Погрешность

Глава 1: Нулевая отметка

Мой тестер показывал только цифры. Ни одной буквы, никогда! Такая уж это была молчаливая железка. Иногда мне до одури хотелось заговорить с ней словами, вернее, написать ей и получить ответ, но увы! Это оставалось лишь моей фантазией. Двенадцать лет я знал её как свою руку. А в ту ночь на дисплее вдруг загорелось слово. Каково же было моё изумление, когда я увидел это собственными глазами! Недоумение, шок, растерянность — столько эмоций нахлынуло на меня в один миг! Но я успел лишь мельком прочитать его, и вдруг всё погрузилось во тьму. Погасла не лампа над верстаком, не цех — а весь свет вокруг.

Прошло, как мне показалось, не так много времени, когда свет вспыхнул снова, и я осознал, что лежу лицом вниз на холодном камне. Где-то рядом в темноте механизм докручивал последние обороты, отдавая тяжелую вибрацию в землю, и я чувствовал это не ушами, а всем телом, потому что лежал плашмя на полу.

Звали меня по-прежнему: Андрей Кравец, тридцатичетырёхлетний молодой мужчина. Всё остальное, что только что со мной случилось, перестало казаться правдой. Что же произошло за эту ночную смену?

В ночные часы в компрессорном цехе запах меняется. Днём его перебивают сигаретный дым, чужой пот, солярка от погрузчиков, а ночью остаётся лишь истинная атмосфера цеха: масло, окалина и что-то сладковатое, тяжёлое, чему я за все эти годы так и не подобрал названия. В то злополучное дежурство мне пришлось выйти за приболевшего сменщика — с чужим журналом и казённым фонариком на подсевших батарейках. Работа на обходе простая: пройти по точкам, снять показания, записать. Диплом инженера-метролога у меня есть, лежит дома в папке и давно никому не нужен; на обходе требуются не корочки, а руки, голова и привычка не верить прибору на слово. Удивительно, но прибор врёт чаще человека, только врёт молча, а поймать его на этом — и есть вся работа.

Цех большой, скучный и пустынный, как вокзал, с которого ушёл последний поезд. Лампы светятся через одну, остальные будто задремали в этой звенящей тишине. Иду почти на ощупь, но тело само знает, как и куда ступить, — до того хорошо мне знакомо это родное пространство. Фонарик выключен: берегу уставшие батарейки. Наверху, под фермами, возится и попискивает птица, неуклюже залетевшая через разбитое окно ещё с осени. Теперь эта гостья останется у нас зимовать.

Точки идут одна за другой, без спешки. В полусонном цехе проверяю и записываю показания датчиков. По привычке мысленно ругаюсь на некоторые из них: очень уж они стали лениться в последнее время.

В половине одиннадцатого приходит сообщение от Ани: «Ты вообще собираешься мне отвечать?» Я убираю телефон, ничего не ответив. Уже много лет атмосфера нашего общения сводится к одному и тому же. Я не хочу говорить неправду, но и моя правда приведёт к ссоре. Я не знаю, как выйти из этого замкнутого круга, да и ходить по нему у меня нет уже желания. Поэтому единственное удобное для меня решение — просто не отвечать.

К эталонному стенду у восточной стены я подошёл за полночь. Это был зелёный, тяжёлый стенд с жестяной биркой «ПОВЕРЕНО» на боку. Я подключил манометр, открыл кран подачи, прислонился к холодной стене и стал ждать, пока давление придёт в норму. Стрелка ушла за правый упор. Она дрожала там, где шкала кончалась и начинался металл корпуса. Такого давления в системе быть не могло — входной вентиль я проверял час назад. Я упрямо принялся выяснять причину. Когда я перекрыл кран, стрелка остановилась. Я попробовал отсоединить и вновь подсоединить манометр, но это не решило проблему. Тогда я опустился на колени, открыл нижнюю крышку щитка и увидел, что одна клемма темнее прочих, но без налёта гари. Достал тестер, прижал щупы. Нет! Ни сигнала, ни движения — ничего! Но вдруг дисплей загорелся, и я увидел: «Error». Я смотрел на это слово и ничего не понимал. Я знал его значение, но вот незадача — мой тестер не был предназначен для такой функции! Четыре цифровых разряда, запятая, точка — но букв в нём не было и быть не могло! Я отнял щупы. Слово осталось. Я выключил прибор. Слово осталось и на погашенном экране. А потом высветилась целая строка, которую этот дисплей и подавно не мог сложить: «Носитель: Кравец Андрей. Инициализация завершена. Статус: базовый. Допуск к переносу: подтвержден»

Щелчок где-то за глазами. Боль в ладони. Темнота…

Глава 2: Чужой размер

Раньше всего пришла боль. Ещё не было ни запаха, ни звука, ни понимания, где я, а она уже сидела глубоко в затылке и за висками — тупая, плотная, вросшая в кость. Я открыл глаза и тут же зажмурился. Смотреть было почти не на что: за спиной держалось слабое сине-зелёное свечение, под щекой лежал мокрый камень, пахло железом и сырой землёй. Я лежал лицом вниз. Под свечением шёл низкий, ровный гул. Звук был знакомый. Так тянет механизм в переходном режиме, в дисбалансе, и в самом тембре уже сидит усталость, по которой слышно: агрегату осталось недолго. Но сначала нужно было встать.

Я попытался оттолкнуться руками, но меня повело вперёд, и я едва удержался на четвереньках, ткнувшись ладонями в камень. Пришлось переждать, отдышаться. Я поднёс руку к глазам и увидел короткие пальцы, гладкую кожу без заломов и мозолей — как у подростка. Я медленно выпрямился, ведя ладонью по стене в поисках опоры. Пальцы потянулись к выступу, который я успел наметить, и не достали. В затылке заныло, под рёбрами резанула судорога. Одежда была чужая и явно большего размера. Льняная рубаха с завязками у ворота висела мешком, рукава наползали на кисти. Штаны шили на кого-то выше ростом: снизу их подвернули, и они держались за счёт вытертой верёвки, затянутой на поясе тугим узлом. Ни обуви, ни верхней одежды, ни единого кармана. Только грубая ткань да холодный камень под босыми ступнями.

В полуметре на полу лежал тестер. Я поднял его, сунул за пояс, подошёл к свечению. В камне виднелся вросший округлый предмет, по поверхности шёл узор. Я провёл по нему ладонью — ни шва, ни разъёма. Гул становился тише. Свечение садилось. Я снова вытащил тестер, нажал кнопку — дисплей не отреагировал. Корпус под пальцами огрубел, словно прибор перелили в один сплошной кусок. Я поискал паз под батарею — поверхность была глухая, без единого стыка. Я подержал его дольше, чем стоило, и убрал обратно. И тут же почувствовал, что он пропал. Система молчала.

Я повернулся в темноте, пошёл искать выход. В чужом теле каждый шаг давался с усилием. Шёл медленно: боль постоянно напоминала о себе. Одной рукой я держался стены, другую выставил перед собой на случай низкого свода, босые ступни ощупывали камень перед каждым шагом. Через полчаса, а может, меньше — счёт я потерял, — впереди забрезжил свет. Серый, рассветный, он сочился сквозь пролом в скале. Самые обыкновенные утренние лучи. Я прибавил шагу и тут же поплатился: запнулся о невидимый порог и выкатился кубарем прямо на траву. Так и остался сидеть, прижав к груди ушибленное колено, пока волна из затылка не схлынула.

Я сидел на склоне, смотрел перед собой и не сразу понял, что именно меня смущает. Лесные кроны терялись в тумане, и туман этот висел высоко, отдельным слоем у самых вершин, так что сквозь него едва угадывались ветви. Воздух был чистый, свежий — без той вечной примеси, которую в Екатеринбурге не замечаешь, пока она не исчезнет. Первый полный вдох дался с болью. Пахло хвоей, сырой землёй, горьковатым разнотравьем. Где-то высоко в тумане длинной переливчатой фразой кричала птица, какой я не слышал ни разу. С другой стороны ей отозвалась вторая, и эхо перекатывалось между ними в мокром воздухе. Туман в кронах порозовел, один луч нашёл прогалину между стволами и лёг на землю косой полосой — и в этой полосе стало видно каждую травинку и каждую каплю росы.

Я наблюдал за этим великолепием, потом перевёл взгляд на свои босые ноги с тонкими щиколотками, торчащие из коротких штанин, и поднялся. Где-то вдали, выше по склону, на пригорке, я заметил силуэт. Сперва принял его за старый разрушенный пень или валун. Потом он качнулся, переступил с ноги на ногу, и я понял: это очень старый человек стоит над входом в пещеру и смотрит прямо на меня. Возраст его уже не считался по годам — он просто проступал во всём облике: в глубоко изрезанном морщинами лице, в крупных набухших суставах, в согнутой спине. Одет старец был тепло: плотный плащ с откинутым капюшоном, добротные сапоги. Я остановился в нескольких шагах. Он молчал, и я молчал тоже. Боль в затылке всё ещё чувствовалась.

Потом я пригляделся к его позе. Казалось, он забрёл сюда случайно. Низ плаща потемнел от росы — а роса выпадает к ночи, значит, стоял он тут с вечера, всю ночь напролёт. Под рёбрами снова свело, и на этот раз не отпустило.

Старик разомкнул губы, начал говорить и закашлялся, потом сказал уже громко: — Ярка, живой!

Было очевидно, что так зовут меня, и дед радуется мне. Я пошел к нему ближе, ощущая что у меня дрожат руки от волнения. Подошел и молча обнял, что говорить я не знал, да и не хотел.

Глава 3: Ресурсный дефицит

Я подошел ближе к старику, тот смотрел на меня, я на него. Медленно кивнул один раз, будто ставил точку, повернулся и пошёл вниз по склону. Я зашагал рядом с ним. Шёл он медленно и осторожно, как ходят старики, оберегая каждое движение. Тропа спускалась через редкий подлесок, солнце поднялось уже высоко и резало сквозь ветви косыми полосами, ложилось на траву пятнами. На следующем шаге дед качнулся и оперся на моё плечо. Привычно, отработанно, будто мы ходили так не раз. Может, и ходили. Только не мы, а они — тот, кто жил в этом теле до меня, и этот старик. Я посмотрел на руку, которой поддерживал деда. Тонкое запястье, гладкая кожа, ни одной мозоли, тело молодое, подростковое, и мои реакции и чувства, которые были присуще мне настоящему. Я сидел в этом теле будто прибор без калибровки: показания идут, а верить им нельзя.

Тропа понемногу стала выходить из леса. Деревья редели, между ними открывались прогалины, и в прогалинах зависало небо. Дома такого неба не бывает. Синее, как ему и положено, но такой синевы я не видел ни разу — без белёсой мути, которую дают пыль, смог и десятки тысяч моторов, чистый цвет до самого горизонта и выше. В нём плыло несколько облаков, до того белых, что смотреть на них было почти неловко. По обочинам стояла высокая и дикая трава с капельками росы. Кольнуло где-то между восторгом и болью, слишком сильно для взрослого, который просто идёт по тропе. Было неприятно, как оступиться на ровном месте: упасть не упадёшь, а собой на секунду не владеешь, и это мерзко. Я уставился под ноги. На развилке между двумя рощами я остановился и подождал. Дед показал влево, туда я и свернул. Сам сворачивать не стал — незачем показывать старику, что с внуком неладно. Голова болела тише, чем в пещере, тупо и фоном, и в этой тишине мысли шли медленно, но шли. Дорогу тело помнило само.

Вдали начали виднеться крыши деревенских домов. Сначала потянуло дымом, потом долетели голоса, за чьим-то забором залаяла собака, и только после этого над верхушками яблонь показались первые крыши. Дворов двадцать вдоль одной улицы, земля серая и твёрдая, утоптанная за долгие годы. Наш был из простых.

Дед остановился у ворот одного из них. Маленький дом, кровля просела, солома на ней почернела, стены из кривых брёвен кое-где законопачены мхом, забор глядел сразу во все стороны. Позади был огород, небольшой и давно заброшенный с истощенной серой землёй. Внутри оказалось ещё теснее, чем снаружи. Одна комната, низкий потолок с почернелыми балками, земляной пол. У дальней стены широкий старый очаг, в боковом камне трещина, замазанная глиной, внутри одна пыль да сажа, и след последнего огня давно затянуло серым. Вдоль стен две лавки, на каждой примятая, потемневшая от времени солома. Пара горшков на полке, топор у двери, верёвки под потолком. Я стоял посреди всего этого, и тело снова отозвалось прежде меня — на этот раз злостью, короткой и острой, будто решило обидеться на эту комнату раньше, чем я разберусь, как к ней относиться. Дед снял плащ, сел на лавку и, немного помолчав, сказал:

— Есть хочешь. -И это был не вопрос.

Дед полез под лавку, вытащил небольшой мешок грубой ткани.

— Сходи к Марте. Попроси крупы, скажи, мол, вернулся, — она даст.

Я взял мешок и вышел. Двинулся по улице в сторону, которая показалась верной, прошёл шагов сорок и понял, что не знаю, куда иду. Вернулся.

— Дед. Где Марта живёт?

Он посмотрел на меня без удивления.

— Дык соседка с наша, вон тот дом слева.

Я снова вышел.

Улица встретила светом. Через дорогу деловито, как занятой народ, переходили куры. Коза за чьим-то забором разглядывала меня с откровенным любопытством. Лес за деревней стоял стеной, тёмный понизу и светлее к вершинам. Я смотрел на него и думал об Ане, которой так и не ответил и теперь уже не отвечу. Думал о родителях, которых похоронил пять лет назад и к которым с тех пор почти не выбирался. Я шёл, смотрел под ноги и слышал, как скрипит где-то калитка, как через забор переговариваются женщины, как далеко в лесу кричит та же птица, что и утром. Перейдя улицу, немного постояв в тени дерева я открыл калитку и зашел внутрь.

Марта открыла дверь раньше, чем я постучал в дверь, и несколько секунд молча разглядывала меня сверху вниз — так смотрят, когда хотят увериться в чём-то и сами ещё не знают, в чём.

— Вернулся, — сказала она спокойным голосом.

— Да.

— Целый?

— Почти.

Она поглядела ещё немного, потом качнула головой.

— Заходи.

В избе пахло хлебом и молоком, и от этого запаха в животе свело по-настоящему. В ее доме было чисто: пол из досок, а посреди избы печь – светлая, большая и труба вела к потолку, на окнах висели занавески, и весь дом дышал уютом. Марта ушла за перегородку и вернулась с мешком. Зачерпнула ложкой, отсыпала мне крупы

— Завтра придёшь дрова рубить. — Сказано было так, что и отвечать вроде не на что. — Отработаешь.

Я уже открыл рот и закрыл обратно. Внутри коротко и зло кольнуло — обида, глупее некуда и совсем не ко времени. Придавил, пока не дошло до лица.

— Хорошо.

Я повернулся к двери, и она сказала в спину, не повышая голоса:

— Дед тебя у пещеры всю ночь ждал. Я ему говорила идти домой.

Я остановился.

— Не пошёл, — договорила она за меня.

Вышел я молча. Босые ноги сами выбирали, куда ступить.Лес стоял на месте, трава блестела росой, и всему этому не было дела до того, откуда я взялся и что несу в мешке. Я думал, зачем этот мальчик пошёл в пещеру и что тут вообще творится, раз туда отправляют детей. Думал, что стряслось с семьёй, если дед с внуком живут вот так. Ответов не было, и это было почти привычно: на заводе тоже сперва видишь симптом, а до причины добираешься потом, если вообще добираешься.

Дед сидел на лавке там же, где я его оставил. Я поставил мешок на стол и поискал глазами, чем здесь разжигают огонь. Заглянул в очаг — пыль да холодная зола. Поворошил её, оглядел полку с горшками, заглянул под лавку.

— Дед. Как огонь разжигать?

Глава 4: Нарушение тяги

Дед снял с полки у двери два камешка. Кремень и железку с закруглённым краем — огниво, старое, залапанное ладонями до блеска. На очаговый камень дед бросил клок серого сухого мха и ударил. Искра нырнула в мох. Дед склонился над ней, дуть не стал — ждал, пока красная крошка займётся сама.

— Теперь ты, — и сунул огниво мне.

Я взял и сразу почувствовал: руки этого не знают. Ни мои, ни тела. Первый удар вышел плоским, искра брызнула вбок. На втором поехал мох. Третий, четвёртый, пятый — мимо. Дед глядел молча. На восьмой искра села куда надо, и в мхе проклюнулась тёмная точка с красным ободком. Точка ширилась медленно, проедала сухое волокно, и, когда доросла до монеты, я подсунул тонкую щепку. Огонь её принял и занялся. Дед кивнул, сел на лавку. Я повесил котелок над огнём и плеснул воды. Деревянный жбан у стены, на который показал дед, был почти пуст — на самом донце. Пока котелок грелся, я пошёл к колодцу.

Колодец стоял в дальнем конце. Я спустил ведро в темноту, слушая, как оно стукается о стенки. Выждал, пока наберётся, и стал поднимать. Верёвка была грубая, с жёсткими волокнами, и руки к такой работе не привыкли. Пока ведро дошло до сруба, обе ладони жгло красными полосами. Пришлось нести в обеих руках, медленно, с остановками — вода плескала на ноги и на землю.

Я долил котелок, и дед кивнул в сторону огорода. Огород — это громко сказано. Узкая полоса вдоль левой стены, и честнее было бы назвать её как-то иначе, да жалко деда. Из серой, потрескавшейся земли торчало несколько стеблей, и возле каждого жирно сидел сорняк. Я полил по краю, чтобы не ударить струёй в корень. Прошёлся по остальным растениям — если их можно так назвать из-за тусклого и безжизненного вида.

А за забором — лес. Тот самый, до неба, кроны в тумане. От моих колен до первых стволов — метров тридцать голой земли. По разные стороны хлипкого забора лежали две жизни, и какая из них тяжелее, я бы не взялся сказать.

Тело к тому времени устало. Не валилось с ног, но ноги после колодца гудели, ладони саднило, а поясница так и не забыла ночь на камне. Я поднялся, отряхнул колени и пошёл в дом.

Пока я носил воду, каша забулькала. Крупа набухла и потемнела, запахло уже съедобным. Я нашёл залежавшуюся соль, бросил щепотку в котелок и размешал деревянной ложкой. Потом взял у двери пучок прутьев и принялся мести земляной пол. Смёл с балки паутину — паук размером с двухрублёвую монету поглядел на меня без всякой паники и неторопливо ушёл повыше. Дедову солому я вытряхнул в дверях, обил о косяк и уложил назад. Своя была не лучше. Дед следил за всем этим с лавки, молча, изредка прикрывая глаза.

Когда каша загустела, я снял котелок и поставил на камень у очага. Отыскал две миски — одна была с трещиной во весь борт, замазанной чем-то вроде смолы, — и разделил поровну. Стола в доме не было, и я поставил дедову миску ему на колено, а со своей сел рядом. Мы ели молча.

— Эк тебя приложило, — произнёс дед наконец. — Раньше бы уже убёг к пацанам траву пинать. А нынче вон — помогаешь.

Я смотрел в свою миску.

— Голова болела, — сказал я.

Дед хмыкнул и снова замолчал. За окном перестали колоть дрова, и в этой тишине из леса донёсся крик — далёкий, незнакомый, на птицу не похожий. Один раз. Больше не повторился.

— Спать, — сказал дед.

Я составил миски на полку и притворил дверь. Огонь догорал, последние угли давали красноватый свет. Я лёг, натянул шкуру. Она оказалась тяжелее, чем выглядела, и тепло пошло сразу — плотное, душноватое. Солома подо мной улеглась, но колоть спину не перестала.

Мне не спалось. Мысли понеслись без всякого порядка: пещера, тестер, дед на пригорке, рука, которая не моя, дрова, чем тут вообще платят и платят ли, что такое «отработать» в деревне на два десятка дворов, скоро ли зима и протянем ли мы её вдвоём на трёх ложках крупы, Аня, родители — и опять пещера, опять тестер, опять дед…

Я заставил себя закрыть глаза и постарался расставить мысли по местам. Что есть: крыша, дед, огниво, колодец, пара рабочих рук. Что нужно: еда на зиму, дрова, а также одно из основных задач — понять, как не выдать себя, ведь я не тот, за кого меня принимают. На последнем пункте я и остановился.

Дед принял меня без расспросов. Видимо, этот старик годами тянул мальчишку один, а когда того увели в пещеру, откуда возвращаются не все, всю ночь простоял на холодном склоне. К этому человеку я ощущал необъяснимое тепло. Старик был хороший и невероятно одинокий. А шкуру дед отдал мне ту, что потеплее — беспокоится за меня. Я немного успокоился от своих рассуждений и понадеялся, что обязательно найду выход из этой непростой ситуации. Мысли ещё немного подёргались, но вскоре утихли.

Глава 5: Пробный старт

Я проснулся раньше деда. Снаружи было ещё серо — свет едва пробивался сквозь оконную ткань, и в доме стояла ранняя тишина, в которой даже воздух будто никто не потревожил. Солома подо мной за ночь приняла форму тела и кололась уже не так, как вчера. Я лежал, смотрел в потолок — и вдруг поверх полутьмы, в нескольких сантиметрах от глаз, увидел едва различимый полупрозрачный текст.

«Система развёрнута на 0,5%. Доступны базовые функции. Естественный фон: 0,3 мкВт/ч. До полного развёртывания: 45 647 дней».

Ниже шла строчка помельче:

«Носитель: Кравец Андрей. Физические характеристики: 11% от нормы для перехода. Специализация: не определена.».

Я перечитал цифры. Сорок пять тысяч шестьсот сорок семь дней. Это несколько человеческих жизней. Что-то здесь было не так — и не в цифрах даже, а в самом факте. Нормальная система не разворачивается сорок пять тысяч дней. Она либо работает, либо нет. Аварийный режим.

Несколько минут спустя проснулся дед. Мы доели холодную кашу — безвкусную, без соли. Но она показалась съедобной: за сутки тело стало острее отзываться и на голод, и на его утоление. Дед доел, отставил миску и полез под лавку. Достал камень — плоский, в две ладони длиной, с одной стороны чуть выпуклый, с другой вогнутый.

— Совсем не греет, — буркнул он. — Раньше, как на солнце пару дней постоит — становится чуть теплее в ладонях, спина хоть немного отпускала. А теперь — нет. Холодный — и всё!

Он подержал его в руках, потом бережно убрал обратно. Встал, поднял плащ.

— Посижу на улице. Солнце сегодня доброе.

Я дождался, пока скрипнет калитка и затихнут шаги, переждал ещё немного — и полез под лавку. Взял камень в руки. Он был намного тяжелее, чем выглядел, с той плотностью, что бывает у металла, хотя металлом не был — ни на ощупь, ни на вид. И вдруг на нём снова проступило сообщение:

«Тепловой терапевтический генератор (портативный). Принцип работы: концентрация М-волн через резонансные руны, терапевтическое прогревание тканей. Текущая эффективность: 0%. Заряд генератора: 0,0%. Источник зарядки: [уровень доступа недостаточен]. Режим отладки: запрещён. Визуальный осмотр: разрешён».

Я мысленно нажал.

Мгновенная темнота — не обморок, а переход, шаг из комнаты в комнату. Я стоял в пространстве без стен; что-то держало меня вертикально. Здесь не было ничего, кроме двух вещей: камень висел передо мной на уровне глаз, рядом — тестер, точно такой, каким я его помнил: та же рукоятка, тот же корпус. Я потянулся к камню, и в ту же секунду из груди что-то резко рвануло.

Я уже сидел на полу у лавки. Камень лежал рядом. В голове стоял звон, руки сделались ватными, и всё, чего хотело тело, — лечь и не шевелиться. Я сидел, дышал и ждал, пока звон утихнет. Прошло несколько минут. Звон стих. То место, куда меня занесло, существовало. Я там был, видел тестер рядом с камнем — и меня вышвырнуло раньше, чем я успел хоть что-то сделать.

Я поднялся, отряхнул рубаху и пошёл к Марте — рубить дрова.

Она встретила меня у ворот с воинственным и настырным видом, провела за дом. Я взял колун, примерился, поднял. Это тело никогда не рубило дрова. Хват не ложился, замах гулял, колун раз за разом уходил мимо цели. Первое полено поддалось только с четвёртого удара и раскололось не пополам, а вкось. Марта стояла чуть в стороне и смотрела.

— У тебя что, руки не слушаются? — спросила она.

— Со вчерашнего дня болят, — сказал я.

Она хмыкнула и ушла в дом. Через час руки нашли подобие рабочего ритма: занести, прицелиться, ударить по центру. Поленья кололись через раз, иногда со второго удара. Пот шёл по спине, несмотря на прохладу. Воды у Марты я просить не стал.

Она вышла, когда я одолел половину. Поправила пару поленьев, показала, как надо. Я переложил. Она кивнула и снова ушла. К тому времени, как я закончил, солнце перевалило за полдень. Ладони горели, плечи гудели, в правом запястье что-то нестерпимо ныло. Я сложил последние поленья и отошёл посмотреть. Марта вышла, оглядела поленницу, потом двор.

— Там ещё забор подправить надо, — сказала она. — Кол покосился, вон тот.

— За крупу, — сказал я.

— За крупу, — подтвердила она. В голосе не было ни стыда, ни сомнения.

Я подправил кол. Она насыпала в мой мешок полную горсть зерна, хоть ее ладонь была небольшая, но из своего мешочка она взяла так, что из горсти аж высыпалось. Граммов шестьдесят примерно, не больше. За полдня работы.

***

Дед сидел на лавке у дома на солнце и дремал. Я прошёл мимо, будить не стал. После обеда пришел какой то мужик - крупный, лет пятидесяти, с короткой седой бородой и спокойным лицом человека, привыкшего, что его слушают. Он вошёл во двор и посмотрел на деда.

— Мирош, мне сказали, мальчонка живой.

Дед открыл глаза.

— И тебе не хворать, Горан, живой как видишь.

Горан кивнул, перевёл взгляд на меня.

— Раз из пещеры сам вышел — значит, взрослый. Завтра с добытчиками в лес идёт.

— Рано ещё, — сказал дед. — Вчера только вернулся.

— Деревне запасаться надо, — ответил Горан негромко, с тем спокойствием, что не оставляет места для торга. — Земля сама себя не добудет. Каждый второй день — с добытчиками: земля для огородов, травы, ягоды, грибы, дрова, когда нужно. Работа обычная. Три меры зерна в неделю.

— Мальчонка не оправился ещё, — сказал дед. — С пещеры едва на ногах.

— До завтра отдохнёт. Добытчики выходят на рассвете.

Дед посмотрел мимо Горана, в сторону леса. Потом кивнул — один раз.

Горан ушёл без лишних слов. Мы с дедом остались во дворе.

— Три меры в неделю, — сказал дед. Голос у него был усталый.

Я сел рядом на лавку, смотрел, как солнце сползает к верхушкам деревьев, и думал: завтра лес. И система — это всё, что у меня есть, кроме деревянного ведра и умения кое-как колоть дрова.

Три меры зерна в неделю. Ладони в волдырях. Кровь из носа за пять минут в том месте, куда меня занесло.

Глава 6: Расчет выживания

Воду я принёс сам, не дожидаясь, пока дед скажет. Верёвку ладони встретили уже без удивления, только кровоточили вчерашние полосы, ещё не зажившие. Пока я ходил, дед сидел у очага и смотрел в огонь, и было непонятно, думает он о чём-то или просто дремлет сидя. Потом я пошёл за дровами. Вдоль забора с северной стороны лежало подобие брёвен: пара кривых веток, охапка сухостоя, немного трухи от старого пня. Я собрал всё, перенёс, сложил у очага. На одну готовку хватит. Дед посмотрел на мою охапку.

— Завтра в лесу подберёшь, — сказал он. — Там сушняка хватает.

Я сидел и думал о том, что в прошлой жизни я ходил в зал три раза в неделю, без фанатизма, но постоянно. Без белка не растут мышцы, без мышц нет силы, а без силы зимой в этом мире не выживешь. Сейчас у меня была серая каша дважды в день. Мяса в доме не было и яиц тоже. Эту задачу я взял на карандаш. Решения пока не было, но условие стояло чётко.

Перед сном я снова перечитал системную строчку, висевшую с утра: «Физические кондиции: 11% от нормы для перехода». Одиннадцать процентов. От нормы. Какой нормы? Для какого перехода? Система выдала число без единицы и без шкалы. Ещё один вопрос без ответа. Лёг я прямо в чём ходил — рубаха, штаны, обмотки, всё то же, что с утра и что позавчера. Тут, похоже, так и заведено: в чём ходишь, в том и спишь, сверху шкура. Шкура была тёплой, пахла всё той же пылью и старьём. Перед тем как окончательно провалиться, я заметил у дальней лавки дедовы ноги — лапти, плетёные, разношенные, потемневшие. И посмотрел на свои. Голые. По улице я ходил босиком третий день и особо не страдал: кожа на подошвах у этого тела оказалась на удивление толстой, почти как у дешёвых кроссовок, — видно, что нарастил за годы. Но зимой босиком не походишь. Надо разобраться, как и из чего плетут лапти. Заснул я раньше, чем додумал.

Дед разбудил меня ещё затемно — просто встал и начал ходить по комнате. От земляного пола тянуло холодом. Дед снял со стены старый топор с наточенным лезвием и протянул мне.

— Бери. Там пригодится.

На улице было тихо, дед шёл рядом, а у ворот уже стояли четверо. Трое мужиков с тачкой лопат, топоров, свёрнутых мешков. А чуть поодаль от них стоял охотник. Мужики негромко переговаривались, один зевал в кулак. Они казались обычными людьми перед обычной тяжёлой работой, к которой давно притерпелись. Охотника я увидел сразу. Грач был лет тридцати пяти, среднего роста, сухой и жилистый. Такими бывают те, кто много двигается и редко наедается досыта. Одет он был заметно лучше других: куртка из выделанной кожи с нашитыми на плечах пластинами, в сапогах на толстой подошве, на поясе виднелся топор иной формы — рукоять короче, ухватистее, и заточка другая, не для того, чтобы рубить деревья. За плечом копьё, аккуратно примотанное, наконечник обёрнут кожей.

Он посмотрел на меня оценивающим взглядом и обратился к деду.

— Мирош.

— Грач, забери парня.

Я поймал себя на той мысли, что выпрямился. Дед сунул мне мешок с тесёмками.

— Земли принеси непременно. Сколько утащишь.

Потом повернулся и пошёл назад. Шёл всё так же прямо своей заученной походкой, какую вырабатывают не от хорошей жизни. Грач ждать не стал, развернулся и зашагал; мужики потянули тачку следом, и я двинулся за ними.

Лес начинался резко: несколько шагов по открытому полю — и деревья. Тропа хорошо натоптанная, и в сумерках между стволами видно было неплохо. Наверху, в кронах, лежал плотный туман. Птицы ещё молчали. Минут через двадцать тропа вывела на небольшую поляну, и я увидел столб.

Он стоял у дальнего края поляны без каких-либо знаков вокруг. Метра три высотой, тёмный, поверхность не камень и не металл, что-то среднее. Он был узкий у основания, дальше чуть шире, а по всей высоте виднелся едва различимый узор. За ним плотно, живо стоял лес с подлеском. Впереди — поляна, тропа, а за ней — деревня. Я смотрел на столб и почувствовал, как в голове что-то сдвинулось — не система и не текст, а будто внимание само навелось резче. Потом всё же проступил текст, бледный и очень короткий: «АРТЕФАКТ. Класс: инфраструктурный. Данные: недостаточно ресурсов»

И всё. Больше ничего. Грач остановился у столба, повернулся к группе.

— Слушайте. Заходим за столб и расходимся по периметру так, чтобы друг друга слышать. Землю берёте у корней больших деревьев, где темно и влажно, набивайте плотно полные мешки. Я ухожу на север до вечера. Ты, новичок, будешь держаться Берта. Если потеряешь его из слуха, то кричи. Понял? — обратился он ко мне.

— Понял.

— Нож есть?

— Топор.

Он глянул на мой дедовский старый топор, но ничего не сказал. Только слегка кивнул.

— С обеда отдых, полчаса, смотрите травы и грибы на поляне. Засветло — назад. Вопросы?

Никаких вопросов не было. Грач развернулся и ушёл в лес. Берт оказался мужиком лет сорока. Он был молчаливым, плечистым и смотрел всё время под ноги. Он взял из тачки лопату и мешок, кивнул мне, и я пошёл за ним, за линию столба. Лес за столбом был другим. На вид: та же тропа, те же деревья, тот же туман. Но воздух стал другим — плотнее на вдохе, гуще. Земля под ногами потемнела и отсырела, запахло прелым и живым разом. Корни выходили на поверхность широкими дугами, и под ними, в ложбинках, земля была почти чёрной. Как можно было этого не заметить.

«Естественный фон: 4,7 мкВт/ч. Рекомендуется длительное нахождение для ускорения развёртывания»

Я перечитал эту цифру и запомнил ее. Берт уже опустился на колени у большого корня и без остановки копал. Я пристроился рядом, расстелил мешок, стал выгребать руками, потом подобрал какую-то палку покрепче, чтобы разбивать слипшиеся комья.

— Почему эта земля лучше, чем та, что в нашем огороде? — спросил я вполголоса.

Берт нисколько не удивился.

— Лесная всегда лучше. Деды знали. На ней гуще растёт трава, и морковь становится слаще. Никто не знает почему. Просто так повелось.

Я набивал свой мешок и подумал о том, что крестьяне тысячу лет знали результат, вовсе не зная механизма. Но это не делало их глупее. Мешок становился всё тяжелее с каждой горстью. Руки привычно ныли, спина напоминала о себе, тело работало уже на пределе. Но лес стоял огромный и тихий, розовел туман, где-то далеко далеко-далеко стучал дятел, и что-то в голове медленно, почти неощутимо, обновлялось.

Глава 7: Граничные условия

Земля в этом месте была уже не та, что у столба.

Там, ближе к границе, её брали много раз до нас — это читалось в самом грунте: бледный, рыхлый сверху, с серыми прожилками там, где должен был лежать чёрный гумус, с ямами от прежних лопат, уже затянутыми новым слоем листвы, но всё равно заметными, если знаешь, куда смотреть. Под ногами пружинил мягкий настил из прелой хвои и листа, копившийся, наверное, не один десяток лет; пахло грибом и сыростью, и при каждом шаге из-под подошвы выдавливался тонкий земляной дух. Мы с Бертом прошли шагов сто вглубь, прежде чем он остановился у большой ели и показал на участок у корней: вот здесь.

Здесь было лучше. Земля темнее, тяжелее, с тем резким запахом, что я уже начинал узнавать, — прелым, грибным, живым. Но прежде чем до неё добраться, надо было разобраться с корнями, а корни были повсюду: они расходились от каждого ствола на несколько метров и сплетались с соседними так плотно, что это была скорее сетка из корней с землёй в ячейках, чем земля с корнями внутри. Берт воткнул лопату и сразу наткнулся на сопротивление — не камень, помягче, но корни пружинили и не давали углубиться в грунт.

Лопата была деревянная, с узкой железной полосой по кромке, и по корням работала плохо: давить, ковырять, подрезать с краёв ещё можно, перерубить — нет. Для этого был топор. Берт рубил методично, без спешки, с точностью, какая приходит за годы одинаковой работы: три-четыре удара по корню, пауза, пока я выгребаю землю в мешок, потом следующий. Звук уходил в чащу и не возвращался — лес глотал его без эха. Мы работали молча, в ритме, сложившемся сам собой, и я думал, что это, наверное, самый медленный способ копать из всех возможных и что другого всё равно нет.

Лес вокруг жил своей медленной жизнью, на нас не отвлекаясь. Где-то наверху, в тумане, перекликались невидимые птицы — две или три, по очереди, длинными переливами, и в паузах между голосами было слышно, как падает с ветки капля. По стволу рядом сновали муравьи, крупнее наших, рыжие, с чёрными головами, тащили куда-то хвоинку втрое длиннее себя. Раз низко и тяжело прогудел жук, врезался в ствол, упал на спину, полежал, перевернулся и полетел дальше, ничуть не смутившись. Свет менялся каждые несколько минут — солнце поднималось, пятна на земле ползли, гасли и зажигались заново, и в каждом таком пятне воздух стоял золотым от взвеси, поднятой нашими лопатами.

Метра через полтора Берт остановился, вытер лоб рукавом и кивнул вперёд: там опять начиналось старое место — яма от прежней выборки, по краям молодые белые корни, земля серее и мельче.

— А глубже в лес? — спросил я. — Там не копали?

Берт посмотрел на меня так, как смотрят на вопрос с очевидным ответом, и помолчал, решая, стоит ли объяснять.

— Лес не пускает, — сказал он наконец. — Далеко не зайдёшь. Голова кругом, ноги ватные — упадёшь и не встанешь. — Воткнул лопату, помолчал. — И зверьё там другое. У края оно пуганое, человека сторонится. Дальше — нет. — Ещё пауза. — В низине цветы есть, белые, мелкие. Нюхнёшь — свалишься где стоял. Грач знает докуда можно. Дальше не суйся.

Я запомнил. Дело было не в одном зверье. Что-то было с самим местом — то ли концентрация, то ли давление, что-то, от чего человек терял сознание прямо на ногах. Фон здесь и так в шестнадцать раз выше, чем снаружи. А если дальше он ещё выше — настолько, что тело просто не тянет, как не тянет лишнее давление в барокамере? Версия была рабочая; проверить её без подробного осмотра я не мог.

Мы докопали хорошее пятно до края и сдвинулись ещё немного, нашли новый участок у корней старой сосны. Там было богаче — земля почти чёрная, тяжёлая, с густым запахом грибницы.

На обратном пути к рабочему месту я сделал крюк — не нарочно, или почти не нарочно, — туда, где деревья стояли гуще. Берт что-то бросил мне вслед; я не ответил.

Граница была не линией и не забором, а переходом — метров двадцать, может тридцать, на которых лес менялся постепенно, но необратимо. Сперва стволы просто казались чуть толще, кора темнее, борозды на ней глубже. Потом толще ещё. Потом я поднял голову и увидел, что кроны вверху смыкаются плотнее и свет идёт сквозь них иначе — зеленее, гуще, будто не сквозь листву, а сквозь толщу воды. Трава у корней стояла выше и ярче, неправдоподобно сочного цвета, листья какого-то кустарника были шире ладони; грибы у основания одного ствола были размером с блюдце, с тугими блестящими шляпками, каких я не видел ни у нас в лесу под Екатеринбургом, ни на картинках. По коре ближнего дерева медленно полз жук, тяжёлый, с панцирем как полированная бронза, и на меня не обратил никакого внимания. Где-то в глубине ровно, через равные промежутки, капала вода, хотя дождя не было уже несколько дней.

Ноги притормозили сами, без команды.

Система дала строчку:

«Естественный фон: 31,4 мкВт/ч. Предел рекомендованного нахождения без адаптации: превышен»

Тридцать один с лишним — против неполных пяти в рабочей зоне и трёх десятых снаружи. Я смотрел на деревья за невидимой чертой и думал, что они такие именно потому, что растут на избытке энергии, как растения в теплице с подсветкой; и что дальше будет ещё плотнее, ещё ярче, ещё живее — и ещё опаснее для тех, у кого система едва тянет.

Берт окликнул меня. Я повернулся и пошёл обратно.

К середине дня мужики сели передохнуть — без команды, само собой: в какой-то момент Рус воткнул лопату в землю и опустился на корень, Тимко пристроился рядом, Берт следом. Достали из-за пазух кто что принёс — серые лепёшки, пучок зелёного лука, у Тимко в тряпице оказался кусок солёного мяса, и он отрезал от него по-хозяйски тонко. Жевали неспешно, переговаривались вполголоса, щурились на солнечные просветы в кронах. Рус был помоложе и поразговорчивее, с рыжеватой щетиной и привычкой пересмеиваться в конце фразы; Тимко — постарше, сухой, с лицом, на котором будто навсегда застыло лёгкое недовольство погодой. Поляна, на которой мы встали, была невелика — выкошенный когда-то и снова заросший пятак, обнесённый стеной леса; посередине торчал чёрный пень в обхват, спиленный давно и низко, и на срезе его уже наросло кольцо мелких бледных грибов. О чём говорили мужики, я почти не слушал — что-то про чью-то корову, про крышу, про бабу, что родила третьего.

Я постоял со своим мешком, поглядел на них, поглядел на мешок — потом взял топор, нашёл новый участок у большого дуба и принялся за корни. Не из принципа и не чтобы выглядеть лучше других. Просто утром я съел половину миски серой каши и знал, что вечером съем вторую половину, а между ними не будет ничего; знал, что дед так, как я, работать уже не может; знал, что, если я не принесу земли, наш огород так и останется серым и пустым. Простая арифметика с понятными переменными, и арифметика говорила: сидеть некогда.

Пот шёл по спине, несмотря на прохладу; ладони горели там, где мозоли не успели загрубеть. Минут через двадцать ко мне подошёл Берт — без слов поднял лопату и стал рядом; за ним подтянулся Рус, и они копали, пока Тимко доедал своё.

Под конец отдыха Рус прошёлся вдоль края поляны и нагнулся к корням — грибы, крепкие, коренастые, с тёмными шляпками, кучкой в несколько штук; срезал ножом, убрал в угол мешка. Чуть дальше нашёл плоские, бледные, которые я бы трогать не стал, — Рус взял и эти. Я двинулся следом вдоль той же стороны, заглядывал под корни, в тень, в сырые ложбинки, выбирал то, что походило на взятое Русом, набрал горсть и осторожно уложил поверх земли, чтобы не подавить. И подумал, что в другой раз надо взять отдельный мешочек под грибы — ехать в земле им явно не на пользу.

Грач вернулся, когда солнце перевалило за полдень.

Я услышал его и повернулся на звук шагов, — он шел твердыми шагами, иногда замирая, появляясь между стволами и пропадая за ними. Потом он вышел из-за деревьев, волоча за задние ноги некрупного рыжеватого зверя — косулю, наверное, хотя в них я не разбирался. Грач опустил тушу, огляделся, выбрал ель с горизонтальной веткой на нужной высоте, взял копьё обеими руками, размахнулся и одним ударом вогнал наконечник в ствол — так, что древко встало поперёк, ровно и прочно, как болт в бетоне. Перекинул тушу через него за задние ноги.

Посмотрел на меня.

— Иди сюда.

Он достал нож — с виду ничего особенного, рукоять тёмная, стёртая от долгого хвата, лезвие средней длины — и протянул мне второй, поменьше.

— Под ней яму копни. Неглубокую.

Я воткнул нож в землю — и удивился тому, как он идёт. Корень, попавший под лезвие, разошёлся без усилия; земля поддавалась так, будто её было вдвое меньше, чем на вид. Я надавил ещё раз, в плотный слой, — лезвие вошло так, как обычное железо не входит вовсе. Нож как нож: рукоять стёрта, ничего дорогого. Но резал он иначе. Я отметил это про себя и копал дальше.

