без хрипа, без бульканья, чистые вдохи. Кира сидела там же, где и ночью, положив ладонь ему на грудь, привалившись спиной к стене. Глаза у нее были опухшие, плечи поникшие, скулы заострились. Было понятно, что она не спала ни минуты.

Я встал, тронул амулет двумя пальцами.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Заряд: 7%. КПД: 3%. Коммутатор: канал „общий человек“. Фиксация целевого канала: недоступна (требуется допуск оператора-терапевта). Нагрузка: избыточная».

Избыточная — не критическая. Только это слово ничего не говорило про самого Зорика, я уже понимал, что это достаточно хорошо: прибор не оценивал мальчика, он оценивал самого себя — как быстро у него трятится заряд, вот и весь смысл «нагрузки». Вчера ночью заряд упал до нуля, и строка кричала «критическая». Сегодня заряд еще держался выше нуля, потребление по-прежнему чрезмерное, но уже не критическое.

Я тронул и дедов амулет — тот висел там же, на шее Зорика.

«Тепловой терапевтический генератор. КПД 10,4%. Заряд: 3%».

Отдал почти всё, что копил неделю, за одну ночь. Дед еще спал у печи, дышал ровно и глубоко, не подозревая, что его прибор всю ночь спасал сон ребенка.

Я подошёл к Кире, тронул за плечо. Она вздрогнула, испуганно, видимо все же задремала.

— Ты как, — спросил я, —спала?

— Спасли сегодня, — ответила она, не отрывая взгляда от сына. — А раньше такого кашля с коровью не было. Хуже ему становится, угасает на глазах моих.

Я не нашёл, что ответить, и только стоял рядом и гладил ее по голове, видя, как текут ее слезы. Она была права, и я не знал, даст ли пещера мне права переключить амулет на лечение легких, успею ли получить такой доступ, или мы увидим, как мальчонка сгорит.

— Мне нужно отойти, амулеты на солнце вынести днем, чтобы зарядить их, — сказал я, потом помолчал, увидел, что она не двигается, а слезы текут. — Кира, мы спасем его, обязательно, дай ему трав пить, мне нужно выгадать время.

Она кивнула, не спрашивая подробностей — то ли доверяла, то ли слишком устала, чтобы спрашивать. Только обняла меня одной рукой и прижалась к животу.

Дед, зашумел, просыпаясь, повернулся, нашарил рукой край лавки и сел, повернув слепое лицо в нашу сторону, — он как-то научился понимать, где мы, а может слышал разговор.

— Хуже что ли стало Зорьке? — спросил он, — слыхал, что кашлял ночью. Амулет мой бери смело, авось поможет выправиться, там и вернешь.

— Спасибо Мирош, — ответила Кира. — взяли ночью, так и остановили приступ.

— Вот жизнь паскуда, — продолжил он, — дед слепой и старый на лавке лежит, так костлявая не забирает, а мальчонку тянет. После чего встал и в полном молчании вышел из избы.

Я сунул в рот кусок вчерашней лепёшки, взял в котомку хлеб от Марты, флягу и вышел, пока солнце ещё не поднялось выше леса.

Тропа к пещере вилась через сосняк, и я шёл ей уже настолько привычно, что ноги сами обходили корни, а голова тем временем считала совсем другое: сколько дней прошло с последнего заземления в Тёсове, сколько камней там взято топором, и хватит ли этого, чтобы сдвинуть цифру, которую я даже толком не помнил, — только то, что она была меньше десяти.

У входа система сработала сама, без толчка с моей стороны, — панель проступила прямо на скале, ещё до того, как я поднял руку.

«Геотермальная станция. Допуск: оператор подстанции (периферийный узел, 3 сектора) „.

Внутри, у круглого стола с тремя стульями, что так и оставались загадкой, карта уже ждала меня — тёмный камень стены налился объёмом, разложился рельефом трёх секторов, будто кто-то там, внутри, держал наготове проекцию специально к моему приходу. Три овала светились ровнее прежнего: там, где месяц назад стояла сплошная бордовая заливка, теперь пробивались вкрапления тускло-оранжевого, будто на мёртвой земле проклюнулись первые всходы. Я толкнулся коротко и почувствовал, как знакомая тяжесть в затылке отмеряет начало работы.

«Узловая подстанция периферийного контура. Держатель опознан: Кравец А. / Ярек. Допуск: оператор. Режим: критический. Накопители сети [гнездо 1–5]: 0/0 · 0/0 · 0/0 · 10/10 · 76/80. Связь с Эталоном: нет. Связь с резервными эталонами: нет».

Пять гнёзд, а живых — два. Три пустых — просто «0/0», ставить туда пока нечего. Одно — «10/10», крошечное старьё, что стояло тут ещё до меня, — старая и уже потекшая ёмкость, которая почти разрушилась, но еще немного держит. И новая пятигранная призма, та, что я сам когда-то нашёл обходом стен, целая, не тронутая временем на складе, — «76/80». Ее поставил недавно, но заполнена уже почти под завязку, что в целом логично: приток отовсюду положительный, заводы работают эпизодически только, она и набирала почти без остановки.

Только вот номинал сбился с того, что я помнил. В прошлый раз система показывала сотню, теперь — восемьдесят, и строка тут же догнала вопрос раньше, чем я успел его задать.

«Полноценное тестирование в рабочем режиме выявило деградацию структуры. Максимальный уровень ёмкости снижен: 100 → 80».

Выходит, и здоровая с виду призма не была цела до конца — просто трещина сидела глубже, чем показывала пассивная диагностика, и вылезла только теперь, когда накопитель впервые погнали под настоящей нагрузкой, а не просто держали на учёте. Прежний потолок был бумажным числом, этот — уже проверенным на деле.

Я толкнулся к призме отдельно, тем же вниманием, каким читал карточки амулетов, — и получил не тревогу, а подтверждение того, что уже заподозрил.

«Накопитель: класс — резервный, пентагональный. Состояние корпуса: исправен, номинал скорректирован. Фактическая ёмкость: 76 из номинальных 80. Свободного объёма: 4 единицы».

Вот оно что. Призма была почти полна — своя, здоровая, без единой трещины ёмкость выбрана почти до края. Дело было не в ней. Пять гнёзд держали сеть, а живых — два, и даже забей я оба до отказа, выше собственного потолка сеть подняться не могла: одна целая призма и одна крошечная рухлядь против трёх пустых мест — не тот расклад, при котором вообще можно выйти на сетевой порог. На заводе в такой ситуации доукомплектовали бы стойку резервом, а не гоняли бы линию, которая и так уже упёрлась в свою ёмкость, — здесь доукомплектовать было решительно нечем: три пустых гнезда стояли молча, а единственный кандидат на новую ёмкость лежал у Горана в мешке, чужим, неулаженным вопросом.

«Запас: 9,6%. Приток: положительный по всем трём секторам. Для перехода в рабочий уровень „стандарт“ требуется запас свыше 10%».

Строка ниже пришла не по запросу, сама, будто дожидалась именно этой цифры.

«Давление в сети стабильно. Перевести систему в рабочий режим?»

Давление — еще одно новое слово, система, как обычно, давала свои термины, но я уже привык, и в целом получалось из этих слов собрать какую-то логику. Я толкнулся согласием — короткий мысленный импульс.

«Переключение в рабочий режим. Диагностика контура… диагностика внутренняя… диагностика накопителей… диагностика Эталона: подключение отсутствует… получение данных от оператора…»

На последней строке в затылке появилась резкая боль, будто вошло и провернулось сверло. Получение данных рвануло из меня ману, по ощущениям вместе с мозгом. Удар по нервам прошил позвоночник насквозь, добивая сверху до самых пальцев ног холодной, сводящей судорогой. Колени ударились о пол, я успел выставить ладони. В глазах потемнело, а в ушах поселился плотный гул. Сердце сбилось с ритма: неровные, спотыкающиеся толчки отдавали в челюсть и уши тяжёлой пульсацией. Я со всей силы прикусил внутреннюю сторону губы, удерживая себя на грани: терять сознание в Зоне нельзя, без контроля система выжжет остаток, и что будет с телом тут, я не знал и рисковать не хотел. Так я и стоял несколько минут, постепенно в глазах стало светлеть, я ощутил холодный пот по всему телу, особенно на лбу и спине. Руки и ноги дрожали мелко и часто, мышцы сводило остаточным напряжением, а во рту был густой медный вкус крови. Я дополз до стены, сел, опираясь на нее спиной, перед глазами висело:

«Перезагрузка подстанции».

Панель на секунду погасла целиком — впервые за всё время я видел её пустой, без единого символа. А когда включилась снова, разница ударила раньше, чем я успел прочитать хоть слово: цифры стояли уже не в чужом «давлении», а в родных, узнаваемых с полувзгляда единицах.

«Напряжение в сети: 210 В (95% от номинала). Работа в стандартном режиме допустима».

«Сила тока: 9 А. Минимальный рабочий уровень — режим аварии снят. Недостаточно для стабильной работы производственных потребителей».

Девять ампер — это не ноль и не авария, но и не работа, а то самое «еле дышит», что я уже видел на дедовом амулете в его худшие дни. Систему это как будто устраивало больше, чем меня: строка не задержалась на предупреждении, а сразу потекла дальше, длинным списком, которого я не видел ни разу за всё время.

«Режим подстанции: стандартный. Функционал расширен. Доступно:

диагностика удалённых узлов сети — ограничено текущей ёмкостью накопителей; сопряжение с периферийными устройствами через интерфейс данных; диагностика операторского потенциала жителей и распределение рабочих ролей; перевод потребителей на непрерывный режим питания; запрос к информационным базам».

Я читал список дважды, и оба раза спотыкался на одном и том же слове — «жителей». Не «помощник», не одна роль на всю деревню, а что-то настоящее. Пятый пункт манил не меньше. Информационные базы — не про сеть и не про людей, а про сам мир, про то, кто всё это построил и для чего. Устоять я не смог и толкнулся к пункту прежде, чем успел взвесить, стоит ли тратить на это остаток маны.

«Запрос выполнен. Ответ недоступен: нет связи с Эталоном».

Инструмент был — ответа за ним не было. Не отказ, не заглушка, а именно то, что я уже видел строкой выше при входе: связь с Эталоном отсутствует, и, судя по тому, как быстро прилетел отказ, отсутствует давно и прочно. Я убрал руку от пункта, стараясь не думать, сколько вопросов там могло бы найтись ответ, будь эта связь жива.

«Задача выполнена: вывод узловой подстанции из аварийного режима. Допуск подтверждён вне аварийного протокола: оператор подстанции. Новая задача: довести силу тока в сети до 40 А (стандартный рабочий уровень)».

Сорок против девяти. Не порог, который я уже перешёл, а следующий, ещё дальше — но хотя бы теперь он был мне назван вслух, а не спрятан за туманным «доберись сам».

Развёртка дёрнулась вслед за строкой — я почувствовал это раньше, чем увидел цифру, будто комнату, в которой я стоял, достроили ещё на этаж, пока я отвернулся.

Панель появилась перед моим взглядом, и теперь текст писался уже при мне, иногда немного замирая, будто система прям в момент анализировала, что выводить. Текст читался легко, лежал перед глазами, будто подсвеченный сбоку.

«Развёртка: 5,2% → 7,4%. Физические характеристики: 22% от нормы для перехода. Режим: стабильный. Питание: в норме. Нагрузки: в норме. Рекомендация: усилить выносливость. Специальность: инженер. Уровень допуска: оператор подстанции (периферийный узел, 3 сектора), вне аварийного протокола. Активные команды: переход в зону обслуживания / сканирование окружения. Пассивные модули: детекция М-источников. Помощники: Ждан (роль: помощник). Текущее задание: довести силу тока в сети до 40 А (стандартный рабочий уровень)».

Два целых два прибавилось разом — больше, чем за все недели с последнего скачка. Но менялась не только цифра: сама система будто наконец получила питание и заработала в полную силу — не обрывистые, через раз читаемые выводы и задачи, что раньше приходилось достраивать по половине слов самому, а связная, работающая речь, как у человека, который наелся и может говорить, не запинаясь. Строка с Жданом задержала взгляд отдельно: не имя в памяти, а имя в панели, рядом с моим собственным допуском, будто система наконец признала, что я обрастаю командой.

Баланс притока по секторам вывелся отдельной строкой, как в прошлый раз, только с другими числами.

«Сектор I (Печищи): +15 кВт. Сектор II (Красные Камни): +2 кВт. Сектор III (Тёсово): +24 кВт (ранее: −10 кВт, отток)».

Строка не закончилась на балансе — потянула следом ещё одну, которой я раньше не видел.

«Доступна калибровка очищенных узлов сектора III (Тёсово): 6 объектов, отдача в контур выше 30%. Выполнить?»

Слово «калибровка» так и осталось для меня пустым — ни расшифровки, ни описания эффекта, только вопрос и готовность его выполнить. Риск оценил быстро: калибровка ложилась на узлы, которые я сам довёл топором до рабочего состояния, не на чужие и не на критические. Я толкнулся согласием.

«Калибровка выполняется. Источник энергии: накопитель (гнездо 5). Расход: 21 из 76 единиц заряда».

Тяжесть в затылке качнулась резче обычного, будто из меня одним глотком отпили половину запаса. Только тянуло не из меня, а из призмы, и я впервые порадовался, что цена легла не на мою голову.

«Калибровка завершена. Обработано узлов: 6 из 6. Сектор III (Тёсово): +38 кВт (было: +24 кВт). Накопитель: 55 из 80».

Следом — то, чего я раньше не запрашивал: разбивка по контурам внутри каждого сектора.

«Контуры (внутренний / внешний): Тёсово — малый контур 80% от номинала, большой контур — приток отсутствует. Печищи — малый контур 30% от номинала, большой контур — приток отсутствует. Красные Камни — малый контур 10% от номинала, большой контур — приток отсутствует».

Вот и объяснение девяти амперам. Везде, во всех трёх секторах, тянул только малый круг, а большой стоял мёртво — я вспомнил тот камень, что мне показывал Грач — заросший, посреди чащи куда не добивает солнце даже в самый яркий день, и мне надо было теперь их очищать. Стоит запустить завод на постоянную работу — реального потребителя, тянущего ток без остановки, — и малый круг попросту сложится под такой нагрузкой раньше, чем накопители успеют хоть что-то сгладить: девяти ампер на серьёзное производство просто не хватит. Большой круг, стоящий во всех трёх секторах разом, — вот она, дорога от девяти к сорока.

Тёсово не просто перестало тянуть вниз — оно вышло в первые, обогнав даже Печищи. Разница была в том, что там мы смогли обрубить все корни, убрав их полностью, после чего еще стало возможным проведение «калибровки» — вот задача на ближайшее время.

Наружу я вышел на ватных ногах, держась рукой за выступ скалы у входа, — Зона отпустила не сразу, в затылке ещё звенело, а ноги дрожали, после того, что случилось внутри.

Кроны над головой уже плавились в закатном свете — верхние ветви горели рыжим и золотым, а стволы ниже стояли в густой синей тени, будто лес разделили надвое одной чертой. Воздух был чистый, промытый — без той вечной городской примеси, которую в Екатеринбурге не замечаешь, пока она не исчезнет. Первый полный вдох дался с болью, царапнул где-то в груди, и я задержал его нарочно, прежде чем выдохнуть. Пахло хвоей, нагретой за день смолой, сухим разнотравьем с опушки. Где-то в верхних ветвях длинной, дробной трелью крикнула птица — я такой никогда еще не слышал— и с другого края поляны ей отозвалась вторая, эхо покатилось между кронами и стихло. Луч закатного солнца пробил щель между стволами и лёг на тропу косой полосой, и в этой полосе стало видно каждую пылинку в воздухе, каждую травку под ногами.

Я сел прямо на тёплый ещё камень у входа, не рискуя пока идти. Ноги еще дрожали, в глазах летали мошки, иногда заслоняя весь белый свет. Дышал я медленно, по одному вдоху, медленно выдыхая, считая сосны напротив, пока мир не перестал плыть.

Пещера стояла теперь на стандартном режиме, я — оператор, полноценный, не аварийный, и список из панели прямо называл то, чего я хотел: диагностика операторского потенциала жителей, распределение рабочих ролей. Раньше пещера сама раздавала людям дело — Грачу вон достался охотник, которого он не знал, как развивать. Значит и лекаря система сможет дать.

Только вот как привести сюда Киру, как объяснить ей, что она увидит, а главное получится ли дать ей роль, разрешит ли система мне самому назначать. В любом случае, надо пробовать, придётся не просто рассказать — придётся убедить её пойти со мной туда, чего для неё вчера не существовало, и поверить, что это место способно сделать с ней что-то удивительно необъяснимое.

Я поднялся, опираясь за камень, мои ноги слушались уже увереннее. До дома было не близко, и у меня было время, чтобы продумать этот непростой разговор.

Глава 19. Предел прочности

Дошёл я до дома уже в потёмках, шатаясь на каждом шагу, — тропа плыла под ногами, будто я шёл не по земле, а по палубе в качку. У крыльца на лавке, сидели все трое: дед с одного края, Кира с другого, Зорик у неё на руках, укутанный, неподвижный. Я опустился рядом, не спрашивая, есть ли место, — сил хватило только на это.

Никто не сказал ни слова. Дед сидел, сложив руки на коленях, лицо повёрнуто к закату, которого он не видел. Кира смотрела перед собой, в темнеющий лес, не на меня.

— Он за день ничего не ел, — сказала она наконец, тихо, не поворачивая головы. — Только воду попил, да и то всего две кружки.

Я хотел ответить, но она уже не ждала ответа — слова полились сами, ровным, глухим потоком, будто она давно носила их в себе и теперь просто открыла шлюз.

— Мне десять было, когда мать ещё жива была. Хорошее время, самое хорошее. Не потому что маленькая была — потому что она была со мной. Она травницей была для всего стойбища, никому не отказывала. Кто ни придёт — хворый ли, раненый ли — она поднимет. И не только хворь лечила, она всё стойбище держала, как нитку держит бусины. Охотник вернётся без добычи — стыдно ему, у костра не садится, а мать возьмёт его миску, сама положит, при всех, и никто слова не скажет. Парень уходил в соседнее стойбище за невестой — она с собой не только мясо и травы давала, ещё соль. Когда она травы собирала, то кристаллы находила, у нас всегда было что на обмен дать. Меня с собой брала в лес, травы показывала, ягодами кормила. Любила она лес, людей, да и жизнь любила, говорила, что в лесу жить можно хорошо, а мы и жили тогда хорошо.

Слёзы уже катились у неё по лицу — я заметил не сразу, потому что плакала она тихо, без единого всхлипа. Она не вытирала их, качала Зорика тем же ровным движением, что и всегда, чтобы не проснулся, и было видно — привыкла плакать так давно, что перестала это замечать сама. Лицо у нее за день только сильнее осунулось, нос и скулы торчали, она сидела с непокрытой головой, хотя обычно надевала в платок.

Дед протянул руку, нашёл её плечо, положил ладонь — не гладил, просто держал.

Она перевела дыхание и продолжила, а я слушал, не двигаясь, чувствуя, что слова мои тут излишние, и положил ей руку на второе плечо.

— Потом прислали из одного дальнего стойбища — сын вождя там занемог тяжко, просили мать прийти, выходить. Про нее все знали, она по всему лесу известная была, никогда не отказывала. Она и пошла, да не вернулась. Через дни пришёл брат того больного, сказал — брат его, и вождь, и мать угорели в пещере, дыма надышались, все трое разом. Сказал, что теперь он вождь. Ему не поверили. Мать огонь держать умела, знала, когда тяги нет, не разожгла бы, где нельзя. Отец мой, Сивер, с охотниками пошли дознаваться. Узнали — тот брат давно власть хотел прибрать, многие думают — он и потравил. Убили его отец с охотниками. Только мать было уже не вернуть. Потом я узнала, что отец со злости всех мужчин там убил, только бабы и остались, да разбежались кто куда.

Она замолчала. Зорик у неё на руках шевельнулся слабо, застонал во сне, и она машинально качнула его, не глядя, привычным движением, будто тело само знало, что делать, пока разум был занят другим.

— С того дня отец другим стал. Суровым. Детство моё в тот день кончилось, я за травницу осталась. Стойбище год за годом меньше делалось. Кристаллов меньше, еды меньше. Отец охотника, что без добычи вернулся, есть не пускал — ни миски, ничего, покуда не принесёт. Охотники дальше стали ходить, дальше, чем прежде. Возвращались — многие потом долго хворали, кашляли. Кто и не возвращался вовсе. Правила тогда ввели, что бабы рожать должны каждый год, чтобы стойбище росло. Какая не родила, и легкая ходит, так ту осенью привязывали посреди поляны на неделю, объедки бросали, как собаке.

Я думал в этот момент о своей собственной жизни в шестнадцать лет — прогулянные уроки, дешёвое пиво в гараже у Витьки, ничего серьёзнее сорванной контрольной, а потом ремня от отца. Разница была такой, что я не мог её осознать, и от этого несоответствия внутри поднималось что-то похожее на тошноту.

— В шестнадцать отец отдал меня замуж, — сказала Кира, и голос её дрогнул, она запнулась и замолчала, потом продолжала, все так же тихо. — За вождя другого стойбища. Старый был, грубый, бил часто, Ждана я от него родила. Он ещё мал был совсем, когда муж помер, решил показать, что может с одним ножом зверя добыть, когда его принесли, он уже не дышал, а новый вождь сказал мне — уходи со Жданом, или убью обоих. За то, что охотников всех лечила, позволяю уйти, из вещей что на тебе одето, в том и беги. Убежала я, вернулись мы с сыном к отцу опять, да лучше бы не возвращались.

Тут она впервые всхлипнула, подавив в себе звук, а слезы потекли сильнее, рукой я ощущал, что она дрожит. Видимо напряжение всех этих недель дало о себе знать.

— Поплачь, дочка, — вдруг сказал дед, тихо, не убирая руки с её плеча. — Слёзы лечат.

Она положила голову деду на плечо.

— Спасибо, Мирош, — сказала она. — Ты меня как дочь принял, хоть и не знаешь, не видел ни разу. Ни одного грубого слова не сказал мне, хоть и не спал ночами, когда Зорик кашлял, я же видела. Отец ко мне так добр не был, как ты меня принял.

Кира продолжила не сразу, голову так и держала на плече деда.

— По памяти материнской я травы учила, сама. Кристаллы носила, чтобы соль была. Потом полюбила охотника одного, он меня тоже. От той любви Зорик родился. Мы тайно решили с ним уйти, только чуть подрастет. — Она посмотрела на свёрток у себя на руках впервые за весь рассказ. — Сивер только стал его всё чаще слать, за добычей, мол раз семья выросла должен больше других приносить. Кристаллы копили тайком, думали, что уйдём вскоре. А он не вернулся однажды из леса. Другие охотники сказали, что нашли тело, медведь задрал.

Она замолчала — надолго, дольше, чем в любой другой раз за весь рассказ, и в этой тишине было слышно, как потрескивает где-то далеко костёр Силанова обоза.

— Только глаза при этом отводили, все как один, — сказала она наконец. — Я потом всех обошла, втайне от отца. Корш мне тогда сказал — зря, мол, спрашиваешь, Сивер всем одно велел говорить, никто тебе другого не скажет.

Я слушал это и вспоминал свою жизнь — как два года прятался за делами, за отчётами, лишь бы не сказать Ане то, что должен был сказать. Как так и не решился уйти с нелюбимой работы и заняться тем, куда тянуло по-настоящему — ремонтом телевизоров. Тогда это казалось едва ли не главным испытанием моей жизни, тем самым выбором, который я так и не смог сделать. Теперь оба года выглядели мелочью, не дотягивающей даже до слова «трудность».

Мне вспомнился один разговор с Аней на нашей кухне — она сказала: «Давай заведём ребёнка». Я ответил: «Рано ещё, давай для себя поживём». Пожили — вышло десять часов в офисе и отчёты по выходным, а своего ребёнка так и не завели, только откладывали дальше. Не решился тогда завести своего — а теперь думаю, как спасать чужого. Только какой же он чужой, если мать его мне давно не чужая.

