Погребенная память

Часть 1. Вторжение. Глава 1

Сожаления - удел слабых.

Трактат наставлений о безупречности.

Табит застыл на пороге дома. Над горными зубцами и окраиной долины один за другим проносились крылатые силуэты. Сердце бывшего воина Смерти леденело от дурного предчувствия.

За его спиной сжалась Нилам, обеими руками вцепилась ему в плечо. Он чувствовал, как она трясется, не в силах унять дрожь. Точно молодая пальма под безжалостными шквалами самума.

Страх не пристал безупречным. Но винить девушку за этот страх он не мог. Она слишком юна. Да она и не безупречная — Нилам родилась далеко от долины Кор. И далеко от песков пустыни, что окружала долину со всех сторон. Ей никогда не была свойственна твердость духа, присущая его сородичам.

— Они, — ее голосок прервался судорожным всхлипом. — Их не было три года…

— Значит, что-то им понадобилось, — сдержанно отозвался он. — Странно, что они вернулись, — прибавил задумчиво. — Не просто вернулись, а явились именно сюда. В долину.

— Не ходи! — вскрикнула Нилам, цепляясь за его руку сильнее. — Не ходи, я боюсь.

Он с удивлением обернулся к ней. Вытер осторожно мокрые щеки, обнял.

— Я никуда пока что и не иду, — проговорил, как мог, мягко. — Едва ли мое появление там что-то изменит, — прибавил тише.

С центральных улиц долины уже доносились вопли ужаса. Крылатые чудовища приземлялись перед ошарашенными людьми, взметая пыль мощными лапами.

Мощные силуэты с рельефными мышцами казались ожившими каменными статуями. Их шкуры цвета серовато-желтого песчаника тоже напоминали камень.

Живой камень, подвижный и стремительный. Тончайшие слюдяные пластины крыльев, подобных крыльям чудовищно громадных стрекоз, сверкали в лучах утреннего солнца.

Кажется, кровопролития пока не произошло. Но долго ли до него? Табит слишком хорошо знал, на что способны нежданные гости. Знал, что люди для них — мельче, чем пыль. Что пришельцы ни на миг не усомнятся, если посчитают, что кто-то стал у них на пути.

Нилам застыла рядом, уткнувшись лицом в его плечо.

А Табит глядел, не отрываясь, вниз — туда, где в центре долины расположилась площадь перед храмом Смерти. Издали и с высоты тот казался совсем крохотным. Широкие мощеные улицы, сбегавшиеся к площади, выглядели узкими, люди — не крупнее букашек.

Эти букашки разбегались с воплями ужаса, когда перед ними обрушивались с неба крылатые фигуры.

Из дверей храма Смерти показалась процессия. Да, само собой: верховный жрец не мог оставаться в стороне, когда на его народ свалилась неведомая напасть.

Табит судорожно вздохнул. Жрецы в окружении воинов Смерти двинулись навстречу нежданным гостям.

— У меня дурное предчувствие, — Нилам всхлипнула.

— Трудно представить, чтобы появление сфинксов вызывало добрые предчувствия, — мрачно заметил Табит.

Повисло молчание. Нилам сопела, прижавшись лбом к его плечу. А внизу, на площади, верховный жрец о чем-то говорил с предводителем явившихся без приглашения сфинксов — легендарных созданий, что некогда, по преданиям, правили пустыней Хал. И не только ею. И бывший воин Смерти не мог отвести взгляда от стоявших друг напротив друга фигур.

Он вглядывался до боли в глазах, не замечая, как солнце взбирается все выше по небосклону. А разговор на площади продолжался.

Вот верховный жрец отдал приказ — и кто-то куда-то помчался, сбиваясь с ног. Один из младших служителей храма.

Редкий случай, чтобы безупречные носились заполошенно, сверкая пятками и поднимая пыль с мостовой. Такую картину можно было увидеть разве что, когда бедуины внезапно возникали у пределов долины. Но последние лет десять такое было редкостью.

Теперь же грозное нашествие бедуинов казалось незначительной мелочью. Поистине, не стоит просить судьбу, чтобы показала — сколь несущественно то, что ты считаешь бедой.