Грач тем временем достал другой нож — длинный, тонкий, гибкий, совсем иной формы — и сделал первый разрез. Туша открылась так же чисто, как земля под моим ножом: без рваных краёв, ровно. Работал он быстро и сноровисто; я помогал, чем мог, — держал, убирал, принимал. Внутренности ушли в лунку.

— Оставим здесь, — сказал Грач.

— Зачем?

— Старики говорят, так надо. — Он пожал плечами. — Всё равно в землю уйдёт, вместе с листвой. Земли мало — пусть хоть польза будет.

Я посмотрел на лунку и подумал: старики просто нащупали работающее правило — органика, разложение, питательная среда — и назвали его как умели. Практично, без лишнего.

Тушу сняли с копья, обмотали парусиной из тачки. Грач выдернул древко из ствола одним движением, обтёр наконечник о мох.

— Теперь дерево рубим.

Дерево, которое он выбрал, оказалось немолодой елью в полтора моих роста обхватом — она стояла чуть в стороне от основной чащи и клонилась к поляне. Грач обошёл её, осмотрел со всех сторон, сделал зарубку с той стороны, куда валить.

— По очереди. Каждый рубит, пока не устанет, потом смена.

Рус взял первым — широкий, привычный удар с разворотом корпуса, щепа полетела крупная и далеко: видно, что рубил много на своём веку. За ним Тимко, потом Берт. Потом Грач — этот бил короче и точнее, удар в удар, в одно место, и рез шёл ровно и глубоко.

Потом все смотрели на меня.

Я взял топор и сразу почувствовал: дерево твёрдое. Не в том смысле, что мне тяжело оттого, что я плохо рублю, — хотя и это тоже, — а в том, что лезвие входило заметно хуже, чем должно входить в ель такого размера. Будто волокна плотнее обычного, будто за годы роста в этой зоне древесина набрала в себя что-то лишнее. Щепа шла мелкая, и каждый удар отдавал в руки сильнее, чем положено. Рубил я неровно, плечи гудели после утра, удары уходили чуть мимо метки. Но рубил. И на следующем круге рубил снова, а на третьем попал точно в рез — случайно, но попал, — и щепа вышла крупная, и ель чуть качнулась.

— Хватит, — сказал Грач. — Берём.

Они навалились с подрубленной стороны, и ель пошла — сперва медленно, потом быстрее, с треском в глубине ствола и шумом, когда крона задела соседние ветви; земля под ногами вздрогнула от удара. В воздухе остро запахло смолой и свежим деревом.

Ствол обрубили, разделали. Из верхушки с густыми ветками тут же связали волокушу — уложили на землю, прихватили верёвками. Рус и Тимко перекинули верёвки через плечи, Берт вскинул мешок на спину. Грач взял тушу в одну руку, мешок с землёй в другую и выпрямился так, будто ничего особенного: по нему было видно, что весит это для него примерно, как для меня — пустые руки. Может, чуть тяжелее. Не больше.

Я поднял свой мешок. То ли он потяжелел с утра, то ли руки ослабли — скорее, и то и другое. Перекинул через плечо, приладил как мог, пошёл. Первые минуты шлось сносно. Потом земля в мешке начала вдавливаться в плечо, потом подала голос спина, потом ноги припомнили весь прошедший день и решили, что у них тоже есть мнение. Я шёл и смотрел, как Рус и Тимко тянут волокушу: она скользила по траве и хвое, но весу в ней хватало, и мужики шли с наклоном вперёд, навалившись на верёвки всем телом.

Тропа в обратную сторону казалась длиннее, чем утром, — так всегда с дорогой, которую идёшь усталым. Туман к этому часу сполз с крон пониже, и лес стоял в нём по пояс, размытый, притихший; птицы смолкли, и слышно было только дыхание мужиков, скрип верёвок да шорох волокуши по хвое.

Где-то на середине пути я очень обрадовался, что Горан сказал тогда, что мне ходить через день. В этом теле, я бы не смог так работать каждый день. Мужики шли, уставшие, но спокойные, а меня шатало и каждый шаг был небольшим подвигом. Просто после такого дня мне точно нужно время, чтобы восстановиться.

Деревня показалась, когда я уже почти ни о чём не думал, кроме следующего шага. Раньше глаза её учуял нос — потянуло печным дымом, потом навозом и тёплым деревом жилья.

Грач сдал тушу у общего склада, туда же оставили мешки с землёй; свой я донёс до нашей калитки сам, поставил у забора и сел в тени у стены — идти дальше прямо сейчас было выше моих сил. Солнце уже уходило за деревья, небо на западе розовело.

Система мигнула тихо:

«Система развёрнута на 0,7%. Физические кондиции: 12% от нормы для перехода»

На две десятых больше за один день в лесу — при фоне в шестнадцать раз выше, чем снаружи. Арифметика разворачивалась иначе: уже не сто двадцать пять лет, а заметно меньше, если проводить в лесу достаточно времени. Я сидел, смотрел на цифры и думал, что впереди у меня очень много таких дней — и что это, наверное, хорошо.

Потом встал и пошёл в дом.

В доме пахло кашей. Дед стоял у очага, мешал в котелке деревянной ложкой, на меня не глядя, и когда я сел на лавку, поставил передо мной миску — не по половине, как обычно, а почти полную.

— Горан за работу дал, — сказал он, не оборачиваясь. — Паёк на неделю. Я сходил.

Сказал ровно, как говорят о погоде, но за этим я слышал большее: пока я был в лесу, дед сам дошёл до склада, взял что положено и сварил к моему возвращению. Не сказал заранее, не ждал, что заметят, — просто сделал. Есть люди, которые заботятся тихо, без слов и без расчёта на благодарность; замечать это приходится самому, иначе пропустишь.

Каша была горячая, и после такого дня это было почти невыносимо хорошо.

После еды я вышел во двор к кадке с дождевой водой, зачерпнул пригоршню, умылся, потом ещё. Посмотрел на руки — земля не отошла, въелась в складки, под ногти, в мелкие порезы от топора и корней; сколько ни тёр, до чистоты было далеко. Посмотрел на рубаху — чистого места на ней не осталось, земля, хвоя и тёмные разводы пота слились в один общий слой. Завтра стирать. Вот только рубаха была одна, и пока она сохнет, ходить не в чем. Задача с неприятным условием и без очевидного решения; я положил её в список на завтра.

Над деревней уже зажглась первая звезда, мелкая и одинокая, а у соседнего двора кто-то загонял на ночь птицу — слышались сонное квохтанье и негромкая воркотня хозяйки. Я плеснул воды на шею через ворот и вернулся в дом.

Дед уже лежал — шкура натянута до подбородка, лицо к стене. Я лёг на свою лавку, укрылся, и тело выключилось так быстро, что я не успел додумать ни одной из мыслей, что дожидались очереди.

Стук пришёл из темноты — твёрдый, нетерпеливый, кулаком в дверь.

— Мирош! Открывай!

Голос молодой, незнакомый, с той интонацией, с какой говорят, когда есть причина спешить. Дед уже сидел — значит, не спал или проснулся быстрее меня, — и негромко отозвался в темноту:

— Слышу.

И стал подниматься.

Глава 8: Аномальный отклик

За дверью стоял Кест. Парень держал в руке холщовый узел; за его спиной деревня ещё спала, только где-то на другом конце улицы скрипел колодезный ворот да перекликались первые петухи. Кест бегло глянул на меня из-за дедова плеча. Тело откликнулось само: плечи чуть подобрались, спина ссутулилась. Я заметил это и насильно распрямил плечи.

— Грач вчера принёс, — сказал он деду. — Горан велел вам передать, пока свежее.

Сунул узел деду и ушёл, не дожидаясь ответа. Дед прикрыл дверь, положил узел на выступ очага и развязал в сером свете из окна. Два куска мяса с хрящами и костью, с тем запахом свежей дичи, какого я не слышал с самого переноса; от него тут же подвело живот. Дед постоял над ними секунду, потом один кусок, с крупной костью, отправил в плошку, а второй аккуратно завернул в тряпицу. Потом он придвинул к себе второй кусок. Лезвие ножа с хрустом вошло в хрящ. Кость и мясные обрезки полетели в чугунок. Оставшееся он нарезал тонкими пластами, густо посыпал солью и вмял в мясо. Он шагнул левее очага и поднял пласты на кованые крючья, висевшие под самым потолком. Я смотрел ему в спину и разглядывал устье. Труба под потолком была сколочена из толстых досок. Дерево не горело, значит, дым к ней приходил уже остывшим. В боковине короба виднелась тяжёлая деревянная заслонка. Сейчас она была распахнута и дым тянулся наверх, быстро уходя от открытого очага. День начинался…

Я смотрел на мясо и думал о белке. Если добавить вчерашние лесные грибы, выйдет уже почти нормальная еда. Тело росло, мышцы требовали строительного материала. Теперь материал был.

— Половину к Ведане отнесём, — сказал дед. — За одёжку для тебя.

— Она возьмёт мясом?

— Возьмёт. У неё детей четверо.

— Охотник часто добывает? — спросил я.

— Как придётся. Грач умеет — что да, то да. Дар у него с пещеры. Без дара зверя не возьмёшь: не выследишь, близко не подберёшься. Пещера, выходит, раздавала навыки через свой ритуал, но раздавала непредсказуемо. Охотниками выходили не все. Я сравнил пещеру с отделом кадров с непрозрачными критериями. КПД низкий, но другого найма тут не было.

После завтрака я постирал вещи. Приятного мало: холодная вода из кадки, ладони, ещё помнящие вчерашнюю верёвку и топор, и грубая ткань, не желавшая отдавать то, что в неё въелось. Вода в кадке быстро посерела, по поверхности пошли мелкие хлопья грязи и хвойного сора. Я тёр рубаху о ребро кадки, выкручивал, тёр снова и думал о том, что в прошлой жизни у меня была стиральная машина с девятью программами, к которой я ни разу не испытал ни капли благодарности. Зря.

Дед вынес из дома старые штаны — заношенные, но целые, с залатанной коленкой.

— На вот тебе. Надень. Пока твои сохнут.

Штаны были велики в поясе и коротки в ногах, но затянуть удалось. Своё я развесил на верёвке между столбами и пошёл в огород. Мешок с лесной землёй стоял у забора. Она за ночь слежалась, пахла влажным и живым, и рядом с нашей огородной, серой и сухой, выглядела как исправный инструмент рядом с ржавым.

Солнце к полудню вышло в полную силу, и двор прогрелся. Работали мы с дедом молча. Лесная земля уходила в огородную, темнила её слой за слоем, и на срезе разница была видна сразу. Дед смотрел, как я перемешиваю, и молчал, и в этом молчании было то самое одобрение, которое у него никогда не звучало вслух.

Огород закончили к полудню. Дед сказал, что сходит к Ведане — отнести мясо и забрать одежду. Я кивнул, дождался, пока скрипнет калитка, и пошёл в дом.

Камень лежал под лавкой, где всегда. Я взял его и подождал, пока проступит системный текст; он пришёл слабый, едва различимый, как старая газета на просвет:

«Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 0%. Заряд генератора: 0,0%. Источник зарядки: уровень доступа недостаточен. Визуальный осмотр: разрешён».

Я мысленно нажал на осмотр. Переход. Пустое пространство, камень передо мной на уровне глаз, тестер рядом. В осмотре не было ни верха, ни низа, ни звука — только ровный ничейный свет ниоткуда, от которого не падало теней. Я покрутил камень и заметил, что поверхность не вполне однородна: там, где менялся оттенок или текстура, проступали метки. Небольшие, три штуки, в разных местах корпуса. Чем дольше я смотрел, тем отчётливее они становились. Что это, я не знал.

Я взял тестер: красный щуп — в правой руке, чёрный зажал в левой. Дисплей моргнул не числом, а символом — коротким, незнакомым, но явно не нулём. Я отвёл щуп — и пошли прочерки. Снова поднёс — символ. Тогда я попробовал чуть надавить щупом на метку и проверить, есть ли под ней что-то физическое. Под щупом почувствовалось лёгкое сопротивление, как у утопленной кнопки под крышкой корпуса.

Система среагировала:

«Точка подключения активна. Доступные действия: зарядка (расход маны: высокий). Внутренняя структура устройства: недоступно — требуется более высокий уровень системы».

Я посмотрел на дисплей. Символ сменился другим — тоже незнакомым, но рядом стояла цифра.

«Ну подключись же», — взвыл я про себя с яростью, какой сам от себя не ждал. Снова чужой, подростковой, поднявшейся раньше, чем я успел её осадить. Система отозвалась не сразу, будто думала или примеривалась, и просто повторила то же самое:

«Точка подключения активна. Доступные действия: зарядка (расход маны: высокий). Внутренняя структура устройства: недоступно — требуется более высокий уровень системы».

«Точно. Зарядка», — мысленно сказал я. И в ту же секунду из середины груди рвануло резко, без предупреждения. Камень в руках дрогнул изнутри, шевельнулся так, что я скорее почувствовал это, чем увидел.

«Зарядка: 0,9%. Автономный режим зарядки: активирован».

Очнулся я уже на полу у лавки, с камнем в руках и кровью под носом; в голове стоял звон, руки дрожали. Девять десятых процента. Автономный режим зарядки активирован. Что это значит, я не понимал.

Я вытер нос, переждал, пока звон стихнет и ноги снова станут держать, вышел во двор и положил камень на верхнюю перекладину забора у южной стены — плоской стороной к солнцу. В метрологии есть правило: нельзя улучшить то, что не можешь измерить. Теперь я мог измерять. А ещё — воздействовать. Это меняло многое.

Дед вернулся через час с узлом: штаны и рубаха из грубой ткани, без всяких украшений, но чистые, крепкие, с ровными швами. Я переоделся. Штаны сели лучше, чем я ждал: Ведана то ли знала размер, то ли угадала.

Дед вышел во двор, сел на лавку на солнце и взял камень. Я смотрел из-за двери. Он держал камень обеими руками, с тем спокойствием, что приходит за годы одинакового движения, и какое-то время просто сидел.

— Ишь ты, — сказал он негромко, ни к кому. — Греет.

Повертел камень, оглядел с другой стороны, потом пожал плечами.

— На солнышке полежал, вот и зарядился. Давно так не грело.

Я вернулся в дом, сел на лавку. Первый результат. Маленький — девять десятых процента — и старик с тёплыми ладонями вместо холодного камня. Не победа и не прорыв, а просто первая точка на графике с настоящим значением, а не с нулём.

Суп был готов к вечеру. Пока варился, по дому пополз запах — мясной, наваристый, такой, от которого слюна шла сама и думать ни о чём другом не получалось. Дед снял плошку с огня, бросил в неё лесные грибы, дал им пропариться несколько минут и разлил по мискам. Тёмный бульон с кусочками мяса, крупой, грибами. Я сделал первый глоток и на секунду прикрыл глаза: горячо, плотно, с мясным вкусом и грибным духом, с той густотой, какую дают долго варёные кости. Самый обычный суп. В прошлой жизни я пробовал фо-бо и считал его вкуснее. Но сейчас я не мог представить ничего вкуснее этого домашнего наваристого супа в простой миске.

В доме стало совсем темно, только очаг бросал по стенам неровный рыжий свет, и тени балок ходили по потолку при каждом всполохе. За окном, затянутым мутной плёнкой, синело, потом чернело; где-то ещё раз коротко тявкнул пёс и стих.

Потом пришла тоска. Тихо, как приходит, когда тело согрелось и сытость отпустила хватку. Я смотрел на огонь и думал об отце. Строитель, инженер; считать нагрузки научил меня ещё до школы и любил повторять, что честная работа видна всегда — не потому, что её хвалят, а потому, что её видно, пусть иногда и не сразу. Тогда мне это казалось красивыми словами. Теперь, глядя на чужого деда, который взял тёплый камень и обрадовался ему, как ребёнок, я думал, насколько отец был прав. На могилу к нему я ездил редко. И теперь этого уже не исправить.

Ещё я думал об Ане и её недавнем сообщении. Теперь она найдёт того, кто ответит, — но это уже буду не я. И, наверное, это правильно.

Дед смотрел на огонь с другой стороны и думал о своём. Сидели так, пока огонь не начал гаснуть. Я лёг, и тоска никуда не делась — просто отступила на задний план, как сигнал, который не выключили, а убавили до рабочего уровня. Родители учили жить по совести. Я и жил по совести: помогал старику, которому больше не к кому идти, делал работу, которую брал на себя, починил вещь, что грела чужие больные руки.

На сегодня этого было достаточно. Завтра снова в лес, а лапти я так и не сделал. Уже засыпая, всё пытался вспомнить, как их плетут, — но трудно вспомнить то, чего не знаешь.

Глава 9: Предел нагрузки

Я проснулся сегодня раньше деда. Вчера я просыпался с трудом, будто выныривал из воды, — тело сопротивлялось, требовало ещё, и первые минуты уходили на то, чтобы просто понять, где я. Сегодня открыл глаза — и сразу оказался в сознании, сразу почувствовал комнату, почувствовал, что снаружи ещё темно, но уже скоро рассвет. Что-то изменилось — не драматично, не так, чтобы назвать это прогрессом вслух, но ощущение было другим. Как когда станок долго работает на износ, а потом его вдруг обслужили: шум тот же, но в нём нет той надрывной ноты, которая говорила, что вот-вот что-то сломается.

Система подтвердила это коротко, пока я лежал и смотрел в потолок:

«Физические кондиции: 13% от нормы для перехода».

Тринадцать вместо одиннадцати. Два процента за пару дней сносной еды, сна и работы. Негусто, но динамика понятная — линейная, предсказуемая, с ней можно работать.

Зола в очаге под рукой оказалась тёплой — не горячей, но живой. Я положил мох на тлеющий край и стал дуть: сначала осторожно, потом настойчивее. Минут через пятнадцать, когда уже почти бросил, мох занялся, и огонь поднялся. Дед проснулся, пока я возился.

Мы поели остатки вчерашнего, я собрал мешок — грибной мешочек отдельно, сверху — взял топор и вышел во двор. Небо на востоке светлело, у ворот уже стояли знакомые фигуры: Рус зевал, Тимко переговаривался с Бертом вполголоса, Грач стоял чуть в стороне и смотрел в сторону леса.

— На запад пойдём, — сказал он коротко, когда я подошёл. — За осиновым оврагом, туда давно не ходили.

Западная тропа открывала деревню иначе, чем восточная. Здесь путь шёл сначала вдоль огородов, потом мимо крайних домов, и я впервые увидел деревню снаружи, с расстояния в полсотни шагов: серые крыши над забором, кривые столбы, дым из одной трубы, яблони, за которыми уже ничего нет, кроме открытого, засеянного поля и потом леса.

Я шёл и строил в голове карту. Восточный столб — минут двадцать ходьбы. Это система с заданным радиусом. Добытчики ходят по кругу, обслуживают что-то большое и старое и, скорее всего, не очень понимают что.

Новый столб я увидел, когда тропа вышла из плотного ельника на небольшую прогалину. Та же форма, тот же тёмный камень — но что-то было не так. У первого я ощущал слабый отклик: не тепло, скорее лёгкое натяжение в воздухе, как бывает у работающего трансформатора. Здесь этого не было. Деревья подступили вплотную: две молодые ели и берёза с раскидистой кроной, ветви которой уже касались боковой поверхности камня.

Система выдала строчку:

«АРТЕФАКТ. Класс: инфраструктурный. Состояние: критическое. Данные: недостаточно ресурсов».

Слово «критическое» резануло глаз, хоть надпись и была еле читаема, как старая газета. Грач осмотрел деревья вокруг столба, повернулся к группе.

— Рубим. — И к Берту: — Я обойду периметр, посмотрю, что вокруг.

Мужики взяли топоры, а Грач пошёл по кругу вдоль границы прогалины, изредка делая зарубки на стволах, которые нужно было убрать. Я встал у первой ели рядом с Бертом и начал рубить.

Деревьев оказалось больше, чем казалось сначала. Всего семь. Мы рубили по очереди. Здесь древесина шла тяжелее и плотнее — топор входил с большим сопротивлением, щепа шла еле-еле, брызгая соком при первых ударах.

Грач взялся за топор, когда дошла очередь до толстой берёзы. Я впервые видел его за этой работой: он рубил не с широкого замаха, как мужики, а коротко и очень точно, каждый удар строго в одну точку, без лишнего движения. Берёза упала быстрее, чем казалось возможным. Дар из пещеры давал ему что-то и здесь, не только на охоте.

Почти сразу после того, как упала берёза, что-то изменилось рядом со столбом. Очень слабо, едва заметно. То ощущение полного отсутствия, которое я почувствовал при приходе, стало чуть меньше.

— Он ещё держится? — спросил я у Грача, который стоял рядом.

Тот посмотрел на меня, потом на столб.

— Пока да. — Помолчал. — Что значит «держится»? Ты имеешь в виду — работает?

— Да.

Я не стал спрашивать дальше. У Грача своя система — нечитаемая им самим, но работающая. Он знает, что столбу плохо, но не знает истинных причин. А я тоже пока не знаю, но уже понимаю, что моя система в потенциале намного глубже.

Когда все семь деревьев лежали, Грач дал команду переходить к добыче земли. Мы с Бертом работали молча, и я думал о том, что это плановое техобслуживание в чистом виде: приходишь по графику, убираешь то, что мешает работе оборудования, уходишь. Никто из мужиков не понимает, зачем это на самом деле нужно, они просто делают то, что делали деды. Но делают правильно.

Когда группа села передохнуть, я пошёл вдоль края зоны с грибным мешочком. Теперь я знал, на что смотреть: под корнями, в тени, там, где сырее. За полчаса набрал больше, чем за весь прошлый раз: подберёзовики, что-то похожее на маслята, несколько крупных шляпок, которые Рус одобрил взглядом.

Грач подошёл ко мне, когда я срезал последний гриб.

— Ты у столба стоял долго, — сказал он. Не вопрос, просто наблюдение.

— Интересный, — ответил я осторожно.

— У тебя после пещеры что-нибудь изменилось? Видишь что-то или чувствуешь?

Я думал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ звучал обдуманно, а не как отказ.

— Пока не понял. Всё как-то по-другому. Но конкретно — не знаю.

Он кивнул, как будто это был именно тот ответ, который он ожидал, и отошёл.

***

Обратная дорога прошла без слов. Мешков в тачку вошло меньше половины, остальное несли на спинах. Тачка скрипела на неровностях, волокуши с брёвнами периодически цеплялись за корни, и кто-то молча выдёргивал их. Деревня появилась, когда солнце было уже низко. Я дошёл до нашей калитки, поставил мешок и сел у забора прямо там, где стоял. На прощание Грач сказал, что раз я беру второй мешок, то следующий должен буду отдать в общий фонд.

Плечи гудели — холщовые лямки за день вдавились в то место, где шея переходит в плечо, и кожа там горела. В пояснице сидело то тупое напоминание, которое появляется, когда тело несёт вес сверх того, с чем умеет справляться. Этот подросток не был тренирован — всё, что он умел, накоплено случайно, по бытовой необходимости, без системы, и это чувствовалось в каждой мышце к концу дня.

Два ведра из колодца — чтобы наполнить жбан дома и кадку на улице. Потом разделся до пояса, зачерпнул пригоршню и облил шею и грудь. Вода холодная, тело дёрнулось, но это смывало пыль и пот, и лесной запах, который за день пропитал ткань насквозь. Я тёр руки и плечи, плеснул в лицо, потом ещё раз, пока не почувствовал, что стало хоть немного лучше. Надел чистую рубаху — ту, что Ведана дала как новую и которую я не хотел таскать в лес, — и замочил рабочую прямо в кадке.

Я взял ведро и пошёл в огород.

Полив — это не просто лить воду. Я знал это с детства, с мамкиной дачи, где меня каждое лето через день ставили с лейкой и объясняли: лей медленно, под корень, по кругу, чтобы вода уходила вниз, а не растекалась по поверхности. Я ходил вдоль грядок и поливал правильно, методично. Думал о родителях и их заботе, о том, как они могут сутками терпеливо объяснять. Потом мысли переключились на родителей этого пацана — но я не мог открыто спросить у деда, поэтому зафиксировал интерес и решил вернуться к нему при случае.

Остановился у тех грядок, где мы добавляли лесную землю и перекапывали, а не просто подкинули сверху. Из земли торчали маленькие ростки — бледно-зелёные стебельки с крошечными парными листиками. Я наклонился ближе. Вчера, когда мы копали и перемешивали, ничего такого не было — я бы заметил. Сейчас — вот они.

Дед сидел на лавке у стены, наслаждаясь теплом закатного солнца, и держал камень обеими руками. Когда он встал мне навстречу, я смотрел на это движение внимательно — не из любопытства, а потому что инженер замечает изменения в работе механизма. Вчера подъём со скамьи стоил ему заметного усилия: рука на стене, пауза в полпозиции, компенсаторный наклон корпуса. Сейчас он встал без лишних движений. Не свободно, не как молодой, но что-то в кинематике стало чуть ближе к норме.

— Грибы принёс? — спросил он.

— Много.

Жарили на плоском камне над огнём — без масла, пока не подрумянятся снизу и не дадут сок. От них шёл запах влажного леса и чего-то острого, земляного, с горчинкой. Я был голоден так, что мечтал съесть их сырыми, и только силой воли сдерживал себя.

— Соль кончилась, — сказал дед, переворачивая грибы, нарезанные крупными ломтями. — Договорился с Гораном. Будешь помогать ему чинить курятник — каждый второй день, пока не закончишь. Там работы больше, чем он говорит, но делать нечего: три стены перекосило, столбы подгнили почти все, крышу перекрыть надо. Он даст соли на месяц и ещё крупы немного сверху.

Я прикинул. Каждый второй день — значит, в те дни, когда нет леса. Неделю, может, полторы. Горан не продешевил. Но это первый раз, когда я окажусь в его хозяйстве, увижу, как живёт человек с реальным весом в деревне. Информация тоже что-то стоит.

Грибы получились хорошими. Мы ели молча, не торопясь, и за окном темнело.

Дед уснул быстро. Я лежал и слушал его ровное дыхание, потом подождал ещё немного — пока оно не стало совсем глубоким — и тихо встал.

Камень лежал под лавкой. Я достал его осторожно, сел на пол, взял в руки. Подождал текст:

«Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 0,8%. Заряд генератора: 0,7%».

Меньше, чем было после зарядки: дед держал его весь день, то, что я закачал, частично израсходовалось. Значит, амулет тратит заряд на работу, и скорость расхода нужно понять.

Я вошёл в зону. Камень перед глазами, тестер рядом. Я уже знал, куда идти — к той точке у основания с лёгким сопротивлением под щупом. Нашёл её быстрее, чем в прошлый раз. Дисплей моргнул символом, система ответила:

«Точка подключения активна. Доступные действия: зарядка (расход маны: высокий). Активировать?»

Мана. Я остановился на этом слове. Конечный возобновляемый ресурс, привязанный к телу. Мана — слово из игр, не самое точное, но у него хотя бы было определение. Пусть будет мана.

Я активировал зарядку и на этот раз следил за потоком внимательно — не пассивно, как в первый раз, а как слушают двигатель, когда пытаются поймать момент до того, как он начнёт перегреваться. Поток шёл из груди стабильно, потом стал чуть тоньше — едва заметно, как падает напор воды в кране. Я поймал этот момент и осознанно потянул назад, отключился.

Меня не выбросило резко — я смог выйти сам. Медленно, аккуратно, даже бережно. Я вдохнул полной грудью. Голова немного плыла, из носа — одна капля, и та остановилась сама. Я вытерся, подождал, пока пройдёт головокружение.

«Заряд устройства: 1,6%. Автономный режим зарядки: активен».

Так же, как в прошлый раз: тогда от нуля до 0,9, сейчас от 0,7 до 1,6. Но я вышел сам и без сильной боли. Значит, есть прогресс. И главное — он стал автономно как-то заряжаться, и это было важнее цифр.

Я убрал камень под лавку, лёг и закрыл глаза. Мана. Надо понять, сколько её есть, с какой скоростью восстанавливается, какой минимальный уровень, при котором стоит останавливаться. Всё это измеримо. Просто нужно время и повторения.

Интерлюдия

Грач нашёл старосту там, где тот обычно сидел по вечерам — на бревне у восточного плетня, с кружкой в руках и видом человека, который считает в уме и не радуется результату. Горан подвинулся без слова, Грач сел рядом. Некоторое время они молчали.

— Сколько шкур за месяц? — спросил Горан.

— Восемь. — Грач помолчал. — Когда веду добытчиков, могу взять одну, могу не взять вовсе — там не до охоты. Сольных выходов в этом месяце было семь, взял шесть. Один день потерял сегодня: на западном столбе не успевали всё срубить, и я не уходил на добычу зверя.

— А Лом?

— Лом дал всего две. Болел в этом месяце, выходил мало.

Горан кивнул. В хороший месяц Грач приносил пятнадцать, Лом — около десяти; вместе выходило достаточно, чтобы торговаться и выживать. В плохой выходило восемь и две, и торговаться было нечем.

— Камней? — спросил Горан.

— Три. Два маленьких и один приличный, со свечением. Нашёл за дальним вторым оврагом — там их иногда попадается больше.

— Торговец придёт через две недели. За камень с хорошим свечением он давал треть мешка соли. Этого не хватит — нам нужна ткань на зиму, нужна смола для крыш. — Горан помолчал. — С полем как?

— Посадили много: в каждом огороде своё, ещё общее поле за баней. Земля в этом году разная, лесной добываем как обычно. Посмотрим к уборке, как будут дожди и солнце.

Грач поставил кружку на землю.

— Вторая группа, — сказал он. — Ходил проверять. В направлении северного столба, за три столба до перехода на дорогу, они пропустили берёзу — стоит вплотную, ветка касается камня. Либо не заметили, либо поленились.

— Кто вёл?

— Рат вёл. Он знает, как надо.

— Поговори с ним. Пусть вернутся и уберут.

— Поговорю. — Грач потёр руку о колено. — Но дело не в этом, Горан. Помнишь, три года назад мы говорили про второй контур — что хорошо бы восстановить хотя бы часть? Тогда было четыре группы добытчиков. Сейчас две, и одна кое-как. Первый контур держим еле-еле. О втором я уже не говорю.

Горан долго смотрел в темноту за плетнём. Лес там стоял чёрной стеной, беззвучный.

— Лет через десять первый контур начнёт давать сбои, — сказал он. — Если ничего не изменится.

— Раньше. Сегодня был совсем плохой. Мы срубили семь деревьев, и должно стать лучше, но раньше столько не вырастало. А они снова вырастут.

Некоторое время они молчали. Где-то далеко в лесу один раз коротко крикнула птица и замолкла.

— Мальчишка Мироша, — сказал Горан. — Ты его взял сегодня снова.

— Взял. И завтра возьму. — Грач помолчал немного. — За два выхода ни разу не сел отдыхать. Пытается работать наравне со всеми, хотя тело ещё не готово — это видно, к вечеру едва ноги тащит. Но не садится.

— Пещера его поменяла?

— Это я и пытаюсь понять. — Грач говорил ровно, как человек, который уже принял решение и теперь объясняет ход мыслей. — Сегодня он заходил за границу артефакта. Не глубоко, шагов пять-шесть, но заходил. Я видел. Обычно тот, кто первый раз пробует, падает. У него ничего. Постоял, собрал грибы и вернулся. Причём не боится и не жмётся к столбу или к группе. Или пещера что-то дала, или терпимость к давлению леса у него выше средней от природы. Раньше он был не такой.

Горан слушал молча.

— Беру его в ученики, — сказал Грач. — Покажу, как охотиться, как читать следы. Посмотрю, насколько глубоко он может заходить без последствий.

— Нам нужен второй такой, как ты, — сказал Горан. — Лом берёт своё, но мало и нестабильно. Если пещера парню что-то дала — проверь. Тихо, не в лоб.

— Проверю. Между делом.

— Они с Мирошем зиму переживут?

Грач подумал.

— Могут. Парень работает, дед держится. Если пещера ему что-то подкинула — точно переживут. Если нет — сложно сказать. Зима длинная будет, я чувствую. Но если начнёт сам добывать зверя, то вытянет и себя, и деда.

— Выясни, — сказал Горан. — Мне важно знать.

Грач кивнул и ушёл в темноту. Горан постоял ещё немного, посмотрел на лес, потом пошёл домой — считать то, что не сходилось уже третий год подряд.

Глава 10: Скрытые дефекты

Я проснулся от запаха — резкого, масляного, с горчинкой жареного. Дед стоял у очага и переворачивал грибы на плоском камне, который прекрасно заменял нам сковородку. Не поворачиваясь, но как-то поняв, что я проснулся, сказал:

— Вставай, тебе к Горану.

Мы поели наспех, и я пошёл, не забыв надеть рабочую рубаху.

Дом Горана стоял в середине деревни, и разница с нашим была видна ещё снаружи. Не богато — в том смысле, в каком я понимал богатство раньше, — но правильно: забор ровный, калитка на петлях, которые не скрипят и не провисли, крыша покрыта аккуратно, солома светлая и равномерно выгоревшая, без серо-чёрных пятен, как у нас. За воротами — двор большой, утоптанный, с поленницей под навесом, с бочками у стены, с огородом, который сразу было видно, ведётся умелыми руками. Земля там была другая — тёмная, почти чёрная, и это было видно сразу от входа.

Горан открыл дверь прежде, чем я успел постучать, коротко осмотрел меня, кивнул.

— Заходи.

Внутри тоже было иначе. Настоящая печь — не очаг, как у нас, а сложенная из тёсаного камня, с трубой и боковыми стенками, облицованными тёмными плитками — плоскими, одинаковыми, слишком ровными, чтобы быть ручной лепки. Такие же плитки лежали на полу — потемневшие от времени и ног, некоторые треснувшие, часть заменена обычной утрамбованной глиной. Но там, где плитка сохранилась, она была твёрдой и гладкой под босой ногой, совсем не такой, как наш земляной пол. Стол с лавками, полки с целой посудой, окно с чем-то прозрачным — то ли слюда, то ли тонко выделанный пузырь, — и свет шёл через него совсем иначе, чем через нашу оконную ткань. Я старался не смотреть слишком явно.

Горан говорил коротко, показывая через окно на задний двор: старый курятник, три стены в разной степени разрушения, кровля прогнила насквозь, столбы подгнили у земли. Всё разобрать, рассортировать: что пойдёт в дело, а что — на дрова.

— Инструмент в сарае. Дарин поможет.

Запах ударил в нос, как только я подошёл к курятнику: старое дерево, куриный помёт в несколько слоёв, кислая сырость от земли, которая никогда не просыхала под этой кровлей. Я обошёл его по кругу, оценивая конструкцию и порядок разборки.

Строили плетнём на жердях: толстые колья вбиты в землю вертикально, между ними горизонтальные прогоны прибиты железными гвоздями, и уже в этот каркас вплетены ветки и прутья. Снаружи и изнутри всё это замазано глиной, которая за годы ссохлась и потрескалась. Кровля соломенная, давно прогнившая. Если начать со стен — вся труха с кровли посыплется сверху, значит, сначала кровля. Нижние колья сгнили там, где дерево постоянно контактировало с мокрой землёй, и там, где глиняная обмазка отошла и пустила влагу внутрь. Гвозди снаружи почти не видны — вбиты в каркас, утоплены под обмазкой. Сколько их там и в каком состоянии — станет ясно в процессе.

Я нашёл в сарае деревянные грабли и начал стаскивать пучки старой соломы с кровли.

Дарин появился, когда я уже снял верхний слой.

Он был лет шестнадцати-семнадцати — крепкий, с той широкоплечей комплекцией, которая у некоторых появляется рано. Одет хорошо: штаны и рубашка из плотного материала, чистые и не рваные. Посмотрел на меня сверху вниз — не враждебно, но с той спокойной уверенностью человека, который знает своё место и уверен, что оно выше твоего.

— А, Ярек. Живой, значит.

В этом «живой, значит» было многое.

— Живой, — согласился я и продолжил тянуть гнилую солому.

Дарин взял ломик из сарая, встал с другой стороны. Работали молча минут десять, потом он спросил, помню ли я вообще, что было в пещере.

— Шутишь что ли? Я половину того, что было до неё, не помню, — попробовал отшутиться я. — Голова как наполненная песком с глиной. Пытаюсь осознать, как жить дальше.

Дарин кивнул, как будто даже с облегчением — объяснение его устроило, или он сделал вид, что устроило.

— Бывает. Мне тоже два дня как в тумане было. — Помолчал. — У тебя что проявилось?

— Пока не понял. Что-то есть, но конкретно сказать не могу.

— У меня кожа, — сказал он и постучал себя по предплечью. — Топор пробовал — едва царапает. Пока в добытчиках хожу с группой, но Грач говорит, возьмёт учить следопытству — посмотрит, как пойдёт.

Мы работали. Дарин старался командовать — не грубо, но отчётливо. Большую часть команд я выполнял, но не потому, что слушался, а потому что они были в целом разумны. Когда они не были разумны — делал по-своему, не объясняя и показно не замечая его недовольства. Дарин замечал, и каждый раз в нём что-то чуть напрягалось, но напрямую не реагировал.

Когда кровля была снята, взялись за стены. В одном из соединений горизонтального прогона со столбом что-то блеснуло. Дарин нагнулся прежде, чем я успел среагировать, выковырял ломиком два кованых гвоздя и убрал в карман. Без слов, как само собой разумеющееся. Я посмотрел на это и понял. Следующий прогон разбирал уже внимательно — нашёл три гвоздя, сложил отдельно. Потом ещё. К обеду у меня была небольшая горстка, у Дарина — больше, и никто из нас об этом не говорил.

Ближе к вечеру, когда большая часть стен была разобрана и рассортирована, я выпрямился и огляделся. Огород Горана был виден с этой точки весь — большой, ухоженный, с чёрными бороздами от многих лет ухода. Вдоль дальней стены рядами шло что-то с широкими тёмно-зелёными листьями и стеблями с характерным наклоном, земля вокруг кустов чуть приподнята. Картошка. Я узнал её сразу и без сомнений — в прошлой жизни сажал с отцом каждую весну, пока отец был жив.

***

Вечер оказался тихий. Дед как обычно наварил ужин.

— Дед, — сказал я. — В лесу босиком тяжело. Там не как здесь — корни, камни, сучья. Ноги держатся, но не знаю, как долго.

Дед посмотрел на мои ноги, потом на меня.

— Раньше тебя это не останавливало, — сказал он без упрёка, просто констатируя. — Из камыша сплету завтра тебе обувь. А как с курятником закончишь — пойдём вместе за лыком. Его много надо: на тёплые зимние пары нам обоим уйдёт немало, да ещё запас, чтобы в середине зимы не рваться.

Дед лёг первым, и через несколько минут дышал ровно. Я подождал, пока дыхание стало совсем глубоким, потом тихо встал и достал камень из-под лавки.

В зоне я работал методично. Взял тестер, поднёс красный щуп к поверхности камня и начал обходить от основания вверх — медленно, сантиметр за сантиметром, как обходят незнакомую схему в поисках активных контактов. Первая точка нашлась там же, где и в прошлый раз, — лёгкое сопротивление, дисплей моргнул символом. Вторую точку я искал дольше: щуп скользил мимо раз, другой, я менял угол, давление; наконец что-то отозвалось — но система молчала, никакой реакции, кроме едва заметного изменения на дисплее. Третья точка не давала вообще ничего, сколько я ни пробовал.

Итог: из трёх входов работает один.

«Система развёрнута на 0,9%. Физические кондиции: 14% от нормы для перехода».

Четырнадцать. Девять десятых процента развёртывания — прибавка с семи десятых за несколько выходов в лес. Медленно, но в правильную сторону.

Я начал перебирать в голове свой список. Грибы — собирать максимум каждый выход, дед сушит. Но сколько нужно на зиму двоим — неизвестно. Не знаю даже, сколько длится зима здесь и насколько она жёсткая. Это первый вопрос к деду. И ко всем остальным, кстати. Погреб — без него некуда класть запасы. Но сначала дренаж, иначе смысла нет. Дренаж — несколько дней работы, нужно понять рельеф двора. Пока курятник не закончен — времени нет. Значит, курятник в приоритете. Зерно — три меры в неделю за лесные выходы. Этого не хватит, если зима долгая. Куры — у Горана есть, значит, в деревне они водятся. Построить курятник можно, но где взять птицу? Вопрос не сейчас — сначала жильё для них.

Слишком много неизвестных. Любой инженер сначала собирает данные — потом считает. Утром спросить деда про зиму. Это первое.

Уснул я раньше, чем смог дойти до конца рассуждения, но план действий, разложенный на этапы с чёткими шагами, явно успокоил тем, что теперь стало понятнее, что делать.

Интерлюдия

Дом старосты, вечер

Дарин нашёл отца там, где тот обычно сидел после ужина — за столом, с кружкой, в той тишине, которая у Горана никогда не бывала пустой, и сел напротив, не спрашивая разрешения.

Горан поднял взгляд и ждал.

— Отец. Ярек сегодня странный был.

— Как это?

— Работал нормально, не ленился. Гвозди собирал аккуратно — сам, я не говорил. Про картошку спросил. — Дарин помолчал. — Он раньше так не делал. Раньше бегал с мелкотой, клянчил объедки. А сейчас как подменили.

— И что ты с этим хочешь сделать? — спросил Горан ровно.

— Ну… — Дарин почесал затылок. — Непонятно же. Откуда такой взялся? Пещера так сильно не меняет.

— Меняет по-разному. — Горан поставил кружку на стол. — Грача пещера тоже изменила. Ты помнишь, каким он был до?

— Нет, я маленький был.

— Другой человек был, — сказал Горан и встал, подошёл к окну. За ним деревня укладывалась спать, темнело. — Слушай меня, Дарин. Десять лет назад нас было больше. Дворов на восемь больше, чем сейчас. И артефакт ещё работал — тот, что в подвале у Ведовых стоял, помнишь, я рассказывал?

— Который плитку делал.

— Медленно, но делал. Мы тогда говорили: укрепим дома, займёмся вторым кругом столбов, расчистим дальние, лес отступит. Планировали. — Он вернулся к столу, но не сел — просто стоял, держа кружку. — Артефакт встал. Два семейства ушли к соседям — там, говорили, лучше. Потом ещё одно. Потом мор был, детский. Три года подряд плохие зимы. И вот мы сейчас — едва первый круг держим, о втором уже никто не говорит.

Дарин слушал, не перебивая.

— Каждый, кто уходит из деревни, — это не просто человек, — продолжил Горан. — Это пара рук, которых нам не хватает, дети которых здесь не будут, работа, которую некому делать. Мы не можем позволить себе терять людей — ни от болезни, ни от склок. Ярек после пещеры стал работать. Дед у него болен, сами еле выживали. Если он теперь тянет свой вес и ещё деда тянет — это хорошо для деревни. Мне всё равно, почему он изменился. Мне важно, что он остался.

— А если он что-то скрывает? — спросил Дарин.