— Когда Зорик занемог, отец сказал — не жить ему. Сказал — таких не выхаживают, только хлеб отнимают у других. А мать всегда до последнего всех тянула. Сказал — как Зорик умрёт, я замуж пойду опять, он уже сговорился с другим вождём. — Она произнесла это без выражения, как читают список. — Я кристаллы собрала и бежала. Не хотела опять за старика, которого в глаза не видела. Не хотела быть скотиной, которой отец распоряжается. Не по нраву мне была жестокость в стойбище.

Все молчали, после этих признаний говорить было сложно. Дед немного пошевелил губами, потом заговорил медленно, каждое слово отдельно:

— Дочка, ты теперь наша. Дед хоть и слепой, да в обиду не даст. Ярка вон заводы запускает, Горан пришел за дом новый говорил, завтра сказал придет, чтобы размеры да план вместе свели, он теперь за нашего Ярку держится, будет у нас новый и теплый дом, зиму перестанем бояться.

Кира помолчала, потом спросила тихо, не поднимая головы с его плеча:

— Дед, говорят, ты дочь хоронил. Можно жить после этого?

Дед долго молчал, будто издалека что-то доставал, потом заговорил — медленно, с остановками, каждое слово через силу проталкивая наружу.

— Хоронил, дочка. Дочь хоронил, да и внучку заодно, в один день обеих. — Он помолчал, нашарил у себя на колене край рубахи, стиснул ткань в кулаке. — Зятя-то первого, Ярекова отца, ещё раньше схоронили, только тела не было — в лес пошёл по добычу, как всегда ходил, да не вернулся. Неделю всей деревней искали, следы нашли — уходят в чащу и всё, дальше как обрезало. Так и осталась вдовой, с Яреком на руках, горевала долго. Да только горе, оно, дочка, не навек садится, хоть и кажется, что навек. Годов десять прошло — отпустило её, встретила мужика. Тот у купца одного в охране ходил, кристаллами зарабатывал справно. Обещался, как дитя родится, к нам переехать, семьёй жить. Кристаллов принёс, зажили мы тогда как люди, не бедствовали.

Дед снова замолчал, и в этой тишине было слышно, как потрескивают дальние костры Силанова обоза.

— По осени он воротился, с купцом своим вместе, остаться хотел уже насовсем. А тут беда — роды тяжкие пошли, не совладала она, ни дочь мою не спасли, ни девчоночку. Он как узнал — с лица весь спал, я таким мужика ни разу не видел, ни до, ни после. Прощения у меня просил, будто сам виноват в чём, хоть и вины на нём никакой не было. Кристаллов оставил — на жизнь нам, сколько было при себе. Сказал — не сможет он в одной деревне жить с этим горем, каждый день на дом мой смотреть. Я его не держал. С богом отпустил. Не со зла он ушёл — с тем ушёл, с чем и я бы ушёл, будь помоложе да посвободнее.

Он повернул слепое лицо к Кире, будто и вправду мог её видеть.

— Дочь мне Ярку завещала на ноги поставить, последние слова были. Живу теперь с этим. Да только не хорони пока живой, дочка. Живой он у тебя ещё.

Кира кивнула, будто услышала то, что хотела услышать, но через несколько ударов сердца плечи у неё вдруг задрожали, ровный, привычный поток слов сорвался, и она сказала, уже не тем голосом, что рассказывала всё до этого, а совсем другим, дрожащим:

— Сивер мне всегда говорил — прокляну, и не будет тебе жизни. Может, и проклял, раз бежала я от него. Стало лучше Зорику, а потом снова хуже. За эти дни лёгким стал, как пёрышко, — я из лесу шла, тяжелее он был. И сердце болит, вот она беда-то моя.

Она помолчала, прижала Зорика крепче, и продолжила уже другим голосом, тише, только слезы катились все также:

— Яр, не бери сегодня амулет. Пусть уходит. Только мучаю я его — стонет, когда не спит, больно ему.

Вся злость, что копилась во мне от слов Киры, от того, что я спал на соломе и ел кашу с грибами, от непонимания системы, все это рвануло внутри так, что в ушах застучали барабаны. На кой чёрт я неделями драил эти камни. Топором махал, ману жёг, пальцы в мозолях, а сейчас, когда идет речь о живом ребёнке, а не о киловаттах, нечем помочь, кроме как смотреть, как он гаснет у неё на руках. Я вскочил, сжал кулак, и с размаху ударил по бревенчатой стене избы — костяшки отозвались резкой, отрезвляющей болью, эхо от удара глухо ушло внутрь сруба.

Мана после сегодняшнего была почти на нуле, я это знал точно, без всякой карточки — знал по тому, как гудела голова и подрагивали руки. В Зоне я едва не потерял сознание один раз за день, и второй заход в таком состоянии мог кончиться тем, что я просто рухну там, в темноте, один, и никто не узнает, сколько пролежу. Это была не просто усталость от работы, и желание восстановиться, это был вопрос, вернусь ли я вообще домой потом. Только я не мог просто остаться и лечь спать, видя, что тогда это будет его последняя ночь в этом мире.

— Кира, я не заберу амулет, и ты пошла со мной, поверила. Теперь тебе надо поверить мне ещё раз, и мы вместе пойдём к пещере. Я не могу вылечить Зорика. Но, может, я смогу сделать так, что сделать это сможешь ты.

Она молчала, сидела, молча глядя вдаль, и я продолжил, потому что я знал то, что она пока не понимала, знал, что шанс есть:

— Может, и не получится. Но как ты будешь жить потом, если сейчас откажешься попробовать.

Все замолчали.

Она посмотрела на Зорика, потом на меня, потом снова на Зорика. Кивнула — коротко, будто ставила точку.

Дед кивнул своим мыслям и сказал:

— Иди, дочка. Я с Зориком посижу, покачаю его дома.

Кира поднялась медленно, мы все зашли в дом, дед сел на лавку и взял из рук Киры ребенка, я подошел, увидел холодную кашу, закидал в рот сколько влезло, не чувствуя вкуса, надеясь, что каша даст энергию, и тело добудет еще маны. И мы пошли к пещере — вдвоём, в темноте, которую разбавлял только слабый свет из окон за спиной. Мы шли в темноте, и я говорил, подбирая слова так, чтобы дошло без техники, которой у неё не было и быть не могло.

— Это как завод, — начал я, — только другой завод. Тот, что плитку делает, ты видела. А это — который умения даёт людям. Не силу, не еду — умение. Помнишь, Грач след читает так, что другие охотники за ним, как за собакой, идут? Это оттуда. Пещера дала ему это — сама выбрала, сама решила, что ему подходит. Может, и тебе даст. Может, ты поймёшь, как Зорика лечить, — так, как сейчас не понимаешь, сколько трав ни знай.

Она не ответила, шла молча следом. Уже у самого подножия она заговорила — тихо, глядя себе под ноги, а не на меня.

— У нас в стойбище, если бы чужая пришла и жила, как я тут живу, то объедками бы кормили, за собакой во дворе. А ты всем, что есть, поделился, в семью принял. Даже когда Зорик уйдёт, не хочу я от вас уходить. Ты ведь и Ждана в деревню ввёл — с ним теперь Горан здоровается, как со своим.

Меня как прорвало. Не сдержался, крикнул на неё — впервые за всё время, что мы жили рядом:

— Никогда! У нас должно получиться, слышишь? Назло Сиверу вылечим его, назло всему, что он тебе наговорил!

Она вздрогнула от моего голоса, но не отшатнулась, а только коротко кивнула.

Дальше шли уже молча. Прошли в пещеру, я сел спиной к стене, оперся на слегка теплый камень. Кира стояла рядом, я не видел почти ничего, кроме ее силуэта.

— Сядь рядом, — сказал я. — Возьми меня за руку.

Она села, не спрашивая зачем, и её ладонь легла в мою.

— Бери хоть душу, хоть тело. Всё отдам за шанс спасти. Я толкнулся внутрь — коротко, как толкался уже сотни раз, — и мир снаружи схлопнулся в черноту, а Зона развернулась вокруг меня привычным залом с круглым столом. Стоял я почему-то на ногах, хотя снаружи только что сел. Я вспомнил, что сидеть надёжнее, и опустился на пол спиной к камню. Вызвал меню, нашёл нужную строку среди пяти, толкнулся в неё.

«Диагностика операторского потенциала жителей и распределение рабочих ролей. Выбрать жителя для диагностики?»

Я толкнулся согласием, назвал её про себя по имени, — и строка отозвалась почти сразу, будто ждала.

«Житель: Кира. Выявлена нестандартная биологическая адаптация (категория: дикие, системный интерфейс отсутствует). Рекомендуемые профессии: охотник, помощник, обработчик шкур».

Ни слова про травы, про десятилетия у постели чужих больных, про руки, что каждый день сейчас держали умирающего ребёнка. Система видела в ней только тело — крепкое, привычное к лесу, годное на охоту и разделку. Всё, чем она была на самом деле, для машины не существовало.

«Выдать профессию: врач», — толкнулся я, не дожидаясь, пока меню предложит мне выбор из списка.

«Запрос: оператор-терапевт. Статус: критический дефицит энергии. Требуемый ресурс превышает ёмкость накопителя. Компенсация за счёт оператора. Вероятность отказа носителя: 84%. Продолжить?»

Раньше она просто забирала, молча, без вопросов. Теперь спрашивала — ещё один шаг того же поумневшего интерфейса, что заговорил со мной вольтами вместо давления. Такими темпами, скоро начнет со мной как человек разговариваться, усмехнулся я про себя.

На пару секунд я задумался, «отказ носителя» звучал угрожающе, но в тоже время оставлял мне шансы на выживание. Я стартовал.

Сперва всё шло ровно — тяжесть в затылке, знакомая, терпимая, — и я на секунду поверил, что обойдётся малой кровью. А потом краем внимания, там, где стояли гнёзда накопителей, я уловил тонкий, сухой треск, будто ломалась не порода, а стекло под давлением изнутри. Старая призма — та, что «10/10», рухлядь, которая и так держалась на честном слове, — пошла трещинами прямо на моих глазах, и с каждой трещиной по Зоне будто пробегал холодок. Она отдавала последнее. Не помогала — умирала, выгребая из себя остаток, какой у неё вообще был.

И тут же меня накрыло по-настоящему. Сидеть я больше не мог — тело сложилось само, я упал на пол, вытянув перед собой руки, ища хоть что-то, за что удержаться. Боль пришла не в затылок теперь, а сразу везде, и я, теряя счёт мыслям, вцепился зубами в мякоть у основания собственного большого пальца, прокусил до крови, рот наполнился вязким вкусом меди, боль ударила в руку, но на этот раз это не помогло удержаться на этой стороне. Серая труба перед глазами схлопнулась до точки, потом и точка пропала, и я провалился в черноту.

Глава 20. Точка схождения

Третью неделю шли лесом, забираясь всё дальше от родных распадков, — не по тропе даже, а по звериным следам и руслам пересохших ручьёв, что рано или поздно всегда выводили к жилью. Голод к этому сроку сделался привычным, не острым. Могут подвернутся корневища, однажды повезло на кабанёнка. Тур взял его с одного выстрела, потом аккуратно вырезал наконечник и насадил на новый пруток. Ушак продолжал завязывать на поясе узелки с нитками, они опоясывали его уже почти наполовину, но каждый день он добавлял новый. Ушак за время пути стал ходить как взрослые — тихо, под ним не шумели ветки, и он сам уже понимал какой путь выберет Дема для прохода.

Дёма первым учуял чужой дым — показал жестами, чтобы шли еще тише. К опушке они вышли невидимые и неслышимые, и только постояв там еще почти час, обменялись знаками и направились к огню.

Трое, оборванные до нитки, один вовсе без сапог, ноги обмотаны тряпьём. При виде вооружённых людей один вскочил, схватился за палку — не за нож, ножа не было, — но тут же сел обратно, глядя, как Тур неспешно достал со спины лук и стрелу.

— Мирные, — сказал тот, что был без сапог, хрипло. — Мы мирные, люди добрые.

Дёма присел на корточки шагах в пяти, разглядывал их внимательно, отмечая детали каждого: сбитые в кровь ступни, впалые щёки, дрожь в руках не от холода. Один вскочил, второй рукой взял палку, но не встал, а третий даже не пошевелился. Это не боевая группа, и даже не охотники деревенские, те бы никогда не разожгли костер так, что его видно издалека, не выкопав ямку.

— Откуда идёте? — спросил Корш.

Рассказали невнятно, вперебой, глотая слова. Деревня их стояла у самого леса — камни, что держали защиту, не удержали, заросли давно, никто не чистил их вовремя, и по весне лес стал расти, увеличился за одну ночь, будто ждал сигнала. Кто не успел выбежать — тех потом не нашли, кто успел — разбежались. Эти трое держались вместе с самого начала, шли уже который месяц, боясь и назад вернуться, и идти вперёд.

— Стреляли? Гнались? — уточнил Дёма.

— Лес гнался, — сказал старший, тот, что был без сапог. — Хуже человека.

Тур слушал молча, разглядывая их, стоя за спинами, если кто дернется, чтобы успеть среагировать, изучая одежду: что можно взять, а что нельзя. Корш спросил не сразу, будто примерялся к вопросу заранее:

— Бабу не встречали по дороге? С жилками зелёными от запястий, на лице тоже, глаза у нее странные.

Мужики переглянулись.

— Не было такой, — сказал старший из них. — Мы много где прошли, и в дворы заходили, где пускали.

— А кто такая? — спросил младший, мелкий, юркий, с бегающими глазами.

— Своя, — коротко ответил Корш и на этом закрыл разговор.

Постепенно все познакомились, расселись вокруг огня, разделив немного еды на всех, и утром уже общались по именам: старший, тот, что без сапог, — Кулак, хотя ладони у него были не бойца, а больше привыкшие к сохе; мелкий и юркий — Шпынь, с привычкой смеяться невпопад; третий, весь день молчавший, жевавший травинку и щурившийся, будто примеривался ко всему заранее, — Гнус.

— Мы дорогу знаем, — сказал Кулак наутро, придвинувшись ближе к диким, точно грелся уже не от огня. — И людей знаем, кто где стоит, кто чем богат. Умеем разговаривать так, что нам скорее скажут, чем чужому. Едой если делиться станете, так вместе и проще идти.

Дёма промолчал, разглядывая небо над лесом.

Ночевали отдельно, дикие привычно ушли под сень леса, собрав шалашик, а мужики укрылись шкурами, что несли с собой.

— В деревнях сейчас неспокойно, — не отступал Кулак, когда снова тронулись в путь. — Наряды по всей округе рыщут после зимы, беженцев ловят, кто как. Вам вчетвером — не поторговать, вас обдерут до нитки, вы ж не местные, напугают. А нас трое, да вас четверо — уже сила, с какой считаться станут.

— У нас своё дело, — сказал Корш.

— И у нас своё было, — не отступал Кулак. — Да пока в одиночку идёшь — дела не сделаешь, чужой везде чужой. А вместе — оно способнее. Мы и к деревне подведем, и там сладим сами.

Корш глянул на Дёму. Тот пожал плечами — мол решай сам.

— Идём вместе, — сказал Корш. — До первой деревни.

Вечером у костра, еду распределили по кругу, и голод отступил. Шпынь разговорился, посмеиваясь заранее, от одних воспоминаний, даже слегка похрюкивая при этом:

— У нас в деревне баба одна была, ерепенистая, всё поперёк норовила. Мужики её живо приструнили. Ошейник на неё — как на псину, приковали к шесту, обрили наголо, чтоб не выпендривалась. Кормили с полу, честное слово, с полу кормили — руки сзади связали, чтобы руками не ела, а только как псина и лакала воду. Так и жила всю зиму, уж потом сама говорить разучилась, спала в обнимку с псами на полу, грелась об них.

Он хохотнул, ожидая, что подхватят.

Гнус усмехнулся, продолжая жевать травинку. Кулак поднял глаза в небо и засмеялся вполсилы, больше по привычке, чем от веселья. Корш сидел неподвижно, глядя в костёр.

Дёма слушал без выражения, без движения.

Ушак сидел с краю, чуть позади остальных, и смотрел то на Шпыня, то на Корша, не понимая ещё, что именно в этом рассказе так рассмешило одних и вызвало молчание у других.

— Довольная жизнь у вас была, — сказал Дёма ровно, не то вопрос, не то нет.

— Довольная не довольная, — вставил Кулак, — а порядок был. Всякая деревня порядком держится. Бабы готовили, нас кормили, было жилье.

Через три дня пути лес начал редеть, светлеть, потянуло дымом жилья. Вышли на опушку затемно, а к рассвету уже видели её всю: дворы, дым над крышами, скот на выгоне.

— Обойдём, — сказал Дёма. — Поглядим со всех сторон, прежде чем внутрь входить.

Обходили деревню лесом, держась в отдалении, — шли по опушкам, не выходя на поле, и на одной из них наткнулись на неладное. Не зверя, не человека — саму землю: полоса подлеска редела не по-обычному, будто выкошена не рукой, а самим воздухом.

— Погодите, — сказал Дёма и повёл группу медленнее.

Камень был примерно по грудь взрослому мужчине, тёмный, с ровными гранями, он казался вытесанным, а не выросшим из земли. Ни мха, ни поросли на нём — ничего, будто кто-то каждый день протирал его дочиста. Шагах в трёх-четырёх стояли две молодые берёзкис пожелтевшей до срока листвой.

— Удивительно, — сказал Кулак, подходя. — Мы с малолетства такие камни оттирали, да и в деревне ходили у них деревья рубить. Но чтоб так, гранёный весь, — нет, не видал.

— Мы по трактам ходили, — сказал Дёма, присев на корточки в паре шагов от камня, разглядывая его, как незнакомый след. — Разные видал. Такого — нет.

Гнус подошёл, тронул землю у подножия камня носком сапога, будто проверял, не провалится ли.

— Трава вон сухая, деревья сохнут, — сказал он, впервые за весь день произнеся больше двух слов подряд. — А земля не сухая, добрая земля то.

Никто не нашёлся, что на это ответить. Постояли ещё немного, каждый на свой лад пытаясь понять, что за сила держит эту землю пустой, а деревья — сохнущими, и в конце концов пошли дальше в обход камня.

Легли в лесу, где холм поднимался выше уровня деревни. Дёма выбрал место среди старых корней, где земля просела давним ветровалом, а сверху нависал плотный лапник. Огня почти не разводили — только раз в день, малый, на углях, чтобы согреть воду, и тут же гасили. Спали по очереди в этих корнях, свернувшись, греясь друг об друга.

Деревня внизу жила своим чередом, и чередом этим была работа — с рассвета дотемна, без роздыха, какого не бывает у людей, что могут себе позволить лечь и не встать.

Мужики уходили за околицу с топорами всей гурьбой, едва светало, — и до вечера от них ни слуху. Возвращались усталые, иногда громко говорили у колодца, было слышно, как колют дрова. Кто-то чинил плетень при последнем свете, кто-то вил верёвку, сидя на пороге, руки не пустовали ни у кого, даже у стариков: щепали лучину, плели корзины, гнали хворостиной кур в загородку. Ребятня таскала воду вёдрами не по силам, гоняла гусей, обдирала лыко — при деле с малых лет, никто без пользы не слонялся.

— Работают как заведённые, — сказал как-то Шпынь, глядя на это сверху с ленивым прищуром. — Мы уж эдак не жили, да и разве то жизнь.

Гнус не ответил, только сплюнул в другую сторону.

Среди тех, кто у колодца полоскал бельё или носил вёдра через двор, приметна была одна — рослая, статная, коса до пояса, ходила среди баб и мужиков на равных, никому не кланяясь, будто уже не девка, а хозяйка тут не последняя. Шпынь высмотрел её первым, толкнул локтем Тура, кивнул в её сторону без слов, и Тур долго смотрел, щурясь, не отводя взгляда, пока она не скрылась за плетнём.

— Такую бы, — сказал он тихо, ни к кому прямо. — Такую бы не грех.

Никто не ответил, но с того дня Тур смотрел на деревню внизу иначе — не только как разведчик, а как человек, что уже выбрал себе добычу и ждёт только часа.

Кулак с Дёмой ушли ещё затемно — проследить, куда мужики ведут свою гурьбу с топорами, — и вернулись только к полудню, оба взмокшие, осторожные в шаге, держась подальше от открытых прогалин.

— До самой вырубки дошли, — сказал Кулак, усаживаясь и переводя дух. — Валят исправно, версты за две отсюда, ближе к оврагу. Стволов много, высохнут за год и дома потом ставить будут.

— Куда так много то, — ответил Тур и продолжил — Сколько в деревнях жил, так никогда всей деревней не валили.

Кулак кивнул, будто это подтверждало его же мысль, и на следующий вечер, уже у костра, обвёл взглядом остальных с иным прищуром:

— Мужики все разом уходят и все разом обратно. Вот когда их взять сподручнее всего. Уйдут утром на вырубку всей гурьбой — вот тогда и зайти. В дому одни бабы да дети останутся, да старики. Ножи к горлу — и вязать, а как те вернутся, сами руки дадут, чтобы баб с детьми не порезали. Перезимуем в избах, а не на голой земле.

— И девок бы взять, — вставил вдруг Тур, до того молчавший весь разговор. — В стойбище баб мало, мрут часто, рожают мало, тут бабы крепче, отсюда вижу, бабы — дело нужное. Заодно и оттянемся по пути, чего добру пропадать.

Корш глянул на него коротко, и в этом взгляде было больше тяжести, чем в любом слове.

— Не так, — сказал он твёрдо, не повышая голоса. — Мы по делу пришли, не баб воровать, а свою вернуть. Украдём, если совсем прижмёт, но не насильничать по дороге, а замуж отдать за наших.

Тур пожал плечами, не споря вслух, но глаз от деревни не отвел.

Наблюдение шло ещё день, потом другой, потом третий, и азарт в голосе Кулака стал заметно тише. Считали мужиков по головам — выходило много, больше двух десятков только тех, кто на виду, а сколько ещё в домах, за плетнями, у кузни — не разглядеть. И возвращались вечером не порознь, а всё той же гурьбой, топорами вооружённые, — ни одного одиночки, чтобы взять тихо.

— Много их, — признал наконец Кулак. — Не сладим.

Гунс ещё пытался настаивать раз или два, но уже без прежнего жара, и на четвёртый день сам первым заговорил о другом: раз захватить всю деревню нельзя, надо хоть узнать, что это за деревня, чем богата, нельзя ли выменять чего на первое время.

— Кристаллов у вас сколько? — спросил он у Корша напрямик. — Дайте немного. Мы зайдём, скажем — на обмен принесли, идём мимо, кормиться нечем. Свой своему скорее покажет, что у них есть, чем вам пришлым. А там и разведаем, что да как, и вам расскажем, и себе на путь возьмём чего.

Корш не ответил сразу — глянул на Дёму, потом сунул руку в мешок на поясе, рукой, не глядя, достал горсть, пересчитал на ладони и отдал Кулаку сказав:

— Крупы и соли побольше возьмите.

Кулак осклабился, ссыпал кристаллы за пазуху и хлопнул Шпыня по плечу — тот заулыбался в ответ, будто уже купил и зерна, и соли и браги разом.

Ушак за неделю насмотрелся на деревню снизу больше, чем на что-либо за всю свою жизнь в стойбище. Люди там смеялись друг над другом у колодца. Ребятня носилась между дворами, получая подзатыльник за баловство. Баб он видел разных — старых, тихих, молодых и громких, но ни одна не была связана, ни одна не жалась к стене, ожидая удара. Люди были сыты — не той сытостью, что раз в удачный день после охоты, а такой, что не думают о еде вовсе, занятые чем-то другим. Он лежал в корнях и не понимал, отчего в стойбище так не бывает — почему там надо бояться голода, бояться отца, бояться духов, бояться слова поперёк, а здесь, в этой деревне, никто как будто не боится вовсе.

Наутро Кулак поднялся первым, повернулся к своим:

— Идём. Скажем — путники, идём издалека, кристаллы на обмен, кормиться нечем. Поглядим, кто там за старший, сколько во дворе народу. Морды сделали жалостливыми, на девок не пялиться.

Гнус молча взял в руки нож, спрятал под лохмотья за поясом. Шпынь всё улыбался тонкой и злой улыбкой.

Дикие остались лежать в корнях, не двигаясь, луки уже были в руках, стрелы наготове, хотя стрелять пока было не по кому. Внизу, в утреннем свете, трое оборванных фигур уже спускались к околице, неся за пазухой кристаллы, шли они неспеша, нарочито прихрамывая и сутулясь.

Утро в Тёсово шло обычным чередом: мужики уже разошлись за околицу с топорами, бабы гремели вёдрами у колодца, ребятня гоняла кур мимо навеса, где Завид с утра раскладывал на кожаной карте отметки, где рубят эту неделю, куда потом идти, и записи сколько в деревне кому в долг зерна да соли дадено. Трое чужих подошли со стороны леса, не таясь, шли медленно, сгорбившись сильно, хромая на ноги.

— Люди добрые, — начал тот, что назвался старшим, протягивая раскрытую ладонь с горсткой мелких кристаллов. — Издалека идём, кормиться нечем. На обмен принесли, что было.

Завид поднял голову от карты и уже потом вышел за околицу, сразу оглядел пришлых с ног, не спеша, внимательно, как смотрел на всех пришлых, что приходили к ним в деревню. Обувка на всех плетёная, за плечами ни котомки, ни палки подорожной, ни узелка с последним скарбом. Кто идёт издалека без крова, тот и горстку соли в тряпице бережёт, и хоть щепку с собой тащит — эти же явились налегке, будто вышли из соседнего двора.

Лица тоже не сходились со словами. Не то, чтобы сытые, но и не те, что бывают у людей, кто голодает месяцами, и лица теряют цвет, а тот, что мельче ростом, и вовсе не удержал лица: покосился на баб у колодца с гадкой ухмылкой, задержал взгляд там, где никогда не задерживает взгляд голодный человек. И глаза у всех троих не были усталыми — бегали быстро, цепко, не по хлебу и не по воде, а по дворам, по людям, по тому, сколько мужиков на виду и сколько за плетнями.

Завид не изменился в лице, только позвал сына коротким кивком в сторону сарая, где хранился инструмент.

— Радим, — сказал он буднично, будто речь шла о хозяйственной мелочи. — Глянь, не привезли ли ещё досок с той стороны. Да покличь по дороге, грузить скоро, чего не идут то.

Радим ушёл не спеша, будто и правда шёл за досками, и уже за углом сарая побежал быстро.

На голоса вышла Ярина — коса перекинута через плечо, рукав закатан, голова пустая, глаза не в пол, а поверх всех глядят. Оглядела чужаков мимоходом, не задерживая взгляд, увидев горбунов и бедных бродяг.

— Кто такие? — спросила она строго, идя к ним напрямую, не дожидаясь отцовского слова.

— В горницу иди, — сказал Завид, не оборачиваясь к ней, только повысив голос ровно настолько, чтобы она услышала приказ, а не просьбу.

— Чего это вдруг, — ответила она, уже упирая руки в бока, — люди пришли, я погляжу кто и спрошу что надо.

— Иди, сказал, — повторил Завид, громко, что было с ним не часто, не отводя взгляда от пришлых.

— Всё тебе неймётся мной командовать, — бросила она, делая еще пару шагов навстречу бродягам — То в горницу, то за водой, то улыбайся гостям, то не смей выходить. Сам-то с чужими лясы точишь среди двора, а мне нельзя даже спросить, кто такие.

Она не понимала, не могла знать и видеть то, что отец ее уже почуял, хоть и не понял окончательно, царапали его внутри глаза чужаков, хотелось вернуться да вилы взять в руки, но Ярина шла к ним, гордая, привыкшая что слушают ее.

На миг все в округе замерло: птицы замолчали, воздух не двигался от ветра, бабы у колодца замолчали, ребятня что бегала застыла. А потом время рвануло бегом.

Нож у Гнуса оказался в руке раньше, чем кто-то успел вскрикнуть. Кулак дёрнул за руку ближайшую женщину, что стояла у колодца с бельём, а Шпынь метнулся к Ярине, схватил за косу, дёрнул на себя так, что она упала на одно колено, и уже тянул её к себе, наматывая косу на кулак. Третья — молодуха с ведром, что так и не дошла до колодца, забилась в руках Кулака, пытаясь вырваться, но получила по уху и обмякла.

Парень, который днём чинил плетень на задах двора, бросился наперерез с колом в руках. Гнус поднырнул и ударил его ножом снизу вверх, коротко, без замаха, и парень осел в пыль, так и не выпустив кол из рук.

Третьяк был рядом — рослый, плечистый, тот, кого на Зольном круге брали на канат первым. Он шагнул было вперёд, увидел блеснувший нож в руке Гнуса и остановился, а затем попятился. Ярина поймала его взгляд, тот смотрел на нож, а не нее, затем сделал еще два шага назад, побелел лицом, зашатался и рука, что должна была сжаться в кулак, повисла плетью.

Завид рванулся мимо него, оттолкнув с дороги, он бежал и ревел как боров, громко, глядя как троица резко отступает, ведя за собой баб и размахивая ножами. Никто из бродяг больше не сутулился, никто не хромал, у каждого был нож, которым то размахивали, то били по ушам девкам, чтобы шли быстрее.

Стрела ударила его в бедро, когда он только выбежал от последнего дома к лугу.

Он покачнулся, но не упал, выдернул из ноги обломок древка одним рывком и заковылял дальше, зажимая рану ладонью, но не останавливаясь, а лишь громче кричал:

— Найдем вас, суки, весь лес обойдем найдем, бросайте баб и бегите.

Вторая стрела прилетела, громко жужжа на лету, и на этот раз он рухнул сразу, упав на спину и больше не двигаясь.

Ярина, которую волокли всю дорогу, слышала и отца, и жужжание стрелы и видела, как резко он упал, как кукла, дернулась вперед, получила в ухо кулаком и обмякла.

Из леса густо полетели стрелы внезапной короткой очередью, так что двое передних завалились в траву, а остальные замерли, попятились, укрываясь за плетнями и телегами. Кричали громко, но никто уже не высовывался.

Похитители с тремя женщинами и те, кто прикрывал им отход из чащи, уходили в лес быстрым шагом, не оглядываясь, пока деревенские крики позади не стихли за деревьями.

Ночь шла без конца. Тропы не было — только бурелом, коряги, невидимые в темноте промоины, куда-то и дело оступалась то одна, то другая из пленниц. Верёвку на запястьях не снимали, вели гуртом, и та, что куталась потом в разорванный платок, к середине ночи уже не шла, а брела, спотыкаясь через шаг, ноги в лёгких дворовых постолах стёрлись в кровь ещё до полуночи, и с каждым часом след за ней темнел заметнее на палой листве.

Ярина шла как в тумане, в голове мелькали отрывки как отец, с которым она полчаса назад спорила из-за пустяка, бежит за ней, не жалея разорванной ноги, бежит, пока вторая стрела не роняет его в пыль насовсем.

Часто дёргали за верёвку, чтобы не отставала, она не жаловалась, шла, стиснув зубы, чувствуя, как в стёртых пятках пульсирует горячо и остро при каждом шаге, но молчала.

Дёма вёл группу не напрямик — то через каменистую осыпь, то вброд через мелкий ручей, путая след водой и камнем, — и один раз, ещё затемно, обернулся к отстающим коротко:

— Идем всю ночь. Пока светло не станет — не встанем.

К рассвету пленники шли уже на одной усталости — адреналин прошел, мышцы дрожали, сил сопротивляться не было.

Землянка нашлась, когда уже рассвело. Просевшая нора под замшелым накатом брёвен, с трухлявой дверцей на одной петле, из тех стоянок, что бросают одна за другой уходящие вглубь леса семьи. Внутри — ни соли, ни щепы на растопку, только старая зола в очаге да гнилая рогожа на полу.

— Опять землянка без соли и дров, — проворчал Дёма, откидывая рогожу носком сапога. — Кто так живёт.

Здесь, за длинным дневным и ночным переходом от погони, о которой уже никто не думал всерьёз, Кулак первым весело оглядел троих пленниц, будто прикидывая на глаз.

— Эта моя, — сказал он, кивнув на молодуху, что куталась в разорванный платок. — Первым делом моя, я первый углядел.

— А мне вон ту, — отозвался Шпынь, кивая на вторую, что стояла молча, опустив глаза. — Тихая — оно и лучше, крику меньше.

— А высокую я тогда, — сказал Гнус, глядя на Ярину и раздевая её глазами.

Корш встал между ним и Яриной прежде, чем Гнус успел шагнуть ближе.

— Эта не про вас, — сказал он ровно, но твёрдо. — Эта Сиверу пойдёт, в подарок. Жена главы стойбища будет. Кто товар попортит — тому с Сивером самому объясняться, не со мной.

Дёма, до того молчавший, оглядел Ярину так же безучастно, как оглядывал до этого землянку, комментируя что она без дров, и спросил напрямик, не глядя ей в глаза, а мимо, будто спрашивал не её саму, а справку у кого-то третьего:

— Не порченая? А то, может, другую вести — Сивер испорченную не возьмёт.

Ярина сжалась, помотала головой раньше, чем успела найти слова, и выдавила хрипло, глотая воздух между словами:

— Не порченая. Никто не трогал. Не надо, не трогайте.

Голос сорвался на последнем слове, и она тут же вжала голову в плечи, будто ответ сам по себе мог обернуться поводом её проверить.

— Порченая, непорченая — не про то речь, — процедил Кулак, не отступая. — Мы её брали не для того, чтоб чужому старику отдать нетронутой. Самая видная из трёх — и её мимо?

— Значит, самая видная и пойдёт куда я сказал, — ответил Корш, не повышая голоса, но рука его легла на пояс, где висел нож, и остальные двое диких — Дёма и Тур — молча встали чуть позади него, не вступая в спор словами, но и не отходя в сторону.

Кулак смерил взглядом троих против троих своих, задержался на луках у диких за плечами, и первым отвёл глаза.

— Как знаешь, — сказал он, дёрнув плечом, будто ему было всё равно. — Своих у нас и так хватит.

Корш отвёл Ярину в сторону от норы, сунул ей в руки котелок и мешок с крупой.

— Разведи огонь, свари что есть, — сказал он. — Готовить будешь на всех теперь.

Ушак поплёлся следом, не дожидаясь приказа, собирал сушняк, ломал ветки на растопку, лишь бы занять руки хоть чем-то. Ярина возилась с котелком, роняя крупу мимо, но справилась, раздула огонь с третьей попытки высеченной Коршем искры.

Двух других завели внутрь норы. Дверца на одной петле хлопнула криво, не до конца прикрыв проём, и оттуда потянулся плач да стоны — сперва один, потом второй, то громче, то тише, потом срывающийся, а следом голоса мужчин, заходящих по двое.

Ушак топтался снаружи, не решаясь ни отойти дальше, ни подойти ближе.

— Не пойдёшь, — сказал ему Корш, сев у огня. — Бабу не надо брать силой, не мужское это, не начинай с этого взрослую жизнь.

Ушак кивнул, сел напротив Корша, и смотрел, как Ярина мешает кашу, но звуки не пропадали от того, куда он смотрел.

Ярина села рядом с Коршем и молчала, глядя перед собой сухими глазами. — Спасибо.

Корш не сразу понял, за что именно, а когда понял, то не ответил ничего, только повёл плечом, будто слово было ему без надобности.

— Откуда ты? — спросил он немного погодя, глядя не на неё, а в огонь. — Деревня большая?

— Тёсово, — сказала она глухо. — Сорок дворов, почти. Отец… — Голос оборвался, и она замолчала, глядя на пляшущий над углями пар.

Корш не стал переспрашивать про отца — только кивнул, будто принял ответ таким, каким он получился, и спросил дальше, буднично, как спрашивал бы про дорогу или погоду:

— А зимой как — голодаете, или справно живёте?

Она не сразу нашла в себе силы ответить, но что-то в его ровном, незлом тоне заставило её говорить — может, оттого, что это было первое человеческое слово с той стороны, что не пахло угрозой.

Она не сразу нашла в себе силы ответить, но что-то в его ровном, незлом тоне заставило её говорить — может, оттого, что это было первое человеческое слово с той стороны, что не пахло угрозой.

— Не голодали, — сказала она наконец, вороша угли прутиком. — Но и не до жиру.

Корш кивнул, не переспрашивая дальше, и оба замолчали, слушая, как за кривой дверцей норы всё ещё срывается на всхлипы чужой голос.

Вышли из землянки, когда ваша сварилась, довольные, шумные, будто вернулись с удачной охоты. Кулак хлопнул Гнуса по плечу, Шпынь всё ещё улыбался той тонкой, злой улыбкой. Расселись у костерка, потянулись к котелку — Дёма ел молча, без гордости и улыбок, Шпынь же похрюкивал и посмеивался постоянно, хоть и не шутил никто.

Двух женщин вывели следом, бледных, с опущенными лицами, — одна села вовсе не поднимая глаз, другая садилась боком, морщась от боли, всхлипывая и кутаясь в разорванный на плече платок, будто он мог что-то прикрыть.

Кулак, взяв у Ярины свою миску кашу, потянулся мимоходом ущипнул ту, что сидела ближе, за бедро — она вздрогнула молча.

— Ничего, — сказал он, посмеиваясь. — Сейчас полдня пройдём, опять вас порадуем.

Гнус хохотнул в ответ, а Ярине, стоявшей у котелка и раздававшей всем поровну каши по слову Корша, только и оставалось молчать, чувствуя на себе взгляды — теперь уже не только мужчин, но и женщин.

— Привыкай, — повторил ей Корш, когда она замешкалась. — Пока до стойбища не дойдём, ты нас кормишь, всем кладешь. Надеюсь, умеешь, а то Сивер за сгоревшую кашу так выпорет, неделю ходить не сможешь.

Ели молча, только огонь потрескивал да Гнус чавкал. Когда каша кончилась в мисках, Кулак заговорил первым:

— Тут про такую бабу, что ты говорил, они в деревне не слыхали, что с зелёными жилками. Значит, дальше надо, в другую деревню поспрашивать.

Ярина застыла на миг с ложкой на весу — про кого речь, она поняла сразу. Мысль мелькнула быстро, остро, почти обрадовав своей простотой: сказать, где видели такую дикую, вымолить себе этим хоть каплю снисхождения, хоть слово доброе от тех, кто ведёт её невесть куда, — а там, глядишь, у деревни, куда её поведут искать, случится оплошность, случится миг, чтобы вырваться, сбежать, вернуться домой.

Домой.

Мысль о доме привела за собой другую, ту, что до этой минуты она держала где-то на самом краю, не давая ей развернуться целиком, — отца, бегущего за ней через двор, не жалея разорванной ноги, отца, которого она полчаса до этого попрекала за то, что он смеет ей указывать. Он бежал не думая, не останавливаясь от стрел, не пятился как молодой парень, а потом упал от стрелы.

Из-за неё.

Она не ушла в горницу, когда велели. Не ушла и мгновением позже, когда это ещё могло бы что-то изменить, а спорила, доказывала своё, пока во дворе решалась не её правота, а ее жизнь будущая.

Ложка застыла у неё в руке, миска с кашей в ее руках наклонилась, почти выпав, и Ярина опустила голову ниже, смолчав, сжав зубы, чтобы никто не увидел, как по щеке одна за другой скатились две капли, беззвучно упав прямо в остывшую кашу.

Она молчала.

— Так на Зольном кругу была ж такая, — сказала вдруг та, что куталась в разорванный платок, не поднимая глаз от костра. — Дикая, светло-зелёные жилки от запястий, глаза не как у людей. В печищах, когда были сидела за столом.

Корш медленно повернул голову в её сторону.

Глава 21. Без резерва

Пришёл в себя рывками — сначала от того, что меня били по щекам, потом от боли и холода в спине. Зрение не фокусировалось, перед глазами стояла мутная пелена и темнота.

— Вставай, нам надо возвращаться к Зорику, — сказала Кира, дергая меня за руку.

Кое- как я принял вертикальное положение, перед глазами летали мушки, живот скручивало спазмами. Потом опять накатила темнота, падение, боль на щеке, от которой я немного пришёл в себя. Встал на колени и руки, меня тошнило, но становилось легче.

— Давай, уже почти вышли, — снова потянула меня Кира. Я не просто опирался, а почти лежал на её плече, но уже был способен сам шевелить ногами.

Так мы и шли, шатаясь, останавливаясь. Спина была вся мокрая от ледяного пота, ноги дрожали, но меня тянули вперёд, и я шёл, хоть в голове распирала полная пустота. Но свежий воздух, или просто время, постепенно приводили меня в себя. Хотелось узнать про систему и развёртку, но даже одна мысль об этом приводила в панику.

Дойдя до колодца, мы остановились: я сел на землю, Кира достала воды в ведре, попила сама, потом предложила мне. В голове гудело, она кружилась, живот сокращался спазмами, много пить я боялся, и мы опять пошли дальше. Теперь я узнавал дорогу, просто она казалась намного длиннее, из-за того, как медленно мы двигались. Голова не поднималась, и я видел только наши ноги в лаптях, траву, сухую землю и торчащие корни. Я даже не сразу понял, почему мы остановились, и только потом узнал нашу калитку и двор.

Мы ввалились в дом, Кира тяжело дышала, я медленно сполз по стене, а затем на карачках дополз до соломы, прислонился к стене спиной, пытался отдышаться и сосредоточиться глазами на чём-то, что будет стоять и не двигаться, потому что в голове всё кружилось, а во рту стоял неприятный вкус.

— Кира, дай воды, пожалуйста, — сказал я, потому что встать и дойти самому до кружки я не смог бы.

Кира, которая уже держала на руках Зорика, посмотрела на меня, видимо, поняла по мне, что сам не смогу, встала, налила воду и молча протянула её мне. Я смотрел как будто со стороны: спина и затылок ощущали прохладу брёвен, руки еле держали чашку, двигаться было тяжело, поэтому я только молча смотрел. Очаг, в котором горел огонь, освещал комнату дёргающимся, неярким светом. Дед отдал Зорика и ворочался под одеялом. Кира, решив осмотреть его, сняла с него рубашонку, обнажив рёбра. Зорик был болезненно худой, и без рубашки это было особенно заметно: торчали плечи, ключицы, рёбра можно было пересчитать по одному, даже сидя в метре от него. Живот был втянут так, что казалось, будто под кожей нет ничего, кроме позвоночника да двух-трёх горстей внутренностей. Кира вела двумя пальцами вдоль рёбер сверху вниз, остановилась на середине груди, нахмурилась.

—Тут совсем чернота, — сказала она, ни к кому не обращаясь напрямую. — Что-то грязное внутри, черное и склизкое.

Перевернула его на живот, положив себе на колени, Зорик только всхлипнул, но не закричал, и обмяк — и провела рукой по спине, от загривка до поясницы. Кожа у него была натянута на костях так, что под пальцем можно было зацепиться за каждый позвонок, а лопатки торчали острыми углами.

—Отощал, — сказала она глухо. — С каждым днем все меньше, кроме кожи и костей уж и нет ничего.

Она отбросила волосы с лица локтем, не выпуская Зорика из другой руки, и вдруг повернулась ко мне. Смотрела долго, будто примерялась.

—Иди сюда, — сказала она.

Я не спорил, хотя и не понимал зачем. Дополз к ней по соломе, потому что встать пока не мог, и сел рядом. Кира взяла мою руку так же, как только что держала руку Зорика, долго держала, потом сказала:

— Сними рубашку.

Я снял, у меня не было сил с ней спорить, да и начинал понимать, зачем она это просит. Взяла Зорика, качая одной рукой, а вторую положила мне на грудь, повела по ней вниз, иногда замирая. Я чувствовал её горячую и твердую ладонь, ощущал, как пальцы ведут по рёбрам сверху вниз. Сидел на полу, стараясь не завалиться ни назад, ни вперёд.

— У тебя не так, — сказала она через несколько секунд, и в голосе у неё прорвалось что-то похожее на облегчение. — У Зорика внутри всё чёрное, грязное, я вижу теперь это.

— Кира, возьми амулет теперь, должна по-другому его понять.

Кира кивнула и сняла с шеи Зорика гайтан с амулетом. Держала его на раскрытой ладони, смотрела не на камень, а сквозь него, в какую-то точку на бревенчатой стене за моей спиной. Взгляд у неё сделался неподвижным, будто она разом перестала видеть избу вокруг.

Я знал этот взгляд. Он совпадал с тем, что бывает у меня самого перед входом в зону, за секунду до толчка. Я мог только смотреть на неё снаружи и гадать. Может быть, для неё сейчас разворачивалось что-то похожее на мою систему, а может, это было просто то, как замирает человек, который вслушивается изо всех сил.

Кира взяла амулет в руку и начала им водить по странной траектории — от шеи вниз, затем влево, потом вправо по всей грудной клетке. Иногда замирала, а иногда ускоряла движение.

— Светит, — сказала она через какое-то время, и голос у неё звучал устало, но с удивлением. — Много его, черноты этой, да уходит понемногу. От амулета светлеет там, где он идёт. Потом затягивает, но уже серым.

Больше она ничего не объяснила, и я не спрашивал. Просто сидел рядом, привалившись спиной к лавке и к Кириной ноге, слушал, как она что-то шепчет, треск поленьев, уханье совы за окном, и то, как дед храпит. Сил не было совсем, но, видимо, всё было не зря, раз Кира водила амулетом и что-то шептала, а Зорик лежал и дышал. Веки у меня тяжелели сами, помимо воли, и я не сопротивлялся.

Проснулся оттого, что в избе стало душно, а свет за окном уже был ярким. Тело затекло, солома примялась подо мной комом, но в голове уже не было вчерашнего тяжёлого гула. Первое, что я услышал, — кашель. Короткий, влажный, всё такой же глубокий, но без продолжения. Не тот, что я уже боялся после той ночи, который рвёт грудь до крови.

Я лежал неподвижно ещё несколько секунд, слушал, как кашель стихает сам, надеялся, что вновь не закашляется, и что мне не привиделось, что Кира лечила его. Ночного удушья не было. Не решался произнести это слово даже мысленно. Просто дышалось чуть легче, чем вчера.

Кира уже не спала. Сидела у окна на корточках, оба амулета — Зориков и дедов — были разложены на окне на чистой тряпице, и она смотрела на них, как раньше никогда не смотрела.

— Теперь по-другому их вижу, — сказала она, обернувшись и увидев, что я проснулся. — Теперь вижу, в чем разница между ними, раньше боялась спутать в темноте, а теперь не понимаю, как не видела этого раньше.

Я не знал, что сказать, а спрашивать сейчас казалось лишним.

Кира подошла к лавке, завернула Зорика поплотнее в холстину, взяла на руки, посмотрела на него внимательно, потом подняла глаза наверх, где сохли травы.

— Это не те травы, что ему помогут, ему они бесполезны. Надо в лесу искать другие, те, что я раньше только скотине давала, потому что для людей они слишком сильные, — сказала она. — Завтра утром, с рассветом отбегу в лес, соберу свежие.

Я полежал ещё немного, вставать не хотелось, хоть тело уже вроде отпустило. Голова уже не гудела так, как накануне, но поднять себя стоило труда — будто вставал не я, а кто-то, кому это тело одолжили на время. Доплёлся до печи, зачерпнул из горшка вчерашней каши и съел, почти не жуя.

«Носитель: Кравец А. / Ярек. Физические характеристики: 22% от нормы для перехода. Режим: истощение. Питание: в норме. Нагрузки: повышенные. Рекомендация: снизить нагрузки, восстановить ресурс.»

Я читал дальше и зацепился взглядом за строку, которую не ждал.

«Развёртка системы: 7,4% → 9,6%.»

Строка не гасла, будто система сама давала мне время всё переварить. Стоял, привалившись к косяку, и понимал, что вчера ночью, пока я лежал без чувств у пещеры, во мне что-то досчиталось задним числом — сама выдача роли Кире, распад старого накопителя, то, что я протолкнул систему туда, куда она обычно чужих не пускает. Тогда было не до цифр. Сейчас счёт наконец подвели.

«Специальность: инженер. Уровень допуска: оператор подстанции (периферийный узел, 3 сектора). Помощники: Ждан, роль: помощник. Активные команды: переход в зону обслуживания / сканирование окружения. Пассивные модули: детекция М-источников. Текущее задание: довести силу тока в сети до 40 А.»

Я упорно искал взглядом в списке ещё одну строку про Киру. Ждан здесь, потому что помощник, а Кира — полностью отдельный специалист теперь.