В другое время немыслимо было бы таращиться вот так с высоты на долину, застыв у порога своей мазанки. Жизнь требовала неизменного участия в ее делах. Однако нынче о работе позабыли все — не один лишь Табит. Соседи его вели себя точно так же. Кто-то из них тоже замер возле своего дома, всматриваясь — что же происходит внизу. Кто-то, не выдержав, помчался к центру. Кто-то спрятался в доме, не выдержав страха перед неизвестностью.

Вопли снизу притихли, но что-то происходило. Что? Можно было лишь ждать, чем завершится разговор верховного жреца и предводителя пришельцев.

Внизу началось движение — жрецы и служители принялись расстилать циновки, раскинули тканые навесы. Крылатые пришельцы обращались в человеческий облик, заходили под них. Из храма несли подносы — угощение?

Верховный жрец решил угостить налетчиков, как дорогих гостей? Может, решил задобрить таким образом…

Табит напряженно размышлял.

Если крылатые явились — значит, им что-то нужно. Что? Да, он жил какое-то время у них — так вышло. Но знал о них слишком мало. И считал, что всё, что могло бы понадобиться в их мире сфинксам, разрушено три года назад. Быть может, крылатые узнали об одном из своих собратьев, что остался здесь, в долине, под видом человека?

Три года назад один из сфинксов лишился крыльев в пустыне Хал. И вынужден был остаться, скрываясь. Не за ним ли явились?

Вот по одной из широких улиц к площади перед храмом Смерти двинулась процессия. Табит не мог понять — кажется, кто-то из именитых жителей направился туда в сопровождении доброго десятка рабов.

Вновь явившийся нырнул под самый большой навес — разговор продолжался там.

Больше всего Табиту хотелось очутиться там же, внизу, на площади — рядом с навесом, под которым верховный жрец с одним из именитых граждан обсуждал что-то с незваным гостем. Вот только кто ж его подпустит?

Тем более, что его могут и узнать. А бывший воин Смерти три года жил в долине, скрываясь ото всех, кто знал его прежде. Три года назад он совершил святотатство, какого не простили бы. Три года он жил в убогой мазанке на самой окраине, хотя мог позволить себе и лучшее жилище.

Но он опасался выдать себя. Ведь теперь речь шла не только о сохранности его жизни — с ним была Нилам.

Вот обсуждение закончилось. Человек ушел, и рабы его ушли за ним. Жрец выбрался из-под навеса в сопровождении своего гостя.

— Кажется, о чем-то договорились, — проговорил сбоку сосед Табита — обитатель мазанки рядом.

Кузнец. Он нынче тоже не брался за работу — и очаг еще не горел. Мыслимое ли дело в обычное время?

— Похоже на то, — кивнул бывший воин Смерти.

Мысли перестали метаться, подобно песчинкам в бурю. Похоже, верховному жрецу удалось убедить в чем-то пришельца. И дело обошлось, кровопролития не будет. Не успел Табит подумать об этом — сфинкс перекинулся в звериное обличье, подхватил лапами жреца и, раскинув слюдяные крылья, взмыл ввысь. За ним последовали его соратники.

Миг — и они, перенесшись через зубцы гор, окружавших долину с запада, исчезли. С ними исчез верховный жрец.

Табит осторожно увлек Нилам обратно в жилище. Та, кажется, ничего не поняла — она не смотрела, что творится внизу.

— Мне все-таки придется уйти, — негромко проговорил он, когда они очутились внутри.

— Нет! — девушка вцепилась ему в руку, глядя с испугом.

— Я должен, — повторил Табит настойчиво. — Я должен знать, что там творится. Что произошло. Я обязан выяснить!

— Ты ведь будешь осторожен? — голосок звучал еле слышно.

— Разумеется, я буду осторожен, — отрубил он и добавил мягче. — Никуда не выходи. Все будет в порядке. Я вернусь. К вечеру — самое позднее — точно вернусь!

— Мне страшно, — шепнула Нилам.

— Я знаю. Любому было бы страшно, — здесь Табит слукавил — но Нилам не была ни безупречной, ни даже уроженкой долины Кор. — Не бойся, сфинксы убрались. Да и нужен им явно не я. А в долине меня никто сейчас не узнает — мы ведь живем здесь уже три года! И за это время ни разу никто из прежних знакомых не признал меня. Теперь же точно будет не до меня.