— Тогда это выяснится, — сказал Горан спокойно. — Грач смотрит. Я смотрит. Ты тоже смотри. Нам нужны люди, которые работают.

Дарин помолчал, переваривая услышанное.

— А артефакт тот — он совсем мёртвый?

Горан посмотрел на сына долго, потом вернулся к столу и сел.

— Не знаю. Дед мой говорил, что такие вещи не умирают совсем. Просто перестают работать, пока не найдётся тот, кто умеет. — Он отпил из кружки. — Иди спать, Дарин.

Сын ушёл, и Горан остался сидеть в темноте, думая о втором круге столбов, который они не успели расчистить, и о плитке, которую больше некому делать, и о восьми дворах, которых больше нет.

Глава 11: Оценка угроз

Сегодня шли на северную сторону. Один из столбов там давно не чистили. Деревья подступили плотно, несколько молодых елей стояли вплотную к камню, и их ветви уже касались поверхности с двух сторон. Деревьев оказалось в итоге не так много, как мне показалось вначале, или я привык, но по ощущениям мы как-то быстро с ними управились.

Грач подошёл ко мне без предисловий.

— Пойдём, — сказал он, не объясняя куда. — Посмотрю, как ты в лесу ходишь.

Мужики проводили нас взглядами. Оставшаяся затылком тяжесть и повисшая следом тишина говорили сами за себя. Грач шёл быстро и почти бесшумно. Я шёл следом, под моими ногами трещали ветки, и я это слышал сам и понимал, насколько много лишнего шума.

— Медленнее, — сказал Грач не оборачиваясь. — Лес слышит всё и зверь тоже.

Мы шли дальше, и постепенно что-то менялось вокруг. Деревья становились крупнее, кроны смыкались плотнее, воздух густел. В ушах появилось давление, потом то же самое пришло в грудь, чуть позже в голову — тупое, фоновое, как будто воздух стал чуть плотнее, чем должен быть, а виски сжимают тисками. Система среагировала: «М-излучение: 47,3 мкВт/м². Плотность среды: повышенная. Рекомендуется контроль состояния». Сорок семь против тридцати одного у границы в прошлый раз. Грач остановился и обернулся, и я увидел в его взгляде то же профессиональное наблюдение, с которым смотрят на прибор под нагрузкой.

— Как? — спросил он негромко.

— Давит, — ответил я честно. — Уши и в голове.

— Нормально, — сказал он и пошёл дальше, чуть медленнее.

Мы двигались ещё минут пять, давление росло, и уши закладывало сильнее. Я шёл и думал только о том, чтобы идти ровно и не показывать, что это даётся с усилием. Мне казалось, что, если отступлю, то он не возьмет меня в следующий раз. Именно тогда система дала что-то новое. Появилось едва заметное свечение: «Системный ресурс обнаружен. Тип: кристалл М-энергии. Расстояние: ~8 метров». Я остановился.

— Там что-то есть, — сказал я и кивнул вправо.

Грач посмотрел в ту сторону, потом на меня, и сделал жест рукой. Я пошёл между корнями через молодой подлесок и нашёл его у основания старой ели — в углублении, где земля была особенно тёмной. Совсем маленький камешек, с ноготь, с виду обычный тёмно-серый, гладкий, но, когда взял в руку, то почувствовал, что он теплее окружающего и чуть тяжелее, чем должен быть такой крошечный камень. Система дала строчку: «Кристалл М-энергии (малый). Концентрация: 28 мкВт». Я сжал его в кулаке и повернулся к Грачу.

— Нашёл.

Он подошёл молча, взял камень, поднёс к глазам и долго рассматривал, как смотрят на вещь, которую узнают, но хотят убедиться, потом убрал в поясной мешочек.

— Что это такое? — спросил я.

— Кристалл, — ответил он и присел на корточки там, где я его взял, провёл пальцем по земле. — Образуются сами, никто не знает каким образом. Чем глубже в лес — тем сильнее. Этот малый. Один-два в месяц нахожу, редко больше. Торговец берёт любые.

— Дорого?

— За хороший — как три шкуры, — сказал он вставая. — За малый — как одна. — Он посмотрел на меня с тем спокойным наблюдением, которое я уже начинал узнавать. — Ты его почувствовал раньше, чем увидел.

Мы вернулись к мужикам, и Грач коротко сказал, что идёт охотиться, после чего растворился за ближайшим кустом. Мужики смотрели на меня: Берт спокойно, с привычным безразличием ко всему, а Рус дольше чем нужно, с тем прищуром, с которым оценивают незнакомую вещь, ещё не решив, полезна она или нет. Тимко отвернулся сразу, слишком отчётливо, и я взял лопату и пошёл добирать землю.

Грач вернулся перед самым выходом. За ним волочился лось. Грач подошёл ко мне.

— За кристалл, — сказал он и кивнул на тушу. — Ногу отдам — зверь хороший, и нога тоже.

В деревню тушу несли по очереди: Грач брал передние ноги, кто-то из мужиков подхватывал задние, через несколько минут мужики менялись. Обратная дорога была тяжёлой и для меня тоже — мешок с землёй на плечах, грибной мешок в руке, и мысли, которые не останавливались. Нога лося — это много мяса, если засолить часть, то можно растянуть надолго. А кристаллы? Если я могу их находить там, куда другие не заходят, это не разовая удача, это нерегулярный ресурс, который поддаётся учёту.

Дед сидел у дома. Я сел рядом на чурбак и начал рассказ: как почувствовал что-то в стороне, как нашёл кристалл, какой маленький и тёплый он на ощупь, как Грач взял его и пообещал ногу лося.

— Сам нашёл или Грач показал? — спросил дед, и в вопросе было что-то важное.

— Сам. Он только сказал иди.

— Тёплый был, говоришь, — повторил дед, как будто проверял на вес. — Светился?

— Нет. Просто тёплый. И тяжелее чем должен такой маленький.

Дед помолчал, глядя куда-то в сторону леса, потом сказал, что держал такой в руках один раз давно, когда ещё молодой был.

— Нога лося — это хорошо, — добавил он ровно. — Грач зря столько не отдаст.

Похлёбка была горячей, и когда я попробовал первую ложку, то остановился. Мне показалась она очень солёной.

— Горан аванс дал, — сказал дед садясь напротив. — За работу на курятнике, вперёд. Мешочек прислал с Дарином.

— Дед, — сказал я. — Грач водил меня глубже. Там давило очень сильно, но я шёл. Что там дальше, если ещё глубже?

Дед помолчал как будто прикидывал с чего начать.

— Дальше не ходят, — ответил он. — Те, кто не обладает даром, падают через полчаса ходьбы.

— А старые постройки там есть? — спросил я.

— Говорят есть. Охотники какие-то стены, дороги видели, когда мимо проезжали. Наши столбы, которые мы так тщательно всегда расчищаем, они ведь тоже старые. Кто и когда их ставил, никто не знает. Деды говорили, что были люди до нас, которые умели то, чего мы не умеем.

— А кристаллы?

— Кто знает, — ответил дед и встал, пошёл в дом и вернулся с чем-то в руках, положил на стол. — Говорят, что они растут сами в том месте, где сила в земле скапливается. Кристаллы чаще встречаются там, где есть старые постройки. Это мне ещё Берт рассказывал.

На столе лежали аккуратные лапти, сделанные из серовато-зелёных камышовых полос, плотно переплетённых с завязками из той же травы. Они были простые, без украшений, но сделаны добросовестно.

— Примерь, — сказал дед.

Я торопливо их надел и затянул завязки несколько раз вокруг щиколотки. Я встал, прошёлся до забора и обратно. Земля под камышовыми подошвами была совсем другая. Ощущалось что-то новое. И это ощущение было настолько непривычным, что я остановился и просто постоял.

— Велики немного, — сказал дед, глядя на мои ноги. — Но за лыком скоро пойдём, сделаю нормальные. А пока в этих походишь.

— Спасибо, — сказал я.

Я доел похлёбку до конца и думал о старых постройках в глубине леса, о кристаллах, которые растут там, где скапливается сила, об артефакте, который делал плитку… Дед сидел напротив и смотрел в огонь, и мы оба молчали, потому что иногда общее молчание важнее множества слов.

Марта открыла калитку без стука, вошла во двор, молча открыла дверь и осталась там с таким видом, как будто её давно ждали.

— Чего давно не видать, — сказала она, обращаясь вроде бы к деду, но смотрела на меня. — Я уже думала забыли про меня совсем. Три дня огород не полит, дрова не колоты, работы много. Крупы дам, если придёшь, — сказала она, уже прямо глядя в глаза.

— Присядь, Марта, — сказал дед, кивнув на лавку у стены. — Ярек у старосты работает теперь. Горан договорился, курятник перебирать. Каждый второй день.

— У старосты, — повторила Марта, — Это когда же он успел?

— После пещеры по-другому пошло, — сказал дед просто.

Марта посмотрела на меня внимательнее и кокетливее, как умеют делать только женщины, когда им интересно.

— Оно и видно, — сказала она. — Я смотрю, Мирош, ты и двигаешься получше. Спина отпустила что ли?

— Получше, — согласился дед без подробностей.

— Это хорошо, — сказала Марта и чуть смягчилась, не потеряв при этом делового тона. — Ну когда ко мне? Дрова сами себя не поколют, а у меня ещё перила у крыльца шатаются, зимой упаду и костей не соберу.

— Завтра вечером зайдёт, — сказал дед. — После старосты, часа на два. Дрова поколет, огород польёт, перила посмотрит.

— Перила тоже? — Марта оживилась. — Там столбик подгнил снизу, я уже давно говорю, а никто не слушает.

— Посмотрю, — сказал я.

— Вот и добро. — Она поднялась, одёрнула юбку, опять стрельнув глазами. — Завтра жду.

Она вышла так же, как пришла, не попрощавшись, просто развернулась и пошла, и калитка за ней закрылась с привычным деревянным стуком.

— Завтра зайди, — сказал мне дед, как будто это было само собой разумеющимся.

Темнота ударила как физическое препятствие. Она была не серая, не сумрачная, а настоящая, плотная, без единого просвета. В городе темноты такого не бывает: всегда есть фонарь за углом или светящееся, окно или небо, которое отражает огни улиц и никогда не бывает по-настоящему чёрным. Здесь не было ничего. Я стоял у двери и не видел собственной руки, поднятой перед лицом, только ощущал, что рука там есть. Я сделал несколько шагов в направлении, где должна была быть северная стена, и земля под камышовыми подошвами оказалась неожиданно неровной. Я остановился.

Погреб был где-то здесь. Делать что-то наощупь в кромешной темноте — это не инженерный подход, это способ сломать ногу в яме, которую я сам же обнаружу, когда в неё упаду. Никакой информации такая разведка не даст, только травму. Я повернулся и пошёл обратно на свет из двери, нашёл её быстрее чем ожидал, и вернулся в дом. Дед даже не спросил, куда я ходил, он просто посмотрел и отвернулся обратно к огню. Я лёг на лавку, вытянулся, закрыл глаза, и через несколько минут потянулся к системе, не в зону осмотра, просто к интерфейсу. Он был другим. Не кардинально, но заметно. Та газета на просвет, которую я привык видеть едва различимой, стала чуть плотнее, чуть чётче, как будто лист подвинули ближе к источнику света, или сам источник стал сильнее. Текст читался быстро и легко.

«Система развёрнута на 1,7%. Физические кондиции: 14% от нормы для перехода». Я с удивлением смотрел на эту цифру и думал, что арифметика становится намного проще. Система высветила еще одну строчку:

«При развёртывании на 3,0%: разблокировка базового модуля детекции энергетических структур. Функция: обнаружение, визуализация и первичная классификация источников М-излучения. Радиус действия: данные недоступны на текущем уровне». Я дважды прочитал эту информацию.

Сегодня я нашёл кристалл, потому что система среагировала. При трёх процентах это станет инструментом, который можно применять осознанно. При нынешней динамике — это несколько недель активных выходов в глубину.

Потом я встал, нашёл камень под лавкой на ощупь, сел на пол рядом с кроватью старика. Держа тестер, я искал точку подключения внимательно, не торопясь, красным щупом вдоль основания и нашёл на третьем проходе, дисплей моргнул, система ответила:

«Точка подключения активна. Заряд: 0,4%. Доступные действия: зарядка». Я быстро не мешкая активировал зарядку, следил за потоком маны и вышел сам, когда почувствовал спад, мягко, без рывка.

«Заряд устройства: 1,1%. Автономный режим зарядки: активен».

Я положил камень обратно под лавку и лёг…

Глава 12: Обратная связь

Горан открыл мне калитку раньше, чем я успел постучать. Он стоял уже во дворе с лопатой в руках, кивнул на задний двор и пошёл туда, не дожидаясь меня. Дарин уже был там, он сидел на перевёрнутом ведре и смотрел на груду жердей и веток, которую явно принёс сам. Охапки свежесрубленного молодняка, ещё с листьями, небрежно скинутые в кучу. Лес с этой стороны двора стоял близко. В раннем утреннем свете стволы у его края отбрасывали длинные тени через огород до самого забора. Между стволами лежал низкий туман, ещё не разошедшийся, и в нём двигались какие-то силуэты — птицы, наверное.

Я прошёлся сначала по тому, что осталось от старого курятника. Стены мы разобрали раньше и уложили материал в стороны — то, что ещё могло сгодиться, и то, что пойдёт уже только на дрова. Теперь перед нами было просто прямоугольное пятно земли с четырьмя ямами от бывших угловых столбов. Я встал над ближайшей ямой и нагнулся, рассматривая то, что из неё торчало — нижний конец старого столба, который не вышел целым, сломался у основания и остался внутри. Дерево там было тёмным, сырым на ощупь, рассыпалось под пальцами как мокрая бумага. Сам столб выше, в той части, которая была над землёй, держался ещё прилично.

— Смотри, — сказал я Дарину, который подошёл и встал рядом.

— Сгнило, — ответил он без интереса. — Всегда так.

— Не всегда. — Я взял щепку от бывшей стены, потыкал ею в землю у ямы. — Здесь сыро. Постоянно сыро, даже сейчас в сухое лето.

Я обошёл периметр, нажимая ногой на землю в разных местах. У стены, ближе к дому, она была плотной и сухой. Дальше, в сторону огорода, начинался заметный уклон, и там, где земля уходила вниз, она была мягче, с влажным хлюпаньем под лаптями. В одном месте нога ушла по щиколотку в жижу, которая сверху выглядела как обычная земля.

— Вот в чём проблема, — сказал я, вытаскивая ногу. — Вода уходит к этому углу и стоит тут. Столбы в ней по несколько месяцев в году — дерево набирает влагу снизу, а сверху навоз. Куриный помёт едкий, он разъедает дерево быстрее, чем вода. Вместе они убивают столб, даже хорошее дерево.

Дарин посмотрел на жижу, потом на сломанный столб в яме.

— И что делать?

— Нужен хороший дренаж, — сказал я. — Не канавка, а полноценная канава на полметра глубиной с каменной засыпкой. Это займет не один день работы. Пока его нет, мы поднимаем основание, обжигаем столбы, цоколь закрываем толстым слоем глины.

Дарин слушал, и я видел, что он слушает намного внимательнее, чем вчера. Горан стоял чуть в стороне и тоже слушал, ничего не говорил, только смотрел. Я продолжал осматривать периметр и думал. Нужно было решить три вещи: защитить столбы от земляной сырости, изолировать стены от навоза изнутри и правильная сконструировать каркас.

У нижних столбов нужно обжечь концы в огне и создаем слой углерода, который не гниёт и не пропускает влагу. Это довольно старый приём, который неплохо работает. Битый камень для дренажа нужно насыпать, чтобы вода не стояла у основания.

На стенах сделаем глиняную обмазку изнутри. Глина не гниёт, и едкость помёта переносит без разрушения.

На каркасе делаем вертикальные несущие столбы толще, чем те, что принёс Дарин. Горизонтальные прогоны из его жердей — они для этого подходят.

Я изложил всё это Горану, когда тот наконец подошёл ближе. Он слушал, не перебивая, потом посмотрел на кучу жердей.

— Из этого сделаете стены? — спросил он, кивнув на кучу.

— Для поперечин и плетня — да. Для несущих столбов нужны потолще. И глина нужна, много.

Горан помолчал секунду, а потом сказал

— Глина есть. За деревней, в сторону горы, минут пятнадцать ходьбы — там карьер заброшенный, раньше брали для артефакта.

— Завтра привезём, — ответил я. — Сегодня начнём с того, что у нас здесь есть.

— Хорошо, — сказал Горан и чуть-чуть прищурился. — Ты про тот карьер не помнишь, что ли? Вы с мальчишками там раньше купались, когда воды набиралось.

Я понял, что сказал что-то не совсем правильное. Местный мальчишка, выросший здесь, знал бы про карьер, не нужно было уточнять, где это.

— Голова, — сказал я, и услышал, как слово вышло слишком быстро. — После пещеры.

Горан кивнул и отошёл. Я видел, как он уходит, и думал, что у этого человека слишком хорошая память на несоответствия. В сарае нашлись дубовые жерди от старой изгороди — потемневшие, плотные, сухие. Я взял одну, поскрёб ногтем, но дерево не поддалось. Таких было шесть штук, хватало на несущие столбы с запасом. Обжигали их на костре, который сложил Дарин. Я держал нижний конец каждой жерди над огнём, пока дерево не темнело, потом откладывал остывать. Ямы под столбы копали глубже, чем были старые. Дарин рубил лопатой, я выгребал. Когда лопата переставала разворачиваться на нужной глубине, я становился на колени рядом с ямой и выбирал землю со дна пригоршнями. На дно каждой мы набросали мелких камней из кучи, которую Горан принёс от дальнего забора для дренажа.

Я попробовал потянуться к системе — не уходить в зону осмотра, просто дать ей активироваться пассивно, посмотреть, есть ли что-то поблизости. Слабый отклик, едва заметный — даже не газетный лист, а как папиросная бумажка, сквозь которую почти видно солнечным днем. Что-то было в стороне деревни, нечёткое прям совсем, без маркера. На нынешнем уровне развёртки система явно не могла это классифицировать.

Одну из дубовых жердей я подержал в руках, чтобы проверить. Система также молчала, мысленно вызвать тестер из инвентаря тоже не выходило. Но когда я случайно зацепил один из крепких гвоздей из разобранного курятника, то в голове мелькнуло что-то короткое, почти несуществующее. Было ощущение, что этот металл другой. Был ли это особый сплав или просто хорошее железо, я не знал. Система молчала — слишком малая развёртка, слишком мало данных. Я убрал гвоздь в карман, к остальным, что собирал, и вернулся к ямам.

Столбы ставили вдвоём с Дарином — один держит в яме, второй трамбует землю вокруг. Первый я держал на глаз, и сразу почувствовал, как просит инженер внутри: «Отвес.» Нитка с любым тяжёлым камнем на конце, можно даже гвоздь — и проверка вертикали стала бы точной до полпальца. Я посмотрел в сторону мелких камней у забора, прикинул, какой подошёл бы. Потом остановился и поставил на глаз. Инженер внутри возмущался не словами, а ощущением: я почти физически чувствовал, что столб уходит от вертикали градуса на полтора, и что это даст к верху стены пальца три перекоса, и что плетень потом сядет неровно. Я слышал это возмущение и ставил на глаз дальше. Первые два шли криво и по другой причине: то я тянул не туда, то Дарин трамбовал слишком рано. К третьему нашли ритм. Просто каждый начал чувствовать, когда другому нужна пауза. Я выпрямился между третьим и четвёртым столбом и посмотрел в сторону леса. Солнце уже стояло почти над головой, и тени от столбов сжались до коротких пятен у их оснований. Туман давно разошёлся. Где-то там, в стороне горы, был карьер, о котором я узнал час назад от Горана. Заброшенный артефакт, делавший плитку, тоже был где-то — может быть рядом, может быть далеко, я не знал. Всё в этой деревне было связано с людьми, которых уже не было, и эта связь была видна повсюду, если знать, на что смотреть. К полудню шесть столбов стояли ровно и крепко, и мы начали прогоны — горизонтальные жерди между столбами, на которые будут опираться стены.

— Когда стены? — спросил Дарин во второй половине дня.

— После завтра. Сначала глину привезём, потом начнём плести. — Я посмотрел на прогоны, на столбы. — Сегодня сделали главное.

Дарин посмотрел на конструкцию — на ровно стоящие столбы, на уложенные жерди, на аккуратно засыпанные ямы.

— Ты раньше не умел так, — сказал он ровно, без напора, как будто просто отметил факт.

— Пещера, — сказал я, и сам услышал, как часто стал так отвечать, убрал глаза в пол, делая вид, что смутился. Возвращался от Горана я уже на пустом желудке, обедать сегодня не успел, и тело подростка требовало еды с настойчивостью, которой я как взрослый давно не знал. Чувство голода у Ярека шло волнами: то отпускало, то снова вгрызалось под рёбра. К концу рабочего дня оно стало почти болью. Лапти давили там, где днём не давили — за десять часов работы они натёрли ноги, и каждый шаг по утоптанной тропе отдавался в правую пятку и левый натертый мизинец.

Солнце уже клонилось к деревьям, тени домов вытянулись через улицу до противоположных оград. Из печных труб тянуло дымом — где-то жарили мясо, и от этого запаха слюна собиралась во рту так, что приходилось сглатывать. Я думал только о том, чтобы дойти до деда, упасть на лавку и съесть что-нибудь горячее.

У колодца стояли четверо. Я увидел их шагов за тридцать, и тело подобралось раньше, чем я успел понять зачем. Они смотрели на меня. Один светловолосый, стоял боком, чуть отвернувшись. Рядом высокий рыжий, и плотный тёмный, который лениво подбрасывал и ловил камень, в кулак, каждый раз привычно и точно правой рукой. Четвёртый сидел на срубе колодца, спиной ко мне. Я не знал никого из них. Чужой памяти мне не досталось, только некоторые рефлексы тела помогали что-то узнать об отношении подростка с людьми и сейчас мне предстоял тяжелый экзамен. Четыре чужих человека, которые смотрели на меня как на своего, и мне предстояло угадать, кто из них, кто, прямо по ходу.

— Ярка, — сказал светловолосый, не громко, но достаточно, чтобы услышали все.

«Ярка». Значит, так меня тут звали. Я кивнул и хотел пройти.

— Постой. — Рыжий шагнул прямо на тропу, не наискось, в самый центр, перекрывая ход.

Я остановился, сглотнул собравшуюся слюну. Голод стучал в висках, и это, наверное, было видно.

— Чё, теперь с большими ходишь? — Голос был ровный, без явного нажима, но в нём что-то стояло — то ли обида, то ли проверка, я не разобрал.

— Грач берёт, — сказал я и сам услышал, как осторожно это прозвучало. Слишком взвешенно для четырнадцатилетнего пацана, который должен бы похвастаться.

— Грач говорит, ты дальше других держишь давление, — сказал тёмный, перестав подбрасывать камень. Переложил его из руки в руку.

— Да брось, Жур, — отозвался светловолосый. — Грач про каждого чего-нибудь да скажет.

Жур. Я закрепил имя за тёмным с камнем и отложил — так в прошлой жизни заносил в журнал незнакомый прибор без паспорта: одна метка за раз, по мере того, как он сам себя выдавал. Я не понял, было это завистью или вызовом. Жур смотрел не на лицо моё, а как-то ниже — на плечи, на руки, без улыбки, без злости, просто проверяя.

— Я не знаю, что Грач говорит, — сказал я. — Я с ним хожу.

Тот, что сидел на срубе спиной, обернулся. Лицо у него было веснушчатое.

— Помнишь, как мы у Боровиков рыбу таскали? — спросил он просто, без подначки.

Памяти у меня не было никакой — ни рыбы, ни Боровиков, но молчать было нельзя, и я сделал то, что делал на работе в сложных переговорах.

— Помню, — сказал я. — Та ещё история.

— Со старухой-то, — подхватил веснушчатый, ухмыляясь. — Как она нас метлой через всю улицу.

— Через всю улицу, — повторил я. — еще и орала.

— А ты сегодня с Дарином целый день? — спросил он.

— Курятник у Горана, — сказал я. — В обмен на соль. У них там пол гнилой, помёт по стенам и яма с водой под углом. Я целый день в жиже сидел. Думаю, у вас день получше был.

— Брось, Берт, — сказал веснушчатый незлобиво. — Не виноват же, что его Горан позвал.

Берт. Рыжего звали Берт.

Это была чистая правда, и она прозвучала правдой. Берт чуть отпустил плечи. Не улыбнулся, но напряжение в нём опустилось на градус.

— Тебе бы помолчать, Янка, — бросил он, но уже без зубов.

Янка. Веснушчатого звали Янка — тот самый, на кого тело отозвалось само, а имени так и не подсказало.

— Завтра ты в лес что ли пойдёшь? — спросил Янка.

— Да, в лес надо, — кивнул я устало.

— С Грачом?

— С ним. А с кем же еще.

— Осторожней тогда там, — сказал Берт. — Без него не заходи глубоко. Это очень опасно.

— Ладно, — сказал я. — Я, наверное, пойду, а то меня дед ждёт.

— Иди, Ярка, — сказал Янка и протянул руку привычным движением весьма неуклюже. Янка чуть улыбнулся, без обиды, но в глазах что-то мелькнуло.

Я обошёл их по тропе. Никто не подвинулся, меня просто пропустили. За спиной что-то сказал Жур, Берт коротко ответил, я не разобрал слов, только тон.

Я прошел так шагов пятнадцать, не обернулся, и только когда дошёл до угла избы, я вдруг понял, что они меня не видят, выдохнул и почувствовал, как у меня дрожат пальцы. Не от страха. От напряжения, с которым я держал каждое слово на проверке.

В прошлой жизни я знал, как разговаривать с трудными людьми. Например, с недовольным заказчиком, с инспектором, который ищет, к чему придраться, с коллегой, который метит в моё место. Это были взрослые правила, и я их выучил. А здесь неуклюжая мальчишеская стайка, у которой свои законы, и эти законы я когда-то тоже знал, в школе, во дворе, в институтском общежитии. Но забыл. За подростковой агрессией обычно стоит та же зависть, что и у взрослых. Я запомнил три имени. Берт был рыжим парнем, он проверяющий. Жур — тёмный, с камнем. Янка — веснушчатый.

Светловолосого имя так и не прозвучало, и я ушёл, не зная его.

Дома пахло не как обычно. Не кашей с лебедой, а тяжёлым, плотным, мясным запахом — таким, какого в этой избе я ещё не нюхал. Дед сидел у очага и помешивал в большом чугунном горшке с боками тёмными от копоти — не нашем обычном, а каком-то особым, большим.

— Ел сегодня? — спросил он, поднимая голову.

— Не успел.

— Тогда повезло тебе вдвойне, — сказал дед, и в его голосе сегодня было что-то другое. Я бы даже сказал он был довольный. — Лом утром принёс ногу.

— Лосиную?

— Лосиную. Целая задняя, тяжёлая, они, разделали с утра. Кому досталось — повезло.

Он поднял крышку, и оттуда поднялся пар — плотный, насыщенный, я почувствовал его сначала кожей лица, потом запахом. Желудок тут уже не выдержал, заурчал так, что было слышно.

— На два дня сварил, — сказал он, не глядя на меня, как будто между делом.

Я доедал и думал, что в этом мире хороший день — это не когда что-то получилось по плану. Это когда мясо в горшке и зимние теплые штаны к морозной зиме, и что дед, видимо, провёл такой день впервые за долгое время. Я думал про мальчишек у колодца, и про то, что Янка узнал меня, а я его — нет. Дед уснул рано, намаялся за день с лосятиной, с обменами, с горшком. Камень он перед сном снял и положил на полку у изголовья, как всегда: спал он без него. Я какое-то время просто лежал в темноте, слушая его ровное тяжёлое дыхание и то, как потрескивает остывающий очаг.

Я взял камень в темноте. «Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 0,8%. Заряд: 0,3%. Доступные действия: зарядка (расход маны: высокий). Внутренняя структура устройства: недоступно — требуется более высокий уровень системы.». Полоска запаса под этими строчками стояла почти у самого дна. Дед держал артефакт в руках долго, видимо, совершенно не понимая соотношения скорости заряда от солнца и того, как быстро этот заряд расходуется. Система закрывала от меня внутреннюю схему, но по симптомам это была чистая деградация «черного ящика». Что бы там ни служило накопителем внутри камня, за сотни лет его внутреннее сопротивление выросло до предела, а способность усваивать энергию упала, превратив генератор в подобие старого, выработавшего ресурс аккумулятора. В любом случае, пока я не увижу внутреннюю схему, сделать ничего нельзя. Итак, даем пусковой ток, и пусть это всего лишь небольшой толчок, который сам по себе значил мало, но утром, когда камень окажется на солнце, он начнёт набирать с этого толчка, а не с пустого дна. Мана на моём уровне очень скупо отзывалась, и отдавать её каждый раз было сложнее. Сегодня я и не подходил к нему близко — дал ровно столько, сколько просил пусковой заряд, и ни капли сверх. «Тепловой терапевтический генератор (портативный). Заряд: 1,1%.». Я отпустил ману и почувствовал, как Зона начинает таять по краям. Прежде чем выйти, я бросил взгляд на собственный статус — не на камень, на себя, на ту строчку, что система держала всегда где-то с краю, бледную, но упрямую. «Развёртывание: 1,7%.». Цифра не сдвинулась с того дня в глубине леса, когда после долгих часов в тяжёлом давлении она вдруг заметно подскочила. С тех пор она стояла ровно. Но при этом я смог зарядить дедов артефакт уже на 0,8%, а не 0,6% как было раньше. Здесь, в деревне, фон был крайне. Расти она будет только в лесу, в глубине, у источников. Зона погасла. Я снова лежал на своей лавке, в тёплой избе, где пахло остывшей похлёбкой…

Глава 13: Ручная очистка

Дед уже вовсю гремел посудой, когда я проснулся. Обычный утренний звук булькающей каши разбудил мой желудок, пахло дымом и подгоревшей крупой. Эх, дед вечно недосматривал. Я сел на лавке, размял шею.

— Не сгорело? — спросил я.

— Ничего, есть можно, — буркнул недовольно дед, и всё-таки снял горшок. Он щурился на утренний свет и улыбался. Я давно заметил за ним такую привычку, и видимо от этой привычки все его лицо было в морщинах.

Дед сегодня положил мне каши больше обычного, и когда я хотел переложить обратно, отмахнулся:

— Ешь. Тебе в лес сегодня, силы нужны, а я весь день на лавке ж сижу да в огороде чутка работаю.

Я не стал спорить. За окном уже слышались крики петухов и куриц, деревня просыпалась привычным утренним шумом.

Грач ждал у калитки, плечом привалился к столбу, его глаза цепко следили за мной, как только я вышел из дома. Две тачки стояли рядом, в них лежали лопаты и мешки. Ещё сонные Рус и Тимко разминались, приседая и наклоняясь, один из них зевал в кулак так, что скулы хрустели. За всем этим наблюдать было весьма занятно.

— Пойдем, раз готовы, — сказал Грач, не здороваясь, и качнул подбородком в сторону тропы. — Земли наберём побольше сегодня.

Тропа шла сначала вдоль огородов, потом мимо крайних дворов, потом в лес. Нам всё это было очень знакомо. Тимко жаловался на лопату, у которой разболтался черенок, а Рус посоветовал ему в следующий раз воровать инструмент получше, а лучше всего брать у соседа.

Столб стоял криво, оброс мхом до половины, верхушка смотрела в сторону. Грач выбрал место у его корней не просто так: земля здесь была рыхлой, набирать легче, чем у ровных камней.

— Сегодня не валим, — сказал он, воткнув лопату в дёрн у основания. — Деревья небольшие, вернёмся в другой день, когда время будет с топором повозиться. Сейчас займемся только землёй.

У корней столба земля была податливая, но с камнями, и через каждые полметра лопата натыкалась на что-то твёрдое, нам приходилось откладывать инструмент и выковыривать руками. Рус копал ровно, без спешки, Тимко рвался вперёд и выдыхался быстрее. Я не отставал, хотя к середине работы ладони начали гореть без рукавиц, а кожа на моих новых руках была нежная, мозоли на ней только должны были создаться.

Один раз, когда мы уже наполнили первую тачку, в подлеске за спиной коротко и тяжело хрустнула ветка. Мы замерли одновременно, не сговариваясь. Рус выпрямился с лопатой в руках, будто она могла защитить, Тимко бросил взгляд на Грача, а тот уже стоял вполоборота к звуку, натянув лук, неподвижно, слушая. Секунда, другая — тишина, потом снова обычный лесной шум, птицы, ветер в кронах.

— Птица взлетела, — сказал Грач, убирая лук, но не отворачиваясь от леса, ещё с полминуты держал взгляд на кустах.

Тимко выдохнул с преувеличенным облегчением, пошутил про то, что в штанах Руса теперь небось мокро, а Рус тем временем фыркнул. Моё сердце ещё колотилось, при этом я только замер, а Грач уже успел снять со спины лук и натянуть его. Система никак мне не помогала, реакция тела была похожа на обычного нетренированного четырнадцатилетнего пацана.

К обеду закончили и быстро пошли дальше, двигались по опушке, где уже тянулся не лес, но еще и не поле, и так мы шли, пока не стало ясно, зачем Грач с самого начала сделал такой маршрут и повел нас на второй за день столь.

Земля была изрыта — не просто взрыхлена, а перевёрнута полосами, будто кто-то прошёлся по ней тяжёлым плугом без разбора. Молодые всходы лежали примятые, часть вырвана с корнем, комья земли раскиданы на добрых пять шагов.

— Кабаны, — сказал Рус, присев на корточки, тронул край борозды пальцами. — Свежо совсем, ночью, видимо прибегали.

Грач подошёл к покосившемуся столбу, который оброс мхом до половины и сильно наклонился в сторону. Грач провёл ладонью по холодной поверхности и молча что-то перебирал в своих мыслях.

Едва я подошел к нему ближе, система услужливо показала мне:

«АРТЕФАКТ. Класс: инфраструктурный. Состояние: критическое. Данные: недостаточно ресурсов».

— Иногда весной бывает такое, — сказал он наконец, глядя на нас. — Пока хорошо не почистим, то живность ближе жмётся. Кабан особо: чуть слабину почует — и в поле, посевы топчет, никакой изгородью не остановишь. Года три назад так у Красных камней всю западную гряду за одну ночь положили. Люди потом голодали к весне.

— А сейчас почему вышли? — спросил я.

— Видимо этот камень теряет сильнее остальных — Грач кивнул на столб. — Вон и зарос, и деревья вокруг сильные, все заслонили. Есть и еще такие, надо нам все поэтому чистить скорее, а то зверье так и будет выбегать. — Он помолчал, разогнулся, отряхнул ладонь о штанину. — Раньше, когда те что в лесу еще держали, так быстро не росло, чище было, теперь за зиму сильно выросло.

— Так почистим сейчас? — спросил я.

— Раз уж напоролись, то почистим, — сказал он, уже разворачиваясь к столбу. — Земли набрали, теперь за дерево возьмёмся.

До вечера рубили молодую поросль вокруг основания — три деревца, вплотную подобравшихся к камню, — и счищали мох слой за слоем, до тёмной, чуть тёплой на ощупь поверхности. Работали молча, только топоры стучали да Тимко сопел, оттаскивая срубленное в сторону. К концу спина не разгибалась, а ладони не просто саднило, а жгло, будто угли в руках держу.

Обратно шли тяжелее обычного — устали за день, тачки тяжело груженые давили на плечи, через руки. На кочках подхватывали спереди, приподнимая их. А разговор снова свёлся к перебранке Руса с Тимко, на этот раз про то, чья очередь тащить переднюю тачку.

По дороге завернули к Горану — сгрузить часть земли прямо во двор, где уже стояли свежие столбы плетня. Горан вышел, оглядел кучу, потрогал пальцами, кивнул одобрительно.

— Годится. На днях ещё привезите, если время будет. — Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. — Дарин без тебя маялся сегодня, прутья вязать некому было толком.

— Завтра приду, — сказал я, и на этом разговор кончился, Горан махнул рукой, уходя обратно в дом заниматься своими делами.

Дома дед сидел у очага, помешивал что-то в горшке. Свет от очага освещал ему лицо, и я заметил, что он щурится, разглядывая варево, пока мешает ложкой.

— Дым что-то не тянет сегодня, — сказал он, потирая уголок глаза тыльной стороной ладони. — Ветер что ли.

Ели молча. Похлёбка была жидковатой — грибы да остатки крупы, — и я думал уже про завтрашний плетень, когда за окном стукнула калитка и через минуту без стука вошла Марта. В руках у неё была тряпица с хлебом и глиняная бутыль, заткнутая тряпичной пробкой.

— Не заперто у вас, — сказала она вместо приветствия, будто это была претензия, а не оправдание собственного визита. — Хлеб вон принесла, а то голодные небось сидите, хлеба-то кто вам ещё принесёт.

— Заходи, коли пришла, — сказал дед, подвинувшись на лавке, освобождая место.

— Ну спасибо, что пригласил, — фыркнула Марта, но села, и по тому, как привычно она это сделала, было видно — заходит не первый раз и не второй.

Она поставила бутыль на стол с глухим стуком, вытащила пробку зубами и разлила по двум щербатым чашкам — себе и деду, — не спросив, будет ли он.

— Опять своя? — спросил дед, принюхиваясь к чашке. — В прошлый раз больно резкая была.

— Не нравится — не пей, обратно унесу, — Марта уже тянулась забрать чашку, но дед перехватил её раньше, прижал к себе с преувеличенной серьёзностью.

— Куда уносишь, я не сказал, что не буду.

Марта усмехнулась, покачала головой, и разговор дальше пошёл своим руслом — про то, что у Горана куры несутся плохо второй месяц, про то, что Дарин вымахал за лето на полголовы, про то, что дождей в этом году мало, и для посадок это плохо. Дед, иногда подкалывал Марту, но весьма беззлобно то про огород, где у неё вечно заливает, то сохнет, то про то, что мужиков в деревне на её характер не напасёшься. Марта отбивалась легко, с той же интонацией, привычной, отработанной годами перепалки. Они знали друг друга давно. Поэтому оба умели вместе и посмеяться, и поспорить.

Хлеб был такой аппетитный, тёплый, с плотной хрустящей корочкой. Я с удовольствием отламывал по небольшому кусочку и жевал, наслаждаясь покоем и теплым вечером. И так было хорошо, как-то по-семейному что ли.

— А крыша так и течёт, всю зиму течет. Третий год уж, — сказала вдруг Марта. — Угол при входе так и заливает. Плохо это… Надоело всё.

Марта покрутила чашку в пальцах, глядя куда-то в темноту за очагом. Такой задумчивой я ее еще никогда и не видел. И эта задумчивость ей очень шла. Она становилась настоящая, тёплая, душевная.

— Ночами одной тоскливо, — сказала она глухо, и весь прежний тон куда-то ушёл. — Дом большой, хоть и топлю днем, а к вечеру стылый как будто. Сижу одна перед печкой, греюсь, пока не отпустит.

Дед протянул руку и молча долил ей в кружку ещё, молча, а потом и себе тоже.

— Ну да ладно. — Вдруг деловито сказала она. — Не за тем шла, чтобы мы тут вечера мои обсуждали, у вас то что?

— Вот так и живём, — ответил Дед, разводя руками, показывая наше жилье.

Она встала, отряхнула подол, и уже от двери, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Ярек, завтра надо огород полить хорошенько. Я что вас зря кормлю что ли?

— Полью, — сказал я.

Она кивнула и спешно вышла. Дед обернулся и посмотрел ей вслед, потом взглянул на закрывшуюся дверь, взял свою чашку и одним глотком допил. Движение это выдавало небольшое недовольство.

— Хорошая баба, — сказал он негромко. — Только жизнь у неё не сахар. Что ж поделаешь. Так вот. Сейчас многие так живут. Чего уж там. Мда…

Больше он ничего не добавил. Убрали со стола, дед лёг первым, а я ещё посидел у затухающего очага. Мысли толпились в моей голове.

Думал про изрытое поле, про кривой столб, про Марту и про ее такие простые, но удивительно грустные слова «греюсь одна, пока не отпустить». Меня это очень тронуло.

Дома в Екатеринбурге я знал одиночество как статистику — много разводов, опросы про изоляцию у стариков, все эти отчёты, что проходят мимо, пока не коснутся тебя самого. В городах редко видишь одиноких стариков так близко и отчетливо. А здесь она сидела напротив меня за одним столом, принеся хлеб и брагу, и врала, что просто зашла проведать.

Угли доели последний жар и подёрнулись пеплом. Я потянулся к интерфейсу.

«Развёртка системы: 1,9%. Физические кондиции: 14,3%».

Цифра сдвинулась — не рывком, но сдвинулась. Убрал интерфейс, лёг, слушая, как дед завозился на своей лавке и затих.

Глава 14: Макроскопический сбой

Гильдия Третьего тракта сидела в Велье — последнем городе, после которого тракт уходил в деревни, а за деревнями кончался обитаемый мир. Вейн не любил это место. Здесь в начале каждого выезда на него вешали груз, и груз был не его. Гильдейский, взятый в долг до последней нитки, и за каждую нитку под конец пути надо было отвечать кристаллом, выкопанным из леса деревенскими жителями.

Купол над Велье держался. Вейн почувствовал это сразу, как въехал в ворота. Под куполом дышалось легче: та тяжесть, от которой на тракте к вечеру ломит виски и тянет на солёное, здесь спадала, хоть и не до конца. Но воздух был меньшим из даров купола. Здесь зеленели сады, каких на периферии не поднять, вода в желобах шла чистая, а у дворов сидели старики: много, и не дряхлые, а крепкие, прямые, каких в деревнях не увидишь. В деревне до таких лет попросту не доживают. Под куполом жили долго, иные и за полтораста, и оттого город держал ворота на запоре. Лишний рот, заведшийся в городе, своей смертью полвека не помрёт, а кормить его надо, поэтому без бумаги в город и не пускали, а бумагу давали едва ли не по пальцам. Зерно тут родило вдвое, и семена, что Вейн вёз деревням, были отсюда, из-под купола. Город жил так, будто за стенами не было ни леса, ни грязных, бедных деревень, ни той медленной беды, которую Вейн вёз в записях вместе с долгом.

Лошадей и повозки он оставил на гильдейском дворе, кинул вознице медяк на корм и пошёл внутрь один.

В палате учёта пахло воском, пылью и чем-то кислым. Так пахло везде, где много считают и мало радуются. За длинным столом сидели весовщики, и перед каждым лежали весы, лупа на цепочке и тёмное сукно, на котором кристаллы смотрелись как капли застывшей воды. Сетку Вейн знал не хуже их — иначе нечем было бы назначать цену выкупа у деревенского колодца. Чёрный, до ногтя большого пальца, — первый уровень, самый ходовой, основная масса того, что деревни наскребали за год. Такой же по размеру, но цветной — второй, стоил уже заметно дороже. Чёрный с куриное яйцо — третий, редкость, какую деревня находила хорошо если раз в год. Чёрный с мужской кулак — четвёртый, и на таком обычно проступали тонкие светящиеся полосы, странные знаки, что народ звал рунами, не понимая. А цветной крупнее фаланги не ложился ни под какой уровень; такие шли отдельным счётом, и о цене на них Вейн только слышал.