Улица уже была полна голосов. У соседнего дома работа кипела вовсю. Старая и тёмная солома с крыш уже была снята, кто-то разбирал старую кровлю, кто-то тащил охапку дранки. Горан стоял у входа на участок, руки в боки, и командовал негромко, но каждому проходящему мимо что-то да говорил.

— Дарин, вот эти доски гнилые с крыш, сразу относи туда к сараю, это только на дрова, — сказал он, не оборачиваясь, и тут же переключился на другого: — Прохор, ты иди внутрь, там уже светло, пиши углем, какие тебе еще сгодятся да куда.

Прохор не сразу пошёл делать, стоял, ухмыляясь, рядом с Гораном, сухонький да невысокий, но ещё вполне крепкий старик.

— Смолоду избы сам рубил, — сказал он неторопливо, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то ещё. — Потом артелью командовал, уж думал не сложу новый дом, а оно вон как вышло. Ты, Горан, не сомневайся, всё отберу как надо, я ж с умением. Руки-то помнят, оно ж не уходит.

Силан сидел неподалёку на чурбаке, вытянув больную ногу, облокотившись на свой арбалет зачем-то, откуда-то набрал горсть семечек, лузгал да ухмылялся.

— Это ты, Горан, хорошо решил, ему то дело в радость, всю плешь мне проел, что руки дела просят.

Горан подошёл ко мне, отирая лоб рукавом, оглядел меня с ног до головы.

— Схуднул ты, — сказал он, не как вопрос. — Не заболел бы. Иди сюда, погляди, что затеяли.

Подвёл меня внутрь участка, к колышкам, вбитым в землю, и показал рукой контур.

— Вот колья, Прохор и правду дело то видать знает, два вечера с ним стройку обсуждали. Два этажа будет, низ под скотину, — сказал он, — хоть и нет у вас пока, окромя двух коров, так пока нет, этих и приютишь, не вечно же им в поле спать. А на верх — три горницы больших, посерёдке место под печь оставим, потом ее ставить надо будет, как основу поднимем.

— Большая уж больно, хватит ли бревен? — смущённо ответил я Горану, думая про то, как такую большую топить, да и не привык я к большому дому. В городе квартира была, тут вон с дедом да Кирой с Зориком в одной комнатушке, а тут дворец намечается.

— Прохор рассказал, как они с артелью строить стали, первый этаж скотина, там и зимой тепло и второй этаж теплее первого всегда. Говорит, что и дров меньше на отопление, и скотина зимой не мрёт. Начнем с твоего, а там будут плиты да доски, всем такие построим, мужикам только научиться надо и само пойдёт.

— Мирош, бы такую печь положил, что весь этаж бы грела, да и спал бы еще на ней, — продолжил он, глядя куда-то в сторону моего дома. — Жаль, руки его теперь без глаз ничего не стоят.

— Не списывай деда, — сказал я. — Он крепчает, как дом построим, глядишь и положит еще.

Горан лишь махнул рукой.

— Завод второй день стоит, — поднял он на меня глаза, уже другим взглядом, хозяйским. — Плитки нет ни одной с позавчерашнего. Ты чего тут то ходишь днем?

Молчал секунду, соображая. Дело в том, что я всё ещё мыслил заводом как разовой настройкой — прочистил, запустил, дальше он сам. А на деле там не так: без ежедневного ручного пуска агрегат стоит намертво, каждый день ему нужен новый толчок.

— Иду, — сказал я, и на душе стало чуть легче — руки наконец есть чем занять. — Только Ждана мне бы забрать.

Горан молча обернулся туда, где Лука и Ян таскали вёдрами вынутую глину из ямы под фундамент, а Ждан стоял по колено в земле, переводя дух.

— Забирай, — сказал он, не думая долго. — Тут без него управятся, дело нехитрое.

Позвал Ждана, тот вылез из ямы без лишних слов, отряхнул руки о штаны и пошёл следом, ожидая, куда идти.

Горан кивнул ему, уже на ходу к разбираемому дому, и мы пошли, по дороге к колодцу, наполнять водой мое ведро. Ноги ещё были слабые, колени сгибались непривычно легко, будто могли случайно ниже согнуться, но шли. Позади, там, где строился новый дом, ещё долго был слышен стук топоров вперемешку с голосом Горана, который снова кого-то отчитывал за лень. Ждан, как обычно шел молча, с улыбкой, наверное, понимая, что работа внутри зоны интереснее, чем просто глину копать.

«Завод формовочный. Допуск: младший техник-ремонтник. Вентиляция: воздуховод № 2 — очищено 40%, воздуховод № 3 — не начато. Питание: нехватка. Режим: ожидание, запуск оператором. Для непрерывной работы: повысить приток до 30 кВт.»

Толкнулся в зону, привычно ловя тот миг, когда пол уходит из-под ног и появляется снова, уже не тот. Ждана провёл сразу ко второму воздуховоду — тому, что чистил в прошлый раз, — присел рядом на корточки, показал, как держать лом у самого устья, не размахиваясь, не бить в середину, а отколупывать кусочками, не спеша и собирая их руками.

— Сюда нажимай, в край, не в середину, — сказал я, направляя его руку. — Середина сама пойдёт следом, если край выломаешь. И не пережми, аккуратнее давай, лучше медленнее, не спеши.

Ждан кивнул, попробовал раз, другой — лом входил неглубоко, но верно, скол за сколом отламывая края.

— Пробуй, я буду рядом, наверху, — сказал я. — Крикни, если что не так пойдёт.

Я поднялся по ржавой лестнице на второй ярус. Дверь там стояла всё та же. Это была ровная тёмная плита без шва и ручки, виднелась похожая надпись: «Доступ ограничен. Внутренний контур. Требуется допуск уровня бригадира или администратора».

Раньше я просто натыкался на эту строку и отступал — как на стену, о которую бесполезно биться плечом. Сегодня решил не отступать сразу. Сформулировал не просьбу, а прямое требование, так же, как уже вчера запрашивал систему за Киру:

«Запрос: повышение уровня допуска».

Строка мне не ответила мгновенно, как отвечала обычно. Вместо этого пошёл текст:

«Запрос принят. Обращение к узловой подстанции…» «Связь установлена. Подстанция: режим — стандартный.» «Запрос подтверждения роли: обращение к Эталону…» «Связь с Эталоном: не найдена. Связь с резервным Эталоном: не найдена.» «Поиск альтернативного подтверждения: калибровочные записи сектора (источник: подстанция)…» «Поиск: выполненные задачи оператора (источник: подстанция).»

«Найдено: восстановление положительного притока сектора III (Тёсово). Найдено: перевод подстанции в рабочий режим. Найдено: распределение операторского потенциала жителей (роль: медик).» «Профиль оператора превышает требования базового уровня „бригадир“. Допуск повышен: бригадир.» «Рекомендовано: назначение второго помощника (артель ремонта).»

Дверь не распахнулась рывком, а будто выдохнула, отходя внутрь и в сторону, без скрипа, без пыли, что должна была бы посыпаться с косяка, простоявшего запертым сорок лет.

За ней открылась еще одна лестница, но теперь уже вниз. Я шел по ней, обдумывая, мастерство строителей, что создавали этот завод. Когда я спустился, то увидел формовочные линии.

Я видел её будто сквозь то же ровное освещение, что и весь остальной завод, только здесь пространство тянулось дальше, чем позволял бы внешний контур машины, длинный жёлоб, узкий и глубокий, с рядом одинаковых лотков-форм по всей длине, каждый на своей направляющей. Над жёлобом нависал брус с соплами, что должны были укладывать глину в форму ровным слоем. Дальше, у самого конца линии, стояло что-то вроде пресса: массивная плита на столбах, готовая опуститься и придать форме окончательный обжиг.

Таких линий было две, одна грязная, рабочая, с налипшими слоями глины, а вторая чистая, как будто ни разу не работала, и лотки там были другие: плоские, но большего размера. Если те плиты, которые я видел, были размером 20*20*5 в сантиметрах, то тут каждая не меньше, чем полметра на полметра, а толщиной, наверное, около сантиметра, или и того меньше. Зачем такая большая и тонка плита, было непонятно — таким только если облицовку ставить, или крышу, или на пол в торговый центр. Видимо, в этом и была причина, что вторая линия никогда не запускалась.

Между двумя линиями, ближе к дальней стене, стояло что-то похожее на большой стол, я видел такие на совещаниях в конструкторском бюро: длиной в добрых три-четыре шага, с приподнятой наклонной столешницей, чтобы удобно было охватить взглядом всю поверхность сразу. На поверхности рядами и группами лежали плоские пластины размером с ладонь. Каждая была со своим знаком, вырезанным вовсе не буквами и не цифрами, а символами, каждый непохожий на соседний, будто чертёж свёлся до значка и застыл так.

Пластин было много — оценивать точное число я не взялся бы, но их было явно не одна и не две сотни. Я чётко увидел, что большинство из них тёмные, мёртвые, но кое-где попадались такие, что отзывались слабым, едва уловимым сиянием под пальцами. Рядом, в соседней секции, у чистой линии, такая же пластина была совсем мёртвой, без единого отклика, сколько ни води рукой.

Логика читалась без подсказки, инженеру не нужно, чтобы её разжёвывали: каждая пластина — переключатель, приписанный к своему узлу, своей линии, своему участку контура. А раз стол таких размеров, да ещё расчерчен на секции, — значит, линий и типоразмеров здесь предполагалось куда больше, чем две, что я видел своими глазами. Может, где-то за этими же стенами прятались ещё жёлоба, ещё формы, ещё продукция, о которой я и представления не имел, — а вживую отсюда виднелись только две, потому что только к ним и вели проходы. Сколько всего пластин было тёмными, я даже не пытался сосчитать — не меньше сотни, и рабочими из них светились едва ли пять или шесть. Здесь было чем заняться не на один день и не на одну неделю — но не сегодня.

Присел у ближайшего грязного лотка, тронул край наплыва пальцем. Глина ссохлась в камень, но не такой, как в воздуховодах, — тоньше слоем, ровнее, будто застыла не просто глина, а более чистая, мелко дисперсная. Начал откалывать её ногтями, потом взял топорик, и повёл им вдоль направляющей. Корка шла неохотно, отслаиваясь мелкими чешуйками, и под ней постепенно проступал тёмный, гладкий металл направляющей. Топором я не рубил, боясь оставить зарубки, в медленно вел, соскребая в пыль старую и сухую глину.

Работа шла медленно, но шла. Я потерял счёт времени — то ли минуты, то ли часы, — увлёкшись тем, как из-под слоя выступает форма, которую видел впервые.

— Ярик! — донёсся снизу голос Ждана, глухо, через толщу зоны. — Приходи, я все как будто!

Я встал, и меня качнуло, в затылке потянуло уже ощутимее прежнего, гуще, чем было у двери. Ждан стоял у второго воздуховода, и в устье канала, там, где вчера ещё торчала спёкшаяся корка, теперь зияла ровная тёмная дыра, а из неё тянуло слабым сквозняком, когда я приставил к нему руку.

— Всё, — сказал Ждан, отирая лоб рукавом. — Дальше не идёт, лом туда весь проваливается, не ковыряется глубже.

— Годится, — сказал я. — На сегодня хватит, пошли на пуск.

Мы вышли из Зоны вместе и мир вокруг снова стал настоящим: замшелый серый камень в нижнем карьере, вечерний темный свет, запах глины и луговых трав. Ждан отступил на пару шагов, привычно, зная, что сейчас будет. Я приложил ладонь к холодному боку глыбы и толкнул команду пуска.

Земля отозвалась не сразу — сперва дрожь пошла откуда-то из глубины, мелкая, потом окрепла, поднялась через подошвы, через ладонь, что всё ещё лежала на камне. Гул был низкий, ровный, будто под землёй работал большой трактор, со старым мотором на солярке, который нещадно троит. Ждан заметил это давно и уже не вздрагивал, только сел на корточки рядом, ожидая.

У торца глыбы, там, где выходили, по одной, плитки, теперь сразу они стали появляться чаще — резко, одна за другой, будто что-то невидимое выталкивало их наружу без остановки. Одна. Другая. Я считал вслух, не удерживаясь, — три, четыре, там, где раньше пуск обычно и заканчивался, — а плитки всё шли: пять, шесть, семь.

— Много как, — сказал Ждан, подавшись вперёд.

Досчитал до десяти, и только тогда дрожь в земле стихла, гул спал, и последняя плитка легла в общую горку, ещё дымясь слабым теплом.

Дрожь продержалась недолго и спала. Махина сбросила обороты и встала — сама, не от поломки.

«Режим: остановка во избежание повреждения».

Раньше на этом бы всё и кончилось. Теперь настоящий вопрос был не «почему встал», а «почему десять», и я спросил.

«Вентиляция: 65%, два канала из трёх. Радиаторы охлаждения: малая эффективность, без изменений. Перегрев узлов: ранний, показатель снижен относительно предыдущего замера». «Формовочная линия: допуск — бригадир. Основная линия: частичная расчистка начата. Резервная линия: обнаружена, не задействована». «Питание (силовая шина контура): по-прежнему ниже рабочего порога. Непрерывный режим недоступен — допустимы только разовые пуски».

Я присел рядом, тронул верхнюю плитку. Она была тёплая, ровная, без единого скола по краю. Обернулся туда, где утром мы с Жданом накидали лопатами глину с края карьера, у самого входа в Зону.

— Съел почти всё, — сказал Ждан.

— Съел, — согласился я и поднял с земли две плитки. Остальные пусть заберёт Дарин, как обычно. — Значит, завтра снова копать.

Обратно к деревне мы шли молча. Мы устали настолько, что нам не хотелось даже разговаривать. Позади, в опустевшем карьере, снова неподвижно стоял замшелый камень, да разбросанная по земле пустая горка глины напоминала, что здесь только что случилось что-то настоящее.

Мы дошли до дома, когда солнце уже низко склонилось и накрасило брёвна тёплым, почти рыжим светом. Дверь была приоткрыта, и из комнаты тянуло мясным запахом чего-то наваристого и травяного. Я был настолько голоден, что от этого запаха у меня сразу свело в животе.

Кира встретила меня у порога.

— Ты еле-еле идёшь, — сказала она. — Садись, есть свежая еда.

Зорик сидел на лавке у стены, привалившись к дедову боку, и, когда я вошёл, поднял голову и посмотрел без прежней мутной вялости.

Сел на своё место у стены, и Кира тут же дала мне в руки глиняную миску — густая похлёбка, мясо разварено до нитей, сверху плавали жёлтые кружки жира, а в руку ломоть хлеба.

— Где мясо взяла? — спросил я, не отрываясь от миски, глотая даже не жуя.

— Дарин принёс, — сказала Кира, садясь напротив на низкую скамью. — Горан сказал, у всех сейчас мало, один Лом ещё носит из леса, да и то не густо. А хлебом Марта за прополку поделилась.

Ел молча, и ложка стучала о край миски быстро, мне было не до разговоров, по тому, как у Киры горели глаза, и по тому, что нашла время на прополку, я уже все понял.

Доел, отставил миску, и тепло от еды растеклось по телу тяжёлой, приятной волной, от которой веки сами стали тянуться вниз.

— Амулет заряди, — сказала Кира, снимая с шеи Зорика гайтан и протягивая мне. — Я за сегодня весь выжгла, теперь понимаю, когда он пустой. Ночью ты спи, я продолжу, Зорику вон сразу легче.

Взял амулет в руку. Тянуться к системе сейчас было тяжело, будто карабкаться по лестнице после долгого дня на ногах, но толкнул ману ровным потоком, как делал уже не раз, стараясь не гнать, а просто отпустить, дать уйти столько, сколько уйдёт само.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Заряд: 4% → 13%».

Немного, но хоть что-то. Дальше тянуть не было сил — голова уже плыла, а рука, что держала амулет, начала мелко подрагивать.

— Спасибо, — сказала Кира, забирая камень у меня из ладони, чем я сам успел сказать. — Утром еще попрошу.

Я не спорил, привалился к лавке деда спиной, подмял под голову больше соломы, и не заметил, как веки закрылись сами.

Разбудил не свет и не звук, а рука, что трясла меня за плечо, слишком настойчиво для того, кто просто хочет разбудить по-доброму.

— Ярка. Ярка, вставай, — шептала неразборчиво Кира, наклонившись близко, и голос у неё был на грани срыва. — Со мной беда. Пошли на улицу, тихо, деда не буди.

Я поднялся, шатаясь, тело за ночь толком не отдохнуло, будто вчерашняя усталость никуда не делась, просто легла на дно и подождала до утра. Я вышел следом за ней во двор.

Небо только начинало сереть, восток едва тронуло тусклой полосой, и трава под ногами была ещё мокрая от росы, холодила ступни через прорехи в лаптях. Кира стояла посреди двора, обхватив себя руками, и вся дрожала.

— Что такое, — сказал я, подходя ближе, и первое, что пришло в голову, обожгло сразу: — Зорику хуже?

— Нет, — она мотнула головой быстро, почти зло, будто сама злилась на себя за то, что я подумал не о том. — Зорику лучше, спит спокойно. Со мной беда. Ярка, у меня перед глазами чёрточки скачут, весь день уже, то появятся, то нет. Может, духи в меня вселились, может, порча какая от амулета, не знаю. Боюсь я.

Голос у неё сорвался на последнем слове, и она мельком глянула на меня.

— Пошли, покажу, — сказала она, беря меня за руку и увлекая за угол дома, туда, где земля была голая, без травы, утоптанная её же шагами. Присела на корточки, взяла с земли обломанный прутик.

— Вот это вижу, — сказала она, обводя прутиком что-то уже нацарапанное на земле. Весь день сегодня. Что со мной, Ярка?

Присел рядом, вгляделся в утреннем полумраке в линии на земле, кривые, местами продавленные глубже, местами едва тронувшие верхний слой пыли.

Буквы складывались в слово.

«Знахарь».

Глава 22. Знахарка

Присел рядом, разгладил пальцем неровную борозду, что Кира процарапала прутиком. По груди разлилось тепло — не духи, не порча. Это были буквы. Кривые, неровные, но буквы, самые обычные.

— Кира, — сказал я, и голос вышел бодрым — сам удивился, после такой-то ночи— Это не беда никакая. Это хорошо. Это очень хорошо.

Она так и сидела на корточках у своих же царапин, одной рукой обхватив колено, другой — всё ещё сжимая прутик, и не поднимала взгляда, будто боялась, что буквы исчезнут, стоит отвести глаза.

— Это не просто чёрточки, — продолжал я. — Это буквы. То, что теперь внутри тебя, хочет тебе подсказывать, как лечить, только говорить не может. Буквы тебе надо изучить, тогда сможешь понимать подсказки лучше.

— То есть порчи на мне нет, — сказала она и голос дрогнул на последнем слове.

— Ты знахарка теперь Кира. Настоящая, — сказал я, и сам не ожидал, сколько тепла вложилось в эти слова. — Кира, ты такой знахаркой станешь, каких этот мир ещё не видывал. Будешь лечить тех, кого никто не смог, — Зорика уже почти вытащила, а это только начало.

Она тяжело выдохнула.

— А слово это, — сказал я, кивая на землю, тебе роль назвало, кем ты становишься. Осталось научиться с этим умением управляться. А для этого — грамоту знать. Я тебя научу, если хочешь.

— Научишь, — повторила она твёрдо, без той дрожи, что была в голосе с того момента как меня разбудила.

Поднялась медленно, будто только сейчас вспомнила, что тело умеет разгибаться. Плечи, всё утро поджатые к самым ушам, наконец осели, спина, что держалась колом, расправилась, и она отряхнула ладонью колени — заодно с землёй стряхивая что-то ещё, невидимое. Прутик так и остался зажат в кулаке, будто выпустить его она пока не решалась.

— А ты правда тоже видишь? — спросила она уже спокойнее, поднимая взгляд и глядя мне в глаза.

— Вижу. Тоже буквы и слова, много слов, — сказал я. — Оттого и знаю, что с амулетами делать, что с заводом. У каждого из нас свое знание теперь внутри, говорит с нами по-разному, но, если учиться сможешь лучше понимать это.

— Пойду кашу готовить, — сказала она уже обычным голосом, деловито обернувшись на вход в избы. — Скоро всем вставать.

Ушла в дом, а я ещё постоял немного во дворе, глядя, как светлеет небо над крышами, слушая крики куриц, деревня просыпалась. Несмотря на ранний подъем и мало сна, внутри меня разливалась энергия и радость, ощущение подъема, которое я решил превратить в топливо, и сделал зарядку и растяжку, думая о том, как изменилась Кира за то время, что я ее знаю: от молчаливой и нелюдимой, что при нас не ела первое время, до теперь уже хозяйки, которая знает, что и как надо делать, а то, что она теперь знахарь скорее всего еще больше даст ей уверенности и уж точно знаний.

Позавтракали густой похлёбкой — наваристой от кореньев, пряной от грибов, что Кира замачивала заранее, ароматной от каких-то трав, которых я по запаху не опознал, только почувствовал, что-то как будто хвойное, слегка горькое, но терпкое и настолько вкусное, что съел я не только свою плошку, но и добавку попросил, Кира долила еще половинку. Разговор уже не возвращался к ночному страху — Кира то и дело поглядывала на Зорика, который спал крепко, ровно посапывая, и один раз даже улыбнулась чему-то своему, без причины, просто так. Дед ел молча, черпая неторопливо, и только когда миска опустела почти полностью, отложил ложку и покачал головой, будто сам себе не веря.

— Ну, Кира, — сказал он, — эдак ты нас разбалуешь совсем. Я такой вкус только из детства разве что помню, да в том детстве и трава была зеленее, солнце ярче, а деревья выше.

Кира смутилась, отвела взгляд, но по тому, как дрогнули у неё губы, было видно — похвалу она приняла и осталась довольная.

— Просто заметила, какие грибы у вас в лесу растут, — сказала она, — и травы разные примеряю, вкус разный они дают.

— Оно и видно, что примерила, — сказал дед, снова берясь за ложку. — Дай тебе бог здоровья за такую примерку.

Вышел на улицу и сразу увидел, что стройка за день продвинулась: крышу старого сруба уже сняли всю, разобрали до последней слеги, и по земле лежали брёвна вразнобой, каждое со своим будущим, которое определял прохор, что ходил между ними, приседая у каждого, простукивал обухом топора по торцам, слушая звук.

— Это на стройку, — Услышал я, как он сам с собой разговаривает, откладывая бревно в одну сторону, — тут труха, гнилое совсем — Другое бревно он откатил ногой, туда где лежали доски трухлявые.

Дарин и ещё двое парней перекатывали брёвна туда, куда указывал Прохор, а тот, нося уголь в руке метил на торце какие-то свои знаки — черта, крест, две черты.

— Тут паз старый, венец подгонять надо будет заново, — объяснил он, заметив, что я смотрю. — А это бревно прямое, длинное, под матицу пойдёт. А эти покороче — на простенки.

Горан стоял чуть поодаль и наблюдал молча, доверившись целиком. Силан сидел на своём привычном месте, в тени навеса, вытянув больную ногу, и лениво лузгал семечки, будто врос в это место с той самой минуты, как первый раз тут сел.

— Привет Ярка, — сказал он мне, не оборачиваясь. — День сегодня жаркий будет, вон с утра уже как забирает солнце.

Поднял голову — и небо стояло высокое, глубокое, без единой полосы дымки, какая тянется над заводскими трубами дома с самого горизонта и не сходит никогда, даже в самый ясный день. Тут не было ничего, что мешало бы смотреть, — только густая синева, уходящая куда-то в бесконечность, и редкие облака высоко-высоко, будто их нарочно развесили для красоты.

Дома, в Екатеринбурге, такого неба я не видел ни разу — там всегда стояла эта серая муть над крышами, привычная настолько, что перестаёшь её замечать, пока не окажешься там, где её просто нет.

Постоял, задрав голову, дольше, чем требовалось, и подумал не о небе даже, а о том, что окружало его снизу, — стук топоров, запах щепы, ладони, что за последние недели покрылись мозолями в тех местах, где раньше их не было, каша с грибным духом, что до сих пор чувствовалась на языке. Тут был я настоящий. Там осталась только дымка.

— Ждан, — крикнул я, ещё не дойдя до ямы, где молодняк выравнивал землю под будущий погреб. — Собирайся, едем на камни.

Ждан выпрямился, отряхнул руки, и по лицу его было видно — рад смене работы больше, гордость от того, что только он со мной внутрь ходит, распирала его.

Силан уже выводил лошадь, впрягал её в телегу неторопливо, привычными движениями одной здоровой руки, вторую подставляя лишь для упора.

— Куда вы сегодня? — спросил Горан, подходя.

— На дальние столбы, что вокруг Печищей стоят, — сказал я. — Почистить как следует, поглубже.

Горан кивнул, соображая что-то своё, потом добавил, уже вдогонку:

— Раз едете — землицы лесной прихватите с обочины, где погуще. Телегу лошадка и так везёт, чего порожняком гнать.

Взяли с собой пару лопат, топоры, немного еды в узелке, и тронулись по тракту в сторону первого столба — того, что стоял на опушке, ближе прочих.

День выдался жаркий, солнце палило уже с самого утра. Столб стоял чистым, и только у самого основания, где смыкались земля и порода, темнела тонкая полоска налёта. Толкнулся в Зону, привычно ловя миг перехода.

«Модуль защиты. Эффективность: 22%. Заземление: контакт частичный.»

Я рывком взял топор, спустился к основанию, и принялся рубить корни, что не смогли до этого убрать руками — короткими, точными ударами, стараясь не задеть прибор. Работа шла быстро — руки свежие с утра, топор острый.

«Заземление: контакт восстановлен. Эффективность: 31% (было 22%).»

Вышел из Зоны, и снаружи ждал уже Ждан с топориком поменьше — обкашивал мелкую поросль у самого основания, там, где камень открывался наружу.

В этот раз мы отчистили четыре камня. Спина изрядно гудела от работы, руки были в ссадинах.

— Гляди-ка, — сказал Ждан, когда мы уже возвращались, — за один день столько.

— Мы вдвоём же, — сказал я, — да и снаружи все чисто ж было только внутри корни немного.

— К заводу давай, — сказал я.

Силан молча свернул, не переспрашивая. Я толкнул команду пуска. Дрожь пошла по земле привычным уже гулом, и плитки снова пошли одна за другой — три, четыре, семь, десять, — ровно столько же, сколько и утром позавчера, будто агрегат наконец нашёл свой постоянный ритм и не собирался с него сбиваться.

«Режим: остановка во избежание повреждения». «Вентиляция: 65%, два канала из трёх. Формовочная линия: основная — частичная расчистка, резервная — не задействована.»

Ничего нового — те же цифры, что и вчера, только теперь я читал их вымотанным до предела, привалившись плечом к холодному боку глыбы, впрочем, несмотря на усталость, норма в 10 плит в день не могла меня не радовать.

Взял две плиты, отнес на телегу, Ждан за мной следом. Так мы собрали все, и двинулись дальше — теперь уже точно домой, без остановок.

Телега, груженая землёй, скрипела позади, и Силан правил молча, я любовался на небо, что уже наливалось вечерним багрянцем.

Домой добрались, когда во дворах уже зажигали лучины. Землю оставили на телеге, а плиты отвезли на склад к Гораны. Наконец, вошёл в дом, чувствуя, как гудит всё тело от усталости честной, когда мышцы устали, но усталость приятная, когда хочется просто сесть и не двигаться.

Кира сидела на низкой скамье у лежанки деда, держа в руке амулет, и водила им медленно вдоль дедова виска. Услышав меня, отвела амулет в сторону, отложила на колени.

— Садись, сейчас щей налью, — сказала она, поднимаясь.

У печи, в тёплой ещё золе, стоял горшок — щи в нём томились, судя по духу, что ударил в нос ещё с порога. Зачерпнула, налила в миску, добавила сверху половинку варёного яйца, положила рядом лепёшку из крупы да головку зелёного лука — и придвинула миску мне, ещё дымящуюся, с наваристым паром.

Сел на лавку, взял ложку, ощутил сначала аромат, а уж после рассмотрел, что передо мной: в миске плавали зеленые вываренные листья, видимо крапива со щавелём, кусочки мяса, и яйцо с желтым, почти оранжевым желтком внутри. Кира уже вернулась на своё место у деда, снова подняла амулет к его виску, то замирая, то снова начиная движение. Дед сидел смирно, привалившись к стене, и глаза у него были закрыты, будто он и сам старался помочь ей, а может просто дремал.

Ел щи, черпая ложкой не спеша, наслаждаясь вкусом и тем, как расходится еда теплом по всему телу — с самого завтрака, с той похлёбки, во рту не было ни крошки, а день выдался тяжёлый, топором рубил весь день да на солнцепёке.

— Ну как, — спросил я, доедая, — получается что-нибудь?

Кира отвела амулет от дедова виска, потёрла глаза свободной рукой.

— Как будто есть что-то, — сказала она, не сразу, подбирая слова. — А как будто и нет. Зону вижу — грязная она у него, у глаз, тёмная совсем. А только еле-еле туда доходит, по капле очищается.

Дед не открывал глаз, но по тому, как он чуть заметно улыбнулся, было видно — слышал, и не разочарован, а благодарен.

— Если потихоньку идёт, значит получится, — сказала Кира, откладывая амулет на колени. — Тёмное у него другое, не то, что у Зорика было, — гуще, старее. Оттого и туго идёт. Заряди его, кстати, раз доел — совсем сел, а мне ещё Зорьку с утра лечить.

Взял амулет в руку. Тянуться к системе сейчас было тяжело, будто карабкаться по лестнице после долгого дня на ногах, но толкнул ману ровным потоком, стараясь не гнать, а просто отпустить, дать уйти столько, сколько уйдёт само.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Заряд: 4% → 18%.»

Кира забрала амулет обратно, отложила на пол рядом с собой, и вдруг протянула руку к дедовой груди, где на гайтане висел его собственный, тепловой.

— А этот исправно тебе служит, — сказала она. — Носи не снимая, дед. Он тебе глаза не лечит, да только силы бережёт — оттого и крепнешь, и не болеешь.

— Сегодня поел хорошо, — сказала Кира, глядя на спящего Зорика. И для неё это была настоящая победа. — Всю кашу доел, даже добавку просил.

Доев щи, я отставил миску, и на меня навалилась такая усталость, которую я давно не испытывал. Кира всё ещё сидела у деда, и в свете очага её лицо, ещё месяц назад измученное, серое от бессонных ночей над Зориком, было сейчас просто усталым, обычной усталостью после долгого дня, без того испуга в глазах, что еще недавно жило в нем.

По одной только утренней похлёбке, да по вечерним щам, я уже мог бы сказать, как там Зорик, не спрашивая у Киры. Она благодарила не разговором — она благодарила тем, что вернулась к хозяйству: свежей соломой в углу, свежей едой, а теперь ещё и дедом, за лечение которого она взялась. Женщина, которая совсем недавно готовилась хоронить сына, а теперь варила похлебку так, что дед вспоминал свое детство.

Что-то тёплое и гордое поднялось в груди, глупое почти, мальчишеское — не зря оптику тер, не зря в пещере руку кусал, не зря столько лет на инженера учился и смог быстро понять связку пещеры с камнями. Дед скоро прозреет, я это чувствовал так же ясно, как чувствовал усталость в собственных плечах.

Я лег на солому, и веки сами потянулись вниз, и уже сквозь дрёму, где-то на самой границе сна, панель мигнула сама, без запроса.

«Развёртка системы: 9,6% → 9,8%.»

Не заметил, как заснул после этого — то ли от усталости, то ли оттого, что впервые за долгое время ничего внутри не требовало решения прямо сейчас.

Интерлюдия.

Дёма лежал в кустарнике на взгорке, там, где заросли редели и открывался вид на Печищи, и считал — дворы, людей, промежутки между постройками, как и было велено: оценить деревню, спланировать нападение, ведь прежде чем брать чужое, нужно знать, какая опасность.

Дворов — под тридцать, может, чуть больше. Часть мужиков разбирала старые срубы на дальнем порядке, часть возилась в своих огородах, пригнувшись к грядкам. Другие водили лошадь с телегой от колодца к полю — на телеге бочка, полная под край, а от неё, зачерпывая вёдрами, растаскивали воду по бороздам, сгибаясь под тяжестью на каждом шагу; работа медленная, потная, видно было даже отсюда, как рубахи на спинах потемнели. Дальше, за огородами, ещё с десяток мужиков шли цепью с косами по нескошенному лугу, и трава ложилась ровными рядами позади них, влажно блестя на солнце. Бабы — у колодца, шумной стайкой, с вёдрами, смеялись о чём-то своём. Дети носились между дворами, не пряча голоса.

Третий день уже смотрели, и с каждым днём картина повторялась одна и та же. Ни одного дозорного на подходах — ни в лесу, где не раз уже прочёсывали взглядом каждую тропу, ни собаки на длинной привязи у околицы, ни парня с колом на пригорке. Никто не сменялся у околицы по часам, никто не выходил специально проверить кромку леса. Только один человек уходил из деревни каждый день, в одно и то же время, с одним и тем же помощником — тем самым, что раньше уже примечали, невысоким, с копьём, припадающим на ногу, — и возвращался с добычей: не то охотник, не то что-то ещё, разобрать издали не удавалось. Больше — никого регулярного, никакой стражи, никакой системы.

— У нас в стойбище по трое, по четверо охотников каждый день из пещеры выходят, — сказал Дёма, щурясь на далёкую фигуру с телегой. — А тут один, да ещё с хромым при себе. Как они мясом такую ораву кормят — ума не приложу.

Тур пристроился рядом, жевал травинку, и тоже смотрел, но иначе — без счёта, просто глазея.

— Нападения не ждут, — сказал Дёма, обводя взглядом деревню ещё раз, от края до края. — Спокойно Киру возьмём, коли так дальше пойдёт.

Кулак, устроившийся чуть в стороне, хмыкнул, не разжимая губ.

— Мягкие деревенские, — отозвался Кулак. — Забраться — что в свой хлев зайти, никто и не заметит, пока в дом не сунешься. А вот выйти потом тихо — это вряд ли выйдет. Дворов не десяток, кто-нибудь да углядит, как потащим её через всю деревню, кто-нибудь да крикнет.

— Значит, отвлечь надо, — сказал Дёма.

— А лучше поджога для этого ничего нет, — отозвался Кулак, сплюнув в траву. — Домов пять спалить, и вся деревня бегать будет, вёдрами махать, не до нас им станет. Разжирели совсем тут, вон сколько зерна зреет — есть чему гореть, есть чего бояться потерять.

Дёма кивнул, соглашаясь без лишних слов.

Тур завозился рядом, отбросил траву, которую жевал, и заговорил, не глядя ни на кого, будто в пустоту, хотя оба услышали:

— А Корш-то фигуристую себе забрал, — сказал он, — нам не даёт её. А сам-то, поди, уже и мнёт её, только нам сказки рассказывает.

Кулак хмыкнул, не поднимая головы.

— Приду вечером, — продолжил Тур, и голос у него стал глуше, тяжелее, — темненькую на всю ночь заберу себе. Брыкается до сих пор, вторую неделю уже мну каждый вечер, атолько о ней и думаю.

Дёма повернул голову, глянул на него коротко.

— Твоя очередь после Гнуса, — сказал он просто. — Никаких исключений, а там хоть на всю ночь.

Дёма отвернулся обратно к деревне, не дожидаясь ответа.

— Не забудьте, — сказал он, — ваше дело — уйти, забрав полмешка большого соли. На то кристаллы дам, у Сивера для этого выделены. Нам для стойбища нужно. Соль не возьмёте — в лес можете не возвращаться, в племя вас не поведу, и баб этих с собой заберу, больше не увидите.

— Да помним, помним, — буркнул Кулак, не поднимая головы. — Каждый раз одно и то же талдычишь.

— Вы отвлекаете, — продолжил Дёма, будто и не услышал. — Соль берёте да петуха красного пускаете, сколько сможете. Я с Коршем Киру унесу, мы с другого края зайдём.

К вечеру все стянулись обратно к землянке — по одному, по двое, в том порядке, в каком расходились с утра. Ушак пришёл первым, следом Тур, а Корш с Яриной спустились с взгорка, когда солнце уже село совсем, оставив над лесом только тонкую рыжую полосу.

В землянке спали бандиты вместе с пленницами — Кулак, Шпынь, Гнус, Тур; тесно, вповалку, как получится. Корш с Дёмой и Ушаком держались наособицу, у своего костра, чуть в стороне, а на ночь уходили в шалаш, что сколотили ещё в первую неделю — жерди да лапник, но не душная землянка.

Сидели вдвоём с Дёмой, подкидывая в костёр сушняк, когда из темноты, от землянки, донёсся смех Тура — довольный, пьяный — и следом глухой, придушенный всхлип, тут же оборвавшийся.

Ярина подошла тихо, села рядом с Коршем, обхватив колени руками, и лицо у неё было бледное, застывшее.

— Не могу я это слушать, — сказала она тихо, не глядя ни на кого. — Всю ночь так будет, с Настёной этой… Спать не смогу.

Корш глянул на неё, потом на землянку, откуда снова донёсся смех, и на скулах у него дёрнулись желваки.

— Иди в наш шалаш, — сказал он коротко. — Ложись с краю, мы потом придем.

Ярина кивнула, поднялась и ушла в темноту, не оглядываясь, а Корш остался сидеть у костра, глядя в угли, и молчал дольше обычного, прежде чем заговорить снова.

Дёма подкинул в костёр ещё сушняк, вытянул ноги к огню.

— Сивер давно говорил, кровь обновить пора, — сказал он, не глядя на Корша, будто продолжал разговор, начатый ещё днём. — Едой на зиму всех не прокормим, если род не почистить, — итак хотели, троих-четверых на сторону сбыть, тому вождю из-за зубьей скалы, у него в обмен парни лишние есть. А теперь этих трёх приведём — уже пятерых отдавать придётся, не то опять голодно будет.

Корш молчал, глядя в огонь, а Дёма продолжал тем же ровным тоном, каким говорил бы про добычу или дорогу:

— Девки поплачут, повоют — оно и понятно, чужое всё, непривычное. Только оно так у всех заведено. Привыкнут, да и будут жить.

— В деревнях избы строят, — сказал Корш вдруг, не в ответ, а будто своим ходом мысли. — В домах живут. Хлеб растят. Дети у них не такие тощие, как наши.

Дёма пожал плечами, не отрывая взгляда от огня.

— Мне без разницы, — сказал он. — Я как в племя вернусь теперь— неделю буду спать с бабами, что уже понести не могут, добычу принёс — значит, заслужил. И кормить меня неделю будут, а там опять на охоту схожу. Какая мне разница, толстый у детей живот, тощий ли.

Корш взял веточку, покрутил в пальцах, бросил в костёр.

— Раньше мы духам потроха сырые клали, — сказал он, — раз в месяц, не чаще. А теперь каждую неделю ногу печёную несём, и живот у Сивера всё больше и больше.

Дёма не ответил, только шевельнул плечом — не согласие и не спор.

— Раньше мы пещеру долбили, — сказал Корш тише, — землянки ставили, хлеб растили тоже, хоть и не столько сколько сейчас смотрим в деревне. А последние годы только силой отнимаем у соседей. Не растим ничего сами.

— Так мы сильнее, — сказал Дёма, впервые повернув голову в его сторону и сжав большой кулак. — Пусть делятся, коли отстоять своё не могут. Вот приведём Киру, объединимся с тем племенем — нам ещё больше носить станут.

Больше не говорили. Огонь трещал, где-то в темноте землянки глухо заворочалась одна из пленниц, а Корш сидел, глядя в угли, и думал о чем-то, — но вслух уже ничего не произносил.

Глава 23. Второй порт

Проснулся выспавшимся — не сразу понял, почему так светло. Полежал ещё немного, соображая, и тут дошло: впервые за долгое время проснулся не от кашля Зорика и не от того, что Кира возилась с ним в потёмках, а просто выспался. Солнце за окном стояло уже высоко — не раннее, а то, что бывает часа через два-три после рассвета. Проспали.

Кира тоже ещё спала рядом, забравшись под шкуру почти вся, только нос торчал наружу да прядь волос. Потянулся, разминая затёкшую спину, и в этот момент она открыла глаза.

Сперва в них плеснулся испуг — и тут же, одним плавным движением, будто кошка, она скинула шкуру и перетекла на лавку к Зорику, положив ладонь ему на грудь.

— Всё хорошо, — сказала она через секунду, и лицо у неё отпустило. — Просто не кашляет.

Улыбнулась — коротко, не мне, а самому факту тишины, — но улыбка продержалась недолго. Кира оглядела комнату, потом окно, и по лицу было видно: она тоже только сейчас поняла, что солнце давно встало.

— Проспали, — сказала она, поднимаясь. — Сейчас быстро кашу сварю.

Пошёл умываться — во дворе, у кадки с дождевой водой, — и плеснул в лицо холодным, смывая остатки сна. Тело, ещё сонное, само потянуло на разминку — последнее время, я перешел от режима выживания, к режиму жизни, и время на зарядку стал выделять неуклонно каждое утро. Потянулся, расставил ноги, наклонился к земле, и в этот раз ладони легли на траву почти всей плоскостью, без того натяжения под коленями, что было ещё месяц назад, — до шпагата оставалось всё меньше.

Отжался от земли — раз, другой, считая уже не вслух, а просто ощущая, как тело идёт ровно, без сбоя дыхания, — и остановился только когда счёт перевалил за полсотни, а прежде и двадцать давались через силу. Подтащил от поленницы обрубок бревна потяжелее, взвалил на плечи и присел с ним несколько раз подряд, чувствуя, как ноги держат вес уверенно, не дрожа на подъёме. Тело этого мальчишки, кажется, наконец начинало слушаться не только систему, но и меня самого — с каждой неделей крепче, будто сам врастаю в него, с каждой неделей ощущая себя все лучше и лучше.

На плетне висели рубахи: моя, деда, Ждана и маленькая, Зорика. Видимо Кира вчера все их стирала, и они влажные, но чистые, колыхались теперь от ветра, ожидая пока жгучее дневное солнце их хорошенько прогреет.

Дед вышел из дома, когда я уже намеревался войти, он сел на лавку, как обычно, лицом к солнцу.

— Доброе утро Ярка, — сказал он.

Подошёл, сел рядом с ним на скамью, привалился спиной к тёплой от солнца стене.

— Доброе, дед, как ты? — спросил я.

Дед пожевал губами, будто взвешивал ответ, прежде чем его дать.

— Получше, — сказал он наконец. — Глаза-то уже не сплошь чёрные видят — тени какие-то стали, свет от тени отличаю, где окно, где темно. Раньше и того не было, одна чернота кругом стояла.

Помолчал, повернув лицо к солнцу, будто проверяя это новое чувство ещё раз.

— А в остальном — грех жаловаться, — продолжил он. — Кира кормит справно, лето пришло, еды в достатке, не то что по весне было. Одна беда — про погреб-то мы все забыли за этими хлопотами, а самое время его чинить да заготавливать. Грибы уже пошли, ягода скоро, а класть некуда.

Задумался на секунду — про погреб я и правда ни разу не вспоминал, весь ум был в заводе да в камнях, если хранить будет негде, собирать и сушить грибы нас и правда не спасет.

— Займусь, — сказал я. — к Горану схожу, как дом достроят надо первым делом, а может и раньше он кого выделит.

Дед кивнул, удовлетворённый, и снова подставил лицо солнцу, не сказав больше ни слова, — да и не нужно было.

Как вошел в избу, меня сразу окутал запах еды — тушеного мяса да вареной каши. Зорик сидел на лавке, привалившись к стене, и держа одной рукой миску с кашей, второй сам, без Кириной руки, подносил ложку ко рту — медленно, неловко ещё, роняя по пути крупу обратно иногда, но сам.

Присмотрелся к полоскам, что сохли на верёвке под свесом крыши, — тёмные, обмазанные чем-то у краёв, объемные, хоть и не толстые ломти.

— Мясо вялишь? — спросил я.

— Горан передал вчера, — сказала Кира, не отрываясь от печи. — Наш черёд подошёл — бедро косули дали, Лом добыл. И птицу какую-то, старую очень, ту я на суп пущу, а бедро — вялить, чтоб надолго хватило.

На лавке стояла миска с едой и моей ложкой, я сел на лавку, и начал неспешно есть. В каше в этот раз мяса было много, и мясной сок пропитал крупу.

Зорик, доев кашу, отставил миску сам, аккуратно, и попробовал встать с лавки — ноги подогнулись на первом же шаге, и он руками оперся о лавку, поймав себя и не упав на пол. Я дернулся помочь, видя, что он еле стоит, но Кира рукой показала мне замереть.

— Постой сам у лавки, — сказала Кира, наблюдая от печи, — пока опять вспоминай как стоять, как устанешь ложись сразу.

Мальчишка кивнул, не споря, руки его побелели от натуги, на лбу выступил пот, но глаза у него были ясные, а губы вытянулись в упрямую полоску, и он продолжал стоять, пока я доел кашу.

Вышел во двор, и жара ударила сразу, с порога. На тыквенных грядках лист вымахал уже больше лопуха, кабачки — они в это лето росли у каждого двора без разбора — лежали в траве крупные, тёмно-зелёные, и Кира теперь клала их в каждую похлёбку дневную, а крупу ели по утрам.

У колодца, уже с утра и потом весь день кто-то толкался с вёдрами. Дарин с братом подогнали лошадь с телегой, на телеге — большая бочка, и ее заливали под край, чтобы потом отвозить на поля и там растаскивать воду по бороздам. Огород без полива в такую жару сох за два дня — не полить свой, значит сгубить возможный урожай, и потому мужики, кто занимался строительством дома днем, или поливкой полей с зерновыми, по вечерам поливали свои огороды. В итоге, колодец не простаивал почти никогда, хорошо, что был глубокий и воды меньше не становилось.

Подошёл к Горану, что стоял у сруба, разглядывая уложенные венцы.

— Как идёт? — спросил я. — Когда думаешь, к концу придём?

— На той неделе уже крышу начнём класть, — сказал Горан, не отрываясь взглядом от стен. — Основу сделали, брёвна теперь быстро поднимем — самое трудное позади.

— Горан, мне ещё парни потом нужны будут, — сказал я. — Погреб-то не закончили, дед напомнил — самое время заготавливать, а класть некуда.

— Про погреб помню, — отозвался он. — Как пойдём крышу класть, часть ребят освободится — их и пошлю доканчивать, не забуду.

Кивнул, и Горан, переведя взгляд на меня, посмотрел прямо в глаза, пристально, серьёзно.

— Плиты-то хорошо идут, — сказал он. — В амбаре уже собралось изрядно. Как крышу сделаем — можно повозку брать да в Тёсово ехать, на обмен. А нам доски оттуда нужны очень — мужики вон уже в очередь записались: кому лавки обновить, кому сундук сколотить, Дарин вон баню свою старую изнутри обшить хочет, а то со стен уже труха сыплется. Все наши с пониманием, что ты для деревни делаешь, никто не отлынивает, все на твой дом идут работать. Но и сам видишь, какая пора — поливать тоже надо, а то сгорит урожай на корню, никакая плитка не спасёт.

— Спасибо! Делаю что могу, думаю, что к концу лета и плит, и досок больше станет, но работы тоже много. Я схожу в пещеру, как вернусь, надо обсудить остальные камни как очищать, что в глубине. — Рассказал я ему.

— Грача тогда найди, вместе потом приходите, — ответил Горан.

Кивнул и пошёл в сторону дома — пещера лежала дальше, за огородами, и путь туда шёл как раз мимо своего двора. Дед всё ещё сидел на лавке, там же, где с утра, лицом к уже клонящемуся солнцу.

Дедовы слова с утра — про тени, про свет, что стал отличать от темноты, — всё это время крутились где-то на краю мыслей, а сейчас, на ходу, вдруг сложились в вопрос, который я почему-то не задавал себе раньше: второй порт на кейсе, тот плоский, с рядом мелких контактов, — я так и не пробовал его ни разу за всё это время, вечно было не до того.

— Дед, дай амулет на часок, — сказал я, подходя. — В пещеру схожу, гляну кое-что.

Он снял гайтан и протянул мне, даже ничего не спросил, — доверие, которое давно перестало нуждаться в объяснениях.

Завернул амулет в тряпицу, сунул за пазуху и свернул на тропу, что вела к скальному выходу.

Путь туда я знал уже наизусть, каждый поворот, каждый корень под ногами был мне знаком, и всё равно, подходя ближе, я чувствовал то же самое лёгкое напряжение в груди, что и в первый раз.

Толкнулся внутрь привычным толчком, и камень под ногами стал ровнее, свет пошёл откуда-то отовсюду и ниоткуда конкретно, без теней в углах. Круглый стол стоял на своём месте, три стула вокруг него — так и оставались тремя стульями. Я оказался внутри, и в руках был уже не камешек на кожаной веревке, а кейс в руках. Поставил его у стола и подошёл к дальней стене, туда, где в ряд стояли гнёзда накопителей, и сразу узнал то самое, крайнее, — оттуда в ту ночь донёсся сухой, стеклянный треск, который я тогда услышал, но не успел понять, что он значит, прежде чем сам провалился в темноту. Теперь гнездо стояло тёмным, а внутри, там, где раньше сидела призма, лежали осколки.

Я резким движением присел на корточки, поддел ломиком край, и осколки посыпались с тихим, стеклянным звуком. Ломом же отбил окаменевшую корку, что натекла по стенкам ячейки за годы и выгреб всё до дна, отчистил гнездо, насколько дотянулся, и когда закончил, панель отозвалась сама, без запроса:

«Накопитель утрачен (перегрузка сверх номинала). Резерв сети ограничен одной действующей ёмкостью. Рекомендация: найти замену, соответствующую параметрам гнезда.»

Не рассыпалась сама по себе от старости — её убил я, точнее, то решение, что я принял той ночью не раздумывая, продавливая систему ради роли для Киры. Тогда цена показалась мне честной. Сейчас, глядя на пустое, вычищенное гнездо, я поймал себя на мысли, что заплатил бы её снова, знай заранее, но, теперь этот узел держался на одном аккумуляторе, что я брал из запасников, и где искать новую я пока не знал.

«Заряд накопителя: 75/75.»

Не поверил сразу, толкнулся к панели ещё раз, будто число могло измениться от повторного взгляда. Не изменилось. Просела с прежних восьмидесяти максимальных, после той ночи с ролью для Киры — но с тех пор, что я не заходил, сама набрала полный заряд, без единого моего вмешательства. Камни работали, приток был, подстанция насыщалась.

Подошёл к столу, положил ладонь на его поверхность, и карта тут же выступила сама, объёмом, разворачиваясь прямо над столешницей, — три неровных овала, каждый со своей сетью узлов внутри. Наш, ближний, светился уже ровным тускло-оранжевым почти по всему контуру, без прежних тёмно-бордовых пятен, а один из узлов на самом краю мигнул отдельно, ярче прочих.

«Модуль защиты от М-волн (№ 4 из 30, малый контур). Эффективность: 31%. Доступна калибровка.

«Подтвердить калибровку? Расход: заряд накопителя, ориентировочно 4–6 единиц.»

Я долго не раздумывал, а сразу же согласился. Узел на карте вспыхнул на секунду ярче, потом стал слегка белый. Ни звука, ни отклика под ногами — только эта тихая перемена цвета на самой карте.

«Модуль защиты от М-волн (№ 4 из 30, малый контур). Эффективность: 31% → 88%.»

«Заряд накопителя: 70/75.»

Всего пять единиц — и камень, который я чистил вручную топором да тряпкой, прибавил больше 50% эффективности. Результат невероятный, да только применить такое можно было видимо только после того, как я доводил артефакт до базового рабочего минимума, а в узле подстанции хватало напряжения на эту калибровку. Интересно, изменилось ли что с этим камнем внешне, или он так и остался пыльным камнем…

Взял кейс в руки, он лежал на ладонях тяжёлый — сколько раз я уже чистил его, сидя прямо на полу или пристроив на колени, неудобно, согнувшись. Здесь же, у ровного, широкого стола, было бы куда сподручнее — чем горбиться, как обычно, лучше разложить всё прямо на столешнице.

Подошёл к круглому столу, положил кейс на столешницу и обошёл его кругом, оглядывая заново — так, как не разглядывал уже давно, с тех самых первых недель. Три отверстия в торце стояли на своих местах: круглое, глубокое, под штырь, куда обычно заходил щуп тестера; третье, поменьше, с пластиковым фиксатором сбоку — сетевой вход, тот, что я так и не пробовал использовать. И между ними — второй, прямоугольный, плоский, с рядом мелких контактов внутри. Тот самый, что я узнал ещё тогда, в первую ночь с амулетом, и с тех пор ни разу не пробовал, что будет, если в него что-то вставить.

Тронул край стола рядом с кейсом и заметил, что прямоугольный был посередине столешницы, ровный, будто вырезанный по линейке. Такое я уже видел, только тут ничего не свисало и не торчало, а было пусто.

Я заглянул под стол снизу и провёл пальцами по её поверхности, нащупав линию стыка и слегка надавил. Вдруг я увидел, что панель поддалась внутрь и сдвинулась в сторону, открывая нишу, а в нише виднелся пучок толстых, тёмных, аккуратно смотанных кольцом кабелей. Поднял их осторожно, пропустил свободный конец через выпил в столешнице — ровно туда, где полагалось быть разъёму.

Кабелей оказалось двенадцать — пересчитал по привычке, раскладывая рядком на столе, — каждый со своим наконечником, разного калибра и формы. Не зная, что тут вообще найдётся, начал перебирать по одному, и на середине этого занятия поймал себя на мысли, что чувствую себя точь-в-точь как когда-то на Митинском рынке, перебирая зарядки для ноутбука, — каждый производитель со своим выводом, ни одного одинакового штекера, и плевать всем было на совместимость что тогда, что, судя по всему, здесь.

Сетевой опознал сразу, отложил в сторону — тот же пластиковый фиксатор, что и на самом кейсе, не спутать. Остальные одиннадцать перебирал аккуратнее, отсекая по одному признаку: сначала те, что толще нужного мне круглого отверстия, потом те, что явно тоньше. К концу перебора в руках осталось два, примерно подходящих по диаметру.

Первый приставил — не дошёл на миллиметр, край штыря упёрся в кромку отверстия, не желая садиться до конца. Отложил, взял второй, поднёс — и тот вдруг сам, будто магнитом, вошел внутрь с тихим щелчком, усевшись плотно, без люфта.

Не удержался от смешка — вслух, в пустоте пещеры. Технологии невероятные, чужой мир, артефакты, реверс инженерии до самой сути, а проблему универсальности разъёмов даже тут не решили.

«Обнаружено подключение. Зарядить? Затраты: заряд накопителя, 10 единиц.»

Много, подумал я, куда больше, чем ушло на калибровку камня. Но не мана — а мана моя и так была на нуле после всего этого дня. За пару дней сеть тут всё равно восстановит потраченное само, я уже видел, как это происходит. Согласился.

«Заряд накопителя: 70 → 60/75.»

«Малый лечебный терапевтический генератор заряжен на 100%.»

Отложил кабель зарядки, довольный уже одним этим, и, раз кейс всё равно лежал раскрытый на столе, решил попробовать и сетевой — раз уж нашёл, отчего не проверить.

Вынул штырь зарядки, вставил на его место сетевой, с тем же пластиковым фиксатором, что и на самом кейсе. Сел ровно, с щелчком, без сопротивления.

«Подключение установлено. Анализ…»

Строка держалась дольше обычного, и я представил, как где-то там, за пределами этой пещеры, прибор тянется — куда-то далеко, туда, откуда, по идее, должны приходить обновления, инструкции, всё то, чего младшему технику-ремонтнику знать не положено, а старшим узлам сети — положено.

«Связь с Эталоном: не найдена.»«Обновление прошивки: невозможно.»«Передача накопленных данных: невозможно.»

Прочитал и не сразу понял, что меня царапнуло больше — то, что связи нет (этого я и ждал, помня, как-то же самое пещера отвечала на мой запрос про бригадира), или то, что прибор вообще пытался что-то передать. Накопленные данные. Если бы связь была — что бы он отправил? Записи о деде? О тех ночах, что дед провёл, отдавая тепло чужому, полумёртвому мальчишке? Прибор копил что-то в себе всё это время, а сказать было некому.

«Возможность настройки: отсутствует.»

Сетевой порт закрылся сам, будто устал ждать ответа. Вынул штырь, отложил в сторону, и вернулся мыслью ко второму — тому, что так и остался незанятым, ради которого я вообще сюда всё это тащил.

Уже собирался закрывать крышку, когда пещера, будто сама почуяв мой интерес, отозвалась — не через кейс, а через стол, которым я его чистил, — развернув поверх столешницы то, чего с простого щупа тестера никогда не показывала:

«Малый тепловой терапевтический генератор (портативный). Класс: поддержание жизненных функций при возрастном угасании — сердце, суставы, кровоток. Рекомендуется как общеукрепляющее и поддерживающее средство при заболеваниях.»

Ну да, всё понятно — поддерживает при обычных хворях и при том, что попросту приходит со старостью, не больше и не меньше. Ничего скрытого, никакой тайны, просто честный, рабочий прибор. Готовился уже закрыть крышку, когда панель снова отозвалась, без запроса с моей стороны:

«Артефакт очищен до предела ручной обработки. Доступна калибровка.»

«Подтвердить калибровку? Расход: заряд накопителя, 15 единиц.»

Согласился, и в этот раз, в отличие от камня на карте, эффект пошёл не где-то там, вдалеке, а прямо у меня на ладонях.

Линзы вспыхнули изнутри — не отражённым светом, а собственным, ярким настолько, что пришлось прищуриться. Свет пошёл узкой полосой. А там, где полоса проходила, она просто исчезала, будто выжигалась изнутри, слой за слоем, без дыма и без запаха гари.

Следом настал черёд собирающей панели с изнанки крышки. Она вдруг налилась тёмно-багровым цветом, потом всё ярче, пока не занялась ровным, почти вишнёвым накалом, каким светится металл в кузне перед ковкой. Грязь, что въелась в неё за годы под коркой пыли, вспыхивала мелкими чёрными хлопьями и осыпалась пеплом, не оставляя после себя ни разводов, ни плёнки.

Всё это заняло не больше десяти секунд. Панель погасла, вернувшись к обычному тёмному глянцу, и линзы, когда прищур наконец отпустил, оказались прозрачными настолько, что через них было видно собственную ладонь снизу.

«Малый тепловой терапевтический генератор. Эффективность: 10,4% → 89%. Заряд накопителя: 45/75.»

Стоял, держа в руках вещь, за которую полгода назад отдал бы, кажется, что угодно, лишь бы увидеть этот самый скачок, — а тут он случился за десять секунд, да еще и без того, чтобы у меня болела голова, я просто сидел на стуле, смотрел на прибор, который теперь выглядел как новый передо мной.

Толкнулся наружу, привычным движением выходя из Зоны, — и амулет на ладони уже не был тем тусклым, невзрачным камешком, что дед носил на груди годами. Оболочка стала прозрачной, почти стеклянной, а под ней, там, где раньше сквозь мутную, засаленную плёнку ничего толком не разглядеть было, теперь влажно поблёскивала чёрная глянцевая призма — видно было каждую грань.

Постоял секунду, разглядывая эту перемену, — и побежал к дому, зажав амулет в кулаке, не заботясь уже о том, что кто-то может увидеть, как я несусь через двор с чем-то в руке.

Кира встретила меня у порога, вытирая руки о подол.

— Держи, — сказал я, протягивая ей амулет. — Полный заряд, до самого верха. Отдай деду.

Она взяла его в ладонь — и застыла. Смотрела не на меня, а сквозь камень, тем самым неподвижным взглядом, каким смотрела на амулет Зорика в ту ночь, когда впервые начала видеть что-то своё.

— Другой он совсем, — сказала она тихо, будто не мне, а самой себе. — Светлее внутри. Я его таким… я его таким никогда не видала.

Больше ничего не добавила, только продолжала держать амулет на весу, ошарашенная, не решаясь пока ни убрать его, ни отвести взгляд.

Со стороны стройки уже шёл Грач, слегка приволакивая ногу, и, не здороваясь, сразу перешёл к делу:

— К Горану идти надо, — сказал он. — Насчёт похода договориться, пока не стемнело.

— Сходим, — сказал я. — Только сперва до камня у леса — того, что мы днем чистили. Надо и тебе на него посмотреть, прежде чем к Горану.

Грач глянул на меня с лёгким недоумением, но не спорил, и мы вдвоём свернули на тропу, что вела к опушке.

Пришли к опушке, и разница была видна ещё издалека. В широком кольце вокруг камня — там, где раньше только начинала желтеть трава после чистки, — теперь стояла полная сушь: листья на ближних деревьях свернулись и пожухли, будто их не поливало лет десять подряд, кустарник осыпался мелкой сухой трухой при первом же прикосновении ветра.

Сам камень стоял посреди этого мёртвого кольца, и на него теперь было даже не по себе смотреть. Оболочка сделалась прозрачной, острые грани резали свет ровными, чёткими линиями, а внутри, за стеклом, глухо и хищно поблёскивала чернота — не тёплая, живая темнота, а что-то плотное, глянцевое, явно неживое. Никакого сходства с лесным валуном больше не было — стояла инородная конструкция, которую природа никак не смогла бы породить сама.

Грач остановился шагах в десяти, не решаясь подойти ближе сразу, потом всё же подошёл — тронул ближайший куст, растёр сухой лист между пальцами, присел, пощупал землю у корней.

— Что с камнем, — сказал он, не оборачиваясь, скорее себе, чем мне.

Прошёлся вдоль края мёртвого кольца, трогая то один ствол, то другой, будто проверял, не почудилось ли.

— Лес тут отступает, — сказал он наконец, поднимаясь. — Теперь чистить не надо будет. Камень сам лес давит.

— Камни так и задумывались, — сказал я. — Должны лес давить, чтоб не наступал, да ещё питать тот, что плиты делает, — заодно, из одной сети.

Грач помолчал, разглядывая сухую кромку кустарника, потом кивнул своим мыслям.

— Раз чистить не надо, — сказал он, — руки у мужиков свободные будут. Не всей же деревней вокруг этого камня с топорами толочься теперь.

Пошли обратно к деревне, и Грач, против обычного, шёл быстрее меня — прихрамывал сильнее, чем всегда, но темп не сбавлял, будто тело само рвалось вперёд, обгоняя привычную осторожность хромой ноги.

— Ты что такое научился делать, — сказал он вдруг, не оборачиваясь, — что камни этак давить лес заставляешь?

— Я просто понял, как их чинить надо, — сказал я.

Грач фыркнул коротко, не то усмехнувшись, не то просто выдохнув — не поверил, кажется, ни единому слову, но и спорить не стал, только покачал головой и зашагал ещё быстрее.

У самой околицы навстречу попался Кузьма — тащил на плече охапку дранки, и, завидев меня, тут же остановился, перегородив тропу.

— Слышь, Ярка, — начал он, — а когда в Тёсово-то поедете? Мне доски нужны, обещали ведь, лавку старую сменить давно пора, да и…

— Кузьма, отстань со своими досками, — оборвал его Грач, не сбавляя шага и почти толкнув мужика плечом, чтобы протиснуться мимо. — Ты не представляешь, что творится. К Горану бежим, дело поважнее твоих досок есть.

Кузьма опешил, проводил нас взглядом, так и не донеся до конца свою мысль, а Грач уже шагал дальше, не оглядываясь, будто и не заметил, что кого-то обидел на ходу.

Горан стоял у сруба, разглядывая уже поднятые венцы, и, завидев нас с Грачом обоих сразу, да ещё запыхавшихся, отставил в сторону топор.

— Что стряслось? — спросил он, оглядывая нас.

— Ярка позвал показать, — сказал Грач, ещё не отдышавшись толком. — Научился как-то настраивать их, камни эти. Пойдём, говорит, к дальнему, что за опушкой.

— Ну и? — спросил Горан, не дождавшись продолжения.

— Дошли. — Грач перевёл дух, утёр лоб рукавом. — Камень другим стал.

— Каким ещё «другим»?

— Грани острые. Снаружи прозрачный, не как камень обычный, непонятное что-то. А внутри чернота — не как раньше, новая какая-то, глянцевая.

— Ну и что, ну другой и что с того?

— Лес там другой Горан, сушь кругом. Широким кольцом. Будто десять лет засухи разом легли. Отступает лес сам, без нашей чистки, без топора вовсе.

Горан помолчал, соображая, потом сел на бревно, отложил топор в сторону, начал говорить медленно, тщательно каждое слово проговаривая.

— Это что ж выходит, — сказал он, — коли так каждый камень сдюжим, мужикам вокруг них с топорами каждую неделю ходить не надо станет вовсе?

— Не надо, — сказал Грач. — Время у людей высвободится.

Горан почесал бороду, и по лицу видно было, как он уже сам докручивает мысль дальше.

— Не переживать, что рук на посадки не хватит, — сказал он, будто размышляя вслух. — Можно и лес валить начать, избы старые менять. Не всё же нам старьё разбирать без конца.

Горан опять почесал бороду, оглядел меня уже другим взглядом — прикидывающим, оценивающим.

— Ярк, все так сможешь? — спросил он. — Не один же раз это было?

— Думаю, что да, — сказал я. — Надо ещё пробовать, но, кажется, понял, как делать нужно.

Горан кивнул, принимая это, и замолчал дольше обычного, глядя куда-то в сторону леса.

— Горан, а помнишь, мечтали мы с тобой, — сказал вдруг Грач, — дальние-то очистить когда-нибудь?

— К дальним мужики и дойти не могут, — отозвался Горан, качнув головой. — Лес давит там, страшно соваться глубоко, вот и берём с краю, что под руку попадёт.

— Горан, лес давит, — сказал я. — Но если очистить как надо дальние камни, давить перестанет. Смотри: если лицом к тракту стать, там, где он в деревню входит, — направо от него до речки будет считай половина круга, а от речки обратно к тракту — другая половина. Очистим сперва правую сторону, до речки, — мужики уже в тот лес смогут ходить. А как доберёмся до левой, что от речки обратно к тракту, — и туда откроется. Камни те, они лес держат: почистим их — и лес весь наш станет, все туда ходить смогут.

Горан замер на месте, брови у него поползли вверх, а рот приоткрылся, будто он забыл, что собирался сказать.

— Тогда хоть всей деревней ходи, — сказал он медленно, будто ещё сам не до конца верил своим словам. — Не только охотникам, как сейчас, а всем. Каждый закуток обшарить можно. Грибов, ягоды — сколько никогда не бывало. И кристаллов небось насобирать выйдет, коли земля откроется вся, не одна опушка.

Помолчал ещё, потом посмотрел на меня уже другим взглядом.

— Тебе для этого чего надо?

— Ждан со мной обязательно, — сказал я. — Один камни чистить не потяну, дальние заросли небось.

Горан кивнул, не переспрашивая.

— И Силан на телеге, — добавил Грач. — Хворый он, да мужиков организовать умеет, а с самострелом обращается справно — каждое утро вижу, как тренируется. Случись кто из чащи выскочит — прикроет.

— Дам Силана, — сказал Горан. — Да ещё пару мужиков в помощь пошлю — просеку прорубить, чтоб телеге ходу было.

Задумался на секунду, и лицо у него разошлось в довольной, почти хитрой улыбке.

— А брёвна с той просеки не бросать, — сказал он. — Домой везти, складывать в ряд. За зиму высохнут, а тем летом уже новую избу ставить можно — у Панкрата вон дом совсем плох стал, пора обновлять, да и начинать лучше со старых домов, чтоб самые худшие первыми поправить.

— Когда выходить сможем? — спросил я.

— Через два дня, — сказал Горан, прикинув. — Раньше крышу не закончим, мужиков от стройки не оторвать.

Повернулся к Грачу, оглядел его хромую ногу.

— А ты дойдёшь? — спросил он. — Вижу, давно уже ходишь по деревне, да всё ж не по лесу это, там иначе.

— Дойду, — сказал Грач. — Хожу уверенно уже, только не быстро.

— А далеко сразу не суйтесь, — сказал Горан, впрочем, без особой тревоги в голосе. — Грач, ближайший же от тракта налево, через овраг да осинник?

— Ну да, наверное тот, — сказал Грач, почесав затылок.

— Вот туда и идите, — сказал Горан. — Как с первым всё пройдёт гладко, так и с остальными начнём.

Грач кивнул, соглашаясь, — план и без лишних слов укладывался ровно так, как всем нам казалось разумным.

— А, — спохватился Горан, будто вспомнив по ходу разговора. — Плиты у нас хорошо идут, в амбаре уже прилично набралось. Дней через пять-семь, думаю, надо в Тёсово опять ехать, на доски меняться, пока запас не залежался.

— Если всё нормально пройдёт, — сказал Грач, — два-три дальних камня за это время очистить успеем. Глядишь, и начнём уже грибы да ягоды обирать, пока вы в Тёсово будете.

Дома Кира уже хлопотала у печи, и когда я вошёл, тут же поставила передо мной миску — похлёбка, погуще обычной, с той же дичью, что и утром.

— Погоди, — сказала она, придержав меня за руку, прежде чем я взялся за ложку, и положила рядом на доску два корешка с клубнями — белые, промытые дочиста, ещё сыроватые на вид. — Самые ранние созрели сегодня. Попробуй.

Руку не отпустила. Смотрела не на меня, а куда-то на стол, будто там было проще держать взгляд, чем на моём лице.

— Зорик на улицу сам вышел сегодня, — сказала она, и голос у неё дрогнул на середине слова. Замолчала на секунду, сглотнула. — Я неделю назад просила тебя не брать амулет для него. Помнишь? Раньше я думала по-другому.

Она подняла наконец на меня глаза полные слёз.

— А он сам вышел. Сам. И дед сказал, видит уже, где огонь горит. Я и сама теперь амулеты понимаю, не щупаю вслепую.

Сжала мою руку сильнее, коротко, будто боялась, что слова не удержат того, что она хочет сказать.

— Спасибо тебе. Цель в жизни мне вернул.

— Верь мне, Кира, — сказал я. — Верь мне всегда.

Она молчала секунду, потом вдруг осела на пол у моих ног и уткнулась лбом в мою руку, всё ещё сжимая её обеими своими.

— Ты знаешь, а я сразу тебе поверила, — сказала она, не поднимая головы. — А теперь и вся душа с тобой.

Помолчала, потом подняла голову, и взгляд у неё был другой — не тот, что смотрит с благодарностью, а тот, что разглядывает заново, будто впервые толком увидела.

— Я же знаю, ты другой, — сказала она. — Видала пацанов в пятнадцать лет — и в племени, и тут, по деревне бегают. Хорошо если помогают, а то и просто баловство одно на уме. Ты не такой. У меня теперь глаза по-новому видят — не только тело чужое, а ещё и кто как себя ведёт, и когда. С того дня, как пришли, ты всё работаешь — плиты, доски, камни эти. Горан говорит, деревенские говорят — все примечают, что ты другой. Да я и сама уже без чужих слов вижу.

Не нашёлся, что на это ответить сразу — сидел, держа в одной руке ложку, другой чувствуя тепло её лба сквозь пальцы и влажный след слёз, что намочили всю руку, — и не знал, куда девать взгляд, и что говорить, как и в прошлой жизни, женские слезы вводили в тупик, да только там не верил я в их искренность, а тут не сомневался. Но все равно молчал, и только гладил Киру по голове рукой, отложив ложку, да и забыв про нее.

— Ешь, — сказала она наконец, поднимаясь с пола, и провела тыльной стороной ладони по глазам, коротко, будто вытирая то, что всё же успело пролиться. — Похлёбка стынет.

Дикий чеснок был острый настолько, что в первую секунду у меня перехватило дыхание, а в следующую рот будто обожгло изнутри, до самого нёба.

Ел ещё, откусывая по чуть-чуть, заедая похлёбкой, глаза слезились, во рту всё ещё горело, а я не мог перестать улыбаться этому нелепому, огненному счастью.

Кира присела рядом на лавку. Она задумчиво глядела, как я мучаюсь и смеюсь одновременно, и в какой-то момент не выдержала — рассмеялась сама, впервые за долгое время легко, без тени тревоги за плечами.

Уснули дед и Зорик, как обычно, рано, и в доме стало тихо, только угли потрескивали да сверчок где-то за печью не унимался. Лежали рядом на соломе, и Кира зашептала, почти не разжимая губ, будто боялась разбудить кого-то из спящих даже шёпотом.

— А Зорику амулет теперь тоже сможешь так зарядить? — спросила она. — Как дедов, до самого верха?

— Да, — сказал я так же тихо. — Теперь смогу.

— Тогда точно поправится, — сказала она, и в голосе у неё не было и тени сомнения, будто это уже решённый, свершившийся факт, а не просто надежда.

Нашла в темноте мою руку, взяла в свою, и так, не разжимая пальцев, мы и уснули оба.

Глава 24. Бахча

Вышел во двор ещё затемно, прихватив свёрток с амулетом Зорика, что Кира отдала мне ещё накануне ночью. В пещере разложил его в Зоне — и хоть видел этот прибор уже не в первый раз, каждый раз заново удивлялся несоответствию: снаружи камешек на шнурке, что ребёнок носит на шее не снимая, а тут — целый передвижной аппарат ростом с меня самого.

Коммутатор рядом стоял иначе, чем я помнил, — стрелка держалась не на «общем человеке», а на «капле», значке крови. Как Кира вообще умудрилась это переставить, не заходя в Зону, — оставалось только гадать; видно, её собственная система позволяла ей что-то, чего моя не могла объяснить мне даже приблизительно.

Подключил зарядку — кабель на этот раз не подошёл сразу, штырь на аппарате оказался другого калибра, чем у дедова, и пришлось перебрать связку заново, прежде чем нашёлся нужный. Зарядил от сети до полного, а после, раз уж прибор всё равно стоял передо мной, попробовал и калибровку.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Эффективность: 3% → 58%. Заряд: 100%.»

Меньше, чем у дедова, но и прибор был другой — сложнее, многоканальнее, с начинкой, до которой калибровка, судя по всему, дотягивалась не вся целиком. Даже так — двадцатикратный скачок, и я не мог сдержать короткой, довольной усмешки, представляя, как обрадуется Кира, и насколько быстрее пойдёт лечение Зорика и Деда.

Вернулся, положил свёрток у порога и только потом взялся за разминку, привычную уже почти до автоматизма.

Отжался, потянулся, растянулся на траве до самого шпагата — не дотянул на ладонь, но с каждым разом всё ближе.

Вошёл в дом, и запах ударил в нос ещё с порога — густой, жирный, с чесночным духом поверх всего остального. Кира жарила на плоском камне у печи разом всё, что было под рукой: молодые кабачки кольцами, дикий чеснок, порезанную репу, грибы — и всё это заливала яйцом сверху.

Белок схватывался быстро, побелев по краям, а желтки так и оставались мягкими, покачиваясь при каждом движении сковороды, — и когда она наконец разрезала их ложкой, они потекли вниз, пропитывая всё жаркое насквозь, отдавая ему не только свой солнечный цвет, но и вкус, смешивая всё разом в одно.

Сел, зачерпнул сразу с угла, где корка подрумянилась сильнее всего, — и первым в рот хлынул жидкий желток, обволакивая нёбо мягкой, тёплой сладостью, следом ударил резкий, почти злой дух чеснока, а уже за ним, будто извиняясь, подступила сладость кабачка, гася этот пожар мягкостью.

Вот, значит, почему деревенские так ждали лета все эти месяцы, — не просто тепло и не просто урожай, а именно это: стол, ломящийся от всего разом, после долгих месяцев одной каши. Когда я жил в городе, в моей прошлой жизни, продукты были в магазине всегда, и я никогда не ценил их так высоко. А тут, ощущая во рту весь этот букет, после долгих дней постной каши, я был готов кричать и танцевать от радости вкуса.

Дверь скрипнула, и на пороге показался Ждан, принюхиваясь, ка будто шел на запах прямо с улицы.

— Мам, — сказал он, плюхаясь на лавку без приглашения, — а у тебя вкуснее выходит, чем у Олёны.

Кира фыркнула, не отрываясь от печи.

— Ну хоть стряпню оценил, — сказала она, не оборачиваясь. — Не зря двенадцать лет тебя кормлю. Руки мой да садись живее, нечего у порога торчать.

Поймал себя на мысли, что не сразу понял, что вижу: то ли подросток тянется казаться взрослее, набивая себе цену перед матерью, то ли, наоборот, самому Ждану хватило духу вернуться на родной завтрак и не постесняться сказать вслух то, что думает, — а это уже само по себе не мальчишеская черта.

Доев, поднялся, вышел за порог, где оставил свёрток с амулетом, и вернулся, протягивая его Кире через стол.

— Держи, — сказал я. — Полный, зарядил полностью утром.

Она взяла камень в ладони, и на секунду замерла — разглядывала его так же, как в тот раз с дедовым, узнавая и не узнавая одновременно. Потом подняла на меня глаза, и не успел я ничего сказать, как она уже была рядом — обеими руками обхватила за шею, прижалась крепко, будто боялась, если разожмёт руки, всё это окажется неправдой.

Не отстранился, только неловко похлопал её по спине, не зная толком, как реагировать.

За окном заскрипела телега, и следом раздался голос Силана:

— Прыгайте внутрь, время не ждёт!

Вышел, и во дворе уже стояла лошадь, запряжённая в телегу, — Буланка, как её звал Силан, отъевшаяся за последние недели заметно лучше, бока округлились, лоснились на солнце. Едва Силан тронул поводья, она рванула с места сама, не дожидаясь понукания, — приплясывала, перебирая ногами чаще нужного, и Силану пришлось придержать вожжи покрепче, осаживая нетерпение, которого у неё явно накопилось с избытком за последние сытые недели.

Телега скрипела впереди, Силан правил неторопливо, придерживая вожжи одной рукой, а Грач сидел рядом с ним, вытянув больную ногу вдоль борта, — берёг её на потом, зная, что дальше придётся идти самому. Мы с Жданом и двое мужиков-лесорубов, Дарин да ещё один, помоложе, шли следом пешком следом, берегли силы Буланки на обратный путь с бревнами.

Дорога шла привычная — тракт, потом свёрток в сторону, где колея становилась всё уже, а деревья по сторонам всё гуще. Разговор не клеился, все берегли дыхание для дальнейшего, только Ждан изредка перебрасывался словом с одним из лесорубов про то, как класть венцы.

На развилке, где тракт заканчивался и дальше начиналась только тропа, Силан вдруг натянул вожжи, остановил телегу и повёл плечами, будто стряхивая что-то с себя.

— Ухо горит, — сказал он, оглядываясь на лес позади. — Не нравится мне это. Будто взгляд чужой на спине держится, а обернёшься — никого.

Никто из парней не удержался — заулыбались, зашушукались.

— Силан, да тебя русалка в лесу заждалась, — сказал Дарин, толкнув товарища локтем. — Засиделся без бабы, вот уже и мерещится.

Грач не улыбнулся вместе с остальными.

— Как вернёмся — скажешь, где именно почуял, — сказал он. — Схожу гляну, что там за следы.

Пока Силан унимал лошадь, я огляделся — тут ещё держался обычный лес, знакомый: берёзы вперемешку с осиной, подлесок редкий, солнце достаёт до самой земли пятнами. Дальше, там, куда нам предстояло идти, кроны смыкались плотнее, и свет там стоял другой — зеленоватый, будто процеженный сквозь два слоя листвы вместо одного.

Силан остановил телегу, огляделся.

— Место тут удобное, — сказал он. — Дальше густо растёт, а тут и деревья положить можно, и телегу развернуть после, когда гружёная будет.

Дарин с товарищем взялись за топоры — валить лес на границе тропы, там, где Горан велел рубить просеку, а заодно и грузить телегу на будущее. Силан остался при лошади, устроившись поудобнее на облучке, вытянув больную ногу, — сторожить да ждать, пока мужики управятся.

Мы с Грачом и Жданом пошли дальше одни, вглубь, туда, где деревья смыкались плотнее. Стволы здесь стояли старые, в два обхвата, кора потрескавшаяся, замшелая с северной стороны. Птичий гомон не стихал — наоборот, где-то в кронах шла возня погромче обычной, будто дичи тут было куда больше, чем на подходе к деревне, непуганой, привыкшей к тому, что люди сюда не заходят. Дятел долбил без остановки, где-то в стороне хрустнули ветки под чьими-то тяжёлыми лапами, и Грач один раз резко остановился, вслушиваясь, прежде чем махнуть рукой — идём дальше.

Шли уже около часа, лес густел с каждым шагом, когда в голове проступило лёгкое, едва уловимое подрагивание — так система напоминала о себе, не дожидаясь прямого запроса.

«М-источник обнаружен, 40 метров, азимут 30°.»

Свернул с тропы, разгрёб мох у корней старого пня — и под слоем прелой листвы блеснуло что-то тёмное, маленький камень черный, с острыми гранями, что-то что не может быть органикой.

— Кристалл, — сказал я, поднимая находку на ладони.

Грач подошёл, взял камень, повертел в пальцах, и на лице у него расползлась улыбка, редкая для него.

— Хорошая примета, — сказал он. — Даже не начали толком, а уже что-то есть. Неплохо-неплохо!

Ждан присвистнул, довольный не меньше, и дальше пошли уже веселее.

Едва углубились дальше, панель отозвалась сама, без запроса, — так бывало при входе в места с повышенным фоном:

«М-фон: 6,8 мкВт/м². Рекомендуемое нахождение: ограниченно.»

К полудню сделали привал. Организм требовал хоть немного отдыха. Грач присел на поваленный ствол, вытянул больную ногу, огляделся. Сквозь редкий просвет в кронах падал столб света, полный медленно кружащейся пыли и мошкары, — и Ждан, не удержавшись, попробовал поймать пятно света ладонью, как ловят солнечных зайчиков дети, а не измотанные жарой подростки.

— Меньше половины прошли, — сказал Грач.

Подумал о том, что «большой контур», как называла его пещера, и вправду оказался куда обширнее «малого» — не в разы даже, судя по темпу, а на порядок больше в одном только направлении.

Посидели минут двадцать, попили воды из фляг, перевели дух — Грач морщился, разминая колено, но жаловаться не стал. Потом двинулись дальше.

Через час панель снова отозвалась:

«М-фон: 11,2 мкВт/м². Рекомендуемое нахождение: ограниченно.»

Пошли дальше, и минут через двадцать Грач тронул меня за плечо, кивнул на Ждана.

Тот шёл через силу, бледный, губы побелели, и его заметно шатало на ровном месте — ноги ставил неуверенно, будто под ними была не тропа, а что-то зыбкое.

Взял его под руку, перехватил вес на себя, и дальше пошли так — Ждан, повиснув на моём плече, переставлял ноги через раз, а я старался держать шаг ровным, чтобы не тащить его, а вести.

Когда лес наконец расступился перед камнем — тем самым, что почти скрылся под мхом и подлеском, — панель отозвалась разом:

«М-фон: 14,1 мкВт/м². Рекомендуемое нахождение: ограниченно.»

Усадил Ждана у подножия, привалив спиной к сухому стволу, — тот держался на одной решимости, глаза слипались, но сидел прямо, не заваливаясь.

Тронул камень ладонью, и панель тут же отозвалась ещё раз:

«Модуль защиты от М-волн. Режим: деградированный. Эффективность: 9% от номинала. Заземление: потеря контакта — узел отключён от сети. КПД собирающей оптики: ~5%.»

Толкнулся внутрь привычным движением, увлекая за собой и Ждана, — тот держался на ногах еле-еле, и снаружи оставлять его одного, в таком состоянии, посреди леса с высоким фоном, было бы неправильно. Я осторожно усадил его у ближайшей стены Зоны, зачерпнул холодной воды из ведра и брызнул ему в лицо.

От неожиданности и смены температур Ждан на секунду встрепенулся, глаза стали чуть яснее. Он поднял голову, взгляд стал свежее.

— Спасибо, — сказал он тихо. Сил на большее не было. Усталость давила на виски.

Я решил, что первым делом возьмусь за корни — и с первого же удара почувствовал разницу. На ближних камнях топор рубил обычное живое дерево обычное, тут же лезвие входило туго, как в спрессованную временем древесину. Удар давался с трудом. Корень пружинил под ударом, будто отбрасывая топор назад, и щепки отлетали мелкие, скупые — там, где на молодом корне сходила бы крупная стружка. Пятьдесят лет, не меньше, — прикинул я, вбивая топор снова и снова в одно и то же место, чтобы хоть немного продвинуться вглубь.

Разделавшись с корнями, я повернулся к самой панели. Ждан подал мне ветошь.

— Намочи, — сказал он коротко.

Я увидел его белесое лицо, зубы были крепко сжаты, и сам он уже пристраивался на коленях рядом, готовый тереть наравне со мной, а не просто смотреть. Торопился.

Намочили ветошь привычным уже движением, подождали немного, пока влага возьмётся за верхний слой, и начали оттирать. После стольких камней обсуждать было особо нечего — руки сами знали, что делать, сколько ждать, с какой силой вести. Работа шла небыстро, но качественно, и оптика светлела прямо на глазах, слой за слоем возвращая себе тот самый глубокий, хищный блеск, что скрывался всё это время под грязью. Дело шло неплохо.

Толкнулся наружу, привычным движением возвращаясь в обычный, шумный мир. Ждан сидел у камня, но уже без прежней вялости — обдирал мох снизу, там, где рука дотягивалась без лишних усилий, помогая хоть чем-то, раз на большее сил пока не было.

Я увидел, что Грач уже успел свалить одну берёзку, что нависала над камнем сбоку, оттаскивал ствол в сторону, освобождая свет. Обошёл камень с другой стороны, где темнела молодая осина, перехватил топор поудобнее и взялся за неё сам.

Лезвие вошло в ствол легко, почти без сопротивления, не то что корни внутри Зоны. Три удара, и осина подалась, накренилась, а на четвёртом рухнула с треском, ломая по пути мелкий подлесок. Системный топор рубил дерево так, будто оно само хотело поддаться.

На панели высветилась строка:

«Модуль защиты от М-волн. Эффективность: 27% (было 9%). Заземление: контакт восстановлен.»

Собрали инструменты, подхватил Ждана под руку — тот держался чуть увереннее, чем на подходе, но всё равно опирался всем весом, — и тронулись в обратный путь.

Грач пристроился рядом, оглядывая парня со стороны.

— Хорошо ещё, что вот так держится, — сказал он, — не в отключку. Пообвыкнется — легче пойдёт, я по себе знаю, первые разы всегда тяжелее всего дались.

Не успел ничего ответить, как в голове снова прошло знакомое подрагивание — пассивный отклик, сработавший сам собой, без всякого моего усилия.

«М-источник обнаружен, 60 метров, азимут 200°.»

— Там кристалл, — сказал я, останавливаясь. — Постой с Жданом, я мигом — сбегаю и обратно к вам.

Грач кивнул, принимая Ждана на себя, — тот привалился к нему боком, не споря.

Метнулся в сторону, по азимуту, что дала панель, разгрёб мох у приметного пня и выковырял камень — такой же тёмный и гладкий, без прожилки, мелкий, но всё же кристалл. Взял в руку, вернулся бегом, отдал Грачу и взял на себя Ждана снова, так и пошли дальше уже втроём.

Грач шёл, прислушиваясь к лесу вокруг — не знаю, что он мог услышать, а я не слышал ничего, лес как лес.

— Как мы идём да шумим, — пробурчал он, явно недовольный — весь лес про нас уже знает. Дичи не взять мне сегодня, вы топаете как стадо слонов, не в этот раз мне за зверем отходить — видать, в другой раз получится.

Интерлюдия – то же время, деревня Печищи.

Кира сидела на низкой скамье с краю двора, спиной к дому. Она устало штопала прохудившуюся рубаху, рубашки постираны, высохли, самое время заштопать их разом все. Это была привычная для нее работа. День стоял жаркий, полуденный, деревня притихла — кто спал после обеда, кто отлёживался в тени, и даже собаки не лаяли. Чуткий слух ее уловил не кашель ребенка, а шуршание неподалеку, и когда она уже начала вставать Кира услышала то, что никак не ожидала.

— Это я, Корш, сиди как сидела, — сказал он тихо, едва разжимая губы, так, чтобы звук не улетел дальше, чем нужно. Стало жутковато.

Кира дёрнулась — игла замерла в ткани, спина напряглась, — села обратно. Только чуть склонила голову набок, будто прислушиваясь к ветру, а не к голосу.

— Сиди как сидела, — повторил он. — Не смотри сюда. За деревней вашей давно наблюдают, не только я. Мы в бахче — отсюда не видно, только не оборачивайся, и виду не подавай, что говоришь с кем-то. Этот шепот изрядно напугал девушку.

Корш лежал в борозде между тыквенных плетей, вжавшись в землю, и Ушак рядом с ним старался не дышать громко. Листья закрывали обоих почти целиком, только узкая щель давала обзор на двор.

Кира замерла на секунду, потом снова взялась за иглу, пальцы задвигались чуть быстрее прежнего.

— Сколько вас? — спросила она тихо. — Кого послали?

— Я да Ушак тут, в бахче, — сказал Корш. — Дёма с мужиками, что по дороге подобрали, из лесу на вашу деревню смотрит, с другой стороны.

Кира молчала, обдумывая это.

— Меняться хотим, — сказал Корш. — Соли нет у нас совсем, еды мало. Оттого и смотрим, как вы тут.

— А чего сразу к старосте не пошли меняться, — спросила она, — раз только соль вам нужна?

— Мужиков по дороге встретили, — сказал Корш, помедлив. — Сказали, деревни иной раз грабят таких, кто меняться приходит, — заманят, обманут, а то и хуже. Решили сперва посмотреть, что за место, да тебя увидели. Оттого и ползём в бахче, а не идём прямо в ворота.

Кира хмыкнула коротко, и снова замолчала.

— А ты как, Кира? — спросил Корш, помолчав. — Живёшь как? Не хочешь ли вернуться?

Она не ответила сразу — воткнула иглу в ткань, подняла глаза наверх, глядя на кроны дальних деревьев, на лазурит неба выше них, слегка улыбнулась краями губ.

— Прижилась я тут, Корш, — сказала она наконец, и голос у неё был ровный, твёрдый, исключающий сомнения. — Ждан при деле теперь — камни чистит с Яркой, да на стройке помогает, мужики его своим считают уже. Горан, староста, еды нам вдоволь дал, грибы сушим, скоро погреб выкопаем. Дед меня дочерью зовёт, не приживалкой какой. Лечу кого могу, травы лесные собираю.

— Дом вон ставят, — сказала она, кивнув, и показывая рукой в сторону сруба. — Всей деревней ставят, как одна семья. Ярке ставят — за то, что завод запустил что плиты делает, да у соседей что доски. Все потом туда переедем.

Ушак завозился в бахче, выглядывая одним глазом сквозь ботву, не удержался:

— Вон он, дом-то, — прошептал он. — В два этажа никак? Зачем такой высокий?

— Затем, что скотину внизу держат, — сказала Кира, не поворачивая головы, будто и не услышала шёпота напрямую. — А сверху сами живут, теплее так.

Корш смотрел на сруб через листья — высокий, ладный, венец к венцу, а вокруг него суетились мужики, весело перекрикиваясь. Смотрел дольше, чем нужно было для простого разглядывания, не отводя глаз, и рука, которой он держался за стебель тыквы, сжалась крепче, до белых костяшек.

— Дети у нас сытые все, — сказала она. — Каждый день едят вволю. Я такого в стойбище и не упомню, чтобы каждый день. Да и не в каждой деревне так — с обозом шли, насмотрелась: где и хуже нашего стойбища живут, где детей по осени считают, сколько до весны доживёт. Печищам просто свезло — Ярка завод запустил, да камни по-новому чистит, а Грач по весне в лесу кристаллы находил, торговец вон сколько соли за зерна на посадку дал, да Горан крепкий хозяин. Вот теперь как. В других деревнях очень плохо бывало, Вейн иногда так и говорил, что люди выживают, голодают, болеют живут и дети все тощие.

Ушак притих на секунду, раздумывая над сказанным, потом не выдержал и снова заговорил:

— Каждый день всегда вволю? Вот это да!

— Ярка ещё вот что умеет, — сказала Кира, и в голосе у нее почувствовалось какое-то тепло. — В человеке что-то есть, оно подсказывает, как лечить. Я теперь вижу хворь по-новому. А ведь раньше такого не было. Только травами занималась. Непривычно для меня это. Но так удивительно.

Корш молчал. Он сжал стебель тыквы в руке так, что тот хрустнул. Волнение чувствовалось в нем сильно.

— Кира, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Я не только за солью пришел. Сивер послал спросить...вернее велел передать. Хочет тебя замуж отдать за вождя, что за зубьей скалой живёт. Племена хочет объединить. Вот ведь как. Вот такая новость у меня.

Кира напряглась и остановилась за шитьем. А когда она вновь заговорила, в ее голосе слышалась злость. Говорила она тихо, но голос выдавал ее негодование. В воздухе повисло густое напряжение.

—Опять решают за меня. Здесь я сама решаю, Корш. Сама. Лечу кого хочу, хожу куда хочу. Я сама себе хозяйка.

— Я не за этим... — начал он, но она перебила, всё так же тихо, всё так же зло:

— За этим. Ты передать пришёл. Так и передай — не пойду. Хоть режьте, хоть проклинайте.

Корш молчал, не находя, что на это ответить, — а она вдруг выдохнула, будто с одной злости соскользнула на другое, более глубокое. Напряжение нарастало.

— Знаешь, почему я тут останусь, даже если Ярка с дедом меня погонят? — сказала она уже спокойнее, хоть и не менее твёрдо. — Ярка поверил, что Зорика спасти можно, когда я сама веру потеряла. Я уж прощаться с ним начала, а он — нет, идём в пещеру, попробуем. Дал мне знания, силу дал. Сам на то силы потратил так, что потом два дня шатало его, а я теперь вижу то, что не знала раньше, и мать моя не знала.

Помолчала, и голос у неё дрогнул, ушёл куда-то глубже, дальше в прошлое.

— Мать моя травницей была, — сказала она. — Деревню держала, как нитка бусины держит. Всех лечила, никому не отказывала. Голод тогда случился у нас — зерно не родило. Так мы в лес ушли, семьёй жили, помогали друг другу, грибы растили, землянки ставили. Мать покуда жива была племя и жило, как семья ж были. А теперь что там, Корш? Уходи Корш, уходите и не возвращайтесь за мной, я дома тут, за деда и Ярку стоять буду как за сына своего.

Корш слушал, и лицо у него, там, за листьями, было по цвету таким же как листья. Смотрел он на забор через них, и не мог ни слова больше вымолвить. Так и лежал молча, не моргая и не переводя взгляд.

Ушак, молчавший почти весь диалог, вдруг завозился, придвинулся ближе к краю бахчи.

— Девка ту в лесу то лежит, да с кляпом, — прошептал он Коршу, — пора возвращаться уже. Одна там, в лесу, мало ли что.

Кира вздрогнула, обернулась было — тут же спохватилась, снова уставилась перед собой, на шитьё.

— Что за девка? — спросила она, и в голосе прорезалась тревога.

Корш замялся.

— Да бережём одну, — сказал он, — от лихих мужиков. Отпустить не можем, да и обидеть не даем.

Кира молчала и не задала больше ни одного вопроса.

Ушак открыл было рот для того, чтобы сказать что-то в ответ на «не возвращайтесь за мной», но не смог. Слова застревали где-то на полпути, а врать ей в лицо, пусть и через листья, оказалось не по силам.

Кира так и не обернулась. Не могла, не хотела или просто так получилось. Ни звука более. Были слышны только удаляющиеся шаги и шёпот Ушака, который что-то торопливо втолковывал Коршу. Шелест листвы, прохлада и молчание…

Глава 25. Точка отказа.

Солнце уже поднялось высоко, припекало не по-утреннему, когда к колодцу подошли двое — оба в грубых, латаных рубахах, с котомками через плечо, шли неспешно, будто просто путники, застигнутые жарой на полпути.

Ватага мальчишек, что весь день носилась между дворами без особого дела, застыла разом, завидев чужих, — переглянулись, и один, самый бойкий, крикнул через плечо, уже убегая:

— Счас дядьку Горана покличем!

Остальные остались на месте, но и близко не подошли — встали кучкой шагах в десяти, разглядывая пришлых настороженно.

— Вы кто такие? — крикнул один, постарше, не двигаясь с места.

Кулак улыбнулся, присел на корточки, будто собираясь с кем-то из мальчишек поговорить по-свойски, и вытянул руку с камнем на ладони.

— Подойди, — сказал он, — камень интересный покажу, глянешь.

Мальчишка не шевельнулся, только чуть отступил на полшага назад, к остальным.

— Дядька Горан счас придёт, — сказал он твёрдо. — Из его рук и поглядим.

Кулак убрал руку, не настаивая, переглянулся со Шпынём — коротко, одними бровями.

Горан появился скоро — отирал руки о штаны на ходу, шёл широким, быстрым шагом, не глядя по сторонам, и меж бровей у него залегла складка. Остановился в двух шагах, скрестил руки на груди, оглядел пришлых цепким, хозяйским взглядом.

— Издалека идёте? — спросил он.

Тот, что повыше, — Кулак — заговорил первым:

— Издалека. Соли ищем на обмен. Слыхали, у вас есть.

Он снял с плеча котомку, развязал, высыпал на ладонь горсть тёмных, тускло поблёскивающих камней.

— Кристаллы вот, хорошие, — сказал он. — За мешок соли отдадим, или полтора, если можете.

Горан подошёл ближе, взял один камень, повертел в пальцах, поднёс к свету. Прожилки не было — мелкие, рядовые кристаллы, но и таких деревне всегда не хватало.

— Мешок это много, — сказал он, прищурившись. — Мне посоветоваться надо. До завтра останетесь, если покормим?

Кулак со Шпынём переглянулись быстро, одними глазами.

— Нет, — сказал Кулак. — Сегодня дальше идти надо, засветло бы выйти.

Горан помолчал пару секунд, посмотрел на ноги пришлых внимательно, потом на руки, и, не отрывая взгляда, крикнул мальчишкам, что так и топтались в отдалении.

— Лома позовите, — сказал он, и голос у него был суше, чем минуту назад. — А не найдёте — тогда к Прохору бегите, пусть подойдёт.

Один из мальчишек сорвался с места, а Горан снова повернулся к пришлым, будто и не было никакой паузы.

— Пождите чуток, — сказал он. — Схожу гляну, сколько соли найдётся.

Повернулся, пошёл к дому за солью, а Кулак со Шпынём остались у колодца, переглянувшись коротко, одними глазами.

Горан скрылся в доме. Тур, что всё это время держался поодаль, у крайних дворов, будто сам по себе, — выглянул из-за угла плетня, следя за колодцем издали.

Кулак вдруг рассмеялся чему-то, толкнул Шпыня кулаком в грудь — несильно, по-свойски, — и тот шатнулся, тоже засмеявшись, оба на секунду привлекли к себе внимание тех немногих, кто маячил у дворов поблизости.

Тур этого и ждал — метнулся обратно за плетень, дворами, задами, туда, где под навесом одного из домов тлели угли недавнего костра.

Огляделся — никого поблизости, все либо у колодца, либо заняты на своих домах и огородах — и, присев на корточки, выгреб пригоршню углей прямо в подол рубахи, зажимая ткань узлом, чтобы не просыпать.

Пошёл дальше задами, к соседнему двору — не к тому, где брал угли, а к следующему за ним, — остановился у застрехи, где солома нависала низко, высохшая на солнце до звона. Подкинул угли повыше, в самую гущу соломы, присел, раздувая, пока не заструился первый сизый дымок.

Дунул ещё раз, дождался, пока дымок не превратился в первые робкие языки пламени, — и, не мешкая, метнулся дальше задами, к третьему двору, что стоял почти вплотную к первому, стена к стене через узкий проулок. Той же горстью углей, что ещё тлели в подоле, поджёг и эту крышу — солома здесь занялась ещё быстрее, суше была.

Оставалась ещё горсть на дне подола, и Тур, не останавливаясь, метнулся к четвёртому дому, дальше по ряду, — но угли уже почти прогорели, дали только редкий дым, не пламя. Плюнул с досады, бросил остатки прямо в траву у застрехи — авось займётся сама, если жара поможет, — и, не оглядываясь, вернулся тем же путём, задами, туда, откуда наблюдал за колодцем с самого начала.

Присел на корточки за тем же плетнём, что и раньше, — со стороны и не скажешь, что отлучался вовсе, — и снова стал следить за Кулаком и Шпынём издали, дожидаясь, чем кончится дело с солью.

Горан вышел из дома не один. Следом за ним шёл Дарин, и вдвоём они тащили мешок, который был набит доверху.

Опустили мешок на землю у колодца, и Горан выпрямился, тыльной стороной ладони отирая пот со лба.

— Вот, — сказал он коротко, кивая на мешок, а сам уже потянулся к камням.

Он рывком схватил свой поясной мешочек и начал пересыпать туда кристаллы. Он тщательно осматривал каждый кристалл на свет, прежде чем ссыпать.

Досыпал последний кристалл, затянул горловину мешочка, и в этот момент со стороны дальних дворов долетел крик — сначала один голос, потом сразу несколько, слитных, паникующих:

— Пожар! Горит!

Горан вскинул голову на звук, потом резко перевёл взгляд обратно на Кулака со Шпынём — цепкий, тяжёлый, задержавшийся дольше, чем нужно для простого удивления.

Кулак со Шпынём уже почти бежали, не оглядываясь, мешок мотался между ними на бегу, — вдоль главной улицы, прочь от колодца.

Дарин рванулся было следом на пару шагов.

— Бать, догнать их, что ли? — крикнул он, оборачиваясь.

— Да чего уж теперь, — отозвался Горан, уже разворачиваясь в другую сторону, туда, откуда доносились крики и первый дым. — Тушить давай. Толку-то от того, что догоним

Крики нарастали, дым уже поднимался в двух местах разом, густой, чёрный, — старые крыши занимались быстро, солома трещала, огонь уже лизал венцы под ней.

Силан въезжал в деревню с заднего конца, со стороны склада, — телега тяжело поскрипывала, гружёная парой берёзовых стволов, что Дарин с товарищем успели свалить и погрузить. Первый раз в такую даль и с таким грузом, и он сам не ожидал, что Буланка так резво потянет обратный путь, — думал, кобыла выдохнется на половине дороги, а та шла ровно, почти без понукания, и до деревни домчали быстрее, чем он рассчитывал.

Дым заметил ещё издали и подумал сначала, что у кого-то печную трубу забило, или траву кто-то жжёт, дурень, в такую-то сушь. Чем ближе подъезжал, тем яснее становилось — не то.

Вокруг уже поднималась паника — люди метались с вёдрами, кто-то кричал, не разбирая слов, — но сам он не поддался этой суете, замер на месте на секунду, оглядывая всё разом, спокойно, будто со стороны. Дым шёл сразу от трёх крыш, дальних, с другого края улицы. Ближе, у самого поворота, мелькнули двое — бежали прочь с мешком на плечах, торопливо, не оглядываясь, в сторону, противоположную пожару. А ещё ближе, шагах в пятидесяти, из-за плетня одного из дворов вышел человек, которого Силан прежде в деревне не видел ни разу, — чужак, не свой. Тот проводил взглядом убегавших с мешком, огляделся коротко, будто прикидывая что-то, и шагнул к ближайшей женщине, что стояла растерянно посреди улицы, — Марте.

— Отвлекают, — сказал он вслух, ни к кому, уже нашаривая самострел под лавкой телеги.

Упёр стремя в дно повозки, продел носок сапога, зацепил тетиву крюком на поясе — и потянул вверх всем телом, как тянут из земли засевший пень. Дуга шла тяжело, и вся боль старой раны разом отозвалась в спине и в левом боку, но он не позволил себе замедлиться — довёл движение до конца, тетива легла на защёлку.

У колодца толпа сгрудилась плотнее, и вдруг Силан рывком развернулся на резкий звук.

Марта — та самая, что как-то поила его горькой травяной настойкой, когда нога особенно донимала, — стояла, вжатая спиной в грудь мужику, которого он в деревне никогда прежде не видел. Чужой, не свой, — понял сразу, по одной только выправке, по тому, как тот держал нож. Лезвие блестело у Марты под подбородком, и все вокруг замерли, отшатнувшись, будто одно резкое движение могло решить всё разом.

— Назад! — крикнул незнакомец, оглядываясь на толпу, вжимая лезвие ближе к коже. — Назад, кому сказал!

Силан вскинул самострел, поймал цель в прицел — далеко, шагов сто, не меньше, — и не позволил себе ни секунды колебания. Задержал дыхание, взял повыше, беря поправку на дальность, и повёл стволом на волос вправо, туда, где голова мужика едва выступала из-за плеча заложницы.

Спустил тетиву.

Болт прошёл точно, промаха не было, мужик дёрнулся назад и осел на землю раньше, чем нож успел бы хоть на волос сдвинуться.

Толпа взорвалась криком, а Силан уже тянулся заряжать снова, кривясь от боли, вглядываясь дальше, туда, где метались остальные, ища глазами, не осталось ли ещё угрозы. Охватывал ужас и паника.

Кира услышала крики раньше, чем увидела дым, — выбежала за плетень, к самому краю огорода, откуда открывался вид на соседние дворы, и увидела: крыша у ближнего дома уже занималась, дым валил густо, чёрными клубами.

Вернулась бегом, влетела в дом. Дед уже поднимался с лавки сам, нашаривая рукой воздух.

— Пожар, — сказал он, не дожидаясь, пока она заговорит первой. — Слышу. Крышу поливать надо, из кадки, живо.

— Хорошо, вы идите, — сказала Кира, уже беря его за руку, другой рукой хватая Зорика за плечо, — я поливать начну.

Дед нашарил Зорикову руку, и оба, спотыкаясь, заторопились прочь со двора, в сторону гомона и криков.

Кира осталась одна — схватила ведро, зачерпнула из кадки, что стояла у крыльца, и как раз в этот момент, оборачиваясь к крыше, услышала за спиной шорох в бахче.

Дёма вышел первым, за ним Корш, следом Ушак.

Ведро выпало у Киры из рук, расплескав воду по земле.

— Кира, — сказал Дёма, будто они встретились случайно на тропе, а не подкрались через огород. — Вот и свиделись. С нами пойдёшь.

— Никуда я с вами не пойду, — сказала она, отступая на шаг, к самой кадке.

— Силой заберу, — сказал Дёма, шагнув к ней.

Корш перехватил его резко за руку.

— Уговор был другой, — сказал он. — И если не захочет, уйдём только с солью.

Кира переводила взгляд с одного на другого, не понимая ещё до конца, что происходит.

Дёма вырвал руку, усмехнулся, не отступая ни на шаг.

— Правильно мужики говорили, — сказал он, — что ты размяк совсем.

Корш открыл было рот для ответа — и не успел договорить. Кира увидела, как за его спиной метнулась тень, и закричала, срываясь на визг:

— Сзади!

Поздно. Доска обрушилась Коршу на затылок с глухим, сухим звуком, и он осел на землю разом, будто из него разом вынули кости. Только теперь, за его спиной, стало видно того, кто ударил, — тяжёлого, молчаливого мужика.

Дёма даже не взглянул на упавшего. Он рывком шагнул к Кире ударил её. Она обмякла, и он подхватил её одной рукой за пояс, вскинул на плечо.

Уже разворачиваясь к лесу, заметил на полке у избы, там, где утреннее солнце падало прямее всего, два камня — оставил движение, шагнул ближе, сгрёб оба одной рукой. Прозрачные, с чёрной глянцевой сердцевиной внутри, ничуть не похожие на обычные булыжники, — сунул за пазуху, не удержавшись от короткого, довольного хмыканья.

Перекинул бесчувственное Киры через плечо, коротко глянул на Ушака.

— Уходим огородами, — сказал он и пошел быстрым шагом.

Ушак не двинулся сразу. —Он немного постоял, глядя на Корша, что лежал ничком в примятой ботве, не шевелясь. Секунда, а потом всё же сорвался следом за Дёмой, на бегу рукавом вытирая лицо.

Тот, кто ударил Корша, подхватил доску, отбросил её в сторону и потрусил следом за остальными, в сторону леса, туда, где не было ни дыма, ни криков. Сегодня они уходили с добычей.

Обратный путь шёл легче, чем туда, — не потому что дорога стала короче, а потому что тело уже знало каждый шаг наперёд, а голова, наконец, могла думать не только о топоре и корнях. Ждан шёл сам, без моей руки под локтем, всё ещё бледный, но уже не тот, шатающийся мешок, каким был на подходе к камню. Раз в несколько минут он останавливался, переводил дух, но упрямо отказывался, чтобы его снова тащили.

Пустил пинг ещё раз, просто чтобы проверить, не осталось ли чего по пути.

«Модуль защиты от М-волн: 400 метров позади, азимут 320°. М-источник обнаружен, 90 метров, азимут 140°.»

Второе оказалось почти по пути — камень лежал недалеко от той линии, по которой Грач вёл нас обратно, пришлось отклониться метров на пять, не больше. Дошёл, выковырял из-под мха ещё один кристалл — такой же мелкий, тёмный, без прожилки, как и первые три. Четвёртый за день.

Прикинул в уме: камень почистили быстрее, чем рассчитывал сам, — заземление, панель, всё управились до вечера, хотя шли туда с запасом на два дня, если понадобится. Может, руки уже набили, может, просто повезло с корнями — толще прежнего, но не так спрессованы, как я боялся поначалу.

Грач шёл впереди, неся на плече тушку косули — подстрелил её ещё на подходе к стоянке, коротко, одним выстрелом, и с тех пор так и тащил через плечо, придерживая одной рукой за ноги. Хромал он так же, как и всегда, но по всему остальному телу было видно — никакой тяжести в этом грузе для него не было, туша болталась на плече легко, будто пустой мешок, а не полтора пуда мяса.

— Четыре кристалла за один выход, — сказал я, нагоняя его. — Хороший улов.

Грач хмыкнул, довольный, не оборачиваясь.

— Ты их чуешь, — сказал он. — Будем так ходить — норму к осени наберём, ещё и сверху останется.

Ждан, услышав это, чуть приободрился, прибавил шагу, и остаток пути до опушки прошли почти весело — обсуждая, сколько кристаллов может дать дальний контур целиком, если камней там действительно с полсотни, как я прикидывал.

У самой деревни что-то в воздухе изменилось раньше, чем я успел это осознать словами, — гарь, слишком плотная для обычной печи, и тишина, не та, привычная, вечерняя, а какая-то натянутая, неправильная, будто сама деревня затаила дыхание.

Ускорил шаг, не дожидаясь остальных, и то, что открылось за поворотом, ударило сразу, без разгона: две крыши, зачернённые, ещё дымящиеся, толпа у одного из дворов, а у моего собственного дома — Горан, Силан, и на земле, у самого крыльца, — связанный, избитый Корш, с рассечённой бровью и запёкшейся кровью на затылке.

Остановился на месте, не сразу поверив глазам.

Остановился на месте, не сразу поверив глазам.

— Что случилось, — сказал я, и голос вышел чужим, будто не мой.

Горан обернулся первым, лицо у него было серым, усталым.

— Пожар устроили, отвлекали, — сказал он коротко. — Соль выманили, да не в соли дело было.

— Марту чуть не зарезали, — добавил он. — Спасти успел. А этого деревенские повязали уже потом, как в себя пришёл да сам к дому притащился, весь в крови.

Связанный поднял голову, посмотрел на меня снизу.

— Меня Корш зовут, — торопливо сказал он. — Киру забрали. Я пытался их остановить, но они оглушили меня сзади. Я упал.

Я опрометью бросился в дом. И увидел следующую картину.

Дед сидел на своей лавке, его руки дрожали. Он положил их на колени и смотрел в одну точку. Зорик с широко раскрытыми от ужаса глазами прижался рядом. Тишина и напряжение давили со всех сторон.

— Живы, — выдохнул я.

Но полка у входа была пуста. Амулетов не было. Я вышел обратно во двор и толкнул систему. В затылке вдруг почувствовал боль, а в ушах противный звон.

«Направленная детекция: цель — малый тепловой терапевтический генератор. Азимут 260°, расстояние — за пределами точного расчёта.»

Направление было. Не расстояние — но направление было, и этого хватило, чтобы устоять на ногах и вернуться к остальным.

У дома уже собралась половина деревни — прослышали, стягивались, гудели неровным, встревоженным гулом.

— Зачем Киру забрали? — спросил я у Корша напрямую, опускаясь на корточки перед ним.

— Она лучшая знахарка, — сказал Корш. — Не то, что в племени — во всём лесу такой не сыщешь. Сивер её давно хотел забрать, да раньше не решался. Сама не хотела идти. Силой увели.

Горан покачал головой, глядя на дымящиеся крыши позади себя.

— Не знаю, — сказал он тяжело. — Идти-то куда? Они в лес глубже уйдут, а нам туда ходу нет.

— Мне ход есть, — сказал Корш. — Развяжите, я поведу.

— Может, ты с ними и заодно, — сказал Горан, прищурившись. — С чего нам тебе верить?

— Был заодно когда-то, — сказал Корш, не отводя взгляда. — Теперь уж точно нет. Свои же меня и оглушили — не заодно мы больше. Рукой провел по затылку

Толпа загудела громче, кто-то крикнул из задних рядов, что чужаку веры нет, кто-то — что и так рук не хватит.

Я залез на край колодца, встал, подождал пока все замолкнут.

— Мужики, — сказал я, и голос сам вышел твёрже, чем ожидал. — Для кого мы вообще живём тут, если вот так просто отпустим одну из наших баб? Я в лес могу глубоко зайти — фон меня не давит, сами знаете. Грач подтвердит. Я за ней пойду, увели силой, она ждёт, что догоним, нельзя подвести.

Помолчал секунду, и то, что удерживал внутри с самого возвращения, наконец вырвалось наружу:

— Они ещё и амулеты забрали. Оба. Без них Зорику не жить — вы же знаете, чем он дышит последние недели. И дед совсем ослепнет — Кира его глаза лечить взялась, только начала, а теперь и её нет, и амулета того нет.

Вокруг воцарилась тишина: замерло все, стало слышно, как сверчок поет свою песню, молчала вся толпа, осознавая сказанное — каждый в деревне знал, как тяжело Кира боролась за сына, многие смотрели на него: на мальчика, у которого ручки были тоньше веточек, который от смущения спрятался за дедом. Дед тоже молчал.

Грач шагнул вперёд, встал рядом со мной. Пальцы на копье сжались так, что костяшки побелели, и он посмотрел на Горана исподлобья, наклонив голову, будто вот-вот боднёт, — сверлил его взглядом, не моргая.

— Горан, ты меня не держи, — сказал он тяжело. — Я точно пойду. Ты знаешь почему.

Горан подошёл, положил руку ему на плечо.

— Мяса побольше возьмите, да соли, — сказал он. — Путь неблизкий.

Из толпы кто-то громко выкрикнул:

— Охотников и так мало! Пропадут все — кто мяса принесёт зимой? А без Ярки плитка встанет, завод замрёт! Горан, не пускай их, не по уму это!

Горан замер, и в этой паузе из толпы выступила Марта. Лицо у нее было решительное, взгляд прямой.

— Кабы не Кира, — сказала Марта громко, — Малуша бы от той лихорадки неделю не встала, да и Гринька тоже — обоих взваром подняла, за одну ночь жар сбила, а обычно дети неделю, а то и две болели. И травы с весны по лесу собирает, сушит — не только для себя, вон весь потолок у них завешан, она мне говорила, что для всей деревни зиму готовит загодя, о нас думает, а мы её и не просили. Наша она, не чужая.

Горан кивнул, будто это и решило дело, и подошел ко мне и Грачу:

— Пошли припасы соберём, — сказал он. — Мясо есть, крупы дам с собой, соли насыплю, котелок походный — Грач, у тебя же свой, бери его.

Уже слезал с колодца, собираясь идти следом за Гораном, когда сзади раздался вой — утробный, низкий, не похожий ни на что человеческое поначалу.

Обернулся. Корш полз на коленях, насколько позволяла верёвка на руках, — не шёл, а именно полз, загребая землю, — и остановился в двух шагах от меня, рухнув лбом почти в землю.

— Стойте, — выдавил он, задыхаясь, слова рвались рывками, вперемешку с всхлипом. — Меня возьмите, молю. Или убейте сразу — не смогу я на Зорика смотреть, знать, что через меня… Киру я подвёл. Никто другой — я.

Все замерли, слушая его.

—Она мне доверилась, сказала, что не хочет уходить. Уверяла, что теперь это ее дом. А я не смог их удержать. Свои же меня и оглушили, пока я между ней и Дёмой стоял. Вот так оно и было. Она мне про тебя говорила, — сказал он тише. — Что ты ей поверил, когда она сама в себя верить перестала. Вот и я прошу — поверьте теперь и мне.

Грач подошёл ближе, посмотрел на него сверху вниз, долго, оценивающе.

— На крови клятвами не шутят, — сказал он. — Дикий такую даст — можно брать проводником.

Горан молчал, разглядывая Корша, распластанного в пыли, потом обернулся, отыскал глазами Лома в толпе и коротко махнул рукой — отойди, мол.

Отвёл его на несколько шагов в сторону, что-то сказал тихо, так, что слов было не разобрать, — но по тому, как Лом коротко кивнул и глянул на связанного, ясно было, о чём шла речь.

Горан вернулся, встал рядом со мной и Грачом, и голос у него, обращённый уже к нам двоим, стал вдвое тише прежнего.

— Лом с вами пойдёт, — сказал он. — А насчёт этого, — кивнул, не оборачиваясь, в сторону Корша, — пусть клянётся, коли охота, да только на ночь всё равно вяжите ему и руки, и ноги. Клятва клятвой, а сон крепче с верёвкой.

Собрались быстро — солнце уже село, но ждать до утра никто и не предложил. У каждого за спиной висела котомка: бурдюк с водой, вяленое мясо, соль в тряпице. Лом и Грач шли с луками через плечо и кинжалами на поясе, привычно, будто в сотый раз собирались на промысел, а не в погоню. Корш — с пустыми руками, оружия ему не дали, — шёл между ними, одна рука перевязана тряпицей, уже потемневшей от крови, голова замотана поверх запёкшейся раны.

Вышли за околицу в темноте, и дальше пришлось идти уже почти на ощупь, пока глаза не привыкли к сумеркам. Мысли путались у меня в голове.

Я думал о том, что ещё недавно всё было по-другому. Я надеялся только на себя, на свои руки, на систему за плечами, которую больше никто не видел и не понимал.

Теперь всё было иначе. Марта осталась приглядеть за дедом и Зориком. Горан обещал достроить дом. Деревня осталась за спиной — тёмная, с двумя обугленными крышами, но живая, дышащая, ждущая.

Мы шли в лес, догонять тех, кто увёл Киру, — они наверняка думали, что оторвались, что одну беглянку никто в чащу за ними не потащит. Ошибались. За ней шли четверо, и как бы дикие ни петляли, мы их найдём — а найдём, так пожалеют, что вообще сунулись в Печищи.

Уважаемые читатели,

вот и подошёл к концу второй том «Утраченного эталона».

Ярек, каким мы встретили его в начале, — испуганный подросток, бегущий в одиночку, с чужим телом и единственной надеждой на амулет, который сам толком не понимал, — остался позади. Сегодняшний герой разбирается в узловых подстанциях не хуже, чем когда-то в приборах на заводе в прошлой жизни, поднимает из руин целые производственные линии и знает цену каждому киловатту сети. Но главное изменение не в этом. Вокруг него — уже не пустота чужого мира, а деревня, которая строит ему дом, друзья, что идут за него в огонь, и те, кто клянётся на крови встать между ним и бедой.

Испытание, впрочем, только начинается — том закрывается не победой, а погоней в темноту, и кто вернётся из этого леса, сколько бы решимости ни было в шаге, знает лишь автор.

Третий том — уже в работе). Там героя ждут новые испытания, старые враги обнажат новые грани, а кое-кто из полюбившихся вам персонажей раскроется совсем не так, как вы ожидаете.

Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить старт третьего тома — и спасибо, что прошли этот путь вместе с Яреком от первой главы до последней.