Погрешимые творцы. Часть І. Погоня за ветром

Бедный родственник

Провинциальный Брагг, по итогам прошлого года возглавивший антирейтинг префектуры Сагве как город с самой низкой экономической активностью, рискует лишиться еще двух крупных предприятий.

По сообщениям хорошо осведомленных источников, железорудная шахта «Синий агат», расположенная в горной деревушке Черногорн, близка к истощению, и если не случится чуда, к концу года ее придется закрыть.

Это будет настоящей катастрофой: сотни семей останутся без дохода, металлургический комбинат Брагга потеряет единственный источник сырья и окажется следующим в очереди на ликвидацию, а хозяин обоих злополучных производств, господин Артур Гершталь, будет вынужден объявить о банкротстве.

«Вечерняя погудка», 15 июля 1575 года

Артур Гершталь, 21 сентября 1575 года

Грубое сооружение из тесаных каменных блоков, которое служило в Ардисе железнодорожным вокзалом, пронзил гудок прибывающего утреннего поезда, и вскоре на перрон повалил густой поток пассажиров.

Привычно провожая их взглядом, станционный смотритель Джек Боу увидел двух небогато одетых молодых людей. На вид обоим было чуть за двадцать. Один, приземистый широкоплечий смуглый парень с ухоженной черной бородой, носил котелок, потертые черные штаны с высокими сапогами и плотный коричневый плащ, скрывающий фигуру. Его высокий худощавый спутник, сероглазый юноша с коротко остриженными русыми волосами, был одет в серый дорожный костюм и держал в руке небольшой чемодан. Джек хорошо знал их обоих: это были полугном Артур Гершталь и его слуга Дин Келни. Когда они поравнялись со смотрителем, тот почтительно поклонился и произнес:

— Рад вас видеть, господин! Неужели уже месяц прошел?

— Да, Джек. Время летит быстро. Что нового в городе?

— Нового? Ничего. Здесь никогда ничего не меняется.

— Что ж. Может, это и к лучшему.

Господин Гершталь с грустной улыбкой попрощался со смотрителем, вышел из вокзала на площадь и направился к стоящему невдалеке потрепанному экипажу, запряженному тройкой драггов[1]. Ардис был последним пунктом, до которого можно было доехать из Брагга поездом. Дальнейший путь пролегал по горному серпантину, и проделать его с относительным комфортом можно было только гужевым транспортом.

Дин переговорил с кучером, предупредительно распахнул дверь, помог хозяину забраться, пристроил багаж и уселся напротив. Неказистые дома Ардиса быстро остались позади, и дальше путь пролегал через лес, которым густо поросли скалистые предгорья Чары, одной из тысяч гор Внешнего Круга, опоясывающего всю Гармонию зазубренным кольцом.

Из-под сиденья под ноги выкатился окурок — дорога пошла вверх. Через полчаса деревья основательно поредели и остались внизу, а скал, напротив, прибавилось. Откинувшись на спинку сидения, Артур устало посмотрел в окно, из которого открывался вид на пестрый ковер осеннего леса, напоминающий лоток коренщика. Широкая просека железной дороги пересекала его справа налево, упираясь в отчетливо различимый Ардис, выглядевший унылым серым пятном на цветастом фоне. Чуть поодаль поблескивало водохранилище, оканчивающееся плотиной небольшой гидроэлектростанции, после которой петляющая жилка реки скрывалась за раскидистыми кронами. Вверху проплыла вагонетка грузовой канатной дороги, которая соединяла «Синий агат» с городом.

Когда карета проехала очередной поворот, Дин сообщил:

— Почти приехали.

— Тебе не обязательно было тащиться сюда. Как я уже говорил, ты мог остаться дома, в Брагге. Госпожа Келни наверняка нашла бы для тебя работу.

— Мое место рядом с вами, господин. Дома сейчас наверняка полный… хаос. Готовка, уборка. А Сэмми наверняка оторвет мне… голову, если я буду путаться под ногами.

Артур ухмыльнулся. У его слуги была примечательная манера речи. С ранних лет парень был большим любителем бранных выражений[2], и мать всегда попрекала его черноротостью, недопустимой в приличном обществе, к которому она неизменно причисляла окружение господина Гершталя. Вняв материнским наставлениям, Дин стал заменять грязные слова любыми другими, близкими по смыслу или звучанию, либо же просто опускал их, мастерски расставляя в речи крошечные паузы, которые слушатель мысленно заполнял так, как считал нужным.

Экипаж остановился.

Оба молодых человека вышли на просторную площадку, где канатная дорога делала разворот, образуя широкое кольцо. Слева двое крепких орков отцепляли пустые вагонетки и ставили их на рельсы, уходящие вглубь вырубленного в скале прохода под гору. Справа другие четверо грузчиков споро подвешивали на крюки наполненные рудой вагонетки, и они неторопливо уплывали вниз. В Ардисе все это добро перегрузят в поезд и доставят в Брагг на металлургический комбинат Гершталей.

Артур приветственно кивнул рабочим и привычно поправил плащ, скрывая левую руку.

Из весовой неподалеку вынырнул Беньямин Ягель, управляющий шахты. Завидев хозяина, он заторопился к нему и, сияя широчайшей улыбкой, отвесил поклон.

— Добрый вечер, господин Гершталь! Вы как нельзя вовремя! Я только что отправил вам срочное письмо с курьером, но вы прибыли куда раньше, чем я мог надеяться.

Артур заметно удивился: если речь шла о курьерской доставке, дело должно было быть действительно серьезным. В противном случае, учитывая плачевное положение предприятия, тратить лишние деньги было бы расточительством.

— Здравствуйте, Беньямин. К чему такая спешка? — осторожно спросил он. — Что-то случилось?

— О, еще как случилось!

— Так не томите же.

— Если скажу, вы мне не поверите. Пойдемте скорее, и вы увидите все сами.

Скрипучая вагонетка доставила всех троих к месту, где начинался боковой отнорок. Недавно проложенный тоннель был не больше двух метров в диаметре, но своды кое-где уже успели укрепить деревянными подпорками. Из темноты доносился перестук кайла и негромкий скрип. Когда посетители подошли ближе, скрип стал отчетливее, а затем послышался голос:

— Это кто там?

Из темноты показалась тачка, доверху наполненная пустой породой.

— Вилли, ты что ли? — пробасила тачка, подбираясь все ближе. — И кто это с тобой?

— Брай? — несколько неуверенно отозвался управляющий.

Из-за каменной кучи показалось чумазое бородатое лицо гнома-рабочего.

— А, господин Ягель! — он перевел взгляд. — И господин Гершталь, здравствуй, не признал тебя[3] сразу.

— Богатым буду, — выдавил из себя улыбку тот.

— Что верно, то верно. Вот уж свезло вам.

Шахтер многозначительно подмигнул, взялся за тачку и, весело насвистывая, поволок ее к отвалу. Артур проводил его недоуменным взглядом.

Электричество в эту часть шахты еще не провели, и управляющий, держась впереди, освещал путь переносным фонарем. Тоннель плавно изгибался, и за очередным поворотом Артур с Дином вдруг увидели мягкое свечение. Звон стали о камень стал громче, и скоро они оказались в широком тупике, залитом струящимся из пролома в скале холодным светом.

Беньямин погасил фонарь и тихо произнес:

— Полюбуйтесь, господин.

Артур подошел ближе и ахнул.

Зрелище, надо признать, было потрясающее. Размеры полости трудно было определить на глаз, но вся она была покрыта россыпью фосфоресцирующих кристаллов. Он словно заглянул внутрь исполинской жеоды.

— Третья бригада нашла это, когда разрабатывала новый горизонт, — продолжил Ягель. — О таком мы и мечтать не могли.

— Это что, аргиат? — изумленно уточнил Дин.

— Именно! Причем огромное месторождение. Сами же видите, тут все сияет, как в храме Исконных в День Благодарения[4].

— Вижу, — кивнул Гершталь. — Кто еще об этом знает?

— Я приказал шахтерам помалкивать, но шила, как говорится, в мешке не утаишь. Со дня на день к нам заявятся репортеры.

Разумеется, журналисты не могли не заявиться: как и сказал управляющий, такая удача была поистине неслыханной.

В Гармонии аргиат считался источником самой жизни. Как гласят легенды, Исконные сотворили мир с помощью Арги — огромного кристалла, который затем разлетелся на осколки, образовав редкие месторождения. Долгое время до них никому не было дела. Но с развитием науки гномы заметили, что под воздействием магнита аргиат выделяет огромное количество тепла, что сделало его идеальным источником энергии. Во всех сложных механизмах, будь то пароходы, пузырестаты[5], поезда или электростанции, использовались паровые двигатели, работающие на аргиате. Каждый из таких камней исправно служил до двухсот лет. Но неумолимый технический прогресс обусловливал неизменно растущий спрос, а значит, открытое месторождение сулило своему владельцу заоблачные доходы на многие годы вперед.

Чтобы воспользоваться новыми возможностями, нужно было в корне изменить сам подход к работе предприятия. Беньямин Ягель подробно изложил свои соображения относительно дальнейшей разработки шахты, расширения добычи и найма новых рабочих. Воодушевленный счастливой находкой, управляющий перескакивал с одной темы на другую и, казалось, уже мысленно перестраивал все хозяйство под новые задачи.

Артур внимательно выслушал его и пообещал принять необходимые меры в ближайшие дни. Предстоящая реорганизация требовала существенных финансовых вливаний, но теперь, когда он перестал быть нищим просителем с протянутой рукой, получение кредита было лишь вопросом времени. Впервые за многие годы речь шла не о том, где взять деньги, а о том, как ими распорядиться.

Закончив обсуждение рабочих вопросов, господин Ягель поднял оставленный в стороне фонарь и направился к выходу. Артур в последний раз посмотрел на мерцающую в глубине шахты жилу аргиата и двинулся следом.

Выйдя на погрузочную платформу, управляющий помог хозяину сесть в карету, почтительно поклонился на прощание и скрылся в темном проеме. Несколько рабочих, задержавшихся у вагонеток, проводили Гершталя оживленными взглядами.

Щелкнул кнут, драгги встрепенулись, и экипаж медленно покатился вниз по горной дороге.

— Теперь ваша мачеха умрет от зависти! — злорадно воскликнул Дин, как только они отъехали от погрузочной площадки.

— Как бы мне самому не умереть от ее зависти, — мрачно ответил Артур. — Слухи дойдут до нее очень быстро. И боюсь, меня ждет новое судебное разбирательство.

— Флаг ей в... руки! Эта старая… щука только зубы обломает!

Артур ничего не ответил. Он был уверен, что как только Илона Гершталь узнает о случившемся, она тут же вспомнит прошлогоднее заседание в Доме Справедливости Сагварды. То самое, на котором она добровольно отказалась от «Синего агата». Тогда истощенная шахта была скорее обузой, а потому не представляла для мачехи интереса. Теперь же все было иначе.

Артур Гершталь, 19 августа 1574 года

Дом Справедливости на сагвардийской площади Винфора — величественное здание с портиком, обрамленным массивными колоннами, — был переполнен. В коридорах толпились просители и адвокаты, подсудимые и охранники, слушатели и чиновники — словно вся городская суета собралась под одной крышей.

— Легок на помине, — бросила Илона, едва завидев пасынка.

— Здравствуйте, матушка. Надеюсь, вы в добром здравии, — холодно ответил Артур и повернулся к своему сводному брату. — Привет, Драган.

Казалось, сам воздух в душном коридоре, в котором собрались осиротевшие члены семьи Гершталей, был пронизан взаимной неприязнью. Слушание было назначено на полдень, однако секретарь с фальшивым прискорбием сообщил, что предыдущее заседание еще не окончено, а потому придется подождать.

Драган тут же плюхнулся на освободившийся стул у окна и уставился вдаль одурманенным взглядом. Илона встала рядом, с интересом прислушиваясь к разговорам. Не желая мозолить ей глаза и провоцировать очередную ссору, Артур прошел в зал заседаний, примостился на краешке скамьи и осмотрелся.

Высокий сводчатый потолок и узкие витражные окна выдавали почтенный возраст Дома Справедливости Сагварды, которому было уже более пятисот лет. Сквозь цветное стекло проникал приглушенный свет, ложась на истертый тысячами деревянных подошв паркет и беленные известью стены. Небольшой прямоугольный зал был устроен просто. В задней части располагались четыре ряда скамей, на одной из которых устроился Артур. Сразу за местами для слушателей стояли два длинных стола для сторон. За правым, на стороне истца, сидел мужчина в потрепанном пальто, а за левым — щуплая блондинка лет тридцати пяти. Еще дальше, на возвышении, располагалась судейская кафедра, а рядом находилось место секретаря.

На нового слушателя никто не обратил внимания: большинство заседаний в Гармонии были открытыми, и на них мог присутствовать любой желающий. Адвокат ответчицы продолжал монотонно излагать свою позицию, адвокат истца рассеянно слушал, периодически делая пометки в блокноте. По-настоящему вовлеченным в процесс, казалось, был лишь судья Луи Юстин — статный пожилой мужчина с суровым выражением лица и пронзительным взглядом светлых глаз. Он внимательно следил за речью защитника, то и дело хмурясь.

Артур заметил, что левая кисть судьи, лежащая на папке с делом, тремя пальцами выстукивает раздраженную дробь. Она отдавалась едва слышным дребезжанием в стоящих на столе старинных латунных весах, и висящие на изящных цепочках чашечки еле заметно покачивались. Подобные украшения нередко стояли на столах служителей правосудия, однако здешний экземпляр отличался особым изяществом. Стойку оплетала тонкая виноградная лоза, а на массивном квадратном основании было выгравировано некое изречение. Артур попытался его прочесть, но не разобрал из-за большого расстояния.

— … с учетом вышесказанного, Ваша Справедливость, я прошу отказать в удовлетворении иска, — резюмировал наконец адвокат ответчицы.

Судья коротко кивнул. По его лицу невозможно было понять, убедили ли его доводы защиты.

— Суд отправляется в совещательную комнату для вынесения решения.

Господин Юстин собрал документы и неторопливо скрылся за дверью. В комнате повисла тишина, которую нарушал лишь голос ответчицы, нервно нашептывавшей что-то своему адвокату. Противная сторона хранила спокойное молчание.

Ожидание затянулось почти на полчаса. Когда господин Юстин вновь появился в зале, разговоры мгновенно стихли. Заняв место за кафедрой, он раскрыл папку, украшенную тисненым трикветром[6] Исконных, и приступил к оглашению решения.

По мере чтения лицо ответчицы становилось все мрачнее. Дело она проиграла: все требования ее оппонента были удовлетворены.

— Это несправедливо! — не выдержала она.

— Справедливость редко выглядит так, как нам хотелось бы, — невозмутимо заметил господин Юстин.

— Это мы еще посмотрим!

Резко подскочив со своего места, женщина ринулась прочь, яростно стуча каблуками. Господин Юстин проводил ее мимолетной усмешкой и, повернувшись к истцу, шутливо заметил:

— Видимо, ваша бывшая жена из тех, кто считает, что правосудие, как платье, можно подогнать по фигуре.

— К счастью, вы придерживаетесь иного мнения. Отрадно сознавать, что закон все еще что-то значит.

— По крайней мере, пока я жив.

Мужчина почтительно поклонился и в сопровождении своего защитника покинул зал заседаний.

Когда помощник пригласил следующих просителей, Артур вышел из слушательской части и занял освободившееся место истца.

— Господин Артур Гершталь? — уточнил господин Юстин.

— Да, Ваша Справедливость.

В зал вошла Илона. Драган привычно трусил следом за ней. Проходя мимо, мачеха окатила пасынка недовольным взглядом и молча опустилась на место ответчицы.

— Госпожа Илона Гершталь? — судья поднял глаза на мачеху, и та кивнула. — А этот молодой человек?

— Мой сын Драган.

— Что ж, поскольку все наследники на месте, мы можем приступать.

По сути дело было пустяковым. Старый Кодекс Справедливости предписывал простой порядок раздела наследства. Самый младший из наследников должен был разбить имущество на несколько примерно равноценных частей, после чего остальные выбирали себе долю по старшинству. Тому же, кто занимался разделом, доставалось то, что оставалось последним. Поэтому любой разумный человек старался делить имущество как можно честнее: иначе ему самому могла достаться худшая часть.

Адам Гершталь, отец Артура, пятнадцать долгих лет сражался с последствиями апоплексического удара, перенесенного незадолго до Третьей войны, и в конце концов пал одной из многих жертв мокротки[7], оставив после себя немалое состояние. Изначально он владел лишь металлургическим комбинатом и небольшим домом в Брагге. Затем, после смерти своей первой супруги Морен Кварц, матери Артура, он унаследовал шахту «Синий агат» в Черногорне — старое предприятие, принадлежавшее семье Кварц на протяжении нескольких поколений. Во втором браке с Илоной Гершталь были приобретены особняк в Сагварде, роскошная загородная вилла «Лето» на Золотом берегу и парфюмерная компания «Бриз» с сетью магазинов в Винсаре, которую он в свое время подарил молодой жене, чтобы та проводила время с толком и имела собственный доход.

Под чутким руководством матери Драган поделил все это имущество, а когда Артур заявил права на промышленные предприятия и отцовский дом в провинциальном захолустье, мачеха с легким сердцем согласилась с его выбором. Далее оставалось лишь придать достигнутой договоренности законную силу.

Господин Юстин еще раз сверился с представленными документами, уточнил оценочную стоимость имущества и задал несколько формальных вопросов. Убедившись, что порядок раздела соблюден и ни одна из сторон не имеет возражений, он сделал короткую пометку, отложил перо и поднял взгляд на присутствующих.

— Суд утверждает предварительное решение наследников. Господин Артур Гершталь получает право собственности на шахту «Синий агат», металлургический комбинат и дом номер три в Карьерном переулке в городе Брагг. Господин Драган Гершталь унаследует виллу «Лето», а госпожа Илона Гершталь остается владелицей парфюмерной компании «Бриз» и дома номер пятнадцать на Ломаной улице в Сагварде.

Господин Юстин звучно стукнул судейским молотком. Дело было закрыто — жаль только, что всего на один год.

Артур Гершталь, 21 сентября 1575 года

Карета по-прежнему плавно покачивалась на горной дороге. Артур откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. До Ардиса оставалось совсем немного, а значит, можно было успеть на вечерний поезд до Брагга.

— Что-то не так, господин? — осторожно спросил Дин. — Вы хмуритесь всю дорогу. Неужели ваша мачеха настолько опасна?

Артур молча отбросил полу плаща и посмотрел на свою усохшую левую руку — страшный след Третьей войны, в которой ему довелось участвовать. С тех пор он так и не смог свыкнуться с увечьем и делал все возможное, чтобы скрывать его от посторонних глаз. Но люди, знавшие Артура достаточно близко, прекрасно понимали, насколько беззащитным сделала его эта травма.

— Я вынужден ее остерегаться. Если Илона решит действовать, то вряд ли пойдет в суд с заведомо проигрышным иском. Куда проще нанять нескольких головорезов, которые легко устранят однорукого калеку вроде меня.

— Разве она на это способна? — нахмурился Дин.

— Тебе ли не знать, что ради денег или из мести она способна на все. К тому же моя мачеха сначала действует и лишь затем задумывается о последствиях.

— Но ведь нанять убийц не так просто. Для этого нужны связи.

— Они у нее есть. Ее парфюмерная компания предлагает не только духи и масла, но и другие товары, которые можно нюхать, а также жевать, курить, колоть и капать в глаза. Вести подобный бизнес без связей в криминальном мире невозможно, а значит ей не придется долго искать исполнителей. Поэтому мне нужны охранники. И сегодня же.

Дальнейший путь прошел в напряженном молчании. В конце концов Артур совладал с тревогой и успокоил себя тем, что у него есть небольшая фора, прежде чем мачеха узнает новости и перейдет к решительным действиям.

Сразу по возвращении в Брагг Артур отправился на площадь Единства, где находилось одно из охранных агентств, носившее простое название «Эрден Камнемет и сыновья». Господин Камнемет оказался рослым орком лет пятидесяти. Он внимательно выслушал посетителя и заверил, что его сыновья Хаган и Тумур почтут за честь служить уважаемому господину и могут приступить к работе, когда тот пожелает. Спустя полчаса Артур уладил формальности, выписал чек, откланялся и приказал кучеру править к Карьерному переулку.

Вскоре карета подъехала к небольшому двухэтажному зданию из коричневого кирпича, втиснутому между другими такими же скромными постройками. Места здесь было немного, но этот тесный угол был для Артура настоящим убежищем, в котором всегда царили спокойствие и уют. Эта особая атмосфера была всецело заслугой верных слуг: самого Дина, его строптивой сестры Сэмми, выполнявшей обязанности горничной, и их матери, экономки госпожи Келни, которая относилась к господину почти так же трепетно, как к собственным детям.

Едва экипаж остановился у входа, из дома донесся приглушенный молодой голос:

— Ма! Они здесь!

Через минуту на пороге показалась невысокая крепко сбитая женщина средних лет в темном платье и чистом переднике. Тронутые сединой волосы были собраны в узел на затылке, а тень улыбки на строгом лице и сияющие глаза выдавали радость от встречи. Позади, почти на голову возвышаясь над материнской макушкой, маячила Сэмми, миловидная сероглазая девушка с выбивающимися из-под косынки непослушными русыми локонами.

— Наконец-то! И где вас только носит? — проворчала она, когда Артур и Дин поднялись на крыльцо. — Ужин давно остыл.

— Саманта, не хами! — одернула ее мать. — Полагаю, у задержки были серьезные причины.

— Конечно, — пробубнила та, не желая сдаваться. — Будто когда-то было иначе. Это вам не перины взбивать! В одиночку, между прочим.

Она недовольно покосилась на брата, но тот мастерски увел разговор в сторону:

— Не порть господину Гершталю вечер. Сегодня у нас праздник.

Сэмми презрительно фыркнула, удалилась на кухню и вместе с матерью стала расставлять тарелки и приборы. Артур поднялся к себе в комнату, где Дин помог ему переодеться и сменить запыленный дорожный костюм на мягкую домашнюю рубашку и удобные штаны.

Вскоре снизу донесся язвительный голосок:

— Всех любителей перестоявшего рагу по-вильдевальдски прошу к столу!

Артур спустился и с удовольствием принялся уплетать разогретый на скорую руку ужин, пока Дин, не жалея красок, пересказывал сестре с матерью главную новость сегодняшней поездки и предрекал хозяину немыслимое богатство. В тесной столовой давно не царило такого оживления. Даже скромная еда сегодня казалась вкуснее обычного.

Позже, когда уже стемнело, в дверь позвонили. Артур поспешил ко входу и впустил своих новых охранников. Двое рослых орков заняли почти весь дверной проем. Их тяжелые сапоги оставили на коврике следы дорожной грязи, а широкие плечи едва не задевали косяки.

Служанки встретили грозных мордоворотов перепуганными взглядами.

— Зачем они вам? — спросила госпожа Келни, после того как орки отправились на «изучение особняка».

— Это вынужденные меры защиты. Боюсь, отныне мне придется жить в обществе этих господ. А вам придется смириться с их присутствием.

Экономка встревоженно охнула и удалилась. Артур проводил ее взглядом и невольно усмехнулся. В какой-то мере ему тоже хотелось бы, чтобы все было как раньше. Но ради открывшихся возможностей можно было смириться со многим.

Поднявшись в кабинет, Артур обнаружил, что охранники уже ждут его в коридоре. Один из них любезно открыл дверь и остался снаружи, а второй вошел следом и встал у входа.

— Присаживайтесь на диван для посетителей, — обратился к нему Гершталь. — Совершенно не обязательно нести службу стоя.

— Благодарю, господин.

Артур устроился за рабочим столом, взглянул в висевшее на стене зеркало в поистрепавшейся раме, а затем впервые за долгое время улыбнулся своему отражению: кажется, жизнь наконец стала налаживаться.

[1] Драгг — крупный всеядный ящер, измельчавший потомок рокотозавра, одного из ужасов Темных времен. Как и их древние предки, драгги перемещаются на задних конечностях и используют для балансировки крупный мясистый хвост. Благодаря отличной восприимчивости к дрессуре они стали основной тягловой силой в Гармонии. Массивные когти на нижних конечностях позволяют им легко подниматься и спускаться по покатым дорогам. Запряженный тройкой драггов экипаж на ровной местности способен развивать скорость до 40 км/ч.

[2] Создатели Гармонии, которых называют Исконными, были высокоразвитыми существами и отличались очень грамотной и чистой речью. Сотворив все существующие расы, они передали им свой язык, в котором практически не было ругательств. Однако за полторы тысячи лет он развился до появления отдельных диалектов, обогатился жаргонизмами, сленгом и даже бранными словами. Используемые ругательства относительно безобидны, но все равно считаются непристойными.

[3] По древней традиции гномы обращаются ко всем на «ты», поскольку Неро Райнер учил своих детей говорить с любым собеседником без подобострастия и раболепия. Другие расы давно привыкли к этой особенности и перестали воспринимать ее как невежливость.

[4] День Благодарения — религиозный праздник, посвященный чествованию Исконных.

[5] Пузырестат — летательный аппарат, изобретенный Меньером Бастиста. Представляет собой деревянную гондолу, подвешенную к огромному кожаному шару, внутренняя часть которого разделена на три неравных секции. Центральная и самая крупная секция наполнена легким газом, который обеспечивает нулевую плавучесть. Для взлета более мелкие боковые секции заполняют горячим воздухом, подаваемым через оборудованные нагревателями насосы, а для приземления воздух выпускают в атмосферу. Управление осуществляется с помощью пропеллеров на паровой тяге.

[6] Трикветр или трилистник — нарисованный одной линией символ, образующий три симметричных лепестка с тремя самопересечениями. Происхождение этого знака туманно. Известно лишь то, что его ввели в обиход сами Исконные, и он встречается на всех оставленных ими документах. В современном мире используется на официальных бумагах как знак, напоминающий о том, что правосудие, закон и порядок священны и восходят к самим творцам. Трикветр также венчает шпили храмов и используется в религиозной культуре как символ бесконечности и перерождения. Жители Гармонии осеняют себя трикветром Исконных в знак почтения к создателям и верят в то, что этот жест способен даровать защиту и покой.

[7] Мокротка, или полиорганный парахлит — вирусное заболевание, которое вызывает жар, насморк, кашель, а иногда потерю вкуса и обоняния. Болезнь особенно опасна для пожилых людей. Вирус поражает легкие, сосуды и нервную систему, вызывая тяжелые последствия и обостряя существующие заболевания. Происхождение мокротки осталось невыясненным. Считается, что первыми жертвами стали ульфары, которые заразились от лесных волков, после чего болезнь перекинулась на эккиманов, а затем и на людей (остальные расы к ней не восприимчивы). Первые случаи заражения были зарегистрированы в 1572 году, и вскоре после этого в Гармонии разбушевалась пандемия. Вакцина была найдена на удивление быстро, однако болезнь успела свести в могилу сотни тысяч жителей.

Чужой берег

Тайна исчезновения «Милостивой Милены» наконец раскрыта.

Напомним, что этот торговый корабль, вышедший из Сенсиара 14 марта текущего года и следовавший в Пасадеру, так и не прибыл в порт назначения. Многочисленные обращения, направленные Торговой лигой и членами семей исчезнувших моряков в местную полицию и в Центральное морское управление, остались без ответа, а поисковые работы так и не были организованы. И тем большей была радость безутешных родственников, когда члены экипажа, считавшиеся пропавшими без вести, внезапно объявились.

По их рассказам, судно попало в жестокий шторм и потерпело крушение близ берегов Калу. Этот небольшой остров, затерянный во Внешнем океане между эккиманской префектурой Вильд и Рифовым Кольцом, находится вдали от транспортных маршрутов и населен вольными орками, которые, как известно, сторонятся других рас и ведут замкнутое существование. Тем не менее они приняли выживших членов команды и предоставили им приют до прибытия ближайшего торгового судна. Им оказалась аргинтина[8] «Красотка Марго», которая вернула моряков домой.

«Окуляр», 26 сентября 1574 года

Крун Ломонос, 18 октября 1574 года

Из засидки открывался вид на затянутое вечерней дымкой море в рамке из усыпанных золотыми листьями ветвей. Прочное дощатое сооружение располагалось на внушительной высоте над одной из звериных троп. Внутри затаился молодой охотник. Его звали Крун. Уложенные в косу густые черные волосы, красноватая кожа, высокий лоб, массивный нос и большие острые клыки сразу выдавали в нем орка. Единственным, что отличало его от большинства соплеменников, был зеленый цвет глаз. Поверх легкого доспеха был накинут кожаный плащ.

Крун лежал на дощатом настиле, опершись на локти и сжимая в руках ружье — подарок матери на совершеннолетие. Поглядывая вниз, он размышлял о том, что часами лежать в одной позе, не шевелясь, способны далеко не все. К этому идеально приспособлены орки и оборотни, наделенные врожденной стойкостью к лишениям. И те, и другие безмятежно спят на каменистой земле, не жалуясь на затекшие мышцы и суставы. Люди же слишком непоседливы: им обязательно нужно потянуться, почесаться или перелечь. Уже через десять минут безделья человеку становится скучно, и он отвлекается, тогда как лежащий в засидке орк внимательно следит за тем, что происходит вокруг. Он не всполошится, заслышав хруст валежника, и не станет судорожно хвататься за отложенное в сторону оружие — каждую секунду он готов действовать, не выдаст себя лишним движением, и как только цель окажется в пределах верного выстрела, она будет обречена.

На тропе показалась кабаниха, за которой семенили поросята. Крун позволил им пройти мимо: когда-нибудь придет и их черед. Следом за выводком брел матерый вепрь — крупный, свирепый и явно переживший не один охотничий сезон. Именно такой зверь и был ему нужен.

Секач двигался осторожно, как будто подозревая об опасности. Улучив момент, когда он, осматриваясь по сторонам, повернул голову, Крун всадил пулю в удобно обнажившуюся складку кожи на шее. Напуганные выстрелом подсвинки и самка тут же бросились наутек. Подранок надсадно завизжал и рванул через подлесок, но опыт подсказывал, что далеко ему не уйти.

Спустившись из засидки, Крун отправился по следу и вскоре обнаружил тушу в неглубоком овражке у облепленного грибами пня. Взвалив ее на волокуши, он зашагал домой.

У опушки ему повстречался Джавад Медонос. Мальчишка лишь недавно получил право носить оружие и сегодня впервые испытывал себя по-настоящему. Однако пара тощих зайцев на плече и понурый вид красноречиво говорили о том, что день не задался.

— Привет, Джавад. Как охота?

Тот выругался сквозь зубы.

— Была бы получше, если бы не треклятый хоронарь[9]. Я подстрелил упитанную овцу у болот, а она рванула прочь и угодила прямо ему в пасть. Я и глазом моргнуть не успел, как ее не стало. Пришлось довольствоваться этими, — кивнул он на зайцев.

— Страшное дело, — с понимающим видом согласился Крун. — Раньше хоронари только мелочь ели, вроде крыс и белок, а сейчас перешли на дичь покрупнее. Того и гляди, скоро за кабанов возьмутся.

Будь орки способны краснеть, Джавад наверняка залился бы краской. Крун усмехнулся и похлопал его по плечу.

— Со своей первой охоты я вернулся с тощей уткой. Лучше плохая добыча, чем хорошая байка.

Джавад буркнул что-то себе под нос и зашагал дальше. Крун снова взялся за волокуши и двинулся следом.

Дорога домой заняла чуть больше часа. За кромкой леса расстилались выгоревшие на солнце луга долины Улура. Вдалеке, в одной из речных излучин, виднелась Харна. Справа поднимались невысокие холмы, а далеко за Внешним океаном смутно угадывались Рифовые горы, окутанные голубоватой дымкой. Слева возвышался когтистый кряж, разделявший Калу надвое. По ту сторону лежали поля Гераша, а еще дальше, на восточном берегу — городок рыбаков Нереш.

Подойдя ближе, любопытный путник обратил бы внимание на необычный облик Харны. Город представлял собой семь концентрических кругов, образованных неказистыми каменными зданиями. Центральная площадь по старой традиции называлась Ареной. Это название вольные орки позаимствовали у своих собратьев, состоящих на государственной службе. В гарнизонах центральная площадь служит местом для учений: здесь проводят тренировки по кулачному бою, состязания на мечах и копьях, а также стрельбы. За это ее и называют Ареной. Вокруг нее кольцами располагаются остальные постройки. Ближе всего находятся казармы и арсеналы, дальше — склады и мастерские. Подобное устройство позволяет быстро собирать гарнизон по тревоге и не тратить время на лишние перемещения во время учений.

Не будучи искусны в градостроительстве, вольные орки воспроизвели то, что было им знакомо, но кроме характерной застройки и традиционного названия центральной площади Харна не имела с государственными гарнизонами ничего общего. То, что по старой памяти называлось Ареной, на деле было рынком и местом проведения общих собраний и праздников. Вместо арсеналов и казарм главную площадь окружали склады с продовольствием, за которыми следовали огороды, коптильни и мастерские.

Со временем исчезла и другая важная черта гарнизонного уклада — постоянные военные учения. В первые полвека после колонизации острова вольные орки не оставляли привычных им тренировок, готовясь отражать возможные нападения, но история показала, что эти опасения были напрасны. Ближайшая префектура Вильд, прилегающая к этой части Внешнего океана, была населена оборотнями, которые побаивались орков и предпочитали разбойничать на большой земле. Другие префектуры располагались далеко, и им не было дела до забытого Исконными острова. Единственными, кого стоило опасаться, были пираты и контрабандисты, но и они обходили этот край стороной, зная, что здесь нечем поживиться. Поэтому местные жители в конце концов забросили учения и решили, что для обороны будет достаточно хорошего владения арбалетами и ружьями. К тому же после отгремевшей пятнадцать лет назад Третьей войны население Калу сильно приросло беженцами, которые укрепили защиту острова и дали начало очередному витку в его истории.

Среди этих новых поселенцев был и Крун. Детство он провел в крупном человеческом городе Пасадера — административном центре префектуры Саде. Его родители служили в тамошнем военном гарнизоне. Там же они и познакомились, и эта история была в некоторой степени анекдотичной.

Они встретились в кожевенной мастерской, где работала Иве и куда молодой Джаргал приходил чинить вещи. Поначалу все ограничивалось любезными разговорами, но затем Иве заметила, что статный зеленоглазый красавец стал подозрительно часто обращаться за ее услугами. Однажды, проходя мимо казарм, она увидела, как он, стоя вполоборота, нещадно пинал ни в чем не повинный камень. Когда вечером того же дня Джаргал принес на починку «внезапно» прохудившийся сапог, Иве поняла, что ее поклонник настроен крайне решительно. Союз воина и ремесленницы, олицетворяющий единство фронта и тыла, был по орочьим меркам идеальным, и пара быстро сыграла свадьбу.

Совместная жизнь показала, что Джаргал имел непростой характер. Привыкший к тому, что все строится на исполнении приказов, он воспринимал семью как своего рода личный взвод и не стеснялся командовать женой, а позднее и сыном. Подобное поведение среди гарнизонных орков не считалось чем-то необычным, однако даже по их меркам Джаргал порой заходил слишком далеко. Еще больше Иве беспокоили его чрезмерная прямолинейность, категорическое неприятие компромиссов и старомодные понятия о долге и воинской чести, укорененные настолько прочно, что в конце концов она отчаялась с ними бороться и с содроганием думала о том, что наивный героизм однажды сведет ее мужа в могилу.

По злой иронии судьба норовит подбрасывать нам то, чего мы боимся больше всего, и страхам Иве, к сожалению, было суждено сбыться. Когда Круну было четырнадцать, грянула Третья война. Призванный под ружье Джаргал не вернулся с нее, погибнув в сражениях за Сагварду. По рассказам выживших сослуживцев, во время очередной атаки оборотней он вместе с другими смельчаками вызвался прикрывать отступление и сложил голову, выигрывая время для отхода основных войск.

Осыпанная почестями молодая вдова была безутешна. Выслушивая оды своему мужу, она говорила всем, что гордится его подвигом, но на самом деле горько сожалела, что отпустила его — и понимала, что не могла не отпустить. Такова судьба воина: кто служит мечом, тот должен быть готов от меча умереть.

Крун же, подогреваемый рассказами об отцовской доблести, с головой ушел в обучение военному делу. Он с юных лет проявлял интерес к тренировкам, а в послевоенные годы взялся за них с удвоенным усердием. Всем, кто был готов слушать, он рассказывал, что намерен стать не менее достойным воином, чем Джаргал Ломонос. Это давало военачальникам основания возлагать на него большие надежды — и погружало в тяжелые мысли Иве, которая меньше всего на свете желала сыну участи военного.

Не дожидаясь его двадцатипятилетия — возраста, когда орк становился совершеннолетним[10] и подлежал призыву, — она поступила так, как поступали до нее все, кто не желал иметь дело с военной службой. Презрев героическую память мужа и не считаясь с яростными протестами Круна, которому на тот момент исполнился двадцать один год, она собрала вещи и вместе с другими новоявленными вольными орками взошла в Пасадере на потрепанный всеми ветрами барк, капитан которого, тоже бывший военный, за скромную плату согласился переправить беглецов на любой остров по их выбору. После обсуждения большинство проголосовало за Калу: он был достаточно обжитым, чтобы начать новую жизнь без лишних трудностей, и в то же время находился достаточно далеко от оживленных морских путей.

Пятидневное путешествие прошло без происшествий. По приезде встал вопрос о выборе города для поселения. Поскольку Иве никогда не работала в поле и ничего не смыслила в рыбацком деле, поселок хлебопашцев Гераш и город рыбаков Нереш отпали, и они с Круном оказались в Харне.

Поначалу они, как и все вновь прибывшие вольные орки, поселились на самой окраине — на Седьмой улице. Свой дом Крун и Иве, можно сказать, возводили сами — точнее, вместе с двумя другими семьями принимали в этом посильное участие под руководством умелых мастеров. По старой традиции вольные орки строили двух- и трехэтажные дома, разделенные на несколько секций с отдельными входами. Фундамент и стены складывали из камня, а перекрытия и крышу делали деревянными. Такая конструкция позволяла снизить опасность пожаров, а древняя культура совместного проживания нескольких семей под одной крышей позволяла быстро строить новое жилье общими усилиями, затрачивая при этом гораздо меньше ресурсов.

Обустроившись на новом месте, Иве занялась привычной для себя работой: ремонтом оружия и пошивом сапог, плащей и кожаной брони, быстро снискав славу прирожденного мастера своего дела. К пятидесяти годам она вновь ощутила себя уважаемой, успешной и по-прежнему красивой женщиной. Не прошло и трех лет после переезда, как Иве снова вышла замуж. Ее избранником стал врачеватель Оюн Сыровар, сын одного из старейшин, что лишь укрепило ее положение на острове. А когда родились близнецы Унгар и Улар, она вновь почувствовала себя счастливой.

Крун отнесся к новому браку матери с пониманием — он не мог винить ее за желание и возможность вести полноценную жизнь. Он любил своих единоутробных братьев, а с отчимом держался уважительно, но холодно, несмотря на все его попытки наладить доверительные отношения. Оюн был слишком не похож на отца, и если мать это привлекало, то Круна, наоборот, отталкивало.

После брака Иве перебралась к мужу, который унаследовал половину просторного, но весьма старого двухэтажного дома на Второй улице. Крун занял одну из двух комнат под крышей, а мать, отчим и близнецы расположились на первом этаже.

Тихая спокойная жизнь на Калу совершенно устраивала Иве. Здесь она нашла именно то, чего хотела: место, в котором ее сыну уже не суждено было стать воином. К сожалению, сам Крун этого счастья не разделял. Когда выдавался свободный вечер, он часто поднимался на холм на берегу Улура и предавался мечтам, мысленно преодолевая раскинувшуюся на сотни километров водную гладь и возвращаясь на шумные улицы Пасадеры. В эти редкие моменты он был по-настоящему счастлив.

Для тех, кто покинул государственную службу, дороги назад уже не существовало. Военная карьера для них была закрыта навсегда, а возвращение в гарнизон было невозможным. При этом действовал утвержденный молчаливым согласием всех сторон принцип: правительство снимало с себя ответственность за безопасность и благосостояние орков, а те отказывались от предлагаемых привилегий.

Привилегии эти были весьма обширными и разнообразными. Так, военный остров Пасадеры, как и любой другой орочий гарнизон, был обустроен по последнему слову техники и имел все удобства, достойные уважаемых стражей государства. Горячая вода, ватерклозеты, канализация и механизированные прачечные, доступные лишь наиболее зажиточным слоям общества, были для несущих службу орков приятной обыденностью. Крун припоминал, что штаб его гарнизона был одним из первых мест в Пасадере, где появился телефон — последняя на то время разработка гномов, которая в предшествующие Третьей войне годы была дорогостоящей диковинкой. Кроме того, военные имели финансируемый за казенный счет доступ ко всем городским увеселениям — от приезжавшего несколько раз в год цирка и кино до театров и фестивалей.

По сравнению с этими благами Калу казался отброшенным назад в развитии на добрую сотню лет. Крун не назвал бы здешние условия жизни невыносимыми или чрезмерно обременительными, но они заметно уступали тому уровню удобства, к которому он привык в юности.

Из-за этой тоски по прошлому Крун так и не сумел по-настоящему прижиться на Калу. Он почти всегда держался особняком, не проявлял особого интереса к делам Харны и даже толком не обзавелся друзьями, поддерживая общение лишь с несколькими охотниками.

Особенно заметно это было в личной жизни. В то время как у большинства молодых людей его возраста уже были отношения разной степени серьезности, Крун словно никого не замечал. Такое равнодушие крайне беспокоило Иве. Пытаясь помочь сыну влиться в общину, она упорно нахваливала Ургу Хребтомол, дочь мясника. Этот союз казался ей удачным не только потому, что девушка была недурна собой, но и потому, что ремесло ее семьи прекрасно дополняло бы охотничий промысел Круна и кожевенное дело самой Иве. Когда эта затея провалилась, она попробовала обратить внимание сына на Шиону Твердолоб, дочь кузнеца, однако и эта кандидатура была отвергнута не менее решительно.

Некоторое время Крун успешно отбивался от материнских попыток найти ему пару, но даже его отстраненность имела пределы, и в конце концов он нашел себе подругу. Его выбор пал на дочь гончара Амару Водонос. Иве не была в восторге, однако предпочла смириться, радуясь уже тому, что сын наконец перестал жить отшельником.

Отношения Круна и Амары нельзя было назвать по-настоящему близкими, и в том была исключительно его вина. Ему нравилось ее общество, и он вел себя обходительно, но совершенно не хотел связывать себя серьезными обязательствами. Их роман продолжался шесть лет, пока Амара не поставила вопрос ребром. Она не стремилась поскорее выйти замуж, но хотела прояснить свое положение. Подбирая как можно более мягкие слова, Крун дал понять, что женитьба не входит в его планы. После недолгих объяснений пара решила отказаться от планов на совместное будущее, сохранив прежнюю близость. Круна это полностью устраивало — не только потому, что он сохранял лицо, но и потому, что Амара была горяча в постели. Особенно хорошо ей удавался так называемый «поцелуй суккуба»[11], и не раз испытав это удовольствие, он не хотел от него отказываться.

Если Амара скрашивала Круну часы досуга, то главным его увлечением оставалась охота. Это занятие было уважаемым и почетным, поскольку с избытком покрывало потребности жителей в мясе, шкурах и коже, позволяя не только торговать с двумя другими поселками, но и сбывать излишки купцам.

Охота не была в Харне культом — скорее она задавала ритм жизни города, подчиненный смене сезонов. Весь год охотника был расписан наперед: он отлично знал, когда идти на кабанов или пушных зверей, а когда — на уток или глупырей[12]. Оставалось лишь следовать привычному распорядку и не плошать в стрельбе.

В этом отношении Крун ничем не отличался от остальных. Более того, охотничий промысел оставался тем немногим, что связывало его с общиной. Поэтому сегодняшний день был для него особенным не меньше, чем для остальных жителей Харны. В городе отмечали День охотника, главным его событием которого традиционно считалось состязание охотников. И Круну было чем похвастаться.

Обычно тихий город сегодня гудел, как улей: шум готовящегося праздника разносился далеко по округе. Почти дойдя до ворот, Крун спрятал волокуши в кустах у дороги, молодцевато закинул кабана на плечо и проделал остаток пути, с успехом изображая не знающего устали силача.

За массивным бревенчатым частоколом, который служил городской стеной, его встретила толпа детей.

— Ты что, тащил его на себе от самого леса? — послышался сзади удивленный голосок.

Крун обернулся и заговорщицки подмигнул.

— Конечно.

— Да врет он все! — фыркнул кто-то из орчат. — Такой кабан килограммов шестьдесят весит.

— Разве? А по-моему, он легкий, как пушинка. Хочешь подержать?

Дети расхохотались. Желающих, разумеется, не нашлось, и Крун отправился к Арене.

В одном из мясных складов на площади расположилась коллегия оценщиков во главе со старшей охотницей Бадрой Мутноглаз. Они осматривали и взвешивали добычу, а результаты заносили в реестр, чтобы позже на основании этих записей огласить победителей состязания.

На Круна обратили внимание еще на подходе: не заметить рослого орка, несущего на плече матерого секача, было невозможно. Амара, помогавшая другим женщинам готовить еду и накрывать столы на центральной площади, встретила его приветливой улыбкой. Под одобрительные возгласы он вошел в склад и с гордостью уложил тушу на весы.

Бадра Мутноглаз придирчиво изучила тушу, отыскивая следы попаданий, и осталась довольна увиденным. Выстрел, очевидно, был всего один — чистый и смертельный. В Харне такая меткость ценилась ничуть не меньше, чем размер добычи, и нередко решала исход охотничьего состязания.

Вернувшись домой, Крун застал привычную картину: мать хлопотала на кухне, а близнецы возились в своей комнате. Поприветствовав всех троих, он оставил в прихожей одежду и снаряжение и отправился на реку купаться. Ему не терпелось освежиться и смыть с себя жир, которым охотники маскировали свой запах, чтобы не спугнуть дичь.

Миновав городской частокол, он направился к тихой заводи неподалеку. К тому времени уже начало темнеть, и на реке было почти пусто. Хорошенько вымывшись, Крун успел вернуться на площадь как раз к оглашению результатов.

Как и следовало ожидать, его объявили одним из победителей и под рукоплескания пригласили за щедро уставленный центральный стол, во главе которого восседали старейшины. Очередная победа Круна никого не удивила, и меньше всего его самого. Он удостаивался этой чести далеко не впервые. За плечами у него было почти завершенное обучение в военной школе, а потому он быстро освоился в охоте и вскоре стал одним из лучших зверобоев на острове. Впрочем, с каждым годом подобные чествования приносили ему все меньше удовольствия. Еще задолго до окончания состязания он мог довольно точно предсказать его результат. Серьезных соперников у него было немного, а по-настоящему достойными он считал разве что нескольких своих приятелей.

Когда все насытились и захмелели, молодежь потребовала переходить к тому, что Крун про себя по-доброму называл «вестями из прошлого». По традиции на любом орочьем празднике верховный старейшина рассказывал одну из передающихся из поколения в поколение легенд. Чаще всего речь заходила о деяниях Исконных, о Золотом Веке или о временах Всепожирающего Лета[13]. Но в этот раз Монх Лесоход решил вернуться к истории Творения и Раскола, и Крун с удовольствием приготовился слушать.

— Древние предания гласят, что в начале времен единственными разумными существами в Гармонии были шестеро Исконных, пришедшие со звезд: Неро Райнер, Фаррелл Норин, Даниэль и Милена Винфоры, а также Тоно и Сиара Азанисы. Они обустроили себе жилище на срединном острове Лар во тьме первобытных джунглей, окружающих запретную гору Форрас.

Долгое время они изучали молодую землю. В ту эпоху, известную как Темные времена, мир был населен смертоносными существами, а потому был гораздо более опасным.

Не будучи в силах самостоятельно укротить и обустроить его, Исконные дали жизнь гномам. Их творцом был Неро Райнер, позднее нареченный[14] Мудростью, заступник ученых и ремесленников. Он создал гномов как помощников, призванных подготовить Гармонию к приходу других народов, и даровал своим детям неиссякаемое трудолюбие и завидное долголетие, передал свои знания и вдохнул любовь к техническим наукам. Так они стали непревзойденными механиками и инженерами, подарившими нам все известные изобретения.

— А еще пьяницами, выскочками и зазнайками похуже треклятых эльфов, — проворчал старейшина Танш Крепкоруб, питавший к гномам столь давнюю неприязнь, что сам уже не помнил ее причины.

— Мы все не без изъяна, Танш, — парировал верховный старейшина и продолжил: — Когда гномы расплодились, обучились и окрепли, Милена Винфор, покровительница земледелия, домашнего очага и искусств, впоследствии прозванная Любовью, создала эльфов — прекрасных существ, способных к искусствам, переговорам и врачеванию, благодаря чему среди них по сей день рождаются лучшие лекари, историки, дипломаты, художники, скульпторы и певцы.

С помощью гномов и эльфов Исконные основали на берегу Внутреннего океана Аншеат — первый город, который спустя века стал столицей нашего мира. Общими усилиями он рос и развивался, но его мирную жизнь нарушали нападения смертоносных ужасов Темных времен.

Тогда Фаррелл Норин, известный как Доблесть, покровитель военных и моряков, для общей защиты создал нас, орков — лучших воинов, защищающих остальных жителей как от внешних угроз, так и друг от друга. Для этого он даровал нам недюжинную силу и выносливость, обучил военному делу, построил первый гарнизон и дал свод правил, который каждый из нас знает как Устав Доблести.

Но одних лишь орков оказалось недостаточно. Тогда Тоно Азанис, именуемый Умеренностью, заступник охотников, рыболовов, виноделов и поваров, создал домазов — оборотней, принимающих облик пантер. К сожалению, превратить их в полноценную военную силу не удалось: домазы были слишком своевольными и не желали выполнять приказы, жертвуя собой ради других. Стремясь исправить положение, Тоно сотворил в помощь оркам эккиманов, способных обращаться в волков.

По Арене прокатился недовольный гул.

— В помощь?! — возмущенно воскликнул Итар Жалострел, один из приятелей Круна. — Да они же стали главным бичом нашего мира! Хороши помощники!

— Они не всегда были такими. Умеренность наделил эккиманов отличным чутьем и слухом, чрезвычайной плодовитостью и железным здоровьем. Способность по своей воле принимать волчий или человеческий облик делала их идеальными следопытами и грозными воинами. Но, в отличие от домазов, эккиманы обладают врожденной жестокостью и агрессивностью. В людском облике они ведут себя почти как люди, но в зверином становятся сущими хищниками — и по характеру, и по образу мышления.

Несколько орков согласно закивали.

— Мой прадед говорил, — заметил старейшина Сыровар, — что эта жестокость была очень полезна, когда Исконные сражались с ужасами Темных времен. Необходимость создания эккиманов возникла именно потому, что домазы оказались слишком мягкотелыми. Но также мой прадед любил повторять: тому, кто борется с чудовищами, стоит остерегаться, чтобы при этом самому не стать чудовищем.

— Все верно, — кивнул Монх Скороход. — И я думаю, что Тоно Азанис понимал это. Он составил Свод Умеренности, чтобы помочь оборотням обуздать свою темную натуру, и приучил следовать ему. Долгое время они жили по заветам своего творца, но когда он исчез, эккиманы с каждым поколением стали все дальше отходить от древних наставлений, а в конце концов отмахнулись от них, что и положило начало многим бедам нашего мира.

Над площадью повисла задумчивая тишина. После короткой паузы верховный старейшина вернулся к рассказу:

— Последними были созданы люди. Их сотворила Сиара Азанис, покровительница священнослужителей и лекарей, прозванная Верой. По ее мысли, люди должны были взять лучшее от всех остальных рас: от гномов — пытливый ум, от эльфов — любовь к искусству, от орков — военные умения, а от оборотней — плодовитость. Но надежды Сиары не оправдались: люди не стали венцом творения и заняли среди прочих народов такое же место, как все остальные.

Большинство слушателей обменялись понимающими усмешками. По их мнению, люди не просто не стали венцом творения — они оказались самой слабой и болезненной расой, выжившей лишь благодаря заступничеству Исконных и защите орков.

— Единственным, кто не создал собственную расу, — повествовал Скороход, не обращая внимания на поднявшийся гомон, — был Даниэль Винфор, покровитель чиновников, судей и торговцев. Он отказался от бремени творения и вместо этого дал жителям мира Старый Кодекс Справедливости — свод законов, регулирующий все возможные жизненные вопросы и долгое время позволявший расам жить в мире и согласии. За это, а также за беспристрастность и неподкупность историки прозвали его Справедливостью.

Древние легенды также говорят, что Даниэль и Милена Винфоры были мужем и женой, и они были единственными Исконными, у которых были рожденные в браке дети. Их сын Девор Винфор пошел по стопам отца и стал одним из четырех величайших судей Гармонии, которых впоследствии стали называть Стражами Справедливости.

— Но разве у Тоно и Сиары не было детей? — послышался молодой голос из-за стола. — Они тоже муж и жена. Как они могли прожить в браке несколько веков и не завести их?

— Летописцы утверждают, что Сиаре Азанис не было даровано счастье материнства, и у нас нет причин в этом сомневаться. Но ее детьми стали все люди.

— А как же суккубы? — прозвучал голос одного из молодых орков, впервые допущенных к праздничному костру. — Кто создал их?

— Да! Откуда они взялись? — загомонила молодежь.

— Этого не знает никто. С уверенностью можно утверждать лишь то, что Исконные не имеют отношения к их возникновению, ведь впервые о суккубах заговорили лишь в конце четырнадцатого века. Их описывают как существ, которые способны вытягивать жизненную силу, таким образом продлевая себе жизнь и возвращая молодость. Однако в наши дни они уже не представляют былой опасности, поскольку за всеми потомками первого суккуба строго следят.

— А что насчет призраков? — поинтересовалась Ида Остроглаз, юная дочь старшей охотницы. — Говорят, это Даниэль Винфор позволил им существовать.

— Досужие домыслы, — поморщился старейшина Лесоход. — Как и в случае с суккубами, первый призрак появился тогда, когда Исконных давно след простыл. И мне интересно, каким образом Справедливость мог запретить им существовать. Убить?

Среди орков прокатилась волна хохота, а Ида не нашлась с ответом.

— Верховный старейшина, не стоит отвлекаться на пустое, — проговорил старейшина Насташ Гладкощит. — Лучше расскажи нам об Исходе.

— В начале времен все дети Исконных жили на центральном острове, образовывая новые поселения. Одно из них, Винсара, разрослось в крупный портовый город, а остальные сохранились лишь в виде поросших джунглями руин.

Вскоре Лар стал тесен для его обитателей, и молодые расы начали одна за другой покидать родной остров. Одни лишь домазы остались на прежнем месте. Они не отличаются высокой плодовитостью, поэтому их численность растет медленно, и потребности в новых землях у них никогда не возникало. С тех пор они живут замкнутыми общинами в джунглях вокруг Форраса и не подпускают к себе чужаков.

Первыми ушли эльфы, поселившиеся вместе с четой Винфоров на острове Альмендрил неподалеку от Лара. Орки под предводительством Фаррелла Норина также обрели собственный дом — им стал остров Сохор, расположенный во Внутреннем океане. Однако путь во Внешний океан преграждали неприступные Рифовые горы, и потому другие народы еще долго оставались на срединном острове. Лишь много лет спустя Неро Райнер сумел открыть проход через каменное кольцо, и тогда гномы, эккиманы и люди покинули Лар. Одни остались жить среди хребтов Рифового Кольца, основав великие города Дорвас и Веларию, другие пересекли Внешний океан и начали осваивать материковые земли, постепенно очищая их от ужасов Темных времен.

Гномы без долгих раздумий обосновались в пещерах гор Внешнего Круга. Эккиманы, не испытывавшие тяги ни к горному делу, ни к мореходству, ни к земледелию, долго скитались с места на место и в конце концов осели в болотистых лесах Эггдра и Вильда, удобных для охоты. Людям же достались плодородные земли и прибрежные области, где впоследствии возникли префектуры Сагве, Сиар и Саде.

Вместе с людьми срединный остров покинули и Исконные. Долгих пятьсот лет, которые впоследствии были названы Золотым Веком, они жили рядом со своими созданиями, а после смерти вернулись к звездам и с тех пор охраняют Гармонию.

— И не только охраняют, — добавил старейшина Гладкощит. — Они также вершат последнее правосудие. После смерти каждая душа попадает на суд Исконных, где держит ответ за все свои поступки. И от того, как мы жили, насколько мудрыми, скромными, доблестными, справедливыми, благочестивыми и чистыми в своей любви мы были, зависит то, в каком обличье мы вернемся в Гармонию в новой жизни. Таков круг перерождения.

После этих слов молодежь заметно присмирела. Многие невольно примеряли сказанное на себя, словно пытаясь понять, насколько они соответствуют этим добродетелям и какого суда заслуживают их собственные поступки.

Верховный старейшина кивнул Гладкощиту.

— Спасибо за напоминание, старейшина. Исконные действительно завещали своим детям жить в мире, проявлять мудрость и справедливость. Но, к сожалению, жители Гармонии далеко не всегда следовали этим заветам. Первые распри между расами начались уже в середине третьего века. Пока Исконные были живы, они искусно разрешали споры между новообразованными префектурами, но после их смерти столкновения становились все более частыми. Больше всех страдали люди, а потому при каждом человеческом городе довольно быстро появились орочьи гарнизоны. Долгое время нашим предкам удавалось гасить мелкие стычки, однако большая война была лишь вопросом времени. Главной причиной была чрезмерная плодовитость эккиманов...

— А я говорил, что вся беда в них! — торжествующе воскликнул Итар Жалострел.

— Тут ты прав, юный охотник, — ответил верховный старейшина. — К одиннадцатому веку они заполонили отведенные им земли и, истощив их, не нашли ничего лучше, чем напасть на соседей. Так началась Первая война — первый крупный конфликт между людьми и оборотнями, в который оказалось вовлечено большинство городов того времени по обе стороны противостояния. Однако на стороне людей выступили орки, и исход войны был решен. Впрочем, на этом история не закончилась. Вопреки приказам высшего командования военачальники отказались казнить предводителей проигравшей стороны, поскольку не видели в этом чести.

— И такое решение принял бы любой уважающий себя орк, — вмешалась старейшина Айя Меченос. — Убить противника на поле боя — это не то же самое, что обезглавить безоружного в угоду чьим-то страхам или желанию устроить показательную расправу.

— Ты права, но великодушие наших праотцов сыграло с людьми злую шутку. Не прошло и двадцати лет, как оставленные в живых предводители эккиманов попытались взять реванш. Но так называемое Северное Нашествие было быстро подавлено. Оборотни были вновь усмирены, и тогда ребром встал вопрос о наказании виновных. Памятуя о том, к чему привело проявленное ранее благородство, людские правители и слышать не хотели о помиловании. Поэтому оркам, скрепя сердце, пришлось исполнить волю верховного командования, устроив самую масштабную публичную казнь в истории мира.

— Что и стало причиной Раскола, — ввернул старик Гладкощит.

— Именно. Говорят, в тот день на площади у Благословенного Храма Возрождения в Сенсиаре кровь текла рекой. И это чудовищное насилие открыло оркам глаза на правду. Наши предки, созданные как главная военная сила мира, вдруг осознали, что были свободными лишь до тех пор, пока не участвовали в войнах, живя в согласии с Уставом Доблести. Но Первая война, а тем более Северное Нашествие в полной мере показали их незавидное положение. Многие поняли, что им уготовано быть лишь карающим мечом — то есть всегда исполнять чужую волю.

— А значит идти на бой и беспрекословно подчиняться приказам, даже если ценой повиновения будет жизнь или честь, — подхватил Гладкощит. — Все мы знаем, что взамен наши собратья получают широкие привилегии, но стоят ли они того?

— Каждый, кто сейчас сидит за этим столом, — проговорил верховный старейшина, — служит живым доказательством того, что такая судьба прельщает не всех. Наши предки поняли, что ради истинной свободы им придется пожертвовать благами и почестями. Они отказались подчиняться центру, нарекли себя вольными и ушли жить отшельниками, образовав мелкие общины, поначалу разбросанные по всему миру. А те, кто не хотел селиться на отшибе, перебрались в крупные города, где благодаря своей силе и выносливости с успехом освоили ремесла кузнецов и кожемяк.

С тех пор, вот уже без малого две сотни лет, мы живем здесь. У каждого орка, который назвался вольным, были свои причины уйти в эту добровольную ссылку, но всех нас объединяет общее видение: мы ничего не должны ни Сохору, ни Аншеату, ни любому другому городу, как они ничего не должны нам.

Наши собратья, оставшиеся в гарнизонах, считают, что мы предали древние заветы Фаррелла Норина, нашего творца. Но военачальники прошлого, слепо следуя Уставу Доблести, забыли наставления Справедливости. Для нас же они стали выше Устава. Это и было первопричиной Раскола.

Наши отцы, деды и прадеды бессмысленно проливали кровь на чужих войнах, но терпение орков не безгранично. На Калу мы защищаем только себя. Нам не нужны подачки от государства — мы в состоянии позаботиться о себе. Здесь есть все, что нужно, и мы будем развивать наши города и защищать этот остров от всех, кто осмелится нарушить наш покой.

Закончив речь, верховный старейшина встал и поклонился, выказывая почтение собратьям. На этом праздник подошел к концу, и присутствующие начали постепенно расходиться.

Крун проводил Амару и неспешно направился домой, обдумывая слова Монха Лесохода. Так ли хорош был Калу, как говорил старейшина? И действительно ли здесь его место? Он был уверен, что за прошедшие годы уже достиг всех возможных вершин, и не мог отделаться от ощущения, будто остров стал для него тесен.

Взбудораженный этими мыслями, Крун решил побыть наедине. На Третьей улице он повернул к городским воротам и направился к своему любимому убежищу. Вдали, меж залитых лунным светом лугов, мерно поблескивали темные воды Улура. Не доходя до реки, он сошел с дороги, поднялся на холм и уселся на высокий валун.

Повернувшись спиной к мигающей огнями Харне, Крун сложил руки на груди и направил взгляд на восток, где за Внешним океаном скрывалась его потерянная родина. Он бы многое отдал, чтобы вернуться в Пасадеру и вновь почувствовать себя по-настоящему живым.

Но между ним и прошлым лежал океан. Завтрашний день, казалось, будет таким же, как сотни предыдущих.

[8] Аргинтина — судно с парусным вооружением баркентины. Оборудовано паровым двигателем, работающем на кристаллах аргиата.

[9] Хоронарь — огромное плотоядное растение. Это единственный ужас Темных времен, сохранившийся до наших дней. Все, что прикасается к его крупным мясистым листьям, которые покрыты липким парализующим соком, тут же попадает в капкан и медленно переваривается. Хоронарь размножается преимущественно вегетативным путем и имеет поразительную способность к регенерации, которая позволила ему выжить несмотря на все попытки искоренить этот опасный вид. Даже небольшой фрагмент листа или стебля в условиях достаточной влажности может пустить корни и дать жизнь новой особи.

[10] Расы имеют разную длительность жизни и скорость взросления. Гномы живут в три раза дольше людей, эльфы — в два раза, а орки — в полтора. Расы, живущие дольше, развиваются медленнее. Поэтому гномы считаются совершеннолетними в пятьдесят, эльфы — в тридцать пять, а орки — в двадцать пять лет. Единственная раса, которую люди превосходят по долголетию, — это оборотни, живущие в среднем в полтора раза меньше, но поскольку они растут и развиваются гораздо быстрее людей, совершеннолетие у оборотней наступает в двенадцать лет.

[11] Название этих ласк связано с повсеместно распространенным заблуждением, будто суккубы высасывают из своих жертв все соки. Разумеется, это лишь расхожее предубеждение. Однако их так называемый «поцелуй» пользуется огромным спросом в борделях, и суккубы исполняют его лучше всех.

[12] Глупырь — птица из семейства фазеновых, получившая свое название за абсолютную неспособность отличить своих птенцов от чужих. Этим активно пользуются другие птицы, чаще всего бедоуказчики, которые подбрасывают им свои яйца. Эта особенность даже вошла в поговорки: так, в народе часто используется выражение «работать глупырем», то есть решать чужие проблемы за своей счет.

[13] Всепожирающее Лето — период наиболее продолжительного природного катаклизма в истории Гармонии. В эти двести лет (III и IV века) средняя температура существенно увеличилась, что привело к череде жесточайших засух, обмелению рек в одних частях света и наводнениям в других. Ведение сельского хозяйства стало сильно затруднено, что вкупе с вымиранием рыбы привело к повсеместному голоду. Для Исконных это стало тяжелейшим испытанием после Темных времен, но даже они оказались бессильны перед этим необъяснимым феноменом и смогли лишь облегчить страдания своих детей. Затем этот ужасный период окончился сам собой и больше никогда не повторялся.

[14] Следует пояснить, почему Исконные получили такие прозвища, поскольку сами они никогда себя так не называли. Все началось с того, что однажды первые жители Лара поинтересовались, что значат имена их создателей. Так люди узнали, что имя Неро означает «мудрый воин», Фаррелл — «человек доблести», Даниэль — «бог мне судья», Милена — «моя милая», Тоно — «скромный», а Сиара — «чистая святая». То же самое касается фамилий: Райнер значит «мудрый воитель», Норин — «доблесть», Винфор — «справедливый», Азанис — «скромный человек», Кэрис (девичья фамилия Милены) — «любовь», а Дайлис (девичья фамилия Сиары) — «вера». Первые жители Гармонии прилежно усвоили эту информацию, и так Исконные получили свои прозвища — фактически они сами подсказали их окружающим. Дальше сработала своеобразная магия имени, и каждый из творцов не только стал прочно ассоциироваться с соответствующей добродетелью, но и весьма продолжительное время по-настоящему был ее живым воплощением.