Цену кристаллу ставили здесь, в этой палате. Весовщик клал его на сукно, водил лупой, ловил каждый скол, каждую мутную жилу, каждую подделку под хороший кристалл. За всякий изъян цена падала, и за всякий изъян потом шёл торг.

— Вейн. Третий тракт, кольцо до Глухой Воды. — Распорядитель назвал его так, как называют строку в книге, не поднимая глаз. Звали распорядителя Корст, и за все годы, что Вейн его знал, тот ни разу не пожелал ему доброго пути и ни разу не соврал в цифрах. Обе эти вещи Вейн в нём уважал.

— Он самый, — сказал Вейн и сел, не дожидаясь приглашения, потому что приглашения не будет.

Корст подвинул ему опись. Вейн прошёл по ней глазами не торопясь, как ходят по тонкому льду. Соль, пятьдесят мешков — основа всего привоза: за соль деревни отдавали что угодно. Ткань, простая, грубая, на зиму, тюками. Семенного зерна немного, мешков с десяток, но шло оно отдельной строкой, с гильдейской пометкой, и на ней Вейн задержался.

— В прошлый раз ты привёз сорок один камень первого уровня и три второго, — сказал Корст, по-прежнему не глядя. — Хороший привоз. Для осени прошлого года.

— А для этого?

Корст наконец поднял глаза — в них не было ни угрозы, ни укора, только усталость человека, на которого давят сверху ровно так же, как он сейчас давил вниз.

— Второй год камня мало, Вейн. Не у тебя одного — по всем трактам мало. Земля будто перестала родить. — Он сказал это так, как говорят о вещи, которой не понимают и оттого боятся. — Только наверху в это не верят. Думают, камень есть, просто оседает по дороге: прячут, перепродают мимо казны.

Он понизил голос, хотя в палате, кроме них, сидели одни свои весовщики.

— Месяц как пришли дознаватели. Не гильдейские — имперские, и не та служба, что в позапрошлый год шерстила склады, а другая. Я их и в лицо первый раз видел. Забрали все ведомости за два года, сидят, читают. Троих перекупщиков уже взяли. Куда они делись потом — никто не спрашивает, и ты не спрашивай. — Он снова заговорил ровно, как читают цифру с листа. — Так что бумаги твои теперь смотрит не одна гильдия. У тебя по деревням расписано, кто сколько камня дал; у нас — сколько ты сдал на сукно. Сойдутся два счёта — ты чист. Разойдутся — выйдет, будто часть осела по дороге, в чей-то карман. Привезёшь мало — это полбеды. А вот привезёшь так, что концы не сойдутся, — это уже другие люди и другой разговор.

Вейн не переменился в лице. На торгу лицо держат, как держат повод, но внутри подобралось. Он возил по тракту чужой долг, а теперь выходило, что возит заодно и чужое подозрение.

— Третьего уровня у нас за весь год прошло штук девять, — продолжил Корст, будто и не говорил ничего лишнего. — Девять на всю гильдию. А сверху теперь каждый месяц от меня требуют уже не только третий, но и четвёртый.

— Четвёртый, — повторил Вейн.

Такой он держал в руках один раз в жизни — недолго, не забыл до сих пор: тёплый не по сезону, и те полосы странные на нём будто медленно тлели, то ярче, то тише.

— Купол. Орошение под куполом, чтобы сады не сохли. Чистая вода для города. — Корст загибал пальцы, и в голосе у него было что-то от молитвы, которую повторяют, не вникая. — Лечебницы. Всё это ест камень, Вейн, и ест всё больше, а земля даёт всё меньше. Деревни им резать нельзя — на деревнях всё и держится, без них и казне конец. А купца поменять недолго. Наверху уже прикидывают, кого из нашего брата убрать и посадить на кольцо того, кто из тех же деревень выжмет вдвое.

Он помолчал, давая последней фразе осесть, и Вейн понял, что главное ещё не названо.

— Восемьдесят, — сказал Корст. — Восемьдесят камней первого уровня к концу весны, и это самый низ. Меньше привезёшь — кольцо до Глухой Воды отдадут другому, а тебе на будущий год работы не будет.

Вейн не ответил сразу. Он считал. Восемьдесят кристаллов с кольца, где деревни и в добрый год набирали ему едва за полста; восемьдесят, когда земля перестала родить; восемьдесят с людей, у которых он в прошлый раз на дальнем конце пути видел пустые лари и детей с тонкими, как тростинки, шеями. Цифра не сходилась. Она не сходилась никак, с какой стороны он к ней ни заходил, и в этом была вся беда. Не в злом умысле Корста, а в том, что число назначили наверху, не спускаясь посмотреть, осталось ли кому его набрать.

— А если земля не родит и мне? — спросил он ровно.

— Тогда это будет твоя беда, не моя, — ответил Корст так же ровно. Это был честный ответ, и оба это знали.

Корст придвинул к описи ещё один лист — пустой, разлинованный по дворам.

— И посчитаешь людей. Сколько душ в каждой деревне, сколько прибыло, сколько недосчитались после зимы. В этот год велено строго: по головам, не на глаз.

Зачем велено — не сказал, а Вейн не спросил. Перепись была имперским регламентом, а не деревенским обычаем. По весне торговец всегда был разом и купцом, и сборщиком, и счётчиком, и единственным вестником: других имперских людей в эти деревни не заносило, и всё, что Империя знала о дальнем конце Третьего тракта, она знала со слов таких, как он.

Вейн поставил знак под описью и под пустым листом. Чужая соль, чужая ткань, чужое зерно легли ему на плечи долгом, который надо было выкопать из земли, переставшей родить. Он сложил бумаги, убрал за пазуху и встал.

— Доброго пути не желаю, — сказал Корст ему в спину, как всегда.

— Знаю, — сказал Вейн, не оборачиваясь.

Во дворе возница уже впряг свежих лошадей. Повозки стояли тяжёлые, покрытые брезентом от росы. Вейн натянул повод и оглянулся один раз на чистые сады и зелёную воду города, что ел кристалл и не спрашивал, откуда тот берётся.

Вдоль дороги через равные вёрсты стояли столбы. Серые, в потёках, вросшие в землю ещё, должно быть, при дедах дедов. Это они держали лес от тракта: где стоял столб, там зелёная стена замирала и на дорогу не лезла. Если столб переставал работать, лес смыкался за год, и чтобы потом восстановить тракт, из города выезжал весь гарнизон, проводя сложную операцию по возвращению пути. Вейн на них не глядел, как не глядят на то, что было всегда. Снег сошёл, дорога открылась, и он вёз деревням первую за полгода соль, а с ней пустые листы, чтобы сосчитать, кто эту зиму пережил.

Первая деревня по тракту звалась Большие Гряды, и эту деревню Вейн любил больше прочих на кольце. Она стояла ближе всех к городу, дворов под сотню, и держалась куда крепче глухих. Он въехал к полудню. Трубы дымили, на огородах копошились, у колодца бабы переговаривались над вёдрами, где-то ровно стучал топор. Деревня жила. Староста встретил его как положено, и торг пошёл без надрыва: соль разобрали, за ткань поторговались для порядка, за зерно отдали шкуры и горсть мелкого кристалла. Небогато, но и не пусто: на средний привоз тянуло.

Город Велье, несколькими неделями ранее

Караван вполз в городские ворота на третий день пути. Пыль с тракта успела въесться в складки плаща, осесть на краях сапог и оставить горький привкус на языке. Влас не смотрел в окно, а лежал на подушках в повозке, закинув ногу на ногу, и слушал, как колёса стучат по булыжнику, пока гвардейцы перекрикивались на стыках улиц. Десять человек в латах ехало по периметру экипажа, старший отряда шагал у переднего колеса, два охотника сидели на козлах, следопыт замыкал колонну. В городе не нужно было изучать маршрут и быть начеку, опережая важного чиновника. Власу было всё равно, кто там снаружи, пахнет ли город дымом или конским потом, ждёт ли наместник у ворот. Ему было нужно, чтобы спина не болела от тряски и чтобы в карете было тихо.

Лучшая гостиница стояла, как обычно, на перекрёстке двух центральных улиц. Влас даже не вышел из экипажа, а послал старшего гвардейца. Тот через двадцать минут кивнул с порога:

— Этаж свободен. — Он не менял позы, махнул рукой в сторону лестницы. — Постояльцев снесли вниз. Вещи убрали без споров.

Ревизор принял это как должное, поправил складку плаща на коленях и поднялся по лестнице, опираясь на плечо слуги — суставы требовали поддержки после долгой дороги. В номере было чисто, немного душно, шторы висели криво, вода в кувшине пахла колодцем. Он лёг на кровать, не сняв камзола, и закрыл глаза, слушая, как за стеной гвардейцы расставляют часовых и проверяют замки.

Ужин принёс на широком дубовом подносе сам наместник города — выражая почтение гостю: жареная дичь с грибами в густом соусе, белый хлеб, ещё тёплый из печи, и графин с тёмным вином, которое наместник явно берег для особых случаев. Гость начал с вина и далее ел не спеша, отмечая про себя, что провинция умеет тратить кристаллы на стол, когда боится потерять должность. Несмотря на видимую сосредоточенность на еде, ревизор тщательно осмотрел главу города и отметил: тело грузное, живот нависает над поясом и не даёт согнуться без усилия, лоб блестит от мелкого пота после трёх шагов по коридору. Камзол сидел туго, ткань была тяжёлой и тёмной, с золотым шитьём по вороту, пояс держала массивная серебряная пряжка, сапоги из мягкой выделанной кожи блестели ровным, свежим слоем воска. На правой руке перстни теснились на каждом пальце: печатка с узором соседствовала с тяжёлым тёмным камнем, на мизинце болталась короткая цепочка от карманных часов. Всё это вместе весило заметно больше, чем позволял казённый оклад.

Когда проверяющий жестом предложил присесть, наместник подошёл, перевёл дыхание — в комнате стало слышно его тяжёлый, сиплый выдох. Согнуть колени он не смог, поэтому опустился на табурет с разведёнными ногами, вытянул их прямо и уткнул подбородок в грудь, ища положение, при котором живот не давит на диафрагму. Влас смотрел на это без эмоций, просто фиксировал детали: человек, привыкший брать, пришёл платить, и готовность была видна в напряжённых плечах и блеске колец на слегка дрожащих пальцах.

Наконец, когда гость города закончил есть, он поднял взгляд на наместника, чувствуя, как тот замер в ожидании вопроса.

— Два вопроса, — сказал он, не меняя позы, и кивнул в сторону папки на столе. — Сколько кристаллов в месяц потребляет Стелла и сколько добытчиков ходит каждый день чистить столбы-защитники по периметру.

Наместник сглотнул — в горле что-то громко щёлкнуло — и торопливо полез за пазуху за кожаной папкой.

— Тут всё по учёту, господин ревизор, — сказал он, протягивая папку дрожащими руками. — Отчёты за квартал, ведомости расходов, списки поставок. Если вам нужны цифры, там всё расписано, я могу прислать писца с расшифровкой…

Влас не взял папку, просто посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на пальцы наместника, которые уже начали мелко дрожать от напряжения.

— Я не спрашивал про бумагу, — сказал он ровно, отодвигая кувшин с вином. — Я спросил про расход и про людей, потому что цифры из папки не совпадают с тем, что я вижу на площади.

Наместник опустил папку на колени, и плечи его чуть осели под тяжестью молчания, повисшего между ними.

— Больше десяти первого уровня, — выговорил он наконец, глядя в пол. — И около пяти второго. В хороший месяц. В плохой экономим, зеркала подкручиваем, но Стелла уже не тянет на одних отражателях.

Влас кивнул, не записывая: запомнил цифры сразу. Десять первых и пять вторых были не обслуживанием, а попыткой заткнуть дыру мешками с песком.

— А люди? — спросил он, постукивая пальцем по крышке журнала. — Кто чистит внешний контур, сколько групп ходят ежедневно?

Наместник поднял глаза — в них мелькнуло растерянное выражение человека, который давно перестал вникать в суть порученного.

— Этим заведует старший смотритель, — сказал он неуверенно, перебирая край пояса. — Он набирает людей из пригородных сёл, по графику ходят, говорят. Сколько именно — я не отслеживаю. В отчётах стоит «работы выполняются в полном объёме», а кто и как — это уже их внутренняя кухня.

Влас медленно прикрыл журнал. Деньги на чистку выделяются, но до периметра они просто не доходят — стандартная схема, которую он видел в дюжине других городов.

— Можешь идти, — сказал он, жестом указывая на дверь. — Папку оставь. И если завтра к полудню не будет точного списка людей и графика обходов — пиши отставку сам.

Наместник встал с трудом, опираясь на столешницу обеими ладонями, кивнул несколько раз слишком быстро и вышел. Дверь за ним закрылась тихо. В комнате осталась только тяжесть воздуха да запах остывшего ужина.

Дверь отворилась снова без стука. Вошла девушка в тонкой рубахе, с низко опущенными глазами. Она открыла рот, видимо готовясь сказать что-то положенное по наместничьему сценарию, но Влас даже не поднял головы — просто кивнул подбородком в сторону широкой кровати. Здесь, в провинции, тёплое молодое женское тело и возможность помыться перед сном были просто способом восстановить силы. Шорох ткани, тихий вздох. Он позволил себе отключить голову, оставив только привычную механику.

Движения шли без спешки и без интереса. Когда всё кончилось, он отстранился, лег на бок, не глядя в её сторону, и указал на дверь: — Уходи, понадобишься - тебя позовут.

Она выскользнула в коридор. Влас закрыл глаза. За стеной ровно ступали сапоги часовых — этот тяжёлый, размеренный звук стал гарантией того, что до утра его никто не потревожит. Сон накрыл мгновенно, плотный и без снов: завтра нужно было снова вставать до света, снова открывать амбарные книги и снова считать цену молчания.

Утром он встал до рассвета, умылся холодной водой из кувшина, надел чистый камзол, провёл пальцами по холодной меди печати на поясе и вышел на улицу, где воздух ещё держал ночную прохладу. Шёл он не спеша, оценивая город не как житель, а как ревизор: взгляд цеплялся только за то, что можно перевести в отчётные цифры и за что взять дополнительную мзду у главы города.

Площадь перед Стеллой открылась не сразу, а постепенно — через арку старого здания суда. Влас остановился в двух шагах от каменной ограды, потому что запах ударил в нос раньше, чем он успел увидеть сам обелиск. Он поднял взгляд и медленно обвёл глазами конструкцию, фиксируя то, что видел много раз, но всё равно не мог привыкнуть. Стелла стояла сбоку от центра. На боковых гранях, прямо поверх тёмного сплава, были налеплены десятки кристаллов — малых, средних, даже мутных, прижатых к камню смолой и обмотанных проволокой. Влас достал из-за пазухи кожаную тетрадь, открыл на чистой странице, начал записывать количество кристаллов, но потом закрыл глаза и погрузился в видение из памяти. Он стоит ещё мальчишкой на площади в городе, где на главной площади проходит ярмарка и отец покупает ему леденец, а Влас не может оторвать глаз от громадной Стеллы — выше крыш дворцов. Он помнил, как в первый раз увидел потемнение в одном из городов: Стелла сначала стала мутной, как стекло, в которое долго смотрели без протирки, и сколько её ни тёрли, не могли вернуть прозрачность.

Потом она окрасилась в серый, потом в чёрный, и поле вокруг неё перестало вытягивать болезни — просто слабело с каждым сезоном. Люди тогда не знали, что делать, просто ждали, надеялись, что это временно. Но полезная область всё сокращалась: сначала поля перестали приносить невиданные урожаи, потом люди на окраинах начали болеть и чахнуть. Потом нашлись умельцы, которые догадались направлять на тёмные грани свет от полированных зеркал — и Стелла ожила, хоть и с трудом, хоть и с перебоями.

Он открыл чернильницу, обмакнул перо, провёл линию по первой графе таблицы и начал писать, не поднимая глаз от бумаги. Перо скрипело, оставляя сухие строчки, которые он писал одинаково в каждом городе, просто меняя название. Стелла в плохом состоянии, кристаллов первого уровня больше тридцати штук, второго уровня больше пятнадцати, третьего всего два, четвёртого не использовано. Очистка не проводилась давно, зеркала средней мутности. Он закроет журнал, положит его на стол и будет ждать. Наместник придёт, предложит вино, положит мешок. Влас кивнёт — и отчёт поедет в центр с другими словами, с другими цифрами, с той пометкой, которая решит, кто останется наместником, а кто пойдёт копать канавы.

Ветер сменился с южного на северо-западный, воздух стал суше и резче. Влас убрал перо в футляр, захлопнул тетрадь и пошёл обратно в гостиницу.

Глава 15: Расширение допуска

Я проснулся раньше деда, который спал, ворочаясь и кряхтя. Сейчас мне так не хватало нормального сна. Может, дело было в том, что раньше я спал на кровати, а теперь на лавке и сене, под шкурой. Это было настольно непривычно и неудобно, что моё тело не подчинялось спокойному отдыху. Немного полежав, я вызвал интерфейс, и он показался в виде чёткой панели, разбитой на логические блоки. В левом верхнем углу виднелась строка идентификатора: «Носитель: Кравец А. / Ярек». Система обозначила оба имени, не пытаясь выбрать одно. Справа, в строке статуса, можно было прочесть следующее: «Развёртка системы: 2,0%. Готовность тела: 14,5%». Газетная рябь ушла, текст читался чётко. По центру, выделенный как основной блок протокола, висел раздел квалификации: «Специальность: инженер. Уровень допуска: младший техник-ремонтник». Ниже шли команды, разнесённые по режимам: «Активные команды: переход в зону обслуживания / сканирование окружения. Пассивные модули: отсутствуют. Текущее задание: не назначено». Пустая строка внизу подсказывала, что протокол ждёт ввода. Два процента системы, а под рукой будто диспетчерский щит.

Итак, у меня появился новый статус и новый инструмент. Как применять статус, я пока не знал, а инструмент должен отзываться просто на вызов. Я мысленно коснулся строки «сканирование окружения» и почувствовал, как импульс пронзил меня, исходя из центра груди. Система не показала ничего: ни остатка, ни расхода, ни даже условной шкалы. Команда была выполнена, а данные ушли в чёрный ящик. Мне нужно было выяснить, сколько ресурса в теле на рассвете, после сна и еды. Сколько уходит на один запрос, а сколько на зарядку камня.

Я почувствовал, что в комнате повисло лёгкое напряжение. Я не увидел эффект, но отклик пришёл, и текст сменился коротким отчётом: «Обнаружен источник: терапевтический генератор. Класс: переносной лечебный артефакт». Только амулет. Я зафиксировал параметры и увидел следующие результаты: радиус примерно до стен, расход умеренный, классификация базовая, схема по-прежнему закрыта. Для первого теста результат был предсказуемым и рабочим. Дед зашуршал, когда я уже чиркал камнями, добывая искру для розжига. Мы с жадностью доели остатки вчерашней похлёбки, которую я разогрел на углях. Пшено разварилось в клейкую массу, грибы пахли горьковатой сыростью. Тело крепчало на глазах, руки теперь слушались увереннее, а ноги хотели не идти, а сразу бежать. Ярек явно голодал до меня, и теперь организм жадно впитывал все витамины. Но на одной каше с грибами не проживёшь, потому что для хорошего самочувствия и роста тела нужно было мясо. Я смотрел на пустую миску и думал о специях. Неплохо было бы добавить в еду душистого чеснока или лука. Но этого не было.

На улице чувствовалась утренняя свежесть, воздух был прохладным и чистым, и крыша пахла прелой соломой и сыростью. Я шёл к дому Горана. Лапти, которые сплел мне дед, на мне сидели плотнее, чем вчера, и натирали уже меньше. Казалось, что жизнь понемногу налаживается. Во дворе старосты уже ждала работа. Шесть обожжённых столбов ровно стояли в ямах с каменной подсыпкой, на них были закреплены горизонтальные жерди. У дальней стены можно было увидеть временный загон. Я увидел там восемь штук и подумал о том, чтобы выпросить у Горана хоть пару несушек к осени. Мы с Дарином начали работу сразу, без лишних слов. Он сидел на перевёрнутом ведре, смотрел на груду жердей и, когда я подошёл к нему, вскочил. Куча свежего прутья лежала у забора, я выбрал пучок потоньше, чтобы начать снизу. Я пропустил первый прут под нижней перекладиной, обвязал между стойками, потянул на себя и почувствовал, как гибкая кора сопротивляется натяжению. Работали мы молча, я подавал ему топор, чтобы подбить конец. Мы сделали паузу только после полудня. Стена поднялась метра на полтора и уже держала форму. Горан обошёл каркас по кругу, проверил нашу работу. Прут сидел плотно, земля у основания была утоптана ногами, перекосов в глаза не бросалось.

— Крепко, — сказал он, отступив на шаг. — Должно держать. Пора за глиной, пока светло. Дарин, вёдра и тачку выводи.

Дарин кивнул и пошёл в сарай за тарой, а Горан смотрел на обожжённые концы столбов. Он коротко кивнул и ушёл в дом. Я вытер ладони о траву, чувствуя, как ноют предплечья от постоянного сгибания. Каркас стоял ровно. Плетень держался, и теперь ему нужен был панцирь. Нам оставалось доехать до карьера и привезти материал.

Солнце стояло высоко и жарило в спину без утренней прохлады. Дарин выкатил тачку, я взял две лопаты и пару ведер. Я шёл впереди, Дарин подталкивал пустую тачку двумя руками. Земля здесь была красноватой, в ней виднелись прожилки сухой глины, и каждый шаг поднимал мелкую пыль, которая садилась на ткань и оседала в горле.

Я решил проверить новую команду, пока дорога шла ровно и мана стояла в резерве. Я коснулся строки «сканирование окружения» и снова почувствовал, как тонкая струя ушла из центра груди, оставляя знакомую пустоту под рёбрами. Шкалы система по-прежнему не дала. Она просто выполнила запрос, и повисла короткая строка: «Обнаружен объект: завод формовки глины. Статус: неактивен. Локация: нижний карьер». Больше ничего не было: ни схемы, ни подробностей, ни обещаний. Она высвечивала только объект. Этого хватало, чтобы не плутать, но не хватало, чтобы понять, с чем придётся работать.

Дарин затормозил тачку у края выработки, подставил деревянный колышек под колесо, чтобы не укатилась, и сплюнул на сухую землю. Я спустился следом и увидел, что стены выработки осыпались, дно было покрыто буграми старой глины.

Дарин опустил лопату в пласт, разбивая верхний сухой слой, и я подошёл к корпусу первым. Закатал рукав, я провёл ладонью по поверхности. Сухой налёт отвалился кусками, под ним проступил то ли камень, то ли странный гладкий сплав пь. Я прижал к нему ладонь плотнее, и вдруг появился текст: «Режим: ожидание после аварийного завершения работы. Диагностика доступна. Подтвердить диагностический запуск?» Я мысленно подтвердил. Корпус под рукой дрогнул. Где-то внутри загудело низким гулом, отдаваясь через ноги в живот, и из бокового люка с шипением выкатились три пластины.

Дарин опустился на колени, поднял две пластины, быстро повертел в руках. Тяжёлые, плотные, без единого скола.

— Это отцу, — сказал он резко, уже вставая и не поднимая на меня глаз. — Бежим.

Он сунул пластины под мышку и рванул к тропе, не оглядываясь. Тачка и вёдра остались у края выработки, и глина, за которой шли, тоже. Я подхватил третью пластину, ещё тёплую, и побежал следом, чувствуя, как пот проступил на спине, а в висках встал ровный звон от расхода. И на бегу понимал не только это. Дарин видел, как мёртвая глыба ожила под моей ладонью. Списать такое на удачу не выйдет. К вечеру это будет знать Горан, а через день — вся деревня, и придётся что-то про себя говорить.

Дарин был уже внутри, когда я добрался до двора. Дверь стояла нараспашку, и через неё я услышал, как глухо стукнули о доски стола две плиты, одна за другой. Я вошёл следом, поставил рядом третью и убрал руку, пока она не выдала дрожь от бега и расхода. В висках держался ровный звон, и дышал я очень часто, надеясь, что смогу списать это на просто быстрый бег.

Горан сидел за столом и не сразу поднял голову. Потом увидел плиты, и в нём что-то переключилось. Он отложил ложку, вытер пальцы о штанину и взял верхнюю плиту обеими руками, аккуратно, бережно, оглядев ее со всех сторон. Повертел, провёл большим пальцем по ровному краю, постучал костяшкой.

— Где, — сказал он.

— В нижнем карьере, — начал горорить Дарин. — Под породой, у самой стены. Ярка тронул, а оно загудело, бать. Само. И выплюнуло их из бока, три штуки. Я рядом стоял, держал лопату, а оно загудело.

На секунду в избе стало тихо, Горан положил плиту и поднял на меня глаза. В них не было ни тепла, ни страха.

— Этими плитами вся округа печи клала, — сказал он медленно. —В город возами брали, при моём отце ещё. Завод стал, и кончилось всё. — Он помолчал, и пальцы его легли на плиту плашмя. — Три штуки не товар. Этого на печь не хватит, но, если завод не умер, а живой…

Он не договорил, и в недоговорённом было больше, чем в любой цифре.

— Дарин, — позвал он негромко, и сын выпрямился. — Беги за Грачом. Пусть всё бросит. Срочно.

Дарин вылетел во двор, а я остался под взглядом, который никуда не делся. Ждал я плохо. Привык измерять, а тут измерять было нечего: ни шкалы, ни отклика, только чужой человек напротив, решающий, что я ему теперь. Правило у меня было одно: не обещать. Инженер не называет цифру, пока не снял замер, а я ещё ничего не замерил и сумею ли починить этот странный артефакт, который сам из глины за секунду сделал ровную, обожженную и остывшую глиняную плитку сам не понимал.

Дарин вернулся с Грачом скоро, и по тому, как вошёл охотник, я понял: по дороге всё уже выложено. Молча донести такое Дарин не мог. Грач обвёл взглядом стол, плиты, меня, постоял, будто сверяя пересказанное с тем, что видел сам.

— Значит, под рукой ожило, — проговорил он, не Горану, а будто в сторону, как о погоде. Не спросил, повторил за Дарином и беря в руку одну из плит.

— Садись, Ярек, разговор будет не быстрый, — спокойно и нарочито медленно сказал Горан. показывая мне на лавку рукой.— Дарин, бегом за его дедом, а мы пока начнем обсуждать что дальше с этим делать.

Горан положил плитку на стол и провёл большим пальцем по краю. Керамика была ровной, без сколов, с тем матовым блеском, который не давала ручная лепка.

— При моих родителях он ещё тянул, — сказал он, продолжая ощупывать край и не поднимая глаз. — Мы с Грачом пацанами таскали готовые связки к тракту. Купец брал не глядя, за каждую партию давал соль, сталь, ткань. Соседние деревни крупу подкидывали, меняли на плитку, зиму мы всегда закрывали без голода. Деревня росла.

Горан поднял на меня взгляд. В нём совсем не было ностальгии, а только холодный расчёт. Три плитки товаром не назовёшь. Он постучал костяшкой по поверхности. Звук был плотный.

— Завтра пойдём смотреть. Может, за годы что сдвинулось…

Грач отцепил руки от груди и шагнул чуть ближе.

— А ты что сделал? — спросил он. — И что почувствовал, когда тронул.

Глава 16: Внешние переменные

Обоз шёл тяжело. Четыре фургона на массивных осях резали раскисший грунт, оставляя колеи в ладонь глубиной, и каждый поворот выгрызал у погонщиков силу, а у упряжи — ремень. Вейн шёл рядом с ведущей повозкой, считал шаги под ободом и подгонял там, где дорога позволяла подгонять. Не оттого, что путь был ему внове: этот круг он мерил весну за весной и знал каждую яму наперёд. Просто в этот раз за спиной давило повышенное требование: восемьдесят камней к концу весны и гильдейская опись людей, по которой с него спросят за каждый недобор в деревнях поимённо. Гнать по дороге смысла не было, дорога брала своё. Вся работа лежала впереди, в деревнях, и называлась коротко: выжать камни.

На грязь он не злился. Он злился, когда обоз вставал, а вставал тот часто, и каждый застойный час он считал потерей, за которую потом отвечать перед распорядителем.

У старого столба он остановил обоз раньше, чем хотел. Камень стоял криво, почернел от сырости, и поверх него сомкнулись кроны двух молодых елей. Мох лёг на боковую грань плотным войлоком, ветви лежали на верхней кромке. Охранники без слов взяли топоры, погонщики стали натягивать брезент для палатки. Вейн отломил сухарь и сел на сухое бревно лицом к работе.

Расчистить столб был долг всякого, кто шёл трактом, и о таком долге не спорили: пока столбы держат над дорогой просвет, деревни не отрезаны, соль и зерно доходят в одну сторону, а кристаллы в другую, и тракт живёт. Бросишь завал — и корни за пару месяцев могут совсем закрыть камень, затем зарастёт часть пути, пока из города не пришлют особый отряд лесорубов. Женщину он заметил, когда охранники уже валили вторую ель, а над привалом стоял натянутый полог. Она вышла не с тропы, а из самой чащи, оттуда, где стволы стоят так густо, что свет падает пятнами. За подолом держался старший мальчишка, младший висел у неё на шее, бледный, с запавшими глазами, и дышал часто легким, поверхностным дыханием, не в силах вдохнуть полной грудью. Одежда на всех троих была не деревенская: лыко, переплетённая кора, вставки тёмной ткани. Пахло от них прелым мхом, дымом и болезнью.

Вейн не отвёл взгляда, пока они подходили. Под коркой пыли и пота на руках женщины и старшего мальчишки проступали светло-зелёные жилки, тонкие, как нити, и тянулись от запястий вверх, к шее. Такое он видел впервые, а раньше только слышал: в городе другие торговцы на дальних трактах рассказывали про тех, кто в голодные зимы уходил в чащу и не сгинул. Будто бы есть там, в глубине, старые пещеры, где давит слабее, по стенам растёт гриб, а из-под камня течёт вода, и вода та тёплая. Будто бы держатся у таких пещер какие-то горстки, и тела у них от той воды и того воздуха меняются: жилки, зрачки, кожа, что дольше хранит тепло. Знали про них мало и разное, а твёрдо знали одно: уходят туда редко, выходят и того реже, и если кто вышел сам, своими ногами — значит, сильно худо стало, аж сквозь лес пошёл.

— Возьми мальца, — сказала она. Голос сел, но слова держались ровно, а в глазах мелькнула искра. — В город. Тут он у меня помрёт.

Лицо у неё было чумазое, в засохших разводах, давно не знавшее воды, щёки впали, скулы выступили остро, как у всех, кто долго ел, когда повезёт. И всё же под этой коркой грязи и голода что-то держало взгляд: Вейн поймал себя на том, что смотрит дольше, чем собирался. Даже такая, заморённая и немытая, она привлекала внимание и от ее лица не хотелось отводить взгляд.

— Без бумаги в город не пустят ни тебя, ни его, — сказал он. — Это не жадность, баба. Это устав.

Она не заплакала и не вцепилась в повозку, как цеплялись другие девки в некоторых деревнях, которые просто хотели уехать с ним хоть прислугой, она просто стояла и смотрела, но в этом взгляде было больше тоски и печали, чем в тех мольбах взять с собой, что часто слышал Вейн. Потом полезла за пазуху и разжала кулак. На ладони лежали камни: три чёрных, мелких, а четвёртый — крупнее ногтя, и в глубине у него дремала цветная искра. Цветной, второго уровня, из тех, что Вейн брал хорошо если один на десяток деревень, и за такой распорядитель не спросит лишнего, а кивнёт. Он взял, повертел у огня, ловя искру.

— До города не довезу, — сказал он, пересыпая камни в мешочек. — А вот это держи, пока не найду деревню, где продам его за камень. Можешь пользоваться, езжай со мной — каши на всех хватит, солонина есть, грибов по дороге соберём.

Он порылся в коробе и достал артефакт из описи: малый лечебный, тот самый, что шёл отдельной строкой с пометкой «при наличии расчёта». На вид — тёмный гладкий камень с двумя выемками под ладони, тяжелее, чем положено такому. Вейн в этих штуках не смыслил и знал одно: на солнце греет, и больному при нём легчает. Что тянет он еле-еле, так все они под старость такие. Чинить их отродясь никто не умел: большие обелиски в городах кое-как держали, подкармливая кристаллами, а мелочь вроде этого камня, выдохнувшись, просто застывала мёртвым булыжником, и весь сказ.

— Днём на свет клади, на ночь прячь под полог, — добавил он. — И не потеряй.

Она опустилась на колени, вложила камень младшему в руки и сложила его пальцы на выемках, чтобы держал. Тот затих не сразу, но дыхание выровнялось, потом и заснул. Тепла в камне было меньше, чем тревоги в матери, а мальцу полегчало заметно, и женщина это почуяла раньше, чем поняла: впервые с тех пор, как вышла из чащи, плечи у неё опустились.

Обоз вошёл в деревню ближе к закату, когда тени от заборов легли поперёк улицы длинными тёмными полосами.

Вейн шёл вдоль первой линии домов и считал окна: десять жилых, не больше. Остальные забиты досками, крыши провисли, за калитками в глаза бросался только бурьян. Раньше дворов было больше двух десятков, он помнил это по прошлым проездам, а теперь улица выглядела как прореженный пожаром лес.

Ни одного ребёнка во дворе, ни одного голоса за забором. Обычно, когда он приезжал, у колодца и там, где начинался торг, быстро сбивалась стайка мальчишек и девчонок, толклись у бочек от скуки. Сегодня была только старуха у пятой калитки: вынесла ведро, глянула на обоз без интереса и ушла обратно в темноту сеней.

Мужчина вышел навстречу сам, без поклона, и лицо было Вейну незнакомо. Куртка сидела мешком, скрывая худобу, а взгляд скользнул по погонщикам и встал на торговце, заранее готовый к отпору. Старосту этой деревни Вейн помнил по имени и по тому, как тот всегда встречал обоз у первого столба. Этот вышел из-за угла сарая, будто проверял гостя исподтишка.

— Кто старший? — спросил Вейн, не убирая свитка с ладони.

— Я теперь, — ответил новый, упирая руки в бока и глядя не в глаза, а в сторону колодца. — У нас своя деревня, свои порядки. Кто недоволен, тот уехал, остались те, кому тут место и работа.

Вейн кивнул, на тон не ответил, развернул свиток и достал уголь.

— Кристаллы. И всех вели выйти, — сказал он. — Жителей переписать надо.

Из-за угла сарая вышли трое мужиков, все в шрамах и мозолях, но глаза цепкие, без усталости. Один положил на бревно небольшой, но явно не пустой кожаный мешок, второй вытряхнул из него на сукно груду тёмных камней, третий тут же принялся чистить их ножом, соскребая налипшую землю, прежде чем сдвинуть в кучку поближе к торговцу.

Вейн развязал свой мешок, перебрал пальцами полученные пятнадцать мелких камней, чистых, ровных, с ноготок, и сразу понял: много для десяти дворов, слишком много, если прикинуть, сколько времени занимает обычно их добыча. Это были старые запасы, не свежая добыча. Бродячий сброд давно обобрал остальных, а теперь оставшаяся троица тащила последние крохи из тайников, чтобы откупиться.

— Трое работают, — пояснил староста, поймав его взгляд на охотниках. — Гныр, Кест, Рат, каждый ходит. А кто послабее, тот ушёл. Да и сдох, небось, где-нибудь.

Вейн пересчитал камни, ссыпал обратно в мешок и сделал жирную отметку в свитке. Потом прошёлся вдоль улицы, считая тех, кто выглянул из дверей, и уголь скрипел о шершавую бумагу, оставляя сухую строчку: «Десять мужиков, восемь баб, четверо стариков, три старухи». Графу «дети» он оставил пустой, поставив короткий прочерк.

У третьей калитки он остановился и заглянул внутрь. Женщины стояли у крыльца в потрёпанной одежде, у некоторых синели скулы и запеклись губы, одна прятала разорванный рукав, прикрывая плечо, на котором чернел свежий кровоподтёк. Рядом не было никого. Вейн помолчал, глядя на записанные цифры. Погонщики начали разгрузку под скрип осей. Мешки с солью, зерно на посев и тяжёлый тюк холста вынесли на крыльцо и сложили аккуратной стопкой. Староста смотрел, как ставят товар, и коротко кивнул, без благодарности, лишь отмечая, что поставка пришла.

Кира подошла ближе, уже умытая у бочки, с мокрыми волосами под платком и амулетом под мышкой. Мужики у сарая переглянулись, один усмехнулся, скользнув взглядом по её худому лицу и стану, второй шагнул ей навстречу.

Вейн не поднял голоса. Просто сделал шаг вперёд и встал между ними и женщиной, глядя на старосту.

— Она со мной, — сказал он спокойно. — Убери своих псов. Не то после моего отчёта к вам нагрянут дознаватели из города с проверкой учёта и контура. Пусть ведут себя тихо.

Староста кивнул, не поднимая глаз, и промолчал: лезть на рожон глупо, а ответить нечего. Те отступили к стене, согнав усмешки с лиц, но взгляды остались тяжёлыми.

— Столбы, — сказал Вейн, убирая уголь и свиток за пазуху, и кивнул в сторону задней линии. — Покажи, как следите.

Староста помедлил, потом махнул туда, где земля уходила вниз к оврагу, и они пошли молча, оставив погонщиков таскать кули. Первый столб стоял у старой кузницы, накренившись градусов на десять. Второй был за баней, с тем же наклоном, но земля вокруг размыта весенними дождями, канава заросла крапивой по пояс, и у подножия стояла лужа, пахнущая гнилью и тиной. Вейн провёл пальцем по грани, нащупал под мхом склизкую, подавшуюся под нажимом поверхность, потом достал свиток и вывел две чёрточки напротив отметок деревни, фиксируя нарушение контура.

— Отмечу, — сказал он. — К следующему проезду чтоб расчистили, иначе соль пойдёт минус четверть. Спорить будешь или гильдейских прислать?

Староста сжал челюсть, глянул на торговца, потом на своих и махнул рукой, не найдя что ответить.

Вейн вернулся к обозу, сел на бревно, отломил сухарь и слушал, как погонщики поят лошадей. Картина была ясная: деревня держится на трёх охотниках и старых кристаллах, которые не добыли, а отняли, и на страхе оставшихся баб, что не смеют поднять головы. В свитке он вывел отдельную черту напротив графы «молодёжь», помечая, что детей по факту нет, и это решит судьбу деревни. Воздух к ночи стоял тяжёлый и сырой. Угольком он подвёл итог поставки: три мешка соли, две меры зерна, тюк холста, пятнадцать мелких кристаллов получено. Два столба занёс в графу нарушений для гильдии: завалы, заросшие канавы, чистить до следующего проезда. Свиток свернул, спрятал за пазуху и кивнул погонщику.

— Не стойте, — сказал он, вставая. — Едем. До ночёвки не дотянем, но на тракте привал есть, у речки, недалеко.

Погонщики не спорили, запрягли снова, и колёса заскрипели, выкатывая обоз обратно на дорогу. Вейн шёл рядом с ведущей повозкой и думал не о сроках, а о том, что хочет отойти подальше от этих ворот и спокойно, без лишних глаз, поговорить с Кирой.

К речке вышли в густых сумерках, и привал разбили на сухом взгорке, где тракт отходил от воды на бросок камня. Погонщики стреножили лошадей, развели костёр, а охранники, похлебав, расселись поодаль. Кира устроила младшего на брезенте поближе к огню, и платок сполз с её мокрых после бочки волос. Умытая, при свете пламени, она была иной, чем днём у выработки: худое лицо, острые скулы, и под кожей на шее и на руках всё те же светло-зелёные нити. Они её не портили, скорее делали чужой и оттого приметной, и один из охранников задержал на ней взгляд дольше, чем на своей миске. Вейн отметил это без удивления: баба в обозе, да ещё такая, может стать заботой на весь остаток пути.

Кира меж тем не сидела сложа руки. Пока вода в котелке доходила, она перебрала что-то, нарванное по дороге, и бросила в кипяток горсть листьев и сухих стеблей, каких Вейн не признал. От котелка пошёл смолистый дух с горчинкой. Она зачерпнула первой кружкой, попробовала сама, потом протянула ему, не спросив, станет ли он.

Вейн взял из вежливости и отпил из вежливости, но второй глоток сделал уже не из неё. Питьё было горячим, чуть терпким, и грело не как пустой кипяток, а ровно, изнутри, будто снимало с плеч дорожную усталость.

— Что кладёшь? — спросил он.

— Что лес даёт, — сказала она. И всё.

Она поправила одеяло на спящем и, головы не поднимая, обронила:

— Спасибо. Что не прогнал и что заступился там, у ворот.

Сказала ровно, без поклона в голосе, но Вейн понял, что слова дались ей не даром: так благодарят те, кто отвык просить.

Он покатал кружку в ладонях, дал теплу разойтись и зашёл, как заходил всегда, в обход.

— Большая у вас была родня? Там, в чаще. — Он не сказал «община», но думал о ней. — Как же вы держались зимой, всем-то гуртом?

Кира подняла на него глаза, и то тепло, что минуту назад стояло в них от чая и от спящего сына, ушло, оставив ровную гладь.

— Держались, — сказала она. — Кто как мог.

И больше ничего. Подлила себе из котелка, отвернулась к огню, и Вейн понял: чай чаем, а дверь как была заперта, так и осталась. Про своих она не скажет, хоть пои её до утра.

— А дальше куда? — спросил он, оставив чащу в покое. — В город не пустят без документа, а его не сделать даже за такие камни, что ты отдала, — законы города суровые. Везу, пока по пути, но где-то и сходить придётся.

— Сойду, где амулет купят, — ответила она спокойно, будто давно решила. — Кто за такой камень платит, тот не из голодных. Попробую сговориться, авось сладим: я при нём, он при выгоде. Амулет малому помогает, а большего мне и не надо.

Вейн хмыкнул в кружку. Расчёт у бабы был трезвый, не бабий: пристроиться не к чьей-то жалости, а к выгоде того, кто возьмёт камень. С жалости в этом мире не живут, а с выгоды иной раз и живут.

Костёр оседал, охранники укладывались, и тот, что засматривался, в последний раз глянул в их сторону, прежде чем завернуться в попону. Вейн допил чай до дна, чего за собой давно не помнил, поставил кружку у огня и поднялся.

— Завари ещё как-нибудь, — сказал он, уже отходя. — Дорога длинная.

И у повозки поймал себя на том, что вечер на тракте, обычно пустой, как сама дорога, сегодня пустым не был.

Глава 17: Допуск к обслуживанию

Охотнику требовался ответ, но объяснить одним словом, что я почувствовал при касании камня, было невозможно. Станок не работал много десятилетий, а я это сделал. Пусть агрегат отработал лишь несколько секунд, но факт оставался: система восстановила рабочий цикл, и теперь понятно, что сбой устраним. Нужно было удержать баланс. С одной стороны, нельзя допустить, чтобы они поняли, что я давно не Ярек, а чужой разум в его теле. Были ли такие прецеденты раньше, я не знал, но исход просчитывался: откажут в соли и крове, выставят из общины. С другой стороны, я пока не знал, какие инструменты даст система, и хватит ли моих сил на повторный запуск. Я сидел на лавке, опустив глаза, и считал удары в ушах: короткие, частые, отдающие в виски с каждым выдохом. Подростковая биохимия разгоняла пульс раньше, чем мозг успевал оценить риск, и прятать эту реакцию не требовалось: ладони слегка подрагивали, дыхание шло короткими порциями. Ситуация выходила за рамки любой известной мне инструкции.

Мысли цеплялись за фразу Горана про торговца и соседние деревни: если плиты продаются, значит, артефакт формовки - это важный экономический стержень поселения. Староста хочет запуска не из любопытства, а потому что от этого зависит торговля и запас соли на зиму. Задача с ясным вектором.

— Дядька Горан. —Дарин уже кричал. С камнем этим что-то не так. Или со мной.

— Да уж, конечно, не так. — Грач кивнул на плитки у стола, и голос его не дрогнул. — Лет сорок как стоит мёртвым каменюгой. Я уж забывать начал, какая она тёплая, когда только выходит.

Дверь резко открылась. Дед влетел в комнату. Но его спина держалась ровно, глаза не слезились, он тяжело дышал. Несколько дней назад я почти нёс его на себе, а сейчас он вбежал сам. Значит, амулет работает, раз тело так восстановилось.

— Пошто звал, Горан? — Дед переводил дыхание перед каждой фразой, но голос шёл ровно, без дрожи. — Чего мой хлопец натворил? —Он не задержался около порога, а шагнул прямо к столу.

— Присядь, Мирош. — Грач ответил вместо старосты и жестом указал на лавку, не отрывая взгляда от деда. — Вижу, ты быстро шёл. Малой твой смог завод на время запустить. Вон три плитки лежат.

Дед подошёл к столу, взял одну плитку в руку и медленно провёл по ней ладонью.

— И правда новая. Мои руки всё помнят. Я столько их перебрал за свою жизнь.

Он сел на лавку, но плитку не положил, держал обеими руками.

— Ярка, ты как так смог. Думал, помру, не собрав больше ни одной печи. А тут такое. Сможешь опять запустить?

Он не спрашивал и не лез в причины. Перегрев всегда можно устранить. Вопрос был в том, что хватит ли нового допуска, чтобы понять эту работу, и можно ли вывести станок в рабочий режим.

— Значит, думаешь, можешь? —сказал Горан и сел напротив. Охотник уже сидел рядом и молча слушал. — Если запустишь, то для всей деревни это будет праздник. Пока плитка шла, мы по тракту первыми были. Если запустишь, то мы снова сможем с ними торговать. А то кристаллов нынче мало, а к зиме готовиться надо.

— Я сделаю всё, что в моих силах. — Я поднял взгляд. Их молчание давило сильнее любых вопросов.

— Наша порода. — Дед хмыкнул в усы и поднялся, опираясь на край стола. — А теперь расходиться пора. Время позднее.

— Оставайтесь у нас. — Горан кивнул в сторону очага. — Вместе поужинаем.

— Нет. Свой дом есть, и своя еда, — резко, почти торопясь, ответил дед и сразу двинулся к двери. Я не ждал команды, встал следом. За воротами, когда улица затихла, он заговорил тише:

— Он за деревню радеет. Не за людей и не за тебя. За порядок свой. Пока от тебя толк есть, будет кормить и еду получше давать. А как толку не станет — так и в халупу сошлёт. — Голос шёл быстро, слова накладывались друг на друга, пальцы сжимались. — Отец его, пока я печи клал, лучший дом мне построил. И дичь, и земля из лесу мне всегда были. А как плитка кончилась, и я стал не нужен — так сразу и земли нет. Дом потом ещё сгорел, иди живи, где сможешь. Помощи не было. Но при этом, с голоду умереть нам с тобой не дал.

— Я даже хотел уйти. — Дед остановился, замер на миг. — Да старик никому не нужен. И ты мелкий дурной был. Вон, только сейчас мозги появляются.

Дед был печником, и пока артефакт работал, у него были и работа, и статус. Артефакт встал, и статус ушёл следом. Про родителей он молчит. Значит, эти данные я соберу позже.

Мысли крутились вокруг амулета. Я ждал, пока дед уснёт, но пульс учащался, ладони становились сухими, что-то тянуло руку к лавке. Когда дед наконец-то уснул, я сел на пол и коснулся амулета. Текст четко проявился над лавкой: «Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 0,8%. Заряд аккумулятора: 0,7%. Доступные действия: зарядка (расход маны: высокий). Визуальный осмотр: разрешён. Уровень доступа: младший техник-ремонтник. Открыть зону диагностики?»

Артефакт изменился. Раньше он висел как средний камень, монолит с тремя точками входа. Теперь это был прибор размером с небольшой чемодан. Я подошёл ближе, взял его в руки и ощутил непривычно тяжёлый вес. Материал оказался тёплым, похожим на крепкий пластик, и по периметру пальцы нащупали ровные микрозазоры.

Крышка плавно поддалась. Внутреннее пространство было разделано на части. Под верхней панелью лежал защитный слой. Сама крышка поднялась толстой панелью. Она была гладкая, тёмная, покрытая тонким налётом пыли и нагара. Она не отражала свет, а только поглощала его. Под ней центральный модуль был слегка выпуклый, с угловатыми элементами по краям, они были похожи на фиксаторы. Но всё это было залито прозрачным компаундом, твёрдым и неподвижным, полностью скрывавшим, что там внутри. Вскрыть его без инструмента невозможно, да и незачем: даже разобрав, без инструментов я ничего не сделаю, а где их брать, пока неясно.

Итак, исходные данные. Доступ я получил не только к внешнему осмотру, но и к механическому интерфейсу. Артефакт вёл себя как прибор: корпус, крышка, внутреннее пространство. Рядом лежала ветошь, поверхность была в пыли. Картина складывалась простая: на текущем уровне моя задача не ремонт, а обслуживание. Под него система, видимо, и давала допуск «младший техник-ремонтник».

Я взял ветошь и начал с линз. Сначала я провел очень бережно, опасаясь дать давление и повредить линзу. Потом я смог усилить нажим. Первый проход дал результат, но не тот, на который я рассчитывал. Ткань посерела, снимая верхний слой, однако под ним оставалась матовая плёнка. Значит, это не пыль, а нагар вперемешку с пылью. Нужен растворитель или щелочной очиститель. Ни того, ни другого в Зоне не было. Тем не менее я продолжил. Зеркальными линзы не стали, но на матовом фоне проступили участки с остаточным глянцем. Похоже, слой сошёл частично, неравномерно. Ткань потемнела.

Вторым этапом была очистка крышки. Большая панель была с сильным нагаром. По шероховатой поверхности ткань не скользила, и работа шла медленно. Пульс у меня участился, ладони стали влажными, в висках загудело. Заряжать артефакт я сегодня и не думал, только смотрел и тёр. Стало ясно, что каждое действие в Зоне стоит маны. Расход идёт не при одной зарядке, а, видимо, всегда.

Когда веки начали тяжелеть, а в пальцах пошла мелкая дрожь, я остановился. Я убрал ветошь на место, закрыл крышку и вышел из Зоны. Я сидел на полу у лавки. Система выдала: «Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 5,1% (частичная очистка внешней оптики). Заряд аккумулятора: 0,7%.» Пять процентов после одной сессии очистки. Первый этап был пройден, а каким будет второй и все следующие, оставалось только гадать.

Я открыл глаза и посмотрел на камень. Внешне это был тот же гладкий корпус, тот же вес, та же форма. Я убрал артефакт под лавку. Я понял, что могу влиять на артефакты, система отзывается, прогресс возможен. Завтра в лесу фон будет выше, там грибы, без которых зимой не выжить, там кристаллы и старые артефакты, что могут дать новые ответы. И земля, которую нужно принести, чтобы посадки взошли, и мы успели снять урожай. Дел много. Надо успеть.

Интерлюдия

Ворота пахли мокрой золой и талой землёй, и Кира шагнула, чувствуя, как подошва липнет к размякшей колее, а младший на руках шевельнул тяжёлой головой и снова затих. Вейн стоял у первого фургона и ждал, когда староста вынесет мешок. Мужчины потянулись к тросам, стали развязывать узлы с тяжёлым шипением брезента. Староста пересчитал добычу на сукне, кивнул, и Кира отвернулась к грядкам.

Сухо трещал костёр, и дым щипал глаза, когда Кира опустилась на брезент и достала из узла пучок сухой травы, перетирая её между ладонями. Младший спал на сгибе её локтя и спокойно дышал. Ночи всё еще были холодные.

Вейн сидел напротив, расстёгивая ворот куртки, и смотрел на котелок, где вода уже шла мелкими пузырями. Кира бросила траву в кипяток, помешала деревянной ложкой. Вейн взял кружку, сделал глоток и выдохнул. Вейн поставил кружку на землю, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Киру, не поднимая голоса, чтобы не разбудить ребёнка.

— Завтра уезжаем. Камни приняли, соль отдали. Если хочешь тут сойти, скажи сейчас, до темноты. Дальше тракт идет вглубь леса, там кристаллов побольше, но и живут обычно хуже.

— Сойду, когда у тебя амулет купят. Кто купит, к тому и пойду в работницы. А пока едем дальше.

Вейн кивнул, закрыл глаза и откинулся на бревно, а она ушла с сыном под навес, с амулетом и торговцем ей было спокойнее и лучше, чем одной в лесу, и Кира спокойно ехала дальше, надеясь то ли на судьбу то провидение, то ли просто не знала, что еще она может сделать для сына.

Глава 18: Потеря контакта

Грач ждал у крайнего двора, спиной к изгороди, смотрел на лес. Рядом переминались Берт и двое мужиков из тех, что ходили постоянно. Грач глянул на меня, потом на небо.

— Идём. Сегодня коротко.

Лес сомкнулся быстро. Грач вёл на северо-запад. Я шёл за Бертом и успевал смотреть по сторонам: лес здесь был другим, чем на восточном маршруте. Мужики переговаривались вполголоса. Я слушал, не вступая.

— Торговец когда? — спросил один из тех, чьего имени я не знал.

— Горан говорил, через две недели, — ответил Берт. — Если дорога не раскиснет.

— Зерно нужно. Старое не взошло как надо, половина не взошла вообще.

— Знаю. Потому и нужно.

Они помолчали, переступая через выпирающий из земли корень, толстый, почти на уровне колена.

— Грач, — окликнул Берт.

Охотник не обернулся, но шаг чуть замедлил.

— Иди сразу глубже. Мы сами справимся у камня. Кристалл нужен, Горан говорил: один хороший, и с торговцем за зерно рассчитаемся без остатка.

Грач шёл ещё несколько шагов, потом ответил, не оборачиваясь:

— Посмотрю.

Это значило согласие. Берт кивнул сам себе и замолчал.

Я думал о зерне. Половина не взошла – это плохо. Если торговец привезёт новое, сколько его будет и хватит ли на нормальный посев, я не знал. Из разговоров на дворе у Горана я понял, что запасов до следующего урожая впритык, без подушки. Одна неурожайная осень после другой – и деревня начнёт есть из того, что откладывала на посев. Это спираль, из которой выходят плохо.

Я шёл третьим. Через каждые несколько минут запускал сканирование: короткий внутренний толчок, секунда ожидания, пустой ответ. Привычка выработалась сама, как проверка связи на маршруте, где сигнала обычно нет.

На третьем или четвёртом запуске ответ оказался не пустым: «Зона обслуживания. Объект инфраструктуры. Расстояние: ~60 м. Состояние: деградированное».

Я прочёл строку и убрал её, не замедляясь.

Грач вывел группу на небольшую прогалину и остановился. Посередине стоял камень, примерно мне по грудь, тёмный, с пологими сглаженными боками, покрытый мхом по основанию. Такие же, как те, что я видел на других выходах, похожие почти до неразличимости.

Грач постоял молча, прислушиваясь, потом сказал:

— Не нравится мне тут. Птиц нет. — Он оглядел кромку леса. — Работаете по очереди. Ты, — он посмотрел на меня, — смотришь кромку, слышишь что-то лишнее – кричишь.

Берт кивнул, взял лопату. Мужики начали расчищать у основания камня, убирать налезшие корни. Вокруг камня срубили три молодых деревца, которые подобрались вплотную к основанию, одно уже касалось боком, и Берт добивал его топором у самого корня.

Грач ушёл в лес.

Я встал у камня и смотрел на кромку деревьев. Тишина была настоящей: даже ветка не скрипела. Мошка вилась, птиц не было.

Я ждал, пока мужики углубятся в работу. Потом положил ладонь на камень. «Объект инфраструктуры: модуль защиты от М-волн. Серийный номер: [не читается]. Тип: стационарный, периферийного контура. Режим: деградированный, ≈17% от номинала». Зона развернулась: сначала серое ничто, потом плоскости, ровный рассеянный свет без источника. Камень передо мной изменился.

Объект лежал горизонтально, всеми гранями доступный сразу, хотя снаружи стоял вертикально. Я не сразу понял, что именно это означает практически, потом дошло: всё, что уходило в грунт снаружи, здесь лежало передо мной как обычная поверхность. Зона разворачивала агрегат удобной стороной. Логично, если думать об обслуживании.

Я не спешил трогать. Сначала просто смотрел.

Корпус был собран из нескольких слоёв: внешний, тёмный, с матовой поверхностью под окисью и нагаром, потом что-то под ним, более плотное, угадываемое только по толщине зазоров между панелями. Зазоры были ровными, одинаковыми по всему периметру, такого не бывает от времени, это изначальная точность сборки. Кто-то делал это аккуратно и с расчётом на долгий срок.

Снаружи этот агрегат выглядел как камень. Здесь это было несколько квадратных метров продуманной конструкции, и чем дольше я на неё смотрел, тем больше деталей проявлялось. Вот угловые усиления, вот дренажные пазы по нижнему периметру, вот крепёжные точки, которые явно предназначались для чего-то, что к ним когда-то крепилось и давно исчезло.

Я сравнивал с дедовым амулетом. Тот был размером с кейс, или большой ноутбук, портативный, законченный сам в себе. Здесь другая логика: это не прибор, который носят с собой, это инфраструктура. Стационар. Он не рассчитан на то, чтобы его перемещали, он рассчитан на то, чтобы стоять на одном месте сотни лет и работать. Разница как между карманным фонарём и уличным столбом.

Над объектом висела системная строка, которую я уже читал снаружи: семнадцать процентов от номинала, деградированный режим. Агрегат не был мёртвым, просто работал на том, что осталось.

Панель с запорным механизмом нашёл на одной из боковых граней. Поворотный рычаг, механический, просто металл в пазу.

Я встал боком, упёрся ладонью в грань рядом с рычагом, вторую руку приложил к рычагу и начал давить не поворачивая, а вбок, создавая боковую вибрацию в пазу. Потом резкий толчок ладонью по торцу рычага. Снова. И ещё. На каком-то толчке паз дал долю миллиметра, рычаг сместился, и я тут же попробовал повернуть.

Скрип, ощущение, что вот-вот сломается, но он пошёл.

Панель прилипла, поддел пальцами по краю, нажал коленом, и она хрустнула и открылась.

Внутри ударило запахом старого металла и чего-то кисловатого. Я не знал, что именно это за запах, но он говорил о возрасте и о нагреве.

В верхней части полости располагалась плоская поверхность, примерно полметра на тридцать сантиметров, наклонённая к горизонту. Тёмная, с поглощающей структурой. Поверх неё лежал толстый слой пыли и копоти.

Я потрогал пальцем. Палец вернулся серым до первого сустава.

Инструментов не было. Ничего не было в зоне, кроме тестера и меня. Я стоял и смотрел на поверхность, потом наклонился и выдохнул резко, сфокусировав струю. Пыль пошла облаком, часть осела обратно. Я подождал и повторил. Методично, полосой за полосой. Глаза слезились, я закрывал их и открывал. После десяти-двенадцати проходов поверхность проявилась заметно: темнее и ровнее, чем серый налёт.

Копоть осталась. Дыханием её не взять.

Я попробовал пальцем по краю, где нагар лежал плотным потёком. Поверхность под пальцем стала чище. Я продолжил, аккуратно, без нажима, ощупывая текстуру. Палец темнел с каждым движением, забивался в линии кожи чёрным. Я работал, пока не прошёл всю зону нагара по краям.

Потом попробовал рубашку.

Я снял её через голову, сложил вчетверо, провёл по поверхности. Пятно нагара под тканью вроде бы сдвинулось, стало чуть светлее. Я посмотрел на ткань. Она была чистой. Я провёл ещё раз, сильнее. Поверхность под рубашкой менялась, это было видно, пятно уходило. Ткань оставалась белой, как будто ничего не происходило. Я убрал её от поверхности и смотрел на неё несколько секунд. Потом посмотрел на свои руки. Пальцы были почти чёрными от нагара, забитого в каждую складку.

Рубашка чистая, а руки чёрные.

Что-то в этом было важное, я это чувствовал, но сформулировать не успел, просто зафиксировал: рубашка не взаимодействует с поверхностью так, как взаимодействуют руки. Я надел рубашку обратно и продолжил руками, методично, квадрат за квадратом. Спина ныла, пальцы к концу были полностью чёрными. Я выпрямился, посмотрел на результат: центральная треть поверхности открыта нормально, края хуже. Я обошёл объект к той грани, что в реальности уходила в землю: зона разворачивала агрегат горизонтально, и она лежала передо мной как любая другая. На ней был конусовидный металлический элемент с бурыми земляными разводами по металлу. Корни охватывали конус со всех сторон.

Два больших корня проходили поперёк. Я попробовал верхний руками. Не сдвинулся. Плотный, твёрдый. Снаружи, пока мужики рубили деревца, я видел, как ведёт себя такой корень под топором: один удар только мнёт, второй тоже, иногда с третьего или четвёртого идёт. Руками не взять.

И тут встала задача, которую я не мог обойти: нужен нож для корней, нужна вода и тряпка для панели. Но в зоне нет ничего. Есть только тестер. Руки взаимодействуют с зоной, они живые и часть меня, меня система точно признаёт. Рубашка не взаимодействует, она просто вещь. Значит, разделение не по тому, физический предмет или нет. Здесь было что-то другое. Проверить можно было только опытом, и не сейчас: войти снова, потратить ресурс, выйти и посмотреть, войти с ножом. Но время кончалось, мужики заканчивали работу. Это задача на следующий выход.

Я вышел из зоны. Первое, что я увидел, посмотрев на руки: они были чёрными. Значит, то, что происходит в зоне с руками, происходит с руками по-настоящему. Я тёр руки о берёзу, потом о траву, пока не дошёл до канавы и не опустил ладони в воду. Грязь ушла не до конца, но стала светлее.

На обратном пути я думал об одном: как нести нож в зону, если нож в зоне не существует. Мне нужно было понять, можно ли заставить систему признать физический предмет из реального мира. И пока я не понимал, с какого конца к этому подступиться.

***

Дед сидел на завалинке. Он редко выходил посидеть просто так, говорил, что спина не даёт долго без движения. Сейчас сидел прямо, обе ладони на коленях, смотрел на дальний край деревни. Прямее, чем обычно. Плечи не так опущены.

— Явился, — сказал он, не оборачиваясь.

— Явился. — Я сел рядом на бревно. — Как спина?

— С утра лучше. Вставал, не тянуло как обычно.

Я кивнул. Две ночи назад я заряжал амулет. Тестер показал переход с четырёх десятых до одного целого одного процента.

— Хорошо, — сказал я.

Дед помолчал, потом раскрыл правую ладонь. На ней лежал камень, просто так, без цепочки. Камень изменился, и неровно: одни участки потемнели и налились глянцем, другие остались прежними, мутно-серыми. Зонами.

Я сразу понял про Зону: в последний раз я работал там с поверхностью амулета, и вот снаружи проступил след. Почему-то пятнами, а не по всему камню, но направление читалось ясно: где серая муть сошла, открылась тёмная глубина, и оптика брала свет лучше прежнего.

— С утра такой, — сказал дед.

— Какой?

— Тёмный стал, гладкий, — он повернул камень в пальцах, поймал гранью свет. — Блестит, где раньше мутнел серым. Будто протёр кто. И греет сильнее: раньше ладони слегка тёплые, когда держал, а сегодня до локтя тепло было.

— Может, солнце.

Дед покачал головой.

— Я с этим камнем сорок лет. Как руки от него теплеют, знаю. Сейчас сильнее стало.

Он сжал ладонь, убрал камень. Поднялся, медленно, опираясь на колено рукой, потянулся.

— Иди обедать. Горшок на огне.

Я не пошёл следом сразу. К осени нам нужен погреб, и дед говорил про него ещё в первые дни: старый, у северной стены, но лучше не лезть. Я тогда не придал значения, сейчас было время посмотреть, пока ещё хоть немного светло. Я заглянул внутрь. Спускаться не стал. Стены из жердей ещё держались, но в этом была вся их заслуга: жерди не гнилые. Такой погреб не держит ни зимой, ни летом: в мороз промерзает насквозь, в жару прогревается. Он не был хранилищем, он был ямой с крышкой. Дно сырое, в углу стояла тёмная вода, пахло застоявшимся и плесенью.

Этот погреб никуда не годился изначально.

То, что открылось за домом, я не ожидал. Участок был большим. Очень большим. Я шёл от дома до дальнего забора и шёл долго, потом прошёл поперёк, от плетня до плетня, считая шаги, и цифры не сходились с тем, что я ожидал тут увидеть. Участок фактически сильно больше, чем кажется, он просто весь зарос: бурьян выше пояса, молодая поросль кустарника, слежавшаяся прошлогодняя трава под ногами. Не заброшенный участок, а просто неухоженный. Много лет без рук.

Я дошёл до дальнего края и остановился.

Участок шёл под уклон. От дома земля постепенно опускалась вниз, и у дальнего забора перепад стал уже ощутимым, минимум по колено. Я встал у нижней точки и посмотрел назад на дом: он стоял выше, и от него сюда явно шла вода в дождь, весной талая тоже. Это объясняло, почему погреб сырой: вода текла к нему и потом не уходила, она собиралась. Копать новый нужно не там.

Я прошёл поперёк участка несколько раз, ища, где уклон меньше. Нашёл площадку примерно в середине, чуть выше нижней трети: не самая высокая точка, но и не низина. Если выкопать канавку поперёк уклона выше этой точки и потом канаву вниз, то и с дождями справимся.

Я стоял и смотрел на участок, и что-то в нём начинало нравиться. Большой, очень большой. Заросший сейчас, но земля под бурьяном была нормальной, тёмной, не песок и не глина сплошная. Расчистить, выровнять, разметить грядки с умом под уклон, чтобы вода шла вдоль, а не поперёк. Весной это был бы нормальный огород. Больше, чем нужно двоим, если честно. Хватило бы ещё на продажу или обмен.

Работы здесь было много. Это я понял отчётливо. Но это была работа, от которой что-то оставалось.

Я пошёл в дом и лёг на солому, дед уснул быстро, быстрее обычного. Я лежал и слушал его дыхание, пока оно не выровнялось и не стало глубоким. Потом встал, нашёл камень на ощупь и сел на пол рядом с кроватью.

Зона развернулась привычно. Передо мной был уже не камень, а кейс: тот же корпус, те же панели, та же крышка на невидимых петлях. После того как права расширились, система показывала его именно так. Снаружи камень, внутри зоны – прибор.

Теперь я мог рассмотреть внимательнее корпус и три отверстия в торце. Раньше, когда система показывала мне просто камень, они выглядели одинаково: три похожих углубления, в одно щуп тестера вошёл, в два других не подошёл по форме. Сейчас я рассмотрел их нормально.

Первое: круглое, глубокое, под штырь. Сюда и заходит щуп.

Второе было прямоугольным, плоским, с рядом мелких контактов внутри. Я такой разъём знал: в прошлой жизни он стоял на каждом мониторе. HDMI, или настолько близкое к нему, что разницы нет.

Третье чуть меньше, тоже прямоугольное, с пластиковым фиксатором сбоку. Сетевой вход.

Я нашёл точку подключения и начал отдавать ману медленно, ровно. Тестер здесь был не источником, я это уже понимал: энергия шла от меня, тестер просто держал контакт, как провод держит ток. Убери провод – ток не пойдёт, но провод его не производит.

Пока шла зарядка, я думал про большой модуль в лесу. В зоне там тоже были панели и поверхности под очистку, но сами они в зоне чище не стали: я работал руками, результат увидел только в системном отчёте. А дедов камень стал на улице явно более глянцевым и тёмным местами.

Если предположить, что в этом камне элементы, которые принимают свет, вынесены на поверхность снаружи – поэтому дед и выставлял его на солнце. Поэтому чистка внутри зоны проявилась снаружи: там, где поверхность стала чище, камень стал светлее. Но внутри кейса есть ещё линзы, которые пока так и не стали прозрачными, а лишь слегка менее мутными и пыльными.

При этом тут я работал с ветошью, а не просто подул на пыль, то есть светлее становится только от определённого процента очистки. Что будет, если я найду щелочь и нормальные щётки для лесного артефакта?

Логика сходилась. Не полностью, но контур был.

Я остановился, когда почувствовал спад, мягко, не доходя до края.

«Заряд устройства: 1,8%».

Раньше с такого же усилия выходило около одного целого. Полпроцента разницы. Немного, но это первая ночь после чистки, и поверхность очищена только частично. Дальше должно быть лучше.

Я положил камень обратно под лавку, туда, где дед привык его находить, и лёг.

За окном было тихо. Дед дышал ровно. Я закрыл глаза и думал последнее перед сном: сначала чистка, потом зарядка. Последовательность понятна.

Теперь нужен инструмент.

Глава 19: Зона высокого риска

Дед уже суетился у очага, когда я с трудом открыл опухшие спросонья глаза, и по запаху из горшка я догадался, что будет в миске, ещё не приподнявшись с соломы. Грибы и пшено, разваренные настолько, что эта масса держалась на ложке комом. Мое истощенное тело требовало хоть какого-то топлива, я не задумывался о вкусе, еда была не радостью и удовольствием, а средством выживания в этом нелёгком для меня мире. Дед посмотрел меня с ухмылкой, подвинул миску по краю стола и сел напротив. Посмотрел на меня еще какое-то время и начал неспешно есть.

— Лук скоро пойдёт, — сказал он. Хорошо было бы лучку сюда добавить. С луком оно веселее идёт.

Я кивнул и взял ложку. Я перебрал в голове, что ещё могло пойти созреть само, кроме лука. Дикий чеснок, щавель, крапива. Соль у нас теперь была всегда, но дед клал её скупо, экономил. А вот идея с пряными травами была неплохой. Хотелось кушать повкуснее.

Дед доел, отставил миску и сидел, глядя в угли, прямее, чем месяц назад.

Спина держала его теперь без той осторожности, с какой он раньше встречал каждое движение. Я знал, откуда это, и молчал, как молчал обо всём, что шло от камня под лавкой. Позавчера ночью я впервые отчистил в Зоне его оптику, и КПД, неделями стоявший на восьми десятых процента, скакнул за пять. Вчера ночью тот же привычный толчок зарядки дал не одно целое, как раньше, а одно целое восемь. Камень теперь грел сильнее и тратил запас медленнее, и наутро дед встал, не цепляясь рукой за стол. Он списывал это на весну и на тепло. Пусть списывает.

— Сегодня курятник закончу, — сказал я, выскребая остатки. — Обмазку снаружи довести, и можно нести кур, а там уж быстро сверху соломы накидать.

— Дело, — отозвался дед.

Утро стояло серое и сырое, и над ближней лужей висела мошка, неподвижными столбами, как вчера. Воздух был прохладный, чистый у самой земли, и я успел сделать два шага к калитке, когда от угла соседнего двора отделилась фигура и пошла навстречу. Грач. С луком за спиной, с ножом на поясе и с сумкой через плечо.

Он остановился в трёх шагах, оглядел меня от лаптей до топора в руке.

— Топор правильно, — сказал он. — Воды возьми и что поесть. Весь день идём.

Я опустил топор обухом в землю, оперев на изгородь.

— Курятник, — начал я.

— Подождёт курятник, — оборвал он без нажима, просто ставя порядок вещей на место. — Кристаллы нужны. Придёт торговец, а у нас и предложить нечего, кроме шкур да плиток, которых три штуки. За три плитки зерна на посев не дадут. Кристаллов всего восемь штук накоплено, это мало.

Он сказал это и замолчал, и в молчании было ясно, что решение уже принято, не им одним и не сейчас. Я перебрал, что за этим стоит. Зерно, которое не взошло. Торговец, который покупает кристаллы из леса за зерно и соль: экономика этого мира пока была вне моего понимания и требует выяснения.

— Вдвоём? — спросил я.

— Вдвоём, — кивнул он и повернулся к лесу, давая понять, что разговор окончен. — Бери что попить и идём. К темноте надо обернуться.

Я зашёл в дом, сказал деду, что иду с Грачом за камнем, и тот не удивился, только глянул на окно, на мошку, и буркнул, чтоб возвращались до ночи. Сунул мне в руку мягкий кожаный бурдюк с водой.

Деревня осталась за спиной быстро. Тропа повела не к восточным столбам, куда мы раньше уже ходили с мужиками, а правее, через старую вырубку, где пни уже затянуло молодой порослью, и дальше, к той кромке леса, что стояла стеной без просвета. Грач шёл впереди ровным шагом, не быстрым, но таким, который не сбивается час за часом, и я подстраивался под него, чувствуя, как тело само находит ритм дыхания под этот шаг.

— Ты в лес каждый день ходишь, — сказал я, когда вырубка кончилась и под ногами пошёл перегной. Это был не вопрос. Я давно сложил это из обрывков, из того, как часто его не было в деревне.

— Почти, — отозвался он, не оборачиваясь. — С вами я охранник. Мужики копают у камня, землю берут, корни рубят, а я кромку держу. Зверь на копающего может напасть быстро пока тот в землю смотрит. Моё дело, чтоб не подошёл, а если подойдет, то мясо будет.

Он перешагнул через корень, не глядя, и подал голос через плечо.

— А как они основное сделали и сами могут смотреть по сторонам, я и ухожу. Один. Глубже. Там, где обычным людям тяжело и куда не каждый дойдет.

— Одному не страшно? — спросил я.

— Страшно, — сказал он просто. — Потому и живой. Кто в чаще не боится, тот быстро навсегда там остается.

Тропа кончилась, и Грач пошёл по своим приметам.

— В прошлый раз ты камень нашёл, — сказал он вдруг, и в голосе появилось что-то вроде интереса. — Я туда глянул, но не заметил, а ты намеренно пошел. Глаз у тебя, что ли, такой. Или почуял.

Я промолчал. В прошлый раз это и правда было ближе к везению, чем я готов признать. Грач читал людей не хуже следа, и лишняя пауза без повода, лишний взгляд в одну сторону — это вопрос, на который отвечать нечем. Я собирался расходовать команду редко и прикрывать каждый раз чем-то руками: поправить лапоть, нагнуться над корнем, остановиться будто ногу размять.

— Может, повезёт опять, — сказал я.

— На везение и идем, — хмыкнул Грач. — Надеюсь у нас с тобой улов хороший выйдет.

Лес густел с каждой сотней шагов. Стволы стояли плотнее, между ними натягивался низкий туман, и воздух менялся: он становился тяжелее, влажнее. Я почувствовал атмосферу фона раньше, чем подумал о нём. Внутри у меня что-то нервно трепетало, волнение охватывало с ног до головы. Лёгкая тяжесть в висках сменилась сухостью во рту и каким-то необъяснимым натяжением в груди. Ужасно хотелось пить. Появилось легкое головокружение и слабость. Потом цифра дрогнула, и я увидел, как два процента сменились на два и одну десятую, без объявления, без вспышки, просто другая цифра в углу. Я прочёл её дважды. Грач нашел первый камень. Он присел, провёл ладонью по сколу породы у корня, поковырял ножом и достал из земли тёмный камешек, обтёр о штанину и поднёс к глазам, ловя пятно света. Он долго и тщательно рассматривал его.

— Слишком мелкий, — сказал он, но в мешочек убрал. — Но для того, чтобы рассчитаться с торговцем, этого вполне хватит.

Я смотрел, и пытался понять, почему он подошел именно сюда Он не объяснял, а просто делал, и я пытался сложить в голове эти куски пазла, как складывал чужой прибор без чертежа. Камень любит такие места. Это была не магия, а статистика, накопленная телом за десятилетия и ставшая чутьём.

Я запустил сканирование, как привык, коротким внутренним толчком, и почувствовал, как тонкая струя ушла из груди, оставив знакомую пустоту под рёбрами. Здесь, под высоким фоном, отклик пришёл чуть ярче обычного: не пустота, а слабое натяжение левее и впереди, в стороне от того, куда вёл Грач. Я придержал его шаг словами.

— Тут глянуть бы, — сказал я, кивнув левее на ровном месте, где смотреть было вроде и не на что. — Земля там тёмная.

Грач посмотрел туда, на меня, пожал плечами и свернул. Земля там и правда оказалась темнее, у подножия замшелого валуна, и под слоем прелого листа, на ладонь в глубину, я выкопал пальцами второй камень. Этот был крупнее, с фалангу, ровный, такой же матовый и с острыми гранями.

— Вот за этот уже разговор, — сказал Грач, забирая его и взвешивая на ладони. — Глаз у тебя. Или нюх. Идём, раз пошло.

Я платил за это маной и звоном в висках, но шло. Я не злоупотреблял толчками, держал их редкими, по одному в час, потому что каждый отнимал и без того тонкий запас, а до деревни было далеко, и упасть в лесу в обморок опасно. Между толчками работал глаз Грача, и я шёл за ним, учился у него, и сам начинал замечать те приметы, которые он читал не думая. Пятый камень я увидел уже почти сам, у корня, в том месте, где по всем правилам Грача он и должен был лежать, и система только подтвердила слабым натяжением то, что подсказал глаз.

К полудню в мешочке лежали пять камней, причем один с тонкой прожилкой синего цвета, и мы сели передохнуть у ручья, на сухом взгорке. Я отпил из бурдюка — вода отдавала запахом кожи и стала теплой пока носил, Грач разломил лепёшку, отдал мне половину. Звон в голове чуть отпустил, стоило посидеть неподвижно и перекусить, я воспользовался этим, чтобы отдышаться, и сбить пульс считая вдохи. Грач ел медленно, обводя лес взглядом, не задерживаясь глазами на чем то конкретном, а просто сканируя окружение.

— Ещё один хороший, и хватит, — сказал он, стряхивая крошки с колена. — За шесть камней, да еще один с прожилкой, торговец зерна отсыплет, а дольше в чаще нельзя так глубоко ходить.

— Тогда ищем шестой, — сказал я.

— Глубже придётся, — он кивнул вперёд, туда, где лес темнел ещё плотнее и стволы стояли совсем без просвета. — Тут мы уже сняли, что лежало сверху. Кто покрупнее, тот глубже сидит. Но и не лезь дальше меня. Шаг в шаг.

Мы поднялись и пошли глубже, и фон поднялся вместе с нами Грач остановился. Он замер на полушаге, опустив руку, и я встал за ним, не дыша. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом медленно повёл головой, нюхая воздух, и я тоже потянул носом и поймал то, что поймал он: поверх прелого и влажного шёл другой запах, густой, звериный, мускусный.

— Стой, — выдохнул он одними губами, не оборачиваясь. — Не двигайся.

Я застыл. Грач показал глазами вправо и чуть вперёд, и я медленно перевёл туда взгляд, не поворачивая головы.

Шагах в сорока, между стволов, в пятне косого света стоял вепрь.

Он был неправильного размера. Я видел кабанов на картинках и видел вчерашнего, которого Грач принёс на плече, молодого, с собаку ростом. Этот был другой породы, или той же, но доросшей до того, что лес мог позволить дорасти только здесь. Высотой он доходил мне до груди, тёмный, почти чёрный он стоял боком, опустив рыло к развороченной земле, и не торопился.

— Не смотри ему в глаза, — едва слышно сказал Грач. — И не беги. Отходи медленно назад.

Я двинулся за ним, перенося плавно вес, ставя ногу так, чтобы ничего не хрустнуло, и каждый шаг назад давался дольше, чем десять шагов вперёд. Вепрь поднял рыло, и я перестал дышать. Грач увёл меня так, чтобы ветер шёл нам в лицо. Наш запах не должен дойти до зверя. Когда расстояние между нами сильно сократилось, Грач остановился за толстой разлапистой елью и выдохнул.

— Видал, какой, — сказал он. — Такой зверь может затоптать и нанести сильные увечья.

Он сказал это спокойно, как о деле, которое взвесил и отложил, и в его спокойствии не было ни страха, ни жадности, только трезвый расчёт цены. Камень в звере стоил бы всех пяти в мешочке, но забрать мы его не могли.

— А шестой? — спросил я, когда сердце немного успокоилось.

— Найдется, — сказал он.

У сырой ложбины, где из-под камней сочилась вода, Грач снова присел над сколом породы. Я подошёл, наклонился, и в иле под ладонью нащупал его. Он был самым крупным, с половину пальца. Я обмыл его в ручье и протянул Грачу.

— Вот это улов, —очень громко воскликнул он. — Четыре мелких, и два с искрой. Горан не поверит.

Он резко спрятал камни в мешочек, потом переложил за пазуху. Огляделся вокруг и хмыкнул.

— Уходим, — сказал он. — Пока везёт. Везение в лесу штука короткая. Поэтому шевели ногами.

Назад шли быстрее, обходили овраги и топкие места, замирали услышав зверя, или когда наоборот слишком затихали птицы. Бодрость и приятное напряжение в мышцах давно прошло, осталась усталость и звон в голове сменился глухой ватной тяжестью. Грач оглядывался на меня чаще обычного, сбавлял шаг, когда я отставал, и не торопил.

— Держишься? — спросил он один раз.

— Держусь, — сказал я.

Лес начал редеть к вечеру. Фон сошёл почти на нет, и вместе с ним ушёл звон, и я почувствовал, как накатывает обыкновенная усталость, тяжёлая и честная, без той аномальной ваты, что давила в лесу.

Мы вышли на старую вырубку, когда солнце уже село за лес и лишь слегка выглядывало за деревьями, давая длинные и косые тени.

— Завтра отнесу Горану, — сказал Грач у первых дворов. — Неплохая у нас добыча!

Он свернул к своему двору, бросив на ходу, чтоб я шёл спать и не вздумал утром браться за курятник. Я кивнул в темноту ему вслед и пошёл к нашей избе.

Дед не спал. Он сидел у очага, и смотрел неспешно на огонь.

— Живой что ли, —пробурчал он.

— Живой, — сказал я и сел к огню, чувствуя, как тепло отогревает мои руки. — Шесть камней взяли. Два с жилками.

Дед поднял на меня печальные глаза. Он молча налил мне полную миску.

За окном стояла ночь, мошкары уже не было видно, и где-то далеко в темноте лес держал свой высокий тяжёлый воздух и своего вепря, и крупные камни в сырой земле у выходов породы.

Глава 20: Базовый комплект

Я проснулся раньше деда, и первое, что осознал сквозь сон, был непривычный запах варева из горшка, а тишина у очага: котёл ещё не стоял на углях.

У Марты во дворе уже топилась банька под стирку, и сама она стояла у грядки, согнувшись, и выбирала из земли что-то мелкое узловатыми пальцами.

Я остановился у плетня, не заходя, потому что входить без спроса в чужой двор было не принято, и подождал, пока она разогнётся.

— Тётка Марта, — сказал я, и голос со сна сел ниже обычного. — Лука зелёного бы. Перьев пучок.

Она выпрямилась, оглядела меня от лаптей до всклокоченной головы, и в этом взгляде не было ни доброты, ни отказа, а был быстрый расчёт, какой я уже научился узнавать в этой деревне у всех. Перо считалось. Даже луковое перо было ресурсом.

— А дашь что? — спросила она без обиняков.

— Вечером полью всё у тебя, — сказал я и кивнул на грядки, где земля уже подсыхала коркой поверху. — Сколько надо вёдер, столько и наношу.

Марта прищурилась на небо, где не было ни облака и не пахло дождём, потом на свои грядки, и счёт у неё сошёлся вслух.

— Десять вёдер, — сказала она. — И не плескать абы как, а под корень. Перья сама нарву, не дёргай, оборвёшь мне тут с луковицей.

Она нарвала перьев, увязала их травинкой в тугой пучок и сунула мне через плетень, и я унёс этот пучок, держа его обеими руками, как держат не еду, а добычу, ценность которой велика.

Дед уже сидел у огня, когда я вернулся. Горшок стоял на углях, пахло тем же, чем пахло у нас уже который день. Я выложил лук на стол, порезал его дедовым ножом мелко, и зелёный запах перебил сразу запах разваренных грибов и пшена. Дед смотрел на это молча, потом подвинул свою миску ближе к доске. Я насыпал ему тоже.

— Молодец, — сказал он, попробовав, и ложка задержалась. — С луком и впрямь веселее.

Дед доел, отставил миску и сидел увереннее, без болезненной прямоты, которую я наблюдал раньше, и лицо уже не было измождённым, как было в первый раз, когда я его встретил.

Его амулет работал лучше: дольше держал заряд, чище была оптика, очевидно, и спина деда жила теперь без той опаски, с какой раньше встречала каждое движение. Он списывал это на весну, тепло, более регулярное питание и наличие хотя бы грибов в рационе. Вот и пусть списывает. Я думал о другом. Я думал, что вечером, после всего, что задумал на день, надо будет не забыть зарядить ему амулет, а ещё не забыть про десять вёдер у Марты, и день складывался плотный, без зазоров, как смена, в которую впихнули полторы.

За калиткой меня ждал Грач, и я понял, что расписание на день у меня, возможно, поменяется.

Он стоял у угла нашего двора, без лука и сумки на этот раз, только нож на поясе. Впрочем, без этого ножа я ни разу охотника и не видел. Он не поздоровался, а кивнул в сторону дома Горана, и в этом кивке было вчерашнее обещание, которое он не собирался забывать.

— Идём, — сказал он. — Вместе и отнесём, расскажи Горану, как добывали.

Двор Горана был самым справным в деревне, с высоким амбаром и плотным частоколом, и сам Горан вышел на крыльцо, когда мы ещё только подходили. Вряд ли знал, что мы придём, скорее собирался куда-то. Он был как всегда — грузен и нетороплив, и манера смотреть у него была такая, будто сначала считал про себя что-то, и только затем поднимал на тебя глаза с уже готовым решением.

Грач достал мешочек, развязал и высыпал камни на широкую ладонь Горана, не на стол, а в руку, чтобы тот сразу взвесил и оценил вес.

— Шесть, — сказал Грач. — Четыре мелких. И вот эти два, с прожилкой.

Горан перебрал камни пальцем, отделил два с полосой к краю ладони, поднёс к свету и долго смотрел на синюю прожилку, которая в утреннем свете не дремала, а будто тлела изнутри.

— За день? — спросил он, и в голосе не было удивления, было сомнение, которое требовало, чтобы его убрали.

— За день, — сказал Грач. — Вдвоём. Я за неделю столько давно не носил. И половину этого, — он качнул головой в мою сторону, не договаривая, оставляя Горану додумать самому, — он нашёл. Глаз у него, или чует их, не знаю, но находит хорошо.

Горан перевёл на меня тот самый взгляд, что сначала считал, и я выдержал его, не отводя глаз и не набивая себе цены, потому что цену тут набивала тишина, а не слова. Он ссыпал камни к себе в мешочек, затянул, и решение у него уже появилось, я видел это по тому, как он перестал смотреть на камни и стал смотреть только на меня.

— Курятник кончаешь? — спросил он.

— Сегодня, — сказал я. — Обмазку снаружи довести, соломы на крышу, и заселяй обратно.

— То-то, — Горан кивнул, будто это и был главный вопрос, а камни так, между делом. — Куры у меня вторую неделю в загородке заперты, тесно, гадят, иногда в огород сбегают, да и несутся через раз. Доведёшь курятник — станешь чаще ходить с Грачем в лес за камнями, оттого и тороплю.

Курятник стоял у него на задах двора, у самого плетня, и оставалось ему немного: обмазка снаружи да солома поверху. Я взялся сразу, пока Грач с Гораном остались обсуждать своё про камни и про купца. Работал руками, не головой, отдыхая после утреннего сложного разговора с Гораном — когда каждый взгляд оценочный, а каждое своё слово приходится контролировать. Обмазка из глины с резаной соломой ложилась под ладонью ровно. Я забивал ею щели между жердями и заглаживал мокрой рукой. Вторым слоем прошёл по углам. Соломы накидал на крышу с напуском к западу, куда солнце садилось, и придавил жердями крест-накрест, чтоб не сорвало. К полудню курятник стоял готовый.

Горан обошёл его кругом, потыкал обмазку пальцем в двух местах, подёргал крышу и остался доволен на свой лад, без похвалы, одним тем, что не нашёл, к чему придраться. Кур он перенёс сам, по две за раз, держа их под мышками.

— Горан, — сказал я, когда он притворил за птицей низкую дверцу. — Дал бы ты мне цыплят немного? Своё поголовье хочу завести, всё подспорье будет для жизни.

Он посмотрел на меня без удивления, будто ждал этого, и счёт у него опять пошёл вслух, медленно.

— Цыплят дам, — сказал он наконец. — Пёстрая вот-вот сядет, выведет, могу дать пару-тройку, как окрепнут. С неё живучие выходят. Только держать ты их где собрался? У деда под лавкой? Поставь себе клеть, хоть не курятник. Будет куда селить — приходи, отдам.

Спорить было не с чем, курятника у меня не было. От его двора я шёл с пустыми руками, но не пустой: уносил уговор и задачу, простую и оттого неотложную. Своя клеть, свои стены, своё место под птицу. А за ней, дальше, та, ради которой всё и затевалось. Пара цыплят — это пара цыплят, а мне нужно было мясо и яйцо на зиму, и не на одну зиму. Как из горстки птицы развести стадо, которое прокормит, я пока не знал, но уже прикидывал, и это было по моей части: считать, как из малого создать многое.

К деду я заглянул только сказать, что иду вниз, к карьеру, и до темноты вернусь. Он сидел на пороге, грелся на солнце, спросил, буду ли запускать опять его. Я ответил, что сам пока не знаю, попробую разобраться, что и как. В ответ тот буркнул только, чтоб был осторожен.

Карьер лежал на открытом месте, видимо когда-то тут смогли полностью избавиться от леса. Снаружи это был просто камень. Бугор серого камня, наполовину ушедший в глину склона. В прошлый раз я будил его прямо отсюда, снаружи, короткой командой, и он отозвался диагностикой, выдал три плитки и строки отчёта, и тем тогда дело и кончилось. Теперь я решил погрузиться внутрь — исследовать зону ремонта, узнать, как на самом деле этот прибор выглядит и что в нём сломано.

Я сел на землю у подножия, прислонился к нему спиной. Камень был холодным, что я понял даже сквозь рубаху, и послал привычную команду, тот короткий внутренний толчок, каким иду из обычного мира в зону ремонта. Мир качнулся и сменился. Карьер, рыжий склон, мокрая глина под ладонями — всё это осталось снаружи, а вокруг встало другое пространство, ровное, без неба и без сторон света, освещённое ниоткуда, и там, где снаружи лежал бесформенный камень, передо мной стоял завод.

Тут он был не грудой камня. Это был большой, явно промышленный объект.

Я видел его целиком: длинный, в высоту и ширину грузовика, тёмный корпус с покатой спиной, по бокам плотно пригнанные кожухи — пластины, какими прикрывают нутро станков и машин. Прямые швы, жёсткие углы, ни одного случайного изгиба. Машина, собранная по чертежам, а не подогнанная напильником. Над корпусом всплыл текст, уже не газетой на просвет, а чёткой строчкой:

«Завод формовочный. Допуск: младший техник-ремонтник. Режим: аварийное ожидание. Вентиляция: заблокирована. Заземление: потеря контакта. Обслуживание разрешено»

Я прочёл дважды. Системные строки работают как чертёж: проводят границу между «допуск на работы» и «не влезай — убьёт!». Аварийное ожидание и два конкретных сбоя. Не гадание, а диагноз.

Я пошёл вдоль корпуса, ведя ладонью по тёмной поверхности. Материал отвечал не скольжением, а лёгким сцеплением. На уровне пояса корпус шёл монолитом, без швов и стыков. Я сбавил шаг, повёл ладонь выше, к линии груди, потом к плечу. Текстура сменилась: под пальцами проступила мелкая рельефная сетка, чуть теплее, чем нижний монолит. Другой материал — кожух поверх агрегата. Значит, где-то есть переход, крепление, доступ.

Я обошёл корпус по кругу, не отрывая руки от линии стыка. Обойдя до дальней стороны, палец нашёл утопленную полосу, потом защёлку. Нажал. Механизм поддался с сухим щелчком, панель отошла и повисла на невидимых петлях. Внутри открылась ниша, выложенная по форме, как ложемент под инструмент. Ветошь, щётка с жёсткой щетиной, ведро с дужкой. Над нишей встала строка:

«Комплект обслуживания, базовый. Ветошь, щётка, ёмкость. Закрепить за оператором?»

Я принял внутренним согласием. Предметы дрогнули в гнёздах, поднялись и опустились к моим ногам, на ровный пол Зоны: положить их тут было больше некуда, только свет ниоткуда и пустота под ногами.

Рядом, в полушаге, был второй кожух, такой же, на такой же защёлке. Я поддел и его. Защёлка не подалась, а поверх неё встала строка, ровная, без нажима:

«Доступ ограничен. Требуется допуск: старший техник-ремонтник».

Я разомкнул тот же внутренний контакт, каким входил, и рабочее пространство свернулось — завод исчез, а спина уткнулась в холодный шершавый камень, вставать пока не хотелось. Я остался сидеть.

Солнце перевалило за полдень и грело сбоку, обогревая правую сторону. Трава стояла густая, внизу, ближе к земле мокрая от росы, и я опять поймал себя на мысли о том, что, кажется, никогда в жизни не видел такой зелени или не смотрел на траву так внимательно. Небо наверху было ярко синим, без единой дымки у горизонта, а запах травы, луга, леса, был такой густой, что его именно что хотелось вдыхать полной грудью. Лес вдалеке стоял неровной зубчатой линией, тёмный внизу и светлее к макушкам, макушки слегка колыхались от ветра, и было в их движениях что-то медитативное, что глаз не отвести.

И тут, глядя на эту траву, я впервые поймал вопрос, которого до сих пор себе не задавал. Не вспоминал, не откладывал — вопрос просто ни разу не всплывал, как яма на знакомой дороге, которую перешагиваешь не глядя. Я не спрашивал себя, как вернуться назад. За всё время я не потратил на это ни одной бессонной ночи, хотя на завод, на камни, на дедов амулет уходили часы. Метролог во мне ищет причину такого пробела так, как искал бы причину пропавшего сигнала на исправной линии.

Ответ пришёл по частям. Все эти части уже давно были у меня в руках, да только я не собирал их в единую конструкцию.

Аня. Наши последние четыре года были не отношения, а инерция двух людей, которые слишком устали быть вместе, чтобы продолжать быть вместе, и при этом живут в рутине, слишком привыкли чтобы развестись. Она привычно писала и ругалась, я привычно не отвечал или отмалчивался, и это могло тянуться ещё сколько угодно, если бы не та ночь у стенда.

Я ездил к родителям на могилу раз в несколько лет, хотя дорога занимала не более получаса. Что я делал остальное время? Жил в нелюбимом месте, работал на ненужной работе, прогонял от себя мысли о будущем погрузившись в ночные ремонты…

Я уже не раз уже вспоминал про отца и мать, представлял их у этого очага — как они могли бы жить тут. Но только сейчас, сидя тут, я впервые осознал это не просто как то, что скучаю. Я потерял отца и мать восемь лет назад, и с тех пор был на могиле раз в несколько лет. Тогда всегда находилось чем заняться. А сейчас я радуюсь уже не чужому мне деду и слежу, чтобы амулет не сел ночью. Тревожусь о каждом его кашле раньше, чем он сам его замечает. Если подумать, то это не только забота о чужом старике: часть той любви, что я не успел донести до своих, похоже, пришлась тут как нельзя кстати.

Цех по ночам пах машинным маслом, окалиной и чужими сигаретами, лампы там горели через одну, и я неделями не помнил, какого цвета небо над проходной, потому что приходил в темноте и уходил в темноте. Здесь я второй месяц не могу отвести взгляд от травы и от неба.

Может быть, дело не в теле. Может быть, что-то в самом здешнем воздухе, в том же фоне, про который говорит мне система, может он что-то меняет в восприятии.

Не знаю, вправду ли трава и небо тут ярче — фон, воздух, тело другое, или что-то, чего я пока не могу выяснить. А если даже и нет — я просто впервые за много лет по-настоящему живу.

Глава 21: Послойная очистка

Завод сказал, что вентиляция заблокирована, но не сказал где. Я подождал, не встанет ли над корпусом метка или стрелка, хоть что-нибудь, но строка висела общая, без указки. На моём уровне развёртки система называла болезнь, а тыкать пальцем в больное место не бралась. Значит, искать руками и глазами, как ищут неисправность без схемы: от общего к частному, сверху вниз.

И искать быстро. Я стоял в Зоне уже не первую минуту, и мана уходила ровной струйкой просто за то, что я здесь, не только за работу. Затылок пока молчал, но молчать ему оставалось недолго.

Вентиляция, если думать, как тот, кто строил, по крайней мере ее выход, точно должна быть где-то сверху: тёплый воздух идёт вверх, гарь и пыль за ним, решётки логично ставить там, где им проще дышать. Не факт, но с чего-то надо начинать.

Сбоку корпуса, у глухой стены, я нашёл лестницу. Узкую, крутую, из того же тёмного материала, что и завод, приваренную к боку намертво. Ступени держали вес без скрипа. Я ступил на них, проверяя, держат ли, и они держали. Под решёткой тёмный корпус уходил вниз, и я шёл по чужому замыслу, руководствуясь холодным расчётом. Я увидел знакомую надпись: «Доступ ограничен. Внутренний контур. Требуется допуск уровня бригадира или администратора».

Раструбы я искал по кругу, обходил верх яруса и вел по корпусу ладонью. Палец различал материал лучше глаз. Тёмная основа завода отвечала ровным холодом и лёгким сцеплением. А местами холод пропадал.

Устьев я нашёл три, круглые, утопленные в спину завода, и все три молчали под ладонью одинаково: тёплый мёртвый камень вместо холодного живого металла. Ни одно не дышало. Оно и понятно: дыши хоть одно, завод тянул бы воздух и работал хоть вполсилы, а он стоял намертво, значит, забиты все. Я выбрал крайнее, пригляделся. Круглое горло под самый край залито глиной, и глина не та сырая, что ложилась мне под руку на курятнике, а старая, спрессованная, твёрдая как камень. Поскрёб ногтем, ноготь скользнул. Достал щётку.

Жёсткая щетина пошла по корке. Корка поддавалась, но крайне медленно, по крошке, по серой пыли, что оседала мне на пальцы. Я давил сильнее, водил чаще, и за десяток движений снял слой не толще лезвия, и получил пыль мельче песка. А дальше там был всё тот же камень. Щётка его брала, но это было как черпать гору ложкой: можно, только не за один присест и не за один день.

Сухая щётка тут не работник. Эту корку надо сперва размочить, дать ей набрать воды и разбухнуть, и только потом скрести. А воду я принести мог. Ведро лежало внизу, своё, выносное, и ручей сочился из осыпи в двух шагах от камня. Вот для чего оно. Не гадать, как внести раствор, а просто сходить и набрать.

Когда я почувствовал легкое онемение затылка, я понял, что приближаюсь к концу времени, которое могу проводить в рем-зоне. Одновременно с этим, невольно повернув голову, заметил место, третий раструб с краю верхнего яруса. При этом я постарался максимально сосредоточиться и зафиксировать для себя его местоположение, чтобы не искать заново, и пошёл к лестнице, потом вниз и к ведру.

Я открыл глаза, и Зона ушла. Передо мной снова был серый бугор камня в глине, без мостков, без раструбов, без дверей, просто валун под старой вырубкой, и солнце грело лицо, а спина была холодной. В следующий раз надо спиной к солнцу садиться, подумал я. В была дужка ведра — настоящее, тёмное, оно вышло со мной, и стояло теперь на глине у колена.

Ручей я нашел в дальнем углу карьера, это был даже не ручей, еле видимая и тонкая нитка, текущая по тёмному от воды камню. Но текла без остановки и при этом крайне холодная. Сначала набрал полное ведро, потом напился вволю и сел спиной к солнцу теперь, держа дужку в руке.

Переход съел ещё кусок маны, я почувствовал это сразу, тонким уколом в виски, и опять ощущением онемения затылка. Агрегат стоял все так же, ничего не поменялось и я поднялся по лестнице на второй ярус, прошёл мостками к крайнему раструбу, поставил ведро рядом.

Горло раструба смотрело вверх. Круглое, забитое каменной глиной под самый край, оно уходило вниз, в тело завода, в ту сторону, где за запертой дверью пряталось нутро, которого я не видел и не понимал. Тут я и остановился, не донеся руки.

Залить воду в это горло было проще всего. Плеснул из ведра, размокло, выгреб. Только я не видел, куда вода денется, пройдя пробку. Дальше был не камень, а машина: плата, дорожки, всё, что в живом приборе вода убивает быстро и без возврата. Завод и так стоял полуживым, и мне надо было оживить, а не залить намертво. Мёртвую технику тут не чинит никто, во всём мире, и если я залью ему нутро, он останется камнем навсегда, и это будет уже не время виновато, а я.

Я обмакнул ветошь, отжал, чтоб не текло, и положил мокрую тряпку на верх глиняной пробки, как кладут примочку. Дал каменной глине пить. Пила она неохотно. Вода сначала стояла поверху бусинами, скатывалась по краю мимо, на корпус. Только погодя верхний волосок корки начинал темнеть, набирая влагу. Я ждал, считая про себя, чтоб не дёрнуться раньше времени, потом снимал ветошь и брался за щётку.

Так размачивать было всё равно что точить камень каплей. Медленно до зубовного скрежета, зато верно и без риска: вода не шла туда, куда ей нельзя, а пробка убывала с края на волосок за проход. Три раструба, забитых на всю глубину, я этим способом не открою ни за вечер, ни за неделю.

Затылок налился, звон встал ровной стеной. Ведро было ещё наполовину полно, но маны на новый заход уже не оставалось. Я сильно намочил ветошь, сложил ее над двумя раструбами вывода — так, чтобы пока меня не будет, вода пропитывала и отмачивала глину, и потянулся к выходу из зоны, увидев неожиданный запрос.

«Ветошь обслуживающая. Оставить на территории формовочного завода или переместить в пространство оператора?» Я не зря мочил и оставлял ее над окаменевшей глиной, поэтому оставил ее, не став забирать с собой.

Оказавшись в привычном теплом мире, я понял, что за время работы прилично устал. Спина плечи и руки жутко болели. Потянувшись, я пошел в сторону дома, чтобы поесть и разметить будущий погреб. Тропа от тракта к деревне шла под уклон, и с каждым шагом затылок тяжелел, точно перегретый трансформатор, который забыли выключить после смены. Колени сгибались с лёгким сопротивлением, но настроение было бодрым, артефакты начали превращаться в понятные задачи, которые можно планировать и решать. Пыль смешалась с потом и щипала слегка глаза. Двор встретил запахом свежей деревянной стружки. Дед сидел на завалинке, спиной к дому и лицом к заходящему солнцу, и резал ножом деревянную заготовку. Лезвие шло ровно, снимая тонкие завитые локоны, и они падали ему на колени редким медленным дождём. Я остановился у калитки, прислушался: нож не скрипел, а скользил, уверенно и мерно. Рука не вздрагивала, кисть держала нож твердо — амулет явно отрабатывал своё, и тело деда понемногу отпускало хворь. Дед провёл большим пальцем по нутру миски, проверяя на ощупь, и кивнул, не поднимая глаз.

— Руки работы просили, — сказал он, вытирая ладонь о штанину.

Две ложки и две миски стояли рядом, уже почти гладкие, только внутри ещё были видны края движения лезвия. Он поднялся, крякнул коротко, но особой заминки, и кивнул в сторону сеней.

— Заходи. Похлёбка стынет.

В избе пахло варёным мясом и древесным дымом. Я попробовал ложку. Горячее пошло в желудок тяжёлым сытным грузом.

— А на развод Горан своих под наседку подложит, как клеть поставишь, — добавил дед, не торопясь. — Тогда и цыплят дадут.

Он отставил миску, вытер губы краем рукава.

— Курятник доделал, камень в лесу нашё, — сказал дед, отставив миску. — Горан у нас человека по работе мерит, не по жалости, и коли разглядел в тебе толк, теперь будет подкидывать работу. Поживём не на одной крупе теперь хоть.

Дверь отворилась без стука вошел парень лет шестнадцати, с растрёпанной головой и красными щеками. Сын Рата, Михей. Он кивнул мне, перевёл взгляд на деда.

— Батя велел звать, — сказал он, ещё не отдышавшись от бега. — Баня топлена, соседи уже идут. Попаримся.

Дед отставил ложку, медленно вытер ладони и поднялся.

— Идём, — кивнул он, застёгивая верхнюю пуговицу, отказываться от бани нельзя, отмыться давно хочется. Портки захвати и рубашку, которая сохнет на улице, твое грязное завтра постираю.

Мы вышли на улицу, ия свернул к плетню Марты. Она стояла у грядки, вытирала руки о мокрый передник и смотрела на пересохшую землю.

— Не успею до бани десять вёдер натаскать, тётя Марта, — сказал я, остановившись у калитки. — Можно, после парилки прибегу? Слово сдержу.

— Давай, — кивнула она. — Но сегодня обязательно. Самой вёдра не потянуть, спину тянет, а земля сохнет, корни без воды задыхаются.

Михей уже ждал меняу ворот, переминался с ноги на ногу.

— Идёмте, выстынет, — бросил он и пошёл по тропе, не оглядываясь.

Дед шёл рядом, и в движениях его появилась лёгкость. Запах дыма густел с каждым шагом. Бревенчатая баня у оврага, крытая свежей, ещё не потемневшей соломой, уже виднелась в просвете между домами.

Внутри парная встретила нас тяжёлым влажным жаром, от которого кожа сразу налилась кровью. Мы разулись на настиле и быстро разделись. Рат стоял у стенки, тёр плечи жёсткой мочалкой из лыка и осоки, и не отрывал взгляда от печи, сложенной из тёмных, ровно подогнанных плит.

— Мирош, ты эту печь годков пятьдесят назад клал? — спросил он, увидев меня и деда, и провел ладонью по горячей стенке. — С тех пор баню уж дважды перебирали, а ей хоть бы что. Ни трещины, тяга ровная.

Дед прислонился спиной к нагретому дереву прикрыл от удовольствия глаза.

— Плиты заводские, обожжённые, — ответил он негромко. — Я их на глину клал. Мои печи из этих плит долго стоят, добрая работа была.

Я опустился на нижнюю полку и заметил в углу широкое ведро с тёмной маслянистой жижей.

— Что это? — спросил я.

Дед открыл глаза, кивнул на ведро и протянул мне деревянную ложку с лавки.

— Зачерпни ложку щёлоку вон оттуда, — сказал он. — Разведи в тазу да мойся. Грязь берёт лучше воды.

Я зачерпнул. Жидкость тянулась за деревом густой струёй. Местный реагент, щёлок на золе. Вечером спрошу деда, как его варят, прикину пропорции сам: для чистки оптики в Зоне такая щёлочь могла стать первым рабочим растворителем. Пока же она стояла в углу частью бытового уклада, и думал об этом тут, кажется, только я.

У двери трое парней Михеева возраста окатывались из ковшей и переговаривались, и речь у них шла не о работе.

— Скорей бы Зольный круг, — сказал один, отфыркиваясь. — В том году в Грядах гуляли, девок со всех деревень нагнали.

— Тебе бы только девки, — хмыкнул второй. — Главное — зиму пережили, есть чему гореть.

— Одно другому не мешает, а девок пощупать то страсть как охота — отозвался первый, и все трое засмеялись.

Из их трёпа складывалась картина: весенний праздник, окрестные деревни сходятся в одну — отметить, что пережили холода, и приглядеть пары к лету. Рат плеснул ковшом на верхние полки, вода взорвалась облаком пара. Я прикрыл глаза, пуская жар глубже, в суставы и в затылок, где гудение наконец стихало.

Назад мы шли в темноте, распаренные и лёгкие. Звёзды стояли крупные, прохлада обжигала чисто вымытую кожу…

У Марты в окне света не было. Стучать я не стал, взял ведро у колодца и начал носить, как было велено: под корень, не разбрызгивая, давая воде медленно уйти в землю. Ведро резало ладонь дужкой, вода пахла холодным камнем, а после полива все пахло землей. К десятому ведру руки гудели, и плечи устали, но я долил последнюю грядку до тёмного блеска и поставил ведро на место. Слово было сдержано.

Когда я пришел домой, дед уже явно спал. Я нашарил его в темноте, сел рядом на пол, потянулся к интерфейсу. Запас был на самом донышке. За день его съели завод, переходы в зону с водой, и то, как она восстанавливаюсь я четко не понимал, но ощущал как тонкий ручеёк, которым она восполняется днем. Толчок зарядки стоил дорого, система не зря помечала расход высоким, и на него меня сегодня не хватало.

Но заряжался амулет теперь и так, лучше прежнего. По крайней мере система выдала мне:

«Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 5,1%. Заряд аккумулятора: 0,9%. Доступные действия: зарядка (расход маны: высокий); очистка внешней оптики. Уровень доступа: младший техник-ремонтник.»

Прибор встал передо мной знакомым: крышка-панель, две линзы, тёмный налёт, который свет не отражал, а потреблял. Рядом, как и в прошлый раз, лежала ветошь — та, что амулет держал в себе изначально, серая, плотная, более мягкая и тонкая, по сравнению с той, что была на заводе. Ну оно и логично — там тяжелое оборудование, а тут небольшой кейс с оптикой. Ведро и грубая щетка лежали на своих местах — просто посреди пола. Я поднес ведро с водой поближе, слегка обмакнул ветошь, потому что вода конечно была не совсем чистой, но на то, чтобы выйти и войти обратно сил бы у меня точно не хватило, отжал, чтоб не текло, и тронул дальний угол панели, бережно, без нажима.

Мокрая ткань пошла мягко, и нагар сходил не крошкой, как каменная глина в воздуховоде, а тонкой серой плёнкой, открывая за собой чёрное зеркало, все еще мутное, все же не глянцевое как должно быть, но уже без пыли, хищный блеск глянца уже начинал проглядывать сквозь нагар и остающуюся пыль. Я вёл ветошь по сантиметру, следя, чтобы влага не затекла в стыки крышки, под которой лежал залитый компаундом модуль, трогать который я права не имел. Та самая панель, что ловила свет и как-то преобразовывала все это в лечение, годами слепая под коркой пыли, медленно открывала глаза.

Мана сочилась из меня тонко и ровно, и я держал темп под этот скудный расход, замирая, едва затылок начинал неметь, и уши начинало закладывать. Медитативная, медленная работа, от которой сразу видишь результат. Много за ночь не снять. Но завтра панель будет чище, чем сегодня, а послезавтра ещё чище, и дед сможет не только ложки мастерить, а грядущая зима казалась уже не такой страшной для выживания.

Пока вся деревня спала, я медленно тер крышку, открывая не только глянцевость элемента, но и устройство амулета и мира, пытаясь понять его лучше и быстрее, внутри меня было ощущение, что до зимы надо успеть намного больше всего, чем мне пока кажется.

Глава 22: Дренажный перехват

Яичница шипела на плоском камне в углу печи. Рядом доходила лепёшка из вчерашней разваренной крупы, плоская, подгорелая снизу. Пахло мукой и горелым жиром.

Дед перевернул лепёшку черенком ложки, обжёгся, чертыхнулся под нос.

— Ешь, покуда тёплое. Яичницу надо есть, пока горячая ещё.

Я ел медленно, жевал с удовольствием, пытаясь растянуть вкус на как можно дольше. Желток лопнул под зубом, тёплый, жирный, маслянистой текстурой пролился на нёбо и язык. Я аж зажмурился от удовольствия, откусывая лепёшку из вчерашней каши вместо хлеба.

— Дед, знаешь, спасибо тебе за все.

— Наздоровье, делов то яйца сготовить. — Ответил он, не поворачиваясь.

Я доел, подошел к деду и крепко обнял его, а тот обнял меня в ответ, так мы постояли пару секунд, и слова были излишни.

— Грач у калитки топчется, — дед мотнул бородой на окно, не отпуская меня. — Слышь, как Дарин гомонит. За тобой, чай.

За тыном собирались. Дарин, Лом, ещё двое мужиков с дальнего конца, чьих имён я так и не выучил. Грач стоял чуть в стороне — будто прислонился к компании, а внутрь не вошёл. Поздоровались со мной иначе, чем месяц назад. Кивок глубже, взгляд на полвздоха дольше. Лом хлопнул по плечу — несильно, но по-свойски, не как мальчишку, что путается под ногами.

— Лопаты в тачке, — Грач кивнул на телегу. — Топоры свои не забудьте, много рубить сегодня. Столб у выхода на тракт совсем зарос, того гляди лес его сомнёт и на тракт вылезет. А вылезет — пришлют из города дознавателя, наш выход на тракт, нам и проверять. Идём все вместе поэтому. Лом рубить поможет, боюсь до темна не справимся иначе.

Лес сомнёт — я уже знал, что за этим стоит, не из их слов, а изнутри, из зоны у лесного столба прошлой недели. Корни рвут под землёй контакт, панели покрываются пылью и тянут меньше энергии, столб слабеет, фон ползёт вверх, и чаща идёт на просвет, как вода в продавленную плотину. Сказать это вслух я не мог, никак объяснить тоже, оставалось молчать и идти.

Завод мелькнул в голове и ушёл. Ветошь там сейчас должна была размягчать окаменевшую породу, подготавливая для очистки. Сегодня, если успею, надо сбегать и проверить, как это работает.

Тронулись к развилке. Шли неспешно, тачка поскрипывала на корнях. На середине дороги Лом покосился на меня, спросил будто между делом:

— Слышь, Ярка. Верно бают, ты с глиной чего удумал? Плитку, что ль, ладишь?

Слух разошёлся. По деревне такое летит быстро — бабам у колодца хватит полдня. Три плитки, что я вынес из карьера, нельзя было никак использовать, но разговоров о запуске завода уже, видимо, было по всей деревне. Врать глупо. Обещать пока нечего.

— Ковыряюсь помаленьку, — я пожал плечом, шага не сбавил. — Камень там старый, в глине весь. Может, чего и получится, а может и нет, ничего пока не понимаю.

— Выйдет — было б отлично. — Дарин сказал это без прежней подначки. В голосе была попытка говорить как взрослые, расчётливо. — Плитка пойдёт — торговец берёт не глядя. Горан говорит, что тогда осенью и соли, и зерна всего сможем купить.

— Пойдёт — скажу.

Лом хмыкнул, довольный и этим. Разговор сполз обратно на дорогу, на корни, на чью-то скрипучую тачку. Я помалкивал, но самому было интересно вернуться к заводу и увидеть, что получится после очистки воздуховода. В голове же я обдумывал статус деревни — завод сломан много лет, даже десятилетий. Если починим, не станем ли слишком заметными? Но кому? Разве что самим печь нормальную собрать, но вот ещё торговец, про которого все говорят.

Столб у развилки зарос так, что издали и не признать. Серая горбатая глыба под зелёной шапкой. Подлесок оплёл низ корнями, по северному боку наползла подушка мха. Местные звали его камнем, валун и валун, и были по-своему правы — снаружи ни знака, что под коркой он когда-то был чем-то бо́льшим.

— Навались, — Дарин сплюнул на ладони. — Поросль рубим, мох сдираем, корень от низу отваливаем. Ярка, вы с Грачом за дальний бок. Там гуще всего.

Мы зашли за камень. Поросль стояла стеной, ветки были в руку толщиной, и топор её брал туго — древесина тут вязкая, не та, что колется с одного удара. Я рубил. Грач рубил рядом, ровно, без замаха на показ, и за два его удара уходило столько, сколько за пять моих. Я сосредоточился на том, чтобы попадать куда целюсь, двигаться экономнее. Ладони горели, в плече копилась тяжесть — мышцы работали не только в руках, но и по всей спине, даже пробовал добавлять поворот и усилие ног.

Грач разогнулся, обтёр лоб рукавом, кивнул вниз, к корням.

— Гляди. — Присел, развёл траву ладонью. В сырой земле у комля вмялся след, по краю уже подсохший. — Кабан. Ночью прошёл. Шаг широкий, не частит — стало быть, не гнал его никто, кормился себе.

Лес я читать не умел. Видел вмятину, когда Грач показывал, без него мог заметить, что земля примята. А ту закономерность, что Грач снимал со следа так же легко, как я — показание со шкалы, я не видел вовсе. Грязь и грязь.

— А мох на боку? — я ткнул в зелёную подушку. Зачем-то он на неё пристально смотрел, я думал тоже что-то про кабана это значит.

— Мох гуще с сивера. — Грач сказал это, будто я спросил, отчего вода течёт вниз. — Солнца меньше — он и лезет. Заплутаешь — сторону по нему держи.

Когда дальний бок камня очистили от зелёного мха до серого цвета камня, я сказал, что обойду камень кругом — погляжу, нет ли снизу трещины. Никто не удивился. Уже привыкли, что хожу вокруг старых камней дольше нужного; списывали на блажь, на то, что парень после пещеры стал чудной. Пусть.

Я обошёл, нашёл сторону, где меня не видать от тачки, присел, упёрся ладонью в холодный мшистый бок. Короткий толчок внутрь.

Солнечное утро исчезло, теперь я стоял в зоне — без неба, без сторон света, свет ниоткуда.

Объект лежал горизонтально, всеми гранями доступный сразу, хотя снаружи стоял вертикально. Опять, как в прошлый раз. Это было странно, но не более странно, чем завод размером с КамАЗ, который внешне был как камень, но делал плитку. Те, кто это всё создавали, думали про обслуживание: когда предмет в горизонте и доступен, это явно удобнее.

Над ним проступила строка. Я прочёл её дважды, как читал всё системное, — будто чужой почерк, который надо разобрать, прежде чем поверить. Система, видимо по мере развёртки, становилась всё более подробной и детальной.

«Объект инфраструктуры: Модуль защиты периферийного контура. Допуск: младший техник-ремонтник. Режим: деградированный, 31% от номинала. Заземление: потеря контакта. КПД световой энергии: 10% от номинала. Дренаж нижнего периметра: засор».

Та же модель, что стоит везде в лесу, но лесной тянул на семнадцать, этот — на тридцать один. При этом внешне этот почти зарос, а тот ещё стоял. Покрепче, у дороги его и подновляли чаще. Заземление — потеря контакта. Эту строку я уже знал телом: корни внизу отжали пластину, что держала столб в грунте, и весь его толк, всё тепло и стойка против фона висели теперь на честном слове.

И тут я упирался в стену. Заземление руками не поднять — там корни резать, пластину подбивать, грунт уплотнять. А в зоне у меня ни топора, ни лопаты. Только своё: ведро, щётка, ветошь. Топора пока я нигде не нашёл — если бы не завод, то и ведра со щёткой бы не было. Ну делать нечего, что могу — делаю.

Я смотрел на несколько метров этой конструкции, на угловые соединения, на дренажные пазы по нижнему краю, и меня восхищала точность сборки узлов, отсутствие видимых точек сварки, ровные зазоры. Подошёл, уже примерно понимая, где открывается, провёл руками по зазору, нашёл стык и начал тянуть за рычаг вбок, раскрывая конструкцию. Панель медленно и неохотно поползла вверх и затем открылась. Размером около полуметра на тридцать сантиметров, вторая с другой стороны. Кислый запах, руки в пыли, серая матовая поверхность — ничего нового, и это отчасти хорошо.

Я отошёл за ведром, ветошью, смочил её и начал протирать поверхность, не давая воде стекать мимо. Я продолжал опасаться замочить контакты или что-то подобное у этого механизма вместо них. Тряпка быстро темнела, пыль сходила полосами, к панели возвращался не глянец, а чистота. Когда я протёр одну панель, тряпка, руки, вода в ведре — грязное и пыльное было всё, но панель стала значительно ярче и темнее выглядеть.

В затылке начала собираться тяжесть. Сперва глухая, потом с тонким звоном у виска — мой расход маны, единственная шкала, что тут была. Края остались под серым; туда уже не хватило. Строка наверху дрогнула: «…34% от номинала». Три процента за оптику, и потолок без заземления близко.

Звон стал настойчив. Я отжал ветошь, бросил к щётке на пол зоны — пусть лежит, состояние держится между заходами, — и толкнулся обратно.

Утро вернулось разом: птица, запах рубленой зелени, голоса от тачки. Колени затекли, в висках ныло. По солнцу прошло четверть часа, может, треть. Внутри тянулось дольше — но это растяжение жило у меня в голове. Хорошо, что тут время тянулось медленнее, иначе я бы только к вечеру вышел.

Я обошёл камень, внимательно осматривая его: дальний бок темнел теперь иначе — не весь серый, а у него появились грани, камень стал как будто более чётким, резче выделялся на фоне леса. Грач заметил первым. Он всегда замечал раньше прочих.

— Долго ты, — он смотрел то на бок камня, то на меня. — И камень темнее стал, как будто.

— Сидел, глядел, — я подбирал слова под их разумение. — Будто вижу его в голове, изнутри. Где грязь — там и тру помалу, а где оттёр — темнеет.

— Чудно, — Грач спорить не стал. Он вообще не лез с расспросами. — Темнее — может и лучше. Счас смотрю на него, и кажется, что раньше камни такие были, порче чем кора дерева.

— Вроде того.

Это было ближе к правде, чем он думал.

Дарин крикнул, что хватит: поросль свели, две большие ели и берёзу срубили, от мха всё очистили.

Пластину им не достать — не зная, что она там вообще есть. Как очищать засор дренажа, я тоже пока не понимал. Но лес отжали обратно, насколько смогли, и этого должно было хватить надолго. Грузились. Мне на спину сунули мешок со срезанной землёй — жирной, с развороченной у комля площадки. Не лесная, что я таскал из-под высокого фона на гряды, но в насыпь годная. Грач взвалил бревно, мужики накидали в тачку остальное.

Обратно шли тяжелее и говорили о земле. Дарин толковал про гряды — где резать, как класть, чтоб вода не застаивалась. Лом спорил про свой уклон за домом, всё у него сползает к плетню. Помянули зерно: того, что торговец осенью привозил, мало было, своё нынче на посев частью не взошло. Вот приедет торговец — надо покупать. Я встрял с вопросом про северную стену — куда мне выводить воду со двора, чтобы погреб не затопило. Дарин ответил подробно, с прибаутками.

Интерлюдия

Обоз Вейна стоял на опушке у безымянного ручья. Купец поднялся раньше всех — не оттого, что выспался, а оттого, что вернуться надо до конца весны в гильдию, и за задержку спросят. Переднее колесо вчера повело, обод дал трещину. Теперь Кирин старшенький — лет десяти, жилистый, молчун — подтаскивал клинья и держал обод, пока возница подбивал. Толковый малец. Вейн отметил это, как отмечал всё, что сбавляло риск: лишний рот начал отрабатывать корм.

Сама Кира уже вернулась из кустов, пучок травы за поясом. Вейн глянул и снова занёс в ту же графу в голове, где учитывал всех окружающих. Дрожать с холода эта баба перестала на третий день, как отъелась кашей. Спала на голой земле под рогожей, а вставала до зари с ясными глазами, не кутаясь зябко в одежду. Меньшой, годика трёх, лежал в самом тёплом углу под боком у брата и сжимал в кулачке тёмный стеклянистый камешек на гайтане. Кира опустилась рядом, разжала кулачок, протёрла грань подолом, вынесла на первое солнце, подержала к свету. Камешек сам не грелся — Вейн давно это приметил, ещё когда сам изредка в руки брал, но, когда трогаешь, телу тепло от него. А малому делалось легче волнами, будто кто изнутри подтапливал. Кашель за эти дни сошёл. Мальчонка вставал сам, держась за колесо, ел по две ложки, просил ещё. Лицо так же худое, ручки веточки, но хоть не выплёвывает нутро, когда кашлял, как раньше. Здоровым ему уже не стать. Но и не помрёт под боком, не сделает обоз местом, где умер ребёнок. Вейн хоть и насмотрелся на детских смертей, да всё равно не желал ещё видеть.

К полудню вошли в деревню — крепкую, ухоженную. Староста вышел сам, встречал как ровню — с уважением, но без лизоблюдства, и не уговаривал дочь под Вейна подложить лишь бы в город ту забрал, как, бывало, в местах, где сами старосты не знали, переживут зиму или нет. Торговались скоро и по делу. Деревня давала и кристаллы, и шкуры, брала так же соль, ткань да железо.

Под конец Вейн кивнул на Киру у телеги.

— Камешек у ней, — вполголоса старосте. — Лечебный, малый. По описи такие за расчёт идут, коли расчёт есть. Показать могу, до вечера. На солнце доспеет — глядишь, кристалл и сыщется в зачёт.

К Кире он повернулся, сухо сказал:

— Оставь до вечера, пусть на солнце лежит, покажем, что работает — что руки греет. Дадут кристалл — сама знаешь, не дадут — то дальше едем.

Кира поглядела на него, потом на младшего сына, что сидел у колеса. Она забрала у него амулет, что тот в руках держал, на солнце направляя, протянула, в глаза не глядя. Отдавала молча, без разговоров. Также молча Вейн забрал и в повозку на солнце выложил.

Деревня Ярека

Солнце ещё стояло высоко, но день уже завернул к вечеру. Тени от плетня удлинялись, когда я вернулся домой. Сбросил мешок у калитки, размял спину, пошёл смотреть на площадку будущего погреба.

Старый погреб, как я уже понял, никуда не годился. Насыпь над ним тонкая, из ямы тянет сыростью, на дне поблёскивает. Весь двор шёл под уклон от дома вниз, к дальней стене. Всё, что текло по весне, — талое, дождевое, помойное, — сбегало сюда и копилось над ним, а потом и внутри, как в подставленном ведре. Рыть новый прямо тут не имеет смысла никакого. Копать рядом и пытаться уйти глубже тоже мало смысла: вода найдёт, как в него перетечь.

Я взял лопату и пошёл выше по уклону, где двор ещё сухой. Сперва оттуда надо создать перехват. Я надрезал дёрн по нитке, что прикинул на глаз, стал отваливать пласт за пластом, выкладывая валик с нижней стороны. Земля шла тяжело, лопата звенела о камешки. Когда прошёл по дёрну поперёк склона, уже гудела поясница.

От дома донеслись голоса, и из-за плетня высыпали пятеро. Имён я не знал — за неделю с небольшим нахватал по деревне с десяток, но эти держались своей стайкой, и кто из них кто, я не разбирал. Впереди шёл вихрастый, лет тринадцати, с повадкой заводилы. За ним двое помладше. Девчонка с двумя подружками встала поодаль, у самого дома, во двор не заходя, — так стоят, когда не уверены, что им рады. Вихрастый подошёл, ковырнул носком сапога мой валик.

— Ты после пещеры с нами совсем не ходишь, — сказал он. В голосе не обида — он проверял: свой ещё или уже отрезанный. — То в лес, то с камнями возишься. Зазнался?

Я опёрся на лопату. Объясняться не хотелось, врать тем более. Что сказать, чтоб и не оттолкнуть, и не открыть лишнего, — не находилось.

Из сеней вышел дед с пустым ведром, поставил его на завалинку — с тем неспешным стуком, каким умеют ставить вёдра пожилые люди, не бросая резко, а излишне аккуратно и неспеша.

— Эка вы, — сказал он мирно, ни на кого особо не глядя. — Берт, чего на парня насели? Грач его в подручные взял, по лесу водит — дело мужское, не вашему чета. Тут уж не до беготни, день расписан, как у работника. — Помолчал, дал словам осесть. — А на речку сходить и работнику не грех. Вода тёплая стоит.

Берт переступил с ноги на ногу, валик, что он поднял, упал обратно на землю. Зазнался — одно, а зовут на речку — совсем другое.

— Айда, что ль, — буркнул он.

Это было явное приглашение на мировую. Я не мог отказаться, да и искупаться правда хотелось — всё тело почесывалось под рубашкой.

Я воткнул лопату в недорытую канаву, обтёр ладони друг о дружку — раньше бы вытер о штаны, но, когда штанов всего двое, начинаешь их по-другому ценить. До завтра и правда подождёт. Перехват начат, направление взято — остальное руки доделают за два вечера.

К реке неслись врассыпную, тропой через опушку. Тёплый вечерний воздух свистел в ушах. Девчонки остались на пологом берегу, у мостков. Мальчишки полезли дальше, в камыши, где дно срывалось круто, а вода стояла зелёная, прогретая поверху и студёная на глубине. Я нырнул сразу с разбега. Холод речки обхватил сразу всё тело и выбил из головы всё — канаву, столб, завод. Осталась гладкая упругая вода, тело, которое просит движения, и собственное дыхание.

Вынырнул я рядом с парнем. Тот, отфыркиваясь и не успев умыться, начал с ходу говорить про рыбу.

— Тут, у камышей, по утру линь ходит, — он мотнул мокрой головой на тихую заводь. — А голавль ниже, на струе, где перекат. Сетёшку б. Да их на всю деревню две, и те у стариков.

— Когда лучше брать? — спросил я.

— По теплу, до сенокоса, рыба жирная идёт, — встрял второй. — К осени ещё, перед холодами, на ходу отъедается. Летом в самую жару та вглубь уходит, не достать.

Я слушал, нырял, слушал снова. В голове, поверх плеска, шла своя тихая работа. Рыба — белок без леса и зверя, без высокого фона. Топливо, какого мне всё мало. Сети у меня нет, просить не у кого, да и рыбалить пока тоже некогда. Но к холодам надо найти, на что меняться: соль, крупа, плитка. Вслух я ничего не говорил, но про себя складывал в столбик: что у меня будет к зиме и на что это поменять. Вода качала, мальчишки орали, кто дальше нырнёт. Я орал с ними. Одно другому не мешало.

Затемно я возвращался бегом, мокрый, продрогший поверху и горячий внутри. Тело гудело ровно, усталость была добрая — та, что не валит с ног, а тянет потянуться. У калитки пахло печью. Дед уже спал или притворялся, оставив мою долю остывшей каши на лавке.

Дедов амулет лежал как обычно под лавкой, куда он убирал его на ночь. Я достал тёмный камешек, сел в углу, где из окошка ещё сочился серый остаток света, положил его на ладонь. Толкнулся в зону одним движением — уже не тратя на это половину сил, как ещё совсем недавно.

Тестер сел щупом в первый порт — посадка плотная, без люфта. Я повёл заряд, придерживая поток аккуратно и бережно. В первые дни половина уходила резко, как будто впустую, в звон под виском; теперь я держал струю ровно, почти как стрелку на шкале, и зря не сорил. Тестер тут не источник — он только держит контакт, как провод держит ток, а гонит мана из меня; это я уже понял. Один толчок поднимал ёмкость заметно. Пока я несколько дней назад не снял с собирающей панели первую плёнку, амулет возвращал едва ли долю процента от вложенного — теперь около пяти, а глянцевые панели явно стали лучше собирать энергию днём. Линзы под панелью ещё мутные, чистить там ещё не раз предстоит. Но чистку я отложил: мана не бесконечна, на сегодня — сколько получится, на заряд пойдёт.

Висок не звенел. Расход стал предсказуем, я выучил свою шкалу вслепую — где порог, сколько до него. Вышел, спрятал камешек обратно под половицу. К утру дед встанет без опоры на стол и опять спишет на весну, на тепло, на то, что зима наконец отпустила.

Перед сном я открыл меню системы. Строки проступили в темноте, но с лёгкой подсветкой, что давала возможность спокойно прочитать. Я прочёл их дважды, как всегда.

«Кравец А. / Ярек. Развёртка системы: 2,2%. Готовность носителя: 15%»

Цифры стояли где стояли. Имя в две строки — два меня в одном теле — глаз уже не царапало, как первое время; притерпелся, как к старому рубцу. Развёртка не сдвинулась: она двигалась какими-то рывками, которые я пока не мог ни понять, ни прогнозировать. Тело уже пятнадцать, за этим движением были три яйца, вдоволь разваренной крупы.

Я лежал и без слов сводил день. Еда есть. Канава начата, погреб ляжет, где сухо. Столб у развилки дышит лучше, лес от него на год попятится. Грач водит в лес, учит читать след — пусть след пока и молчит. Ребята не отшатнулись, позвали на речку. Амулет греет деда, система отзывается, тело растёт. Топора в зоне нет — будет допуск, будет и топор, тогда возьмусь за заземление. Раньше я считал, выживу ли. Теперь — когда встану крепко на ноги.

Глава 23: Предел базового обслуживания

Дед уже растопил печь, когда я проснулся. На плоском камне в углу пода доходили два яйца — последние из пятка, что Горан нам передал. Три мы съели вчера, эти дед приберёг на сегодня. Белок схватился по краю, желтки стояли целыми бугорками, и рядом он кинул вчерашние грибы, разваренные ещё с ужина.

— Куры понесутся — свои будут, — сказал он, переворачивая грибы черенком ложки.

Мне бы его уверенность, подумал я. Курятника пока нет, даже место под него не выбрано. С другой стороны, решение сделать уже было принято, оставалось выбрать время и начать ставить.

Лепёшка из вчерашней крупы лежала тут же, подгорелая снизу. Я ел не торопясь. Яйцо я научился ценить за те дни на пустой каше, когда к полудню в руках не оставалось силы и любая работа шла вдвое медленнее. От регулярной еды, белка и хоть такого жира руки крепли, а спина не начинала ныть к обеду.

Зелени не было, даже лука не было, и без неё завтрак выходил пресным. Я доскрёб камень коркой и встал.

— К Марте схожу.

Дед кивнул, не отрываясь от печи.

На дворе стояло то ясное весеннее утро, какие тут были почти каждый день, и к каким я всё не мог привыкнуть. Небо было чистое, без облака, ровного глубокого синего цвета — на Земле такое я видел только в горах, выше линии городов и дыма. Здесь оно стояло так обычным утром над деревней, где никто не считал его особенным, зато считали каждое яйцо и каждое луковое перо.

Молодая трава поднялась везде — вдоль плетней, по обочине тропы, в каждом промежутке между утоптанной землёй и забором. Роса ещё держалась в тени; где доставало солнце, земля подсыхала и парила. Пахло мокрой землёй и печным дымом. Куры рылись в прошлогодней соломе, по дальнему краю мальчишка гнал к лугам тощую рыжую корову, и она упиралась, мотая головой.

Марту я застал во дворе за картошкой. Она перебирала её на посадку — мягкую и порченую в одно ведро, твёрдую в другое — и руки двигались быстро, почти не глядя.

— Лука зелёного бы, — сказал я, остановившись у плетня.

Она кивнула на грядку, не разгибаясь.

— Рви, Ярка. Новый пошёл, тонкий, ещё дней пять подрасти надо. Много не дёргай.

Перо стояло редкое, желтело на концах — я брал последнее. Про вёдра, что задолжал ей за прошлый лук, она не напомнила. Я начал было сам, что полью, как освобожусь, но она перебила, всё перебирая картошку:

— Да приди сегодня. Не считаю я тебя, Ярка. Не пропадаешь — и ладно. Доверяю.

В прошлый раз она торговалась за каждое перо. Теперь не считала. Это стоило дороже самого лука, и я это понимал, хотя говорить вслух было глупо — она бы отмахнулась. Я кивнул и стал рвать.

— У Верданы лучку поспрошай заодно, — добавила она, кинув картофелину в ведро. — Поправил бы кто гряды — была б рада. Шьёт справно, а к зиме тебе всё одно к ней идти, за тулупом ли, рукавицами. Так чего тянуть? Иди, и ей помощь к месту будет.

Я кивнул. Вердана шила; к холодам мне понадобится тёплая одежда; её гряды стояли без рук. Обмен складывался сам собой, и начинать его имело смысл сейчас, пока на грядках ещё было что спасать.

Назад я шёл с пучком лука, откусывая понемногу. Луковый дух стоял в носу до самого двора. Небо так и не сдвинулось — всё та же чистая синь без единого облака, — и я поймал себя на том, что иду и просто гляжу вверх, чего за собой давно не помнил.

Лук я бросил на стол и, пока было свободное время, взялся за щёлок. Затея была понятная: на собирающей оптике — что на амулете, что на столбах — садится серая матовая плёнка, жир да копоть, и сухая ветошь её толком не берёт. С водой получше, но нужен слабый щёлок, который сможет растворить мутную плёнку и вернуть глянцевость. Если люди моются, скорее всего лёгкий раствор поможет и копоть с пылью лучше убирать, поэтому надо заняться изготовлением.

Старое ведро я нашёл за поленницей — деревянное, рассохшееся, обруч порыжел, внутри засохла земляная корка. Кто и когда его туда закинул, я не знал, но дно держало, а большего и не требовалось. Я отмыл его тщательно водой, выскоблил щепкой нутро, прошёл ладонью по клёпкам — сбоку сочилась и убегала вода, но до середины держало, может, разбухнет от воды и станет выше держать.

Золу дед держал у печи, в старом чугунке. Серая, лёгкая, она липла к мокрым пальцам и пахла прогорелым деревом.

— Сколько на ведро сыпать? — спросил я.

Дед оторвался от лепёшки, поскрёб щёку, прикидывая.

— Да горсть кинь, на ведро-то хватит. Размешай только хорошенько и в тенёк поставь, чтоб на солнце не грелось да не пылило в него. Постоит дней пять, а лучше все семь, оно и осядет: сверху вода чистая станет, а муть вся на дно ляжет. Ты тогда верхнее сливай помаленьку через тряпицу, осторожно, чтоб со дна не поднять, — а подымешь муть, так уж назад её не загонишь, заново отстаивать.

Я отмерил золу горстью, размешал палкой до ровной серой мути, отнёс ведро под навес, в тень, прикрыл сверху дощечкой от пыли и куриного любопытства.

Когда я вернулся от навеса, дед уже волок к порогу охапку соломы, перехваченную лыком.

— Лежанки нам сменю, — сказал он, сваливая её у двери. — Который день кривишься, как встаёшь, — прелью от старой тянет. Я с амбара свежей взял, перетрясём, спать будем на свежей.

Старую солому он сгрёб с лежанки руками, слежавшуюся за зиму до серой трухи, и выкинул через порог в огород — перепреет, земле польза. Свежую раструсил, разровнял по доскам ровным слоем. И пока он гнулся над лежанкой, ровнял да приминал, я смотрел на него и видел то, что копилось последние дни. Прежде дед разгибался в два приёма, с остановкой на середине, будто всякий раз проверял спину, выдержит ли. Сейчас встал разом, одним движением, и ладонь к пояснице приложил уже по привычке, а не по нужде. Дышал глубже. Шаг стал шире.

Откуда это бралось, я по-честному не разбирал на части. Еда стала лучше — мясо, яйцо, жир. Весна, тепло, завалинка под солнцем. И амулет под рубахой, что держал заряд дольше и грел сильнее с тех пор, как я снял с его оптики серую муть. Всё это очевидно помогало его организму, и выяснить, что именно давало наибольший эффект, не представлялось возможным.

— Глаза вот только подводят под вечер, — сказал дед, потерев веко пальцами. — Днём-то ещё ничего, вижу, как все, а как темнее, так будто пелену наводит. Под ноги и то не разгляжу, тычусь по избе наугад. Раньше за собой такого не помню. Ну да старость, чего с неё спрашивать.

Я кивнул, не особо задумываясь. Спина у него выправилась, дыхание стало глубже и увереннее, а что глаза в потёмках сдавали, так, видимо, возраст сказывается. Амулет, видимо, как-то восстанавливает, да не всё, а может, на глаза он и не мог повлиять — не было понимания работы того, что я каждый день держал в руках.

За плетнём перекликались мальчишки, и дед прислушался, лицо у него разгладилось.

— Скотину погнали, трава значит уже пошла — вот и водят с утра на луга, — довольно сказал дед, как будто в том была его заслуга, и посмотрел поверх плетня, туда, где я видел одни чужие крыши. — Сена-то по зиме впритык стояло, чуть не до соломы дошли под конец, а всё ж дотянули до новой травы. Теперь до осени даром прокормятся.

Зиму он помянул сам — это было его право, он её прожил, а я в этой деревне и месяца не жил, о здешней зиме знал только с чужих слов. Я промолчал.

Свежую солому я придавил ладонью, лёг проверить. Пахло сухим лугом. К незарытой канаве я вернулся перед полуднем — с того вечера, как пацаны сманили меня на речку, она так и стояла с воткнутой лопатой. Дед пошёл со мной и взялся за дёрн там, где будет сама яма: резал пласты, отворачивал, складывал в стороне — велел не выкидывать, потом обтрясёт и уберёт.

Я выгреб из канавы то, что осыпалось за ночь, и повёл её дальше под уклон. На дне уже натекла мутная лужица и ползла вбок, ровно туда, куда я её направлял. Считал, выходит, верно.

— Камень на дно ямы надо будет, — сказал я, разогнувшись. — Булыжником отсыпать, чтоб пол не плыл.

— У брода набери, — отозвался дед, не отрываясь от дёрна. — Там по весне намывает, хоть возом вози. Парней попроси помочь, всё одно без толку носятся.

Он распрямился, оперся на черенок лопаты и поглядел вдоль склона — долгим взглядом, каким смотрят не на двор, а куда-то за него.

— Я ведь печи клал смолоду, — сказал вдруг. — По дворам всё больше, а раза три-четыре и в город возили, печником.

Я слушал, не подавая виду, что слышу это впервые. О прошлом своём дед говорил редко.

— В городе оно знаешь как, — продолжал он, и лопата покачивалась под его весом. — Воздух там прямо другой же. Дышишь — и легко, будто не воздух, а вода ключевая. И спится крепко, до утра ни разу не просыпаешься. Я там однажды месяц целый прожил, печь большую клал, — так за месяц нигде ни разу не стрельнуло, ни в спине, ни в коленях, как молодой ходил. А домой воротишься — через пару месяцев опять всё по-старому заноет. Под куполом ихним так-то по-другому, и люди говорят, там дольше нашего живут. Камни кругом стоят, защитники, как у нас по контуру, да в центре города ещё стелла большая — она и держит, около неё самое дорогое жильё всегда. Печники тогда в цене были, покуда завод плитку гнал: плитку возьмёшь — печь сложишь, тепло век держит. Встал завод — и нашему брату работы не стало, только вот копать разве что остаётся.

Я слушал, а сам складывал его рассказ с тем, что знал про фон, и пытался понять, что такое за стелла, о которой говорил дед.

«Чистый воздух, которым легко дышится» — это получается низкий фон. Камни вокруг города гасят М-волны, неизвестно, конечно, какой там процент деградации. Но что за стелла и зачем она в городе? Видимо, тоже какой-то артефакт, который пока мне не известен.

А завод, в котором глина забила патрубки вентиляции, в нижнем карьере, в этой механике стоял не последним. С него шла плитка, с плитки — работа печникам, а с той работы — какая это экономика жизни деревни. Запусти его снова — и та же ниточка потянется обратно к деревне. Вслух я ничего не сказал. Дед бы не понял, да и мне было мало чего понятно.

Голоса я услышал, пока копал, поднял глаза и увидел, что через двор шёл Горан, а за ним нестройной кучей — вчерашние пятеро, с лопатами на плечах: Берт впереди, Жур с Тимко следом, девчонки и Янка позади.

— Тебе подмога на неделю, — сказал Горан без долгих заходов, остановившись у моих колышков. Оглядел контур, канаву, прикинул что-то своё. — Парни копать яму, или что ещё скажете. Девки могут за грядками ухаживать, полоть и поливать. Если кто работать не будет, мне скажи, я им задам.

Он не спросил, нужна ли нам с дедом помощь, — решил сам и привёл рабочую силу, а потом просто ушёл со двора, не оглядываясь.

Девчонки потянулись за дедом к грядкам — он уже махал им, показывал, где брать привозную лесную землю, ту, что мы мешками таскали из чащи и подмешивали в тощую огородную. Парни разобрали лопаты, встали по кромке контура.

Берт воткнул свою, попробовал землю на тяжесть, покосился на меня — без вчерашнего задора, но и без зла.

— Куда копать-то?

— По линии, где дёрн убрали, идите дальше и снимайте дёрн, складывайте отдельно. Потом вглубь копать начнём.

Копали молча. Потом Берт, не разгибаясь, бросил вполголоса, будто себе под нос:

— Горан сказал, ты с Грачом камней натаскал, с прожилкой которые. Торговцу, говорит, отдадим — он зерна на посев подкинет, на всю деревню. Оттого и послал нас. — Поддел пласт, отвалил. — А то стал бы я в чужой яме спину гнуть.

— Спасибо, — ответил я. Сильно давить на то, что их заставили, я не хотел: мне ещё с ними жить рядом, а помощь была как нельзя кстати. Мы с дедом яму бы копали месяц, наверное, если я каждый второй день до вечера в лесу камни очищаю. А тут, глядишь, за неделю они и подготовят основу для погреба. Про себя отметил, что Горан видит всю деревню разом. Мог бы и не отправлять сюда пацанов, никто бы и не заметил, кроме нас с дедом.

Парни копали и трепались — про Грача, как водится. Берт божился, что подрастёт и пойдёт глубже всех, дальше третьего распадка, зверя бить и камни таскать горстями. Жур ему не верил, и они переругивались беззлобно, не бросая лопат.

— А на ярмарку нас всё одно не возьмут, — обронил Тимко, и спор разом подвял.

— Малы ещё, — буркнул Жур. — В соседнее село только взрослых поведут. А туда, говорят, изо всех деревень съедутся, и пляски, и всё.

— Девок сговаривать, — фыркнул Берт, но уже без задора: ехать хотелось всем, и оттого, что не возьмут, было обидно до молчания.

Я оставил их на яме и отошёл к грядкам — глянуть, как дед с девочками справляются.

Землю мы с дедом всю прошлую неделю мешали с лесной, и теперь она лежала темнее и рыхлее прежней. Дед сидел на корточках у борозды, показывал, как выбирать корень пырея целиком, не обрывая, — а после отошёл к своему дёрну, оставив девчонок полоть.

Пололи они молча, спина к спине. Потом одна — та, что помладше, у самого края — сказала тихо, ни к кому:

— У меня Санька так и кашляет, как зимой начала болеть, так и всё. Мамка травы парит, и так, и эдак, а не берут травы. Совсем худая стала, еле ходит уж. Что думаете, умрёт она теперь?

Сказала и пригнулась ниже к земле, будто пожалела, что вслух, а подружки её промолчали, видать, не впервой у них этот разговор идёт.

Я полол рядом и молчал. А чем тут поможешь, я не знал. Дедов амулет вроде помогал, да только можно ли отдавать на время, я не знал, да и на глаза вон жалуется, видимо, не всё он лечит. Что бы он сделал с детским кашлем — и подавно загадка. Я ведь и про дедов толком не понимал, что тот чинит, а что нет. Сказать девчонке было нечего, и я не сказал.

Она выдернула пырей, отряхнула корень о колено, потянулась за следующим. Я постоял ещё, потом вернулся к своей яме — печаль эта осталась со мной, и что с этим делать, я и не знал вовсе.

Затемно я натаскал воды от колодца. Полные вёдра слил в кадку, а за домом, где не видать с дороги, вынул из зоны ремонта то, системное, промыл и наполнил чистой водой. Уж не знаю, как система работает, но оттирать оптику надо только чистой, это не глину тереть.

В зону толкнулся одним движением — уже привычное действо, не требующее затрат сил, но продолжающее удивлять моментом перехода. Кейс лежал, как обычно, на ровном свету ниоткуда. Я откинул крышку на невидимых петлях.

С изнанки крышки сидела большая собирающая панель, во весь «экран», без боковых переходов, как у ноутбука. Её я отмывал ещё на той неделе, но наспех и неровно: убрал пыль как мог, остались разводы, конечно. Тогда маны не хватало, делал как успевал. Сегодня же день был свободный, сил оставалось вдоволь, и я решил всё сделать тщательно, надеясь, что это ещё ускорит улучшение здоровья деда.

Ветошь сначала размачивал, затем отжимал, но не сильно, чтобы не тереть сухой, а именно слегка размачивать верхний слой грязи. Под самой поверхностью проступило то, чего я раньше не видел вовсе: тонкий узор, геометрический, утопленный в толщу на разную глубину.

Линз было две — выпуклые, тёмно-серые, симметричные по обе стороны от модуля в корпусе. Узоров внутри них не было, сколько я ни пытался разглядеть, что там внутри. Но были они крайне мутные, и с ними я провозился дольше всего.

Я отмыл сначала одну, потом другую до края, и только тогда отставил ветошь.

Заряд поднял тем же привычным толчком и вызвал отчёт по прибору. Текст проступил ровной панелью.

«Тепловой терапевтический генератор (портативный). Текущая эффективность: 10,4%. Заряд генератора: 2,2%».

Десять и четыре. Эффективность держалась на пяти с небольшим с того дня, как я снял плёнку с собирающей панели, — и вот качнулась вдвое. Панель — вход: чище стекло, больше света и фона прибор возьмёт за день на солнце. Линзы — выход: через них передача чего-то внутреннего идёт в того, кто держит. Я отмыл обе стороны, обе и прибавили.

Но до настоящей мощности отсюда как до луны: чтоб прибор отдавал не десятую долю, а в полную силу, лезть надо внутрь, к тому, через что и как он работает. Что там и как чинить, протиркой явно не обойдёшься, — а этого я не умел, и допуска даже на посмотреть внутрь не мог: «обслуживание», не «ремонт». Так что десять с небольшим — наверно, я близок к потолку по чистке водой и тряпкой. Но и то, что получилось, это, конечно, скачок от ситуации, когда он был уже почти не работающим.

Для деда амулет — это рабочая спина и ноги с руками, дыхание ровнее, может, и глаза перестанут плыть к вечеру. А раз дедову телу прибор так пошёл… — мысль сама свернула на Саньку, на девчонку, что так печально говорила. Лечит ли амулет и от кашля тоже, я не знал и не понимал.

Амулет дедов. Кто в деревне вообще знает, что у деда такая вещь? Знает ли кто, что она ожила? Пойди она по чужим избам, засветись — и встанут вопросы, с чего мёртвый камень вдруг так заработал. А за вопросами потянутся ко мне. Светить прибор я не мог, по крайней мере, пока не запустил завод — после завода уже нечего скрывать будет. Получается, пока работаем, дальше видно будет.

Вышел, спрятал камешек под лавку, открыл своё меню.

«Кравец А. / Ярек. Развёртка системы: 2,3%. Готовность носителя: 16%».

Завтра дед выставит амулет на солнце, и чистая панель возьмёт света больше прежнего, а чистые линзы вернут это тепло ему полнее — спина подтянется ещё. За день я выправил канаву, отмыл оптику до последнего стекла, поставил отстаиваться щёлок. Я начинал не просто выживать, а строить систему, которая могла позволить нам прожить и лето, и осень, и затем зиму.

Завтра в лес, а потом пора вернуться к заводу.

Глава 24: Регенерационный класс

Проснулся я рано, это я понял сразу по тому свету — по серому рассвету, что только занимался снаружи, когда ни одна полоска яркого солнца ещё не осветила землю, но уже понятно, что оно всходит и мир преображается.

Я не поднимался — лежал, слушал своё тело и развернул панель. С этого начиналось теперь каждое утро, прежде чем спустить ноги на холодный пол. Посмотреть, что сдвинулось за ночь.

«Кравец А. / Ярек. Развёртка: 2,3%. Готовность носителя: 16%. Допуск: младший техник-ремонтник».

Цифра стояла третий день, не дрогнув ни на сотую. Я давно понял, что развёртка двигается рывками, погружается как программа на старый компьютер, и понять, когда будет рывок в установке, заранее нельзя. Тело же развивалось, я это ощущал по рукам и ногам, которые всё увереннее двигались, но без нормального количества белка и овощей развитие медленное, неуверенное.

Панель я закрыл и встал.

У самой стены огорода поднялась первая зелень, та, что мы с дедом подсадили в принесённую из чащи землю. Я нарвал пучок, ополоснул, покрошил в кашу под конец, когда она уже взялась. Резкий зелёный запах пошёл поверх грибного, и каша от этого стала не сытнее — веселее. Дедово слово прилипло.

Дед заворочался на лавке, кашлянул, сел.

— Рано гремишь, — сказал он без укора, нашаривая рубаху. — Чисто воробей, ни свет ни заря.

— Каша поспела. Ешь, пока горячая.

Камешек свой дед на ночь снимал и клал под лавку, а утром первым делом доставал и вешал на грудь; позже, как солнце входило во двор, выносил на свет, к стене. Сейчас он надел гайтан через голову, не глядя, и спрятал камень под рубаху, к телу.

Я смотрел на это и молчал про то, что знал, и думал, как построить наш разговор с ним про это, хватит ли стандартной отговорки «после пещеры». Мысли переключились на пещеру. Если камень в карьере, не очень-то и большой снаружи, скрывает внутри завод с лестницей на второй этаж, то что такое прибор в пещере? Поставил себе заметку — как будет хотя бы полдня свободных, сходить туда, посмотреть, что это за устройство.

Амулет деда явно делал своё дело всё лучше и лучше: я знал это уже не только по процентам системы, я видел по поведению деда.

— Ты куда нынче? — спросил он.

— На камень, с Грачом. Чистить идём, за землёй заодно.

— А. Дело. — Он зачерпнул ещё. — Землю бери, что почернее, не забудь, в ней сила. — Пожевал, помолчал. — Да ноги не смочи по росе. Потом кашлять станешь.

— Не смочу.

— Все так говорят.

Доел я стоя, ополоснул плошку. У двери задержался. Дед сидел в полосе утреннего света, щурился на неё и был похож на человека, у которого всё хорошо. В это утро так оно и было.

— Я к вечеру, — сказал я.

— Иди, иди.

Собирались у крайнего двора, там, где тропа довольно быстро уводит дальше в лес. Грач уже стоял, топор за поясом, и по тому, как он стоял — не переминаясь, не поглядывая на солнце, а пристально глядя на всех, кто приходит, было ясно, что ждать он не любит. Двое незнакомых мне мужиков правили о камень лезвия; рядом стояла тачка с порожними мешками под землю и парой запасных топоров. Берт, из моих ровесников, держал две лопаты разом, мою и свою, и явно гордился, что его взяли.

— Держи. — Он сунул мне лопату черенком вперёд. — Тебе Грач велел нести. Сегодня ты землекоп.

Грач посмотрел на всю нашу группу коротко, удостоверяясь, что все пришли.

— Пошли, сегодня дальше обычного надо сходить. — Он повернулся и пошёл к тропе, продолжая говорить на ходу: — Надо к одному дальнему сходить, за ручьём, который. Погода хорошая пока, идти в радость.

— Далеко? — спросил Берт.

— К полудню дойдём, коли наконец выйдем, назад уж затемно.

Тропа сошла в лес, ведя нас к контуру, к столбам, что в деревне звали камнями, и нырнула в лес. По мере того как шли, светлее не становилось — солнце вставало и светило ярче, а кроны деревьев смыкались всё плотнее. Воздух менялся: делался гуще, сырее, с тем привкусом, от которого в груди подбиралось. Фон. Мерить его было нечем, но тело знало само — глубже тяжелее.

Грач шёл первым, ровным шагом, каким идут те, кто умеет ходить далеко. Мужики за ним, тихонько о своём говоря. Мы с Бертом в хвосте, и Берт всю дорогу не закрывал рта: про обоз, что вот-вот придёт с солью, про отелившуюся у Боровиков корову, про зерно, которое взошло не всё.

— …и Горан говорит, купец в этот раз раньше будет, — частил он. — Соль привезёт и ткани. Мамка велела, как увижу, бежать, ткань занимать, не то разберут.

— Не разберут, — вмешался в разговор Грач, не останавливаясь и не оборачиваясь. — Торговец много привозит, были бы камни у нас на продажу. Но в этот раз поболе собрали, должно хватить.

На полпути Грач встал, поднял руку. Мы остановились. Он постоял, повёл головой, будто прислушиваясь — не ухом, а всем телом.

— Тихо, — сказал он. — Зверь ушёл глубже. Воздух тяжелеет. — Глянул на меня коротко. — Тебе как, нормально?

— Нормально.

Это у нас повелось без уговора: он спрашивал, давит ли на меня лес, я отвечал. Свой предел он проверял на мне чаще, чем я сам.

— Дальше пошли бы — сильней придавило. Но нам не дальше. Камень за ручьём.

У ручья набрали земли — той самой, тёмной, из-под валежника. Берт копал, я держал мешок, Сыч и Куз относили к тачке. Земля шла жирная, тяжёлая, в ней копошилась живность, и пахла она не гнилью, а чем-то густым и живым. Вспомнил, как с дедом подмешивали в свою, истощённую, и грядки на ней поднимались веселее. Снова дедово слово в голове. Они липли ко мне, как репей.

За ручьём, шагах в ста, стоял камень.

Он и впрямь оброс. Издали — горбатый валун по грудь, затянутый мхом до верха, оплетённый понизу подлеском так, что не сразу признаешь столб. Лес почти сомкнулся над ним, и просвет, который столб когда-то держал, затянуло молодой порослью.

Мужики взялись без раскачки. Грач рубил подлесок у основания, Сыч оттаскивал срубленное, Берт обдирал мох. Я тоже взялся за мох, ободрал свой бок, и под ним открылся тёмный камень в потёках. Знакомое дело: деревенские чистили эти камни руками из года в год, протирали, обирали поросль, не зная толком зачем, по обычаю. Снаружи столб от такой очистки слегка светлел, но с годами всё равно постепенно становился всё более мутным и зелёным, становился частью леса всё сильнее, и это видели все.

Того, что делал я, не видел никто.

Я дождался, пока все будут заняты делом, отошёл за камень, будто отдышаться, привалился к нему спиной. Ладонь на холодный бок. Короткий толчок внутрь — и лес со стуком топоров отвалился разом.

Зона приняла меня ровным светом ниоткуда.

Столб лежал передо мной горизонтально, развёрнутый удобной гранью, как Зона разворачивала его всегда: то, что снаружи уходит в землю, здесь стало доступной поверхностью. Над ним встала строка.

«Модуль защиты от М-волн, стационарный, периферийного контура. Режим: деградированный, ≈11% от номинала».

Одиннадцать. Я задержался на цифре. Придорожный, у выхода к тракту, я поднял до тридцати четырёх; лесной держался на семнадцати. Этот стоял на одиннадцати — дальше всех от деревни, дольше всех без ухода. Под главной строкой система развернула то, чего раньше мне не показывала:

«Заземление: потеря контакта. КПД световой энергии: ~7%. Дренаж нижнего периметра: засор».

Я начал с того, что умел, благо воду в системное ведро я научился собирать свежую каждый вечер после того, как заполнял кадку у дома. Поглощающая панель пряталась под коркой копоти и окиси, мутная пыль на тёмном, и я взялся отмывать её, как отмывал прежние: мочил, тёр тряпкой, снимал слой, проходил снова.

Заземляющий конус уходил пяткой в то, что в Зоне было полом, и корни охватывали его со всех сторон, толстые, перевитые. Вот где сидела главная потеря — контакт с землёй, через который столб сбрасывал тепло и держал потенциал. Руками эти корни не взять. Резать, и резать тем, чего у меня не было.

Я подумал о топорах там, снаружи. Грач рубил ими подлесок в трёх шагах и не знал, что рубит не то. Окажись топор здесь, у меня, я добрался бы до пятки, обрубил корни, подбил пластину — и поднял бы столб не на считанные проценты чистки оптики, а вдвое, думаю. Но системного топора не было ни у меня, ни в деревне — пока я в ней ходил, я запускал анализ, и система ничего не подсветила мне.

Я прошёл панель ещё раз, добрал, сколько добралось. Строка дрогнула.

«КПД световой энергии: ~7% → ~20%. Модуль: ≈11% → ≈15%».

Пятнадцать. На одной оптике потолок близко: дальше нужен конус, нужно железо. Я отжал ветошь, слил муть, убрал комплект в привязку. Затылок звенел уже в полный голос.

Я вышел.

Лес обрушился обратно: стук топора, голос Берта, сырой холод, запах рубленой зелени. Я сидел всё так же, привалившись спиной к камню, и со стороны не отлучался никуда. Внутри прошло долго, снаружи — сколько-то, пока мужики валили поросль да обдирали мох. Камень перед ними стоял теперь явно более тёмный, очищенный, резкий на фоне леса. Они сделали своё, я — своё, и снаружи между этим не было разницы. В том и был весь расчёт.

— Эй, землекоп! — окликнул Берт. — Ты там заснул, что ли? Иди рубить давай, тут на всех хватит.

— Иду.

Грач глянул на меня от основания столба. Не сказал ничего — он вообще говорил редко, — но взгляд задержался дольше, чем на камне, будто отметил что-то, чему не нашёл пока места. Я отвёл глаза и пошёл рубить.

Назад вышли, когда солнце легло на верхушки. Тачка с землёй шла тяжело, колесо вязло в раскисшей за день земле, и мы с Бертом подменяли Сыча с Кузом по очереди: толкаешь, пока силы есть, потом отдаёшь. К опушке выбирались уже ближе к сумеркам, лес за спиной густел и темнел, а фон отпускал понемногу с каждым шагом к деревне, будто кто снимал с плеч невидимый груз, но при этом и воздух становился не таким приятным для вдыхания.

Устал я ощутимо — не до отказа, но до предела, когда мышцы натружены, но не перегружены. Спина ныла, ладони горели от черенка, и подо всем этим тянуло из груди той особой пустотой, что оставалась после Зоны. Её я уже знал и не пугался: пройдёт за ночь, к утру наберётся.

Деревню мы услышали раньше, чем увидели. И это было странно и необычно.

В этот час дворы обычно затихали — скотину загнали, печи дотапливают, голоса сходят на нет. Сейчас из деревни шёл гул. Голоса, много, чужие поверх своих, скрип, мычание волов не из наших, и надо всем запах, какого в деревне не водилось: дёготь, сырая кожа.

Берт бросил тачку, не дотолкав до двора.

— Пришёл! — Он обернулся ко мне, и лицо у него горело. — Я ж говорил! Обоз пришёл, пока мы в лесу торчали!

— Землю к двору отвезём, — сказал Грач ровно, будто никакого обоза и не было. Ему до купеческого торга дела не было, его дело кончалось у околицы. — Тачку Боровикам вернёшь, Берт. Ихняя.

Берт уже не слышал. Он рвался к повозкам, как все.

У крайних дворов, где днём было пусто, встали три крытые телеги. Волы стояли в ярмах, мотали мордами. Деревня собралась к ним вся: бабы теснились у мешков с солью, мужики приглядывались к железу, ребятня путалась под ногами. Горан стоял у головной телеги прямо и тяжело, как стоят, когда разговор не из лёгких. Я довёз тачку до своего двора, ссыпал землю к грядам, не разбирая её в темноте, и пошёл к телегам — не утерпел, как не утерпел никто. Не за солью. Внешний мир для этой деревни был редкостью, и вот он — шанс увидеть и услышать, как этот мир за околицей живёт.

Торговца я опознал по тому, как на него смотрели: на него одного во всём дворе глядели снизу вверх и ждали слова. Невысокий, плотный, лицо обветрено дочерна. Двор он мерил быстрым взглядом, и мерил не людей — дворы за ними, крыши, скотину, будто складывал в уме столбец. Горану отвечал коротко, обрывая себя на середине, как человек, у которого внутри идёт другой, главный счёт.

— Вейн это, — выдохнул Берт, протолкавшись назад ко мне. — Торговец. Каждый сезон ходит.

Я слушал вполуха. Я смотрел на вторую повозку.

В тени под рогожей сидела женщина с ребёнком на руках. Малыш, года три, лежал у неё тяжело, как лежат больные, у которых нет сил даже капризничать, и дышал коротко, часто.

А женщина была не отсюда.

Понял я это не сразу, а когда понял — отвести глаза уже не смог. От запястий у неё к шее под кожей шли бледные жилки, зеленоватые, не вены — что-то своё, проложенное иначе. Скулы острые, лицо худое, из-под ворота выбивались зеленоватые прожилки, да не доходили до подбородка. Лицо держалось спокойно, без той суеты, какая была у баб с деревни. Стало понятно, что для неё нет ничего необычного в сборе. Она смотрела на меня, видимо, потому что я смотрел на неё слишком долго.

Я опустил глаза. На груди у ребёнка, поверх рубашки, темнел на шнуре камешек. Точь-в-точь дедов.

Форму я узнал прежде, чем успел подумать. И хоть за день я уже очень сильно устал, да ещё и потратил днём, видимо, всю ману на чистку столба в лесу, но не подойти я не мог. Эти осколки цивилизации, что местные называли «камнями», манили меня, как тянет опробовать новое оборудование, когда оно ещё в заводской смазке.

Я подошёл — как подходит мальчишка, которому всё чужое любопытно. Это давало право встать рядом и не быть прогнанным.

— У деда похожий есть, — сказал я. Голос мой оказался выше, чем мне бы того хотелось, по-мальчишески. — Греет его. Дай глянуть?

Женщина посмотрела на меня снизу вверх — долго, ровно, причём с выражением то ли тоски, то ли лени, которое я не смог считать точнее.

— На что тебе?

— Любопытно. Может, и впрямь похожий.

Она помедлила. Потом сняла гайтан через голову ребёнка, привычно, не выпуская шнура из пальцев до последнего, и вложила камень мне в ладонь — руки не убрав, держа шнур: смотри, не унеси.

Амулет был тяжелее того, что был в моей руке каждый вечер, прохладный, гладкий, с одного бока чуть тёплый — там, где грелся о ребёнка. И едва он коснулся ладони, я потянулся к нему маной, как уже научился, бережно, когда держал амулеты в руках. Прошла секунда, и поверх камня я увидел знакомую строку системы, которую видел один я.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Эффективность: 0,1%».

Я повертел камень, будто разглядывая на свету, а внутри меня всё дрожало. Это был другой прибор.

Не «тепловой», не «терапевтический». Дедов прибор система явно называла иначе — терапевтический генератор. Грелка, пусть и умная. А тут была совсем другая формулировка: восстановление, регенерация. Не просто поддерживать тело, чтобы быстрее заживало или восстанавливалось, а строить ткань заново — там, где тело само уже не может восстановиться и ему требуется гораздо большее, чем просто поддержка.

И эффективность такого амулета замерла на одной десятой процента. Почти мёртвый, возможно скоро совсем остановится, но на такой отдаче он и впрямь только и мог что грудь мальцу погреть.

Я же держал в руке не грелку. Под нагаром, под коркой запущенности, в которой от целого класса осталась одна десятая, спал инструмент, который — подними я его хоть к тем процентам, что вытянул у деда, — делал бы не «чуть легче». Он сращивал бы. Достраивал. Брал бы то, чего дедов тепловой не возьмёт никогда, сколько ни три.

Стенка, в которую я упирался всё это время и которую считал пределом, у этого прибора не было вовсе. Она стояла где-то совсем в другом месте.

Под кожей толкнулось горячее — не от системы, своё, телесное, та подростковая вспышка, что приходит без спроса. Пустая минуту назад усталость налилась чем-то злым и ясным. Я подержал это в себе, как держал расход, не дав выступить на лицо. Сглотнул. Повернул камень ещё раз, для виду, и вернул.

— И правда похож, — сказал я. — Греет, и всё.

Женщина приняла камень, надела ребёнку обратно, поправила шнур. Но смотрела на меня уже не как на любопытного мальца. Что-то она во мне отметила и запомнила про себя — так же, как я отметил и убрал её зелёные жилки. Двое, каждый со своей записью про другого.

— У деда твоего давно такой? — спросила она.

— Сколько себя помню.

Я отошёл, пока язык не сказал лишнего.

Торг ещё вовсю шёл посреди двора. Я отошёл от женщины и аккуратно прибился к головной телеге, где купец говорил с Гораном — вполголоса, не на весь двор. Встал поодаль, будто без дела, и слушал.

— …а спрос нынче лютый, — ронял Вейн, прикидывая что-то по пальцам. — Гильдия мелочи всё больше с каждым сезоном подавай. Мне до срока кольцо закрыть, а у меня недобор. Камень нужен чистый, из глубины, по уровню — третьего хоть один. — Он мотнул головой назад, на телеги. — Вон лечебный из описи пятый сезон с собой вожу, никто не берёт, а гильдия с меня требует. Найдёшь мне третий уровень, староста, — тогда и сговоримся, как ещё зерна вам дать.

Горан усмехнулся в бороду.

— Третий уровень. — Он покачал головой. — Ты, мил-человек, по деревням-то нынче поищи, поищи. В этот сезон у нас и второго не насыплют, не то что третьего. Мелочь с прожилкой — вот наш потолок. За твоим уровнем глубоко лезть, а из глубины не всякий назад выходит.

— То-то и оно, — обронил Вейн и сплюнул.

Я шагнул ближе.

— Я принесу.

Купец повернулся ко мне всем корпусом. Взгляд прошёлся — мелкий, не из тех, с кем считаются, — и всё-таки задержался.

— Это кто ж тут принесёт. — Он прищурился. — Чей ты?

— Мирошев внук. Ярек.

— А. Печников внук. — Он отметил это, как отмечал всё, и не засмеялся: другой отмахнулся бы от мальца, а этот сперва посчитал.

— Третьего уровня. Из глубины. Ты?

— Я с Грачом хожу, в глубине бывал, камни брал. — Правда, пусть и не вся. — Дай день. Завтра к вечеру принесу. Один день постой.

— День-то можно, — сказал Вейн. — Есть ещё две недели, чтобы в город вернуться, да только мало ли что в дороге случится, терять его просто так не дело.

— А камень нужного уровня ты как давно ищешь? Я найду, в других деревнях неизвестно. — Я не знал, что меня дёрнуло бравировать: интерес к новому артефакту, а может, юношеские гормоны, но раз уж начал, отступать было нельзя.

Он молчал, считая. По лицу видно было, как в его голове ворочаются мысли: день простоя против обещания мальца принести нужный камень.

— Складно для мальца, — сказал он наконец и дёрнул углом рта. — Печниково семя. — Помолчал. — Ладно. День стою — перепись и так до завтра тянуть. Принесёшь к вечеру — беру и пуд зерна сверх кладу. Не принесёшь — ухожу затемно, и про разговор забудь.

— Лечебный — это же тот, что у мальца на шее? — Я кивнул в сторону второй телеги. — Или другой есть?

Вейн глянул туда, потом на меня иначе, будто пересчитал заново.

— При расчёте и отдам, опись на то и опись. — Он помолчал. — Да только висит он у неё на мальце, и без него дитя не протянет. Тут я тебе не указ. Как камень отдашь, он твой, я у неё заберу да отдам, а дальше вы сами. — Угол рта дёрнулся.

Горан стоял тут же и слышал всё — он от телег и не отходил. Положил мне на плечо тяжёлую ладонь, придержал и сказал негромко, не для купца:

— Ты что удумал. В глубину за день — глубоко придётся. За камень третьего уровня — глубоко. — Он не договорил, пожевал губами.

— Принесём, с Грачом пойду. Мне амулет, деревне зерно — все в прибыли.

Это задело его за то место, которым он думал: зерно, зима, запас камней под спудом.

— Грача спрошу, — сказал он. — Велеть не стану, глубина не двор подмести. — И, уже отворачиваясь: — Гляди, Ярка. Купец ждать не любит. Не управитесь — мне перед ним краснеть.

День я выторговал. Что делать с ним дальше, я ещё толком не знал — план был дырявый, как старый погреб, — но день был куплен, а внутри просыпалась яростная злость на задачу. Холодная, трезвая: идти и найти. Потом с двумя амулетами — один регенерация, второй поддержка — уже как будто и зиму встречать не так боязно. Я отыскал женщину в стороне от торга. Она поила малыша с ложки чем-то из горшка; кашель отпускал его ненадолго, и он ел через силу.

— Завтра я принесу купцу камень, — сказал я тихо, чтоб не на весь двор. — Вы поутру не уходите. Постойте день.

Она подняла на меня узкие зрачки.

— Тебе-то что с того, постоим или нет?

— Амулет мне этот нужен. Дед старый, думаю, сможет помочь ему здоровье восстановить. Может, смогу так сделать, что и мальцу твоему получше станет, на совсем не отниму. — Я говорил сбивчиво, потому что объяснить, что мне нужно изучить в первую очередь устройство, я не мог, а уж пояснять, что починю, и подавно.

— Помогает уже, — сказала она ровно. — Как стал его носить, так уже лучше. Если на совсем не отнимешь, то поладим.

Я не говорил, какая помощь и откуда. Не сказал, что собираюсь восстановить амулет, спящий на одной десятой, и что тогда мальчишке станет лучше, чем от любой грелки. Объяснять такое было нельзя.

Она смотрела долго. Не с надеждой — надежды у неё, видно, давно не водилось, — а будто заново перевешивала меня на своих весах.

— Помощь — это хорошо, — сказала она. — Только обещают её все, а получается в итоге редко.

— Я не на жалости.

Она не ответила, опустила ложку в горшок, повернулась к ребёнку. Я отошёл, чувствуя спиной её взгляд.

Над деревней встала ночь. В окнах затеплились лучины, обоз укладывался на ночлег чужим островом посреди знакомых дворов. Где-то там, на тонком шнуре, грелся о больного мальчишку прибор, который к завтрашнему вечеру мог стать моим, — если я дотащу из глубины то, чего пока не нашёл.

Таймер пошёл. Это я знал твёрдо. К завтрашнему вечеру — камень. Остальное разберу по дороге.

Глава 25: Мёртвая зона

Вышли затемно, когда небо на востоке едва начало сереть, а на улице ещё было по-ночному холодно, и ногами в лаптях я ощущал, как по мере движения и пробуждения мира усиливается конденсация росы. Дед спал лицом к стене, его будить я не стал — оставил у изголовья половину утренней каши под плошкой и пошёл в лес.

Грач ждал у околицы. Без артели, без обоза — один, топор за поясом, моток верёвки через плечо, заплечный мешок, видимо для воды и может корки хлеба. Он оглядел меня — котомку, ноги, — будто прикидывал, на сколько меня хватит.

— Налегке пойдём, — сказал он. — Брать сегодня нам нечего, кроме камня. Воду найдём по дороге, ручьёв в той стороне хватает. Дотемна обернёмся, нечего по лесу по ночам ходить.

Он не спросил, уверен ли я, и это для меня было ценно. Взрослый мужик, охотник, которому есть что терять, шёл в глубину на целый день — на слово четырнадцатилетнего, который пообещал принести чистый камень третьего уровня оттуда, где такие водятся. Согласился то ли из веры в моё чутьё, то ли из расчёта Горана — зерно деревне, камень торговцу, амулет деревне, хоть и одному из деревни.

— Куда пойдём? — спросил я, потому что куда идти, я сам не знал. Я знал один закон: глубже фон — крупнее и чище камни, других ориентиров у меня пока не было.

— Знаю место, — сказал он. — Был там раз, по молодости, с отцом. Глубоко. Туда не ходят. — Он помолчал. — Ты сказал — чистый, из глубины. Глубже того места в эту сторону уже некуда, там и будем искать.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь, а я двинулся следом.

Лес за околицей я ещё знал — редкий, светлый на опушке, но сразу дальше начиналось другое. Как только кончилось влияние зоны столбов, кончилась и та невидимая сетка, что держала фон в узде. Дальше, с каждой сотней шагов, воздух густел, наливался тяжестью, от которой дышалось сложнее, а в виске просыпался тонкий, еле слышный звон. Я развернул панель на ходу, коротко.

«Развёртка: 2,3%. Фон: 11,4 мкВт/м². Рекомендован отход к контуру».

Строку я погасил, не дочитав. Что рекомендовано, я знал и так. Система берегла носителя и считала глубину угрозой, но сегодня мне надо было идти глубже.

Грач читал лес иначе — без панели, без цифр, телом. Он то и дело замедлялся, клал ладонь на ствол, поводил головой, тянул носом воздух и снова шёл. Я старался держаться за ним след в след, конечно, не всегда получалось, но понимал, что так далеко я ещё ни разу не заходил.

К середине утра звон под виском встал ровный, не отпускающий. Я шёл уже на пределе — ещё не падал, но сил на то, чтобы озираться, уже не было. Грач оглядывался на меня часто.

— Идёшь? — бросал он.

— Иду.

— Скажешь, как совсем тяжко станет. Не геройствуй. Вытаскивать отсюда некому.

К полудню лес впереди начал меняться. Сперва я даже не понял, что насторожило, — понял Грач, он медленно остановился. А уже следом, по частям, как складывают показания, стал собирать. Пропали все птицы, и насекомых не стало, деревья к низине стояли сухие, с одного бока облезлые, будто ошпаренные. Земля пошла мягкая, пружинила под ногой, между кочек стояла тёмная неподвижная вода, и по ней кое-где лениво вспухал и лопался пузырь.

Низина лежала перед нами чашей. Дно её затягивала белёсая, едва различимая дымка — она не поднималась, а лежала, держалась самого низа. И надо всем стоял запах. Несло болотом, стоячей водой, тухловатым сероводородным душком, от которого щиплет в носу. Я под этой прелью поймал ещё одну ноту запаха — лёгкую сладость, приторную, сладковатую ноту, которой среди гнили быть не должно, но не сразу осознал, что это значит.

Грач остановился выше спуска, там, где земля была потверже, а воздух почище. Присел, потрогал мох, оглядел чёрные окна воды между кочек.

— Топь, — сказал он. — А камень, что нам нужен, у воды да у скал чаще родится. Помню это место, я тут с отцом был. За низиной, там дальше скалы, точно что-то будет, да только напрямик не пройдёшь — утопнешь. Жердь нужна, щупать, на что ступаешь.

Двумя-тремя ударами он срубил у края две сухие ольшины, обмахнул сучья — быстро, без лишнего движения, как делал это всю жизнь, — две гладкие жерди, мне в рост и длиннее. Одну сунул мне.

— Держись моего следа. Куда жердь уходит мягко — туда ногой не суйся.

И шагнул вниз, к воде, первым — как ходил всегда. Шаг, другой, пробуя дно жердью.

— Дух тяжёлый, — буркнул он, не оборачиваясь. Ноздри у него ходили. — Голову ведёт. — Он качнул головой, стряхивая. — Но проскочим, не впервой.

Сделал ещё два шага вперёд и начал прощупывать дно жердью, опуская, поднимая, то справа, то спереди.

Он чувствовал дурное — но не знал, какое. А я начал понимать, слишком медленно осознавая.

Я знал это с Земли, из прошлой жизни, и знал слишком хорошо.

Там я был метрологом — поверял приборы. В том числе те, что нюхают воздух за человека: газоанализаторы. Вся их работа стояла на одном простом и страшном факте — здесь человеческим чувствам верить нельзя. Есть газы тяжелее воздуха: они не летят вверх, а стекают по низу и копятся в любой яме без ветра — в колодце, в погребе, в такой вот чаше, — вытесняют воздух и стоят там невидимо. А самые подлые ещё и сладковаты: их не выдаёт ни вонь, ни резь в горле, тело не давится, не кашляет, не гонит прочь. Ты ими дышишь ровно, спокойно — и не замечаешь, как уснул.

Каждый год нам крутили на инструктаже одно и то же. Человек спустился в колодец и не поднялся. За ним полез второй — вытащить — и лёг рядом. Третий туда же. Газ не торопится: он ждёт, пока к одному упавшему сойдутся все.

Низина чашей, стоячая гнилая вода, мёртвая тишина без птиц, приторный сладковатый запах — всё это складывалось сейчас передо мной в ту самую картинку с инструктажа. И картинка кричала одно: назад.

— Грач! — Голос у меня сорвался, мысли бежали быстрее, чем я успевал говорить. — Назад, наверх! Не дыши там — это газ, он по самому дну стелется!

Он услышал. Начал поворачивать ко мне, к берегу. Но газ уже сделал своё: я увидел, как его повело — не споткнулся, а именно повело, мягко, как ведёт уснувшего, — колени подогнулись, и он качнулся не к берегу, а вниз, к воде.

Я рванул к нему — поймать, подхватить, не дать упасть. Я уже занёс ногу над спуском, в чашу.

И всё же инструктора не зря ели свой хлеб и не зря заставляли нас повторять технику безопасности обследований объектов. Перед глазами встали фотографии, которые нам показывали: второй, что полез вытащить первого, — и лёг рядом. Газ не торопится, он ждёт, пока сойдутся все.

Я отдёрнул ногу. И вместо того, чтобы броситься к нему — а этого хотело во мне всё, до последней жилки, — остался выше и смотрел, как Грач падает. Худшее, что может быть в таких случаях: не можешь действовать, а должен лишь стоять и смотреть.

Он рухнул тяжело, боком, в мешанину кочек и чёрной воды у самого дна. Под ним коротко, сыро хрустнуло — нога подвернулась под тело и осталась лежать неправильно, вывернуто. Вскрикнуть он не успел: муть сомкнулась над ним, и он затих, но упал головой повыше воды, не захлебнулся, а просто ровно дышал, как спал. Жердь выпала у него из руки и легла поперёк кочки, на сухом, — в шаге от меня.

Я стоял выше, с жердью в руке, и слышал, как колотится сердце. Удары отдавались в виски, ноги задрожали. Но я стоял, и под этим звоном, под паникой, что подкатывала к горлу, поднималось другое — холодное, осознанное, рабочее.

Думай. По порядку.

Итак, газ внизу, по дну чаши. Грач в нём, да ещё с ногой, которая вывернута. Каждая секунда сейчас против него. Спущусь к нему — лягу вторым, газ только того и ждёт. А вытащить мужика вдвое тяжелее меня, со дна наверх, не входя в газ и не дыша им, голыми руками — невозможно.

У меня была жердь. И вторая лежала на кочке, где он её выронил, на сухом — можно дотянуться.

Я начал с того, что было под рукой и не требовало лезть вниз.

Вторую жердь я подцепил концом своей, подтянул к себе, взял обе. Толку от них пока было немного. Грач лежал у самого дна чаши, боком, поднять его я не подниму — килограмм 90 веса, если не в два, то в полтора раза тяжелее меня точно. Зацепить жердью и выволочь — не за что, соскользнёт. Тащить такого можно только верёвкой, обвязав поперёк. А верёвка была на нём — моток через плечо, там, внизу, с ним и лежала.

Значит, всё-таки вниз. Но по-своему, по-мудрому, а не просто бежать.

Как это делается, я знал по тому же инструктажу, что смог вспомнить. Не дышать там. Внутрь — на одном вдохе, набранном здесь, наверху, на чистом воздухе, который продувается. Снять с него моток, обвязать — и выйти, не вдохнув ни разу. Не хватит воздуха — выходить всё равно, бросив дело, потому что вдыхать там нельзя ни разу.

Я несколько раз глубоко продышался, набрал полную грудь и пошёл вниз, не дыша.

Воздух чаши лёг на лицо сразу — плотный, тёплый, неподвижный. Самое подлое было в том, что он не пугал тело: не жёг горло, не гнал кашлем, ничем не грозил — спёртый воздух ямы, и только. Тянуло вдохнуть просто потому, что вот же он, рядом, чем не воздух. Я не вдохнул. Присел над Грачом, стащил с плеча моток, пропустил конец ему под мышки, через грудь, затянул, дёрнул — держит. Голова уже плыла — не от газа, от нехватки воздуха в лёгких. Я развернулся и пошёл вверх, выталкивая себя на продуваемое пространство, и только перевалив холмик, выдохнул и вдохнул — жадно, дышал аж с кашлем, восстанавливая дыхание.

Теперь — тащить. Килограмма девяносто веса, да ещё и тяжёлого: сонный человек тянется сложнее того, кто может сгруппироваться хоть как-нибудь. У края спуска врос в землю старый ольховый комель. Я завёл за него верёвку одним оборотом — не тянуть, а выбирать: потяну, сколько есть сил, прижму виток к пню, и пень держит выбранное, пока я перехватываюсь. Гнилое плечо рычага, но плечо. Грач пошёл вверх рывками, каждый рывок — сантиметров десять подъёма, не более того. Я тянул, прижимал, перехватывал, тянул опять, то разгибая ноги и спину, а порой то, что мог разогнуть. Пот быстро начал заливать глаза, в висках стоял ровный звон. Но спящий охотник полз вверх, прочь от дна, и на середине склона, где воздух уже был воздухом, грудь его пошла иначе — глубже, с надсадой и кашлем. Лёгкие сами вспомнили, как надо.

Я выволок его на сухой бугор над низиной, где тянуло сквозняком и пахло обычным лесом. Он дышал, но в себя не приходил. Лицо серое, губы в синеву.

Я осмотрелся, Грач лежал без памяти, вокруг ни души, и вызвал из привязки ведро. Своё, выносное, то самое, что я носил через границу Зоны. Получить его тут, где и так фон высокий и дышится с трудом, оказалось непросто: я отчётливо ощутил, что из груди ушло много маны, дыхание перехватило. Но ладонь ощутила дужку, а рука — вес ведра, что каждый день я всегда наполнял свежей водой по привычке.

Зачерпнул холодной воды, плеснул Грачу в лицо, на шею, умыл его лицо. Раз, другой. Он дёрнулся. Замычал. Закашлялся, повернул голову вбок, и его вырвало — и это было хорошо, правильно, тело гнало из себя дрянь. Глаза открылись мутные, ничего не узнающие. Убрал ведро, не хотелось лишних вопросов.

— Лежи, — сказал я. — Дыши. Ты надышался. Уже прошло.

Ногу я глянул ещё когда только дотащил его, она была опухшая. Теперь, когда он приходил в себя, можно было осмотреть лучше. На уровне колена она набухла серьёзно, натянула штаны, и стоило тронуть — Грач зашипел сквозь зубы: на неё не встать. Подвернулась тяжело под весом, то ли перелом, то ли рваные связки. Лекарь из меня никакой, знал только, что, когда опухла, надо обездвижить. Я приложил жердь вдоль, одну снаружи бедра, нашёл палку покороче: она внутри зафиксировала, и примотал всё это верёвкой и полосами, надранными с подола рубахи, — туго, ровно. Грач шипел и ногу не отнимал. Это было хорошо: значит, в себе.

— Камень, — выговорил он первое, что выговорил связно. Не «как я», не «что было». — Камень-то… зря, что ли…

— Не зря, — сказал я. — Лежи.

Идти за камнем дальше должен был я. Один. Это не обсуждалось — просто стало единственным, что осталось не сделано, и сделать это мог только я.

Грач понял раньше, чем я сказал.

— Не дури, — выговорил он твёрже, возвращаясь в себя. — Назад пойдём. Оба. Камень — после.

— После не будет. — Я поднялся, проверяя, держат ли ноги. Держали, едва. — Торговец уйдёт, а мне амулет нужен. Глаза у деда всё хуже, да и вообще — зима скоро, лишний амулет уж точно не станет. Да и с твоей ногой теперь без него неизвестно что станет.

Он смотрел на меня снизу — серый, мокрый, — и было в его взгляде то, чего я раньше в нём не видел: он меня понимал и перестал спорить. Старший в лесу уступал четырнадцатилетнему, потому что в словах было то, чего не переспоришь.

— Что за газ-то — сначала ничего, а потом разом, — сказал он только. — Чашу обходи верхом. И жердь возьми, щупай. Когда край болота найдёшь, там скала приметная, как зубы два торчит, у неё отец говорил, ещё находили и не раз.

Я пошёл обходить низину поверху, держась холмов, за которыми был посвежее. Грач сказал — за чашей, у скалы, что на зубы похожи. Сказал по памяти предков, видимо, получается, ходили они до сюда раньше. Но «где-то там» в глубине — это сотни шагов мёртвого леса, и каждый шаг давался сложнее.

Первый толчок ушёл и вернулся ровным размазанным гулом — фон стоял всюду, и в этом гуле камень терялся, как один голос в толпе. Я двинулся наугад, к скалам, что-то торчало, на клык в целом схожее, и через сотню шагов толкнул снова. Отдача чуть окрепла — или мне хотелось, чтоб окрепла. Ещё сотня шагов, ещё толчок. Окрепла.

Так я и шёл — рывками, от пинга к пингу, как по тёмной комнате на ощупь. Скалы вроде видел, направление было, но болото кружило, приходилось обходить и возвращаться. Дважды отдача вдруг слабела — я уходил мимо, возвращался, брал в сторону. Лес стоял глухой, серый, без троп, и я уже не знал, сколько прошло времени и сколько осталось меня. Знал одно направление — на усиление, да и за ним приходилось сверяться с тем, чтобы в топь не заползти обратно.

А потом, на каком-то толчке, отдача вернулась не звуком, а ударом — тугая, жёсткая, как если ткнуть палкой в натянутую шкуру в упор. Близко. Совсем близко. Точнее система сказать не умела пока, но мне хватило и такого.

Камень я в итоге нашёл у подножия серого каменного лба. Он лежал в сырой расщелине — наполовину в породе, наполовину на свету.

Большой, с два моих кулака. Не то что мы находили раньше — мутная крошка с прожилкой, а плотный, чистый, и в самой сердцевине его стоял ровный холодный свет, будто там заперли каплю зимнего неба. Глубина копила его годами, у воды и камня, как и сказал Грач. Третий уровень, четвёртый — я не знал их счёта, но знал одно: этот камень отличался от прежних как машина от велосипеда. Интересно, конечно, что потом они с ними делают, почему торговец пылесосит камни из деревень, меняясь охотно на соль и ткани с металлом.

Я обкопал камень пальцами и концом жерди, выворотил из расщелины, обдирая руки о породу. Он дался неохотно и лёг в ладони с весом, какого камню такого размера иметь не положено, — тяжёлый, не как камень, а как налитой свинцом, слегка прохладный. Система при касании коротко взвыла и смолкла сама, будто захлебнулась, а в груди стало совсем пусто.

Я сидел у сочащейся воды, держал его и впервые за весь этот чёрный день почувствовал, как меня отпустило — на один вдох. Вот он. Не зря. Нога Грача — не зря, и удушье, и верёвка, и пень, и мой непойманный вдох над упавшим — всё это теперь имело на другом конце вес, плотный и холодный.

А потом я поднял глаза и оглядел всю низину — туда, где на дальнем бугре лежал человек, которого мне предстояло поднять и довести до дома, — и понял, что лёгкой прогулки у нас не будет.

Камень я добыл. Оставалось дотащить его, и Грача, и себя — через всю глубину до деревни, к ночи, на тех силах, которых внутри уже не было.

Назад я шёл к Грачу той же чертой, поверху, в обход чаши, и камень в руках оттягивал каждую руку по очереди, будто я нёс не камень, а собственную усталость, отлитую в стекло. Но обратная дорога всегда короче — где-то дерево узнал, где-то тропку.

Грач сидел там, где я его оставил, — на бугре, привалившись к стволу. Серый, но живой, и глаза у него были уже свои, осмысленные. Он увидел камень, когда я вынул его показать, долго смотрел на него, потом на меня.

— Принёс, — сказал он. Не вопрос. — Дурной ты. — И, помолчав: — Хорошо, что дурной.

Радоваться было рано. Самое тяжёлое только начиналось, и это я знал уже точно.

Я прикинул, что у нас есть, и разложил по порядку — иначе было не сдвинуться. На больную ногу Грач не встаёт, значит, идёт на трёх: на здоровой, на жерди-костыле и на мне. Руки мне нужны держать его — значит, камень с рук долой. Его мешок, оказывается, был с бурдюком воды, и я зря тогда поспешил доставать системное. Не запаниковал бы, глядишь, больше маны и сил бы оставалось. Я уложил камень туда, закинул за спину, затянул. Тяжесть легла между лопаток — там она держалась легче, чем в руке.

Вторую жердь я сунул Грачу под мышку, пристроил его руку себе на плечи, обхватил за пояс. Он был грузный, оседающий, вдвое тяжелее меня и на голову выше, и первый же шаг едва не свалил нас обоих.

— Не части, — выдохнул он сквозь зубы. — Скажу «нога» — стоим. Понял?

— Понял.

Мы пошли. Шаг — перенос на костыль — подтянуть здоровую — шаг. Грач шипел на каждом переносе, когда шина задевала землю, но не останавливался, и я скоро перестал считать шаги — считал его выдохи, как в чаше считал обороты дыхания. Лес не кончался. Серый, глухой, без троп, он стоял стеной, и я вёл нас по тому, что помнил с дороги сюда, да по тому, как отпускал фон: к деревне легче, в глубину тяжелее. На развилках Грач хрипел направление, и мы брали туда.

Сил не было уже совсем, я шёл на упрямстве и злости на этот мир и всё вокруг. Оказалось, что тогда, когда тянул Грача из чаши, вызывал ведро, щупал лес пингами, — это я ещё бодрый был, хоть и казалось, что нет. Висок не звенел даже — он гудел сплошняком, ровно, и я научился не слышать.

Фон сходил с плеч понемногу, шаг за шагом, и где-то на середине пути я вдруг заметил, что снова чую запах обычного леса — прель, хвою, мокрую кору. Мы вышли из глубины. Не из беды ещё, но из глубины.

Стемнело в дороге. Грач шёл молча, тратя всё на ногу, и только раз, когда мы стояли, пережидая, сказал в темноту, не глядя на меня:

— Ты меня вытаскивать не должен был. Как сам догадался не полезть, так-то чудо: оба могли там лежать. — Он перевёл дух. — А ты вытащил. И камень взял. И прёшь меня на себе. — Помолчал. — Спасибо, Ярка.

Я не ответил. Как объяснить, что я не мог бросить, и что не чудо, а изученная техника безопасности его спасли. Да и сил особо не было говорить. В лесу уже не просто темнело, надо было поторапливаться, пока ещё хоть что-то видно.

— Идём? — спросил я только.

— Идём.

Столбы я узнал раньше, чем увидел, — по тому, как окончательно разжались тиски на висках, как выровнялось дыхание, как тело, до того бредущее на одном приказе, вдруг вспомнило, что оно ещё живо. Контур. Камни, что чистим. Дом близко.

На опушку у крайних дворов мы не вышли — вывалились. Два склеенных друг с другом, мокрых, перепачканных тела, которые уже не могли двигаться ровно, а только рваными рывками. В деревне было темно, наверное, уже спали. Где-то спал дед. И где-то — я не знал где, стоит ещё или ушёл, — был обоз, которому я обещал камень к вечеру.

К вечеру я поднял голову к чёрному небу с редкими звёздами и сразу понял, что вечер давно прошёл, что прошла и большая часть ночи. Это я уже и в лесу понимал, да только как мы вышли, как будто светлее стало, уж, видимо, к заре дело.

Но камень был за спиной, тяжёлый и холодный, и Грач был жив. На этом я и держался, пока вёл нас последние шаги — к свету, что ещё горел в окне Горанова двора.

Глава 26: Корректировка курса

Горан не спал. Видимо, ждал нас всё же — он отворил на стук сразу, с лучиной в руке, и в её свете оглядел нас двоих: меня, мокрого и серого, и Грача, висящего на моём плече, с примотанной к ноге жердью. Лицо у него стало такое, какое делается у человека, когда сбывается то, чего он боялся, но вслух не говорил.

— Живые, — сказал он. Не радостно — просто отмечая. — Грача давайте сюда. Эй, бабы!

Двор зашевелился, Грача приняли чьи-то руки, понесли в тепло — кто-то уже бежал за Любавой, что в деревне и кости правит, и травами пользует. Я остался у порога, потому что без Грача на плече мне как-то сразу стало непонятно, куда идти, так и остался стоять, покачиваясь.

Я снял мешок, вынул камень, показал Горану на ладони. В свете лучины холодный свет в его сердцевине ожил. Горан взял его, повертел, прикинул на вес, поднёс к огню — по привычке начальника, что всё своими руками перещупает, — смотрел долго, как смотрят на то, чего давно не держали.

— Принёс, — сказал он тихо. — Чистый. Этот точно третий, может, с полтиной даже.

Я дал ему наглядеться, потом забрал камень и убрал назад в Грачёв мешок — мешок так и остался при мне. О том, чей теперь этот камень, разговора пока не заводили, а сам я не заводил подавно: ни сил, ни охоты. Тогда торговец обещал мне амулет, деревне зерно — и все смолчали.

— Где торговец? — Это было единственное, что ещё держало меня на ногах. — Я камень принёс. Веди.

Горан отвёл глаза.

— Нет торговца, Ярка. Ушёл.

Я не понял сразу. Стоял и ждал, физически я устал настолько, что даже простейшие смысловые формы доходили не сразу.

— Как ушёл? — спросил я, едва стоя на ногах. — Обещал до вечера дождаться.

— Днём гонец прискакал из гильдии, — Горан говорил ровно, как говорят с тем, кого жалеют. — Поторопил, велел сниматься тут же. Вейн и снялся, в полдень. Я ему — обожди, мол, день, мальчишка камень несёт, третьего уровня, как обещали. А он мне: гильдия ждать не станет, голова дороже камня. Собрал обоз и ушёл, к вечеру уж и след простыл.

В полдень. Я считал в уме, медленно, цифры еле складывались. В полдень он снялся, а я в полдень только нашёл камень — за низиной, у скалы. Пока вернулся к охотнику, пока тащились из чащи, пока ковыляли по лесу, обоз катил по тракту, прочь от нас.

Злости не было. На злость нужны силы, а их не осталось ни на что. Была пустота, ровная, как фон в глубине, и зачем тогда так жилы рвали? Получается, надо было сразу возвращаться, как Грач упал.

— …да ты не убивайся, — доходил до меня голос Горана откуда-то сбоку. — Камень не пропадёт. Торговец с гильдией такой камень всегда с руками оторвут. Мы уж года четыре не добыли таких, может, и больше даже. А лечебный амулет — это его… — он усмехнулся невесело, — да Вейн его пятый год возит, и никто не берёт, дорог больно. Уж лучше зерна набрать мешков десять за такой дадут, не меньше. По осени он с обозом же опять воротится — тогда и сторгуешься, спокойно, с камнем наготове. Никуда твой амулет не денется. И нам припасы к зиме нужны будут от него.

До осени. Это было так разумно, что я не нашёл, чем возразить, — да и не было во мне энергии, чтобы возражать. Я кивнул. Или подумал, что кивнул.

— Иди спать, — сказал Горан и легонько толкнул меня к двери. — На тебе лица нет. Грача доглядим, сейчас напоим травами, завтра будем разбираться. Утро вечера мудренее.

Как я дошёл до дома, не помню. Помню дверь, что подалась, тёплую темноту избы, ровное дыхание у стены — дед спал. Я не зажёг лучины, не стал есть, не снял даже мокрого. Мешок с камнем я не выпустил — сунул под голову вместо изголовья и лёг на лавку, как был. И уж точно не думал даже проверять дедов амулет.

Я не уснул, а выключился — разом, без снов, как гаснет перегоревшая лампа.

Интерлюдия

Телега катилась медленно, и Кира ехала, а не шла рядом, — едва ли не единственное, что за дорогу стало легче. Вейн торговал на ходу: что ни деревня, то продажа соли, железа, всё меньше тканей в коробах, и повозки пустели одна за другой. На пустые можно было садиться да ехать, только накидай соломы для мягкости. Охранники заняли первые две и последние, а центральные шли пустыми. Вот одну Кира и заняла с малым. Спешить было некуда: волы тянули своим шагом, в полдень стояли кормиться, на ночь — табором, а где деревня, там стояли и день, торговали. Дорога мерилась не верстами, а привалами.

Старшему её шёл десятый год, но место своё в обозе он отработал сам и в телегу, как охранники или мать с Зориком, не садился. С погонщиками он за дорогу сошёлся накрепко: шёл у головы волов с хворостиной, не давал сворачивать с колеи да тянуться к траве на обочине — без пригляда вол встанет щипать, и весь обоз стой; на подъёмах совал под колесо камень, чтоб не покатило назад; забегал вперёд, высматривал на дороге ямины да коренья, кричал возчику, где объехать. На привалах таскал волам воду от ручья, на ночь выбирал из копыт набившийся камень, мазал оси дёгтем — оттого и сам пропах дёгтем да скотиной, как взрослый обозник. Погонщики за время пути прониклись к нему уважением, и на привале шутили как со своим, и мяса в порции клали, как взрослому. При всей беде с Зориком, старший сын рос у неё работник — рос быстро, не по годам.

Сын лежал у неё на коленях и дышал часто, мелко, проваливаясь порой в дрему, затихая иногда на руках. Под её ладонью, на гайтане, лежал камешек. Этот амулет Кира уже успела узнать лучше всех в обозе — ставила на яркое солнце его, знала, что можно за солнечный день успеть три раза выставить и потом подержать немного у груди ребёнка, и опять зарядить. Видела, что в пасмурный день он мало помогает, и ночью Зорик кашляет тогда натужно.

И знала, чем кончится, оттого сидела с поникшими плечами и серым лицом. Камень не её — Вейнов. Пользоваться торговец дал от жалости, пока не продал его, а как продаст, так надо с новым хозяином ещё сладить, а то без амулета малой совсем в горячке сгорит, как сгорело много детей в их пещере. А деревень впереди всё меньше, и в каждой одно и то же: подивятся, поторгуются, покачают головой — дорого. Дорога кончалась, а что было дальше — неведомо, Кира боялась даже думать о будущем.

Оставался город. Там, говорят, лечит сам воздух, и даже люди живут дольше, да только туда не каждого пустят.

— Вейн, — сказала она. — В город как попасть? Жить.

Купец не обернулся.

— Никак, — сказал он. — Тридцать с лишним лет права жить никому новому не дают. Кто там родился — тот и живёт; чужого не впустят, за этим строго следят, жильё ограничено, а помирают редко. Заперлись они там, получается. У меня вот грамота, что зиму там могу жить, пока торговли нет, а так приеду, камни отдам, товар возьму и в новый тракт — в дорогу на запад. Но там совсем беднота живёт. Леса мало, камней мало, земля не родит почти. А тебе с твоими, — он, не глядя, мотнул головой на её запястья, где под кожей зеленело, — и подавно не дадут, стража не пустит дальше ворот.

— Амулет я сдать должен, — помолчав, продолжил он. — На запад нет его смысла возить, гильдия не одобрит, положат до осени на склад свой.

Кира кивнула, будто иного и не ждала. Дверь, за которой можно было жить, а не выживать, оказалась не заперта даже — её просто не было.

Вейн пожевал губами.

— Зря, может, мы в Печищах того парня не дождались, — буркнул он, больше себе. — Если б принёс мне камень, от Гильдии бы почёт, может, и дом разрешат взять в аренду на пару лет. Тогда и жену можно в городе найти. Подумаешь, гонец, день что меняет-то. — Он повёл плечом, сбрасывая досаду. — А может, и зря себя корю. В глубину он за тем камнем пошёл. Сколько их, молодых, туда уходит с надеждой — да мало кто возвращается издалека. Поди, и этот лёг где-нибудь в чаще. Чудес не бывает. Кто в глубину за чудом, тот назад не идёт.

Мальчишка. Кира его помнила. Все на том дворе глядели на неё. Взял в ладонь и переменился в лице, будто увидел в нём что-то. Поджал упрямо губы и пообещал за один день принести камень из лесу на обмен, чтоб старику своему вернуть глаза. За день. Из глубины.

Дурачок, подумала она тогда. Дурачок, подумала и теперь — только без насмешки, с той тупой болью, с какой думаешь о хорошем, чего больше нет. Если б вернулся, с парнем и старым дедом то проще сговориться, поди без хозяйки живут. Да только Вейн прав. Она знала, как в лесу молодые пропадают, сама такое видела не раз.

К ночи обоз встал табором у дороги. Распрягли волов, развели огонь. Кира уложила малого поближе к теплу, укрыла и, пока возилась, оглянулась — сама не зная зачем — назад, туда, откуда они пришли. Тракт уходил во тьму, пустой: ни огня, ни движения.

Деревня Печищи, следующий день

Разбудил меня свет — не серый рассветный, а белый, дневной, бивший в щель ставни под высоким углом. Я проспал утро и половину дня; тело, дорвавшись до сна, взяло своё сполна. Мешок с камнем так и лежал у меня под головой — рука затекла на лямке, и я разминал пальцы по одному.

В избе было тихо. Слишком тихо. Дед в этот час всегда уже гремел — у печи, во дворе, что-нибудь да делал; за те дни, что я его знал, он к утру расходился, как разогретый мотор. А сейчас он лежал.

Лежал на спине, поверх одеяла, одетый, и смотрел в потолок. Не дремал — смотрел. Глаза открыты.

— Дед, — сказал я, поднимаясь.

Он повернул голову на голос — на голос, не на меня. И я увидел его глаза.

Они стали другими. Раньше тёмные, цепкие, всегда чуть прищуренные — теперь их затянуло белым. Не бельмом с краю, как бывает у старых, а всплошную, ровно, будто кто плеснул внутрь молока, и оно застыло. Мутные, — и при этом странно светлые, словно света в них прибавилось, только сами они этого света уже не видели.

— Ярка? — Он повёл рукой в воздухе, мимо меня. — Ты, что ли, вернулся? А я тебя не разгляжу никак. Совсем плохо стал я видеть что-то, темно ещё, что ли?

Темно не было. В избу било дневное солнце.

Я смотрел в белые глаза деда и не понимал ничего — ни почему, ни что делать.

Я даже взял его за руку и попробовал толкнуть в него ману, как делал, когда заходил в зону. Система прошла сквозь деда, как сквозь воздух, и не вернула ничего: для неё живого тела не существовало, только мёртвые камни. Отозвался один камешек на гайтане — система его увидела, и всё.

— Когда? — спросил я. Голос сел.

— Да вот, — он пожал плечом легко, будто о погоде. — С вечера хуже стало, а к утру поднялся — и нет света. Совсем.

Я не знал, что это и что с этим делать, и мне нужна была помощь того, кто знал.

Любаву я нашёл у Грача, она сидела с ним, разговаривать было некогда. Грач явно в норме, в той норме, которая не изменится за полдня, а вот что с дедом — неясно. Привёл знахарку, усадил перед дедом. Она взяла его лицо в сухие ладони, повернула к свету, заглянула близко, отвела пальцем веко, поцокала.

— Слепота, — сказала она наконец, без удивления, как о знакомом. — Куриная. Старики ею слепнут к концу голодной зимы: у кого глаз слабый, того и накрывает. Сперва в потёмках не видят, потом и днём; глаз мутнеет, белеет — и всё, отгляделся. Дело не новое, Ярка. У нас за иную зиму двое-трое так.

— Лечат? — спросил я.

Она пожала плечом — тем же движением, что и дед.

— Кормить надо было загодя, печёнкой, морковью, чем глаз держится. Поздно теперь: что побелело, того не вернёшь. — Она вгляделась ещё раз, и в лице её дрогнуло — будто увидела не то, чего ждала. — А только белёсо у него не так, как обычно бывает, когда совсем слепнут. Светлее вон правый глаз, будто не совсем ещё сдался. Может, и будет ещё немного днём видеть потом. Может, и походит ещё сам до зимы, крепок ты, старик. — Сказала она спокойно, прямо при нём.

Крепок старик. А я знал, почему глаза ещё держатся, потому что амулет, видимо, что-то давал. Он чинил спину и гнал кровь, и кровь эта, видимо, доходила и до глаз, и ещё как-то сдерживала то, что сломалось в нём от голода и холода. Да только дальше неясно, что делать: амулет зрение не вернёт, он поддерживает, что есть.

Любава ушла обратно к Грачу. Дед, всё слышавший, повёл плечом.

— Ты не гляди так, я ж чую, как ты глядишь, — сказал он. — Старость это, Ярка. Поживу на ощупь, не баре. А там бог приберёт — и ладно, и хорошо.

«Бог приберёт — и ладно». Он сказал это спокойно, даже с облегчением, как о решённом, и от этого спокойствия мне стало хуже, чем от любого крика.

И тут всё во мне разом сложилось, как складываются точки в одну кривую.

В тот день, у торговца, я держал в руке прибор, который чинит то, чего не берёт дедов амулет. Восстановление, регенерация, что там было написано. Нерв. Глаз. Раз написано «регенерация» — значит, должен восстанавливать. Держал в ладони — и отпустил, и согласился ждать до осени, потому что Горан говорил разумно. А дед слепнет сейчас, и к осени ослепнет сильнее, обратно само не восстановится.

До осени его глаза не доживут такими, какими их ещё можно вернуть. Я не лекарь, наверняка я этого не знал, но из опыта прошлой жизни было очевидно, что чем менее запущена болезнь, тем быстрее она лечится. А единственное, чем это чинят, здесь, в этом мире, сейчас катило по тракту прочь — на чужой телеге, на шее у больного мальчишки.

Камень на обмен лежал в мешке, у меня под рукой. У меня была плата — и не было того, кому платить, только потому, что он ушёл на полдня раньше.

Они ушли день назад. Обоз идёт шагом, но их гонят сроки. При волах быстро не пойти, и на ночь всё равно вставать им надо, да и в деревнях других торг — это время. Если идти без остановок, можно нагнать.

Я вынул камень из мешка, посмотрел на него, потом на белые глаза деда, глядевшие сквозь меня в потолок.

— Дед, — сказал я, и голос у меня был уже другой. — Я уйду ненадолго.

Дед услышал в моём голосе то, чего не разглядел глазами, и нахмурился.

— Куда — ненадолго? — Рука его в моей напряглась. — Ты ж только из леса, день на дом — поливать вон пора, земли надо добавить. Домашние дела теперь все на тебе, привыкай.

— Торговец увёз амулет, который тебя вылечит, — сказал я. Просто, как было, потому что хитрить не осталось сил, да и незачем. — Не такой, как твой, у него другой, я знаю. Я его в руках держал, дед, я знаю, что он умеет. Он на обозе, а тот ушёл. Я догоню и принесу.

Он долго молчал, поводя слепыми глазами туда, где по голосу был я.

— Глупый ты, — сказал он наконец, и голос дрогнул. — Брось. Куда тебе одному за обозом, по тракту, на ночь глядя. Глаза — что глаза, я своё отглядел. Мне ж знаешь сколько лет, я всю деревню уж пережил. Не ходи. Я тебя, — он запнулся, — я тебя схоронить боюсь больше, чем ослепнуть.

— Не схоронишь. — Я сжал его сухую руку. — Я вернусь. С лечением.

Спорить он больше не стал — понял, видно, что без толку, что в мальчишке сидит теперь то, чего не переспорить. Только отвернул лицо к стене.

Собрался я быстро — собирать было нечего. Камень в мешок, тот самый. Ведро своё я наполнил свежей водой — вода при мне, в дороге можно пить, она не тянет. Ножа нет, топор взял, который брал в лес — без топора выходить опасно, лучше пусть будет.

О камне я подумал отдельно. Горан считал его деревенским — в зачёт, в общую квоту, под зиму, и по-своему был прав: деревня на него рассчитывала. Но этим камнем я платил за дедовы глаза. Если Горан после спросит — тогда и отвечу. Камень я оставил в заплечной сумке Грача, тому она пока тоже не пригодится.

К Марте я завернул по дороге к околице. Она возилась во дворе и, увидев меня, всплеснула руками — про обоз, про Грача, про всё уже знала. В деревне вести бегут быстрее людей.

— Тётка Марта. — Я не стал ходить вокруг. — Дед ослеп, с ночи. Я ухожу за обозом — догнать торговца, привезти лечебный камень, тот, что глаза правит. Меня день не будет, может, и дольше. Приглядишь за дедом? Он один теперь, слепой.

Она смотрела на меня — на мальчишку, что собрался один в дорогу за купеческим обозом, — и не сказала ни «глупый», ни «куда тебе». Что-то она в лице моём прочла, как дед прочёл в голосе.

— Догляжу, — сказала она просто. — И за дедом, и за избой. Иди уж, коли решил. — И, спохватившись, метнулась в дом и вынесла хлеб: краюху, да не тонкую, а добрую, чуть не в полкаравая, от своего отрезанную, не от лишнего. Сунула мне в сумку, прижала ладонью, будто припечатывая. — На. В дорогу. И возвращайся, слышишь? Обоих ждать буду.

За околицей начинался тракт — единственная нить, что связывала деревню с миром за лесами; с тем миром, которого я, очнувшийся здесь неделю назад чужим в чужом теле, ещё и не видел. Столбы стояли вдоль него редкой цепью — те самые камни, что мы чистили, — и держали над дорогой узкую полосу, где фон не давил, где можно было идти. Низкое солнце легло вдоль колеи, и в пыли ещё читались две борозды от тяжёлых колёс да крестики воловьих следов. Обоз. На день опережает — может, и поменьше: они идут шагом и встают на ночь, а я не встану.

Я оглянулся один раз. Деревня лежала в вечернем свете, как лежала всегда, — крыши, дымы, столбы по краю. За одной из этих крыш сидел в темноте, которой для него теперь не было конца, слепой старик и ждал. За другой правили сломанную ногу человеку, что пошёл за мной в глубину с тем, чтобы на зиму в деревне было больше хлеба. А где-то там, впереди, на чужой телеге, на тонком шнуре лечил больного ребёнка прибор, который мне предстоит починить, потому что если не починю, то ни дед, ни ребёнок не выздоровеют.

Камень оттягивал мешок, хлеб грел за пазухой. Тракт уходил в закат — за обозом, в мир, которого я ещё не видел.

Я поправил лямку и пошёл.

_____________________________

Авторское примечание.

Друзья, первый том «Погрешности» подошел к концу. Герой освоился, нашел людей, которые стали ему близки, и выживание в этом мире перестало казаться невыполнимой задачей. Но, как это бывает с любыми незнакомыми механизмами: починка одной детали часто вскрывает проблемы в другой. Задачи становятся только сложнее.

Спасибо всем, кто прожил эти главы с героем. И отдельная огромная благодарность тем, кто шлет мелкие правки в личку. Я действительно веду несколько файлов, где фиксирую логику системы, границы знаний героя и описания всех жителей, чтобы не запутаться. Но бывает, что-то всё равно ускользает, так что ваша внимательность очень помогает держать мир цельным.

Публикация второго тома начнется на этой неделе. Том 2 уже опубликован, прочитать можно по ссылке: https://author.today/work/605581

Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить старт (и первые главы для затравки), пожалуйста, это приятно и нужно автору)) . Для меня это лучший сигнал того, что история вам интересна. Спасибо, что читаете!