Нилам кивнула. В глазах по-прежнему стояли слезы, но лицо чуть разгладилось.

В последнем Табит не погрешил против истины — за три года, что прошли с его возвращения в долину, он не единожды видел на улицах и центральной площади бывших знакомых. И ни один ни разу не окликнул его. Во-первых, потому что его наверняка считали погибшим — ведь он три года назад ушел из долины туда, откуда не возвращаются. Во-вторых, он изменился внешне.

На голове и лице отросли волосы — а так ходили только бедуины. Дикие кочевники или обитатели оазисов в пустыне.

Воины Смерти, к коим Табит принадлежал три с лишним года назад, ходили, обрив начисто голову. Сок особых трав помогал свести волосы с лица — правда, за три года они вновь начали пробиваться. Так что теперь на голове у Табита имелась непривычно длинная шевелюра, от которой он, по традиции диких южных разбойников, оставил широкую прядь на макушке.

Борода лезла клочьями — волосы на подбородке восстановились не полностью. Так что он ее сбривал, оставляя лишь короткие, но густые усы над верхней губой.

Те топорщились щеткой — такими рабы чистили вышитые ковры. Бороду бывший воин Смерти сбривал гладко, но кожа на щеках и подбородке оставалась после бритья сизой и шершавой.

Видеть собственное отражение в зеркалах Табиту не нравилось. Он сам себе казался дикарем, по нелепости осевшим в долине. Но такой вид был лучшей защитой от возможности быть случайно узнанным.

Повторив Нилам, чтоб сидела дома, вышел и направился стремительно к центру.

За девушку не беспокоился. Сфинксам нечего делать на небогатой окраине ремесленного квартала, застроенной вплотную друг к другу стоящими трех и четырехэтажными домиками. Даже если и вернутся — скорее всего, снова окажутся на площади. Даже если вздумают устроить бойню в долине — начнут с богатых домов.

Табит, едва не бегом сбегая по улице, ужаснулся собственным мыслям.

Внизу, в центре долины, стояли дома людей, которых он хорошо знал. Дома друзей и знакомых его родителей.

И, если крылатые вздумают устроить побоище — пострадают те, кого он знал с детства. Кто был дорог ему. Во всяком случае — кто был дорог ему еще три года назад.

А теперь?

Теперь он готов вздохнуть с облегчением от того, что они — те, кем он дорожил — защитят собой Нилам, сами того не подозревая. Падут перед яростью сфинксов, а его подруга останется жить. Потому что до нее не доберутся.

И о чем он только думает!

Табит спешил мимо обмазанных светлой глиной прямоугольных домов, из которых высыпали жители, тоже спешащие к центру. Узнать, что же происходит.

Гул голосов, встревоженные лица. Все уже знали, что верховный жрец похищен. И люди, ошарашенные и растерянные, не знали, чего теперь ждать. Они спешили туда, где привыкли получать все ответы — к храму Смерти. Пусть тот осиротел — ведь его покинул тот, кто много десятилетий находился во главе. Но остались другие жрецы и служители.

Те, кто олицетворял собою безупречность.

Остался храм. И Смерть осталась тем, что всегда было незыблемым. Она по-прежнему пронизывала собою сущее.

Все в руке Смерти. Люди всё еще в это верили.

И эта вера давала им силы. Силы ждать, наблюдать и противостоять страху. Готовиться дать отпор новой напасти, явившейся в обличье забытой легенды.

*** ***

— Далеко ли до беды, — голос показался Табиту знакомым. — Ох, далеко ли до беды, когда так спешить, — бормотали неподалеку в толпе. — Спешат, спешат. Торопыги! И они именуют себя безупречными…

Совершенно справедливо — спешка и впрямь не пристала безупречным. Но внимание Табита привлекло не это.

Ему знаком этот голос!

Старческий, дребезжащий. Ни к кому не обращающийся — бормочущий сам для себя. Точно так же этот самый голос три года назад предостерегал Табита от спешки.

Вот он сделался тише — удалялся. Никто больше не обращал на слова внимания — до того ли безупречным, когда такое творится? Бывший воин Смерти принялся расталкивать толпящихся людей локтями, стремясь догнать сгорбленное создание.

Он помнил — это старуха. Безумная старуха, мать отступника.

На таких, как она, никто и никогда не обращает внимания. Потому и бормочут они, ни к кому не обращаясь — все одно, никто не слушает. Потому и сходят с ума.

Старуха в истлевших лохмотьях давно была безумна. Она была безумна и три года назад, когда он, потрясенный горем воин Смерти, по ее подсказке попрал заветы предков и отправился прочь из долины.

Вот только она напророчила ему тогда смерть невесты. И ее предсказание сбылось.

Она же подсказала, как отыскать душу умершей. Если бы не эта старуха — отверженная — он бы посей день жил в долине Кор, занимая положенное ему место среди воинов Смерти, охраняющих храм в центре долины, верховного жреца и всех жителей.

Вместо этого за его плечами святотатство и долгое путешествие, о котором он ни разу не пожалел.

Да, старуха была безумна. Но в ее бормотании, лишенном смысла на первый взгляд, вновь могла таиться истина. И Табит, толкаясь и спотыкаясь, торопливо пробирался через мятущуюся толпу вслед за старухой. Спешил изо всех сил — и не мог настигнуть. Та, согбенная и хромая, по-прежнему двигалась впереди, и еще отдалялась с каждым шагом.

Опомнился Табит, очутившись вблизи окраины, недалеко от храма Жизни. Он замер, оглядываясь настороженно.

В этой части долины жили отверженные. Родственники проклятых — тех, кто служил культу гнилостной Жизни.

В общем-то, ничего удивительного, что старуха-отверженная привела его сюда. Здесь ее дом, ее пристанище. Куда ей еще было спешить? Она потолклась в толпе, поглазела, что происходит. И вернулась туда, откуда пришла к центральной площади. В другое время ее бы прогнали с центральных улиц — но нынче до того ли было! Да и кому до нее дело в толчее?

Вот только слишком быстро она исчезла. Словно сквозь землю провалилась! Табит в задумчивости огляделся.

Обратиться с расспросами к здешним обитателям? Старуха наверняка узнает его — отчего-то он в этом ни мгновения не сомневался. Да, прошло три года с тех пор, как он покинул долину, будучи еще воином Смерти. Но ведь старуха — даром, что была совершенно безумна — и предсказала смерть юной жрицы, и подсказала ему — что следует делать. Не так-то она и тронута рассудком! А если и тронута — взамен ей дарована способность видеть больше, чем видят обычные люди.

*** ***

Он не стал искать безумную отверженную. Решил: если она попалась ему на пути снова — такова судьба. А коли так — еще свидятся. Если же нет… значит, и неважно.

Жизнь — есть дорога к Смерти, — вспомнилось Табиту. — Судьба же — оправдание слабости.

Жалкое оправдание, — всегда прибавлял наставник юных воинов, вбивая в их головы мудрость Трактата о безупречности. — Жалкое и бесплодное. Лишь самые никчемные создания прибегают к нему.

Впрочем… иногда судьба — хороший способ принять решение, находясь на перепутье. Он отправился обратно — к площади Смерти.

Там по-прежнему царила толчея. Безупречные суетились, растерянные и испуганные. Словно дети. Или бедуины пустыни, не знающие учения безупречности. Табит вслушивался в разговоры, однако никто ничего не знал.

Однако вот из храма Смерти вышли стройные колонны воинов. Сердце помимо воли защемило — прежде и он был бы в их числе!

Сожаления — удел слабых, — напомнил себе Табит.

Воины в полном боевом облачении, с оружием в руках. Их появление, кажется, успокоило и даже воодушевило людей. В голосах меньше стали заметны панические интонации. Люди заговорили, что уж воины Смерти — отборные войска долины Кор — наверняка догонят врага и вернут жреца народу живым и невредимым.

Врага, — Табит усмехнулся. Ну да, жрец о чем-то договорился с пришельцами. А для людей они — враги.

И в этом люди совершенно правы. Уж он-то знал, что смертные для таких, как эти крылатые — ничто!

Зачем же они явились? Вокруг звучали недоуменные вопросы и ободряющие речи — мол, воины Смерти вразумят пришельцев! Последнее внушало Табиту сомнения. На миг мелькнула самоубийственная мысль — выйти из толпы, обратиться к командирам воинов. Рассказать, что крылатые пришельцы опасны. Рассказать, на что они способны. Но в доме на окраине ждала его Нилам… и он не мог. Просто не мог.

Да и кто его станет слушать?

Он знал, что наверняка пожалеет о своем молчании. Но что изменится, если он выйдет к ним и выдаст себя? Ничего.

Глава 2

Смерть – есть единственная истина.

Не было знамений и пророчеств.

Это утро началось в точности так же, как и любое другое утро в долине Кор. С шумного пробуждения — сначала на городских окраинах, когда просыпалась рабочая беднота и крестьяне. С перезвона арф и пересвиста флейт, доносящихся с верхних площадок башен, окруживших с семи сторон храм Смерти.

Совершенно ясное небо светлело и наливалось яркой синью по мере того, как поднималось все выше солнце.

Просто в какой-то миг высоко-высоко вдруг мелькнула стремительная черная точка. Одна, за ней — другая и третья, десятая. А дальше им потерялся счет.

Считанные секунды понадобились точкам, чтобы приблизиться и обратиться крылатыми фигурами. Громадными, с широким размахом слюдяно-прозрачных крыльев. Точно у гигантских стрекоз, что появлялись над долиной на пару декад в году, после декады дождей.

Стремительные существа с поджарыми телами хищников пронеслись над горной грядой с северной стороны и в считанные мгновения достигли площади перед храмом Смерти.

Нежданные пришельцы заполонили улицы, прилегавшие к центральной площади. Они обрушивались сверху перед ошеломленными людьми, щерили клыки. В мгновение ока с улиц поднялся шум и вопли ужаса. Обыватели и даже безупречные из безупречных удирали трусливо прочь, не глядя, куда несут их ноги.

Многоголосый вопль рос и ширился. Паника разрасталась, охватывала одну улицу за другой, поднимаясь к окраинам долины.

Мощные когтистые лапы нежданных гостей поднимали тонкую песчаную пыль с мостовых, а стремительно машущие крылья не позволяли ей осесть. Воздух помутнел.

В дверях храма Смерти показались белые одежды жрецов. Вот шагнул на крыльцо, выпрямившись и высоко вскинув голову, верховный жрец. Сошел неспешно с широких ступеней и двинулся через широкую площадь перед храмом. Следом за ним шагали старшие жрецы в широких эбонитовых ожерельях, лежащих на шеях поверх белых длинных туник.

Один из крылатых гостей сложил за спиной слюдяные продолговатые пластины крыльев и зашагал навстречу. Когти царапали эбонитовую плитку храмовой площади. Его сородичи следовали за ним на некотором отдалении.

Верховный жрец и крылатый пришелец замерли, когда между ними осталось несколько шагов.

Крылатого зверя окутало легкое сияние. Мгновение — и перед изумленными жрецами выпрямился высокий человек в широком плотном светло-сером плаще. Голову перехватывал простой кожаный ремень без украшений. Человек глядел на жреца прямо, в упор. От лица с резкими чертами веяло равнодушием скал. Его спутники тоже перекинулись, обратившись людьми.

— Кто вы такие и зачем явились в долину Кор? — верховный жрец первым нарушил молчание.

— Мы — ваши господа отныне, — сильный голос человека разнесся над площадью. — Мое имя — Алеред Сияющий. Ты — царь этой земли?

— Я — верховный жрец храма Смерти, — жрец указал на высокую пирамиду у себя за спиной. — Я стою во главе тех, кто служит Смерти и во главе народа, живущего в этой долине.

— Жрец и царь, — Алеред Сияющий кивнул. — Значит, свои приказы я стану передавать через тебя. С тебя и спрашивать буду за их выполнение.

— И почему же мы должны признать ваше господство? — осведомился жрец после минутного молчания.

— Не заставляй меня приводить аргументы, смертный, — рокотнул пришелец. — Не тебе со мною спорить или тягаться. Не тебе и не твоим подданным — людишкам! Я могу убедить и тебя, и твоих подданных в том, что в ваших интересах слушаться. Но нужно ли это? Ты правда хочешь увидеть свою долину в руинах, а улицы — залитыми кровью?

— Я понял, — верховный жрец склонил голову. В этот раз он молчал даже дольше, чем в первый. — И каковы же будут твои приказы, новый господин долины Кор? — осведомился он, поднимая взгляд.

— Я рад, что ты достаточно благоразумен, — Алеред кивнул. — Я не трону долину и твоих людей. Не накладываю на вас подати. Мне лишь нужно место, где я смогу останавливаться, посещая ваш мир. Мне нравится вон та гора. И вершины вокруг нее, — он указал на островерхую вершину, вздымающуюся над долиной с востока. Прикажи там построить павильон, в котором хватит места нескольким десяткам моих подданных. Мы будем прилетать время от времени.

— Павильон для посещений, — проговорил жрец. — Позволь пригласить тебя, о вождь наших новых господ, и твоих провожатых на завтрак в мои покои. Главный архитектор прибудет через полчаса — я отправлю посланника, — он метнул взгляд через плечо, и один из младших жрецов мгновенно сорвался с места. — План павильона стоит рассмотреть заранее — возможно, у тебя окажутся какие-то пожелания.

— Я останусь на завтрак, — Алеред продолжал сверлить взглядом жреца. — Но не стану подниматься в твои покои. Здесь — отличное место, — он огляделся. — И не делай глупостей, жрец!

— Я не собирался, — кротко отозвался тот. — Принести все сюда! — распорядился он, обернувшись.

И жрецы разбежались. Послышались приказы, забегали младшие служители. Вскоре на площади раскинулся тонкий тканый навес, появились циновки и низкие столы. Гости расселись, верховный жрец опустился на циновку рядом с Алередом. Тот покосился на него, но лишь хмыкнул.

Архитектор появился меньше получаса спустя. Запыхавшийся, встрепанный — но со всем необходимым.

За ним спешили несколько рабов со свитками, инструментами и чертежными досками в руках — кажется, он решил принести разом все, что хранилось в его кабинете. Вбежав под тканый навес, склонился, обратившись разом верховному жрецу и его гостю. Поклон оказался чуть ниже, чем полагалось по ритуалу.

С планом строительства закончили меньше, чем в четверть часа. Алеред, не глядя, ткнул пальцем в один из чертежей. Больше всего времени заняло обсуждение высоты и ширины переходов и помещений, дверных и оконных проемов. Архитектор с помощью одного из рабов измерил крылатого в его зверином обличье.

— А теперь — к главному, — проговорил Алеред, когда архитектор убрался. — Мне нужен Забытый храм, жрец. Отведи нас туда прямо сейчас!

— Забытый храм? — верховный жрец слегка побледнел. — Это святыня…

— Ты плохо соображаешь, — во взгляде крылатого сверкнула ярость. — Этот храм в свое время находился в нашем мире. И был нашей святыней. Вы — лишь ничтожные смертные! — голос его громыхнул. — Отведи нас туда немедля!

— Идти к Забытому храму несколько дней, — жрец склонил голову.

— Лететь — несколько минут, — отрубил гость. — Покажешь дорогу! — он перекинулся, без церемоний подхватил жреца поперек туловища и, расправив крылья, взмыл в воздух.

Его собратья последовали за ним. Пара мгновений — и на опустевшей площади остались перепуганные и растерянные жрецы и служители. Несколько минут длилось всеобщее оцепенение. Затем поднялась беготня.

К храму Смерти собрались все воины, находившиеся в долине. На храмовую площадь высыпали жрецы в боевом облачении — каждый из служителей Смерти мастерски владел оружием.

Появилось несколько старших жриц с амулетами в руках. Ряды воинов всколыхнулись — амулеты предназначались для мгновенных перемещений на дальние расстояния.

К площади стали стекаться люди. Как только стало ясно, что крылатые пришельцы исчезли — тревога и любопытство вытеснили страх. Всем хотелось узнать как можно раньше, что станут делать жрецы. Тем более, что пошел уже слух — верховный жрец похищен!

Ответов на вопросы никто из жителей не получил — люди лишь увидели, как растворяются в воздухе несколько сотен храмовых воинов и вооруженных копьями жрецов.

К повседневным делам в этот день так никто в долине и не вернулся. Слишком тревожна была неизвестность. Всякие напасти видали жители — но такое случилось впервые. Крылатые гости — явно недружелюбные, и чего от них ждать, никто не знал. Да и кто знает — доведется ли им еще увидеть верховного жреца?

Вспомнилось то, о чем давным-давно никто не вспоминал — верховный жрец стоит во главе служителей храма Смерти не один десяток лет.

Многие уже и не помнили, когда он сменил своего предшественника. И мысль о том, что в храме появится новый верховный жрец, казалась дикой. Да, Смерть стоит за спиной каждого из живущих и только ждет своего часа. Все рано или поздно оказывается в ее руках. Не подобает безупречному стенать из-за естественного порядка вещей. Но всем было не по себе.

Крылатые вновь появились над площадью незадолго до полудня. Стремительно спустились они перед храмом.

Бледный верховный жрец, целый и невредимый, шатаясь, стал перед людьми, вновь сбежавшимися к храму. Не сразу собравшиеся осознали, что жрец глядит перед собой застывшим взглядом. Что лицо его сделалось похожим на неподвижную маску.

Приветственные возгласы поднялись над толпой — и стихли. Жители долины Кор молчали в растерянности, глядя на своего верховного жреца.

Крылатые спорхнули с площади, не пробыв в этот раз и минуты.

Простояв минуту на месте, верховный жрец направился к храму. Невзирая на благополучное возвращение, тревога, терзавшая каждого жителя долины, усилилась.

Лишь на другой день люди узнали, что же произошло возле Забытого храма. Верховного жреца не видели. Один из старших жрецов передал распоряжение архитектору — начать строительство павильона на вершине горы немедленно. А о случившемся в пустыне от старших, а затем — младших служителей сделалось известно жителям. Весть разлеталась, погружая людей в ужас и оцепенение.

*** ***

Отряд воинов во главе с жрецами появился у входа в Забытый храм, когда крылатые выходили оттуда. Люди не сразу заметили верховного жреца за их спинами.

Появление вооруженного отряда из долины привело крылатых в ярость. В живых не оставили никого. Несколько сотен воинов Смерти, лучшие из лучших, остались навсегда в песках. Так же, как и их наставники — жрецы, и несколько жриц преобразования, в руках которых находились амулеты для быстрого перемещения сквозь пространство.

Чтобы это послужило уроком, — так заявил верховному жрецу Алеред. — Чтобы никому больше даже в голову не пришло, что можно пойти против них — новых хозяев мира.

Верховный жрец не успел объяснить — никто не пытался выказать враждебность крылатым. Наверняка храмовые служители попросту растерялись от стремительности, с какой умчались их гости, прихватив и его, верховного служителя культа. И явились удостовериться — все ли с ним в порядке.

Алереда это не интересовало.

— Никогда не смейте мне перечить, — проговорил он, глядя прямо в лицо жрецу — глаза крылатого горели злым огнем. — Ни перечить. Ни поступать вопреки. Ни нарушать приказов.

— Ты не приказывал людям оставаться в долине, — с горечью ответил ему жрец.

— Я взял с собой только тебя — это означало, что мне достаточно одного провожатого! Другим показываться мне на глаза не следовало.

— Ты станешь убивать всякого, кто покажется тебе на глаза случайно?

— Не испытывай моего терпения, смертный, — рыкнул Алеред. — Они появились здесь не случайно — ты знаешь это не хуже меня!

— Но ты и мне не дал времени, чтобы оставить приказы!

— Что ж. Когда вернемся — у тебя будет достаточно времени, чтобы объяснить своим слугам: если приказа следовать за нами не было — делать этого не нужно. Ни тайком, ни вот так, как в этот раз, нагло — с оружием наизготовку. Хорошенько запомни нынешний урок, жрец! И сделай так, чтобы остальные смертные тоже его запомнили.

— Ты говорил, что смертей не будет. Выходит, твои слова — пустой звук?

— Их не было бы. Если б не самоволие твоих подданных. Не испытывай мое терпение, смертный, — повторил крылатый.

Что мог поделать верховный жрец? Спорить дальше, кинуться с ритуальным клинком на захватчика и погибнуть без толку? Трусливо заколоться самому, сбежав в царство Смерти от грянувшей беды? Ни то, ни другое не подобало безупречному.

И верховный жрец вернулся. В свой храм, к своему народу. Вернулся, чтобы рассказать о случившемся. И чтобы управлять своим народом дальше, ожидая возвращения и дальнейших действий незваных гостей.

*** ***

Долину охватила безнадежность.

Веками Долина Кор была центром пустыни Хал. Веками она оставалась оплотом наук и искусств, центром торговли.

А главное — веками воинов долины Кор боялись все — и бедуины, и самые кровожадные разбойники. Любые набеги разбивались у подножия гор, окружавших долину со всех сторон. Храмовые воины были грозой всей пустыни.

И вот — они не сумели отстоять свою свободу. Долину Кор поработили без единого сражения.

И даже то, что это сделали существа, чуждые их миру, невероятно могущественные, не уменьшало стыда и горечи жителей. В их сердцах прочно поселился страх.

Воины и жрецы гибли и раньше. Случалось и такое, что пропадали в песках целые караваны. Но чтобы вот так — подобного прежде не случалось.

Жрец храма Смерти объявил — он из храмовой казны оплатит строительство дворца для захватчиков. Каждый рабочий получит щедрую плату. Бедняки смогут выбиться из нищеты. В строительстве не будет участвовать ни один раб. Разве что кто-то из хозяев захочет отправить своих рабов — и эти рабы по окончании строительства будут освобождены.

Неслыханное дело!

По долине ползли толки и кривотолки: мол, крылатые пришельцы — не кто иные, как легендарные сфинксы, правившие некогда всеми жителями пустыни Хал. Мол, вернулись они, чтобы вновь взять правление над слабыми людьми, сбившимися с истинного пути — пути безупречных.

Мол, погибшие храмовые воины и жрецы — это первая жертва всемогущей Смерти, коей, как известно каждому, служат сфинксы.

Мол, не след жалеть, что ушли лучшие — потому что всё сущее рано или поздно оказывается в руке Смерти. Уход нескольких сотен сильнейших — милость Владычицы. Это значит, она пока еще готова принять поклонение своего народа.

И гневят Владычицу всего сущего язычники, отступники, коих множество среди кочевников и жителей оазисов.

И служители мерзкой Жизни — проклятые. И их родственники — отверженные. Их вид оскверняет взор Смерти. Их дерзость несносна, и требует должной кары. И кара постигнет не только хулителей Смерти, но и прочих — кто видел и не возмутился, кто знал и не выступил против них.

Владычица начала карать самых верных. Самых лучших. Потому что даже открытая дерзость и неповиновение — это не так отвратительно, как малодушие вроде бы верных служителей. Ибо чем еще объяснить, что дерзкие продолжают ходить по земле, сея зерна сомнения и непокорности в душах простых людей?

Невиданное дело — воины Смерти, что оставались в долине, окружили храм Жизни. Им предстояло стать на пути толпы, что собралась.

Богатые и знатные люди вперемешку с беднотой и ремесленниками — ибо перед лицом Смерти равны все.

Воины Смерти окружали храм Жизни живой стеной. Оружие покоилось в ножнах.

Высокие и сильные, непоколебимые — каждый подобен скале на пути самума. С гладкими невозмутимыми лицами — истинные безупречные!

Толпа остановилась перед ними. Одно дело — идти громить вертеп гнилостной Жизни, счищать с лица мира мерзкую накипь. Совсем другое — выступить против верных слуг Владычицы. Тех, что еще остались. Не разгневается ли она? И люди стояли на месте. Выжидали, сами не зная, чего, мрачно переговаривались.

Служители храма Жизни получили передышку. Но жители долины продолжали прибывать.

*** ***

— Они пока стоят, владыка, — служитель храма почтительно склонился перед верховным жрецом. — Они пока не решаются обратиться против воинов Смерти. Против служителей храма, что находятся там. Но это вопрос лишь времени…

— Я понял, — кивнул верховный жрец. — Ступай.

Служитель вышел. Он вздохнул, прикрыл глаза. Время пока что есть. Немного — но есть. Люди не рискнут вот так сразу лезть на воинов его храма. Слишком велико почтение перед Смертью и ее служителями. И этого почтения должно хватить еще ненадолго. Как раз, чтобы он успел раздать последние приказы и без спешки выдвинуться к месту противостояния.

Он оставался в своих покоях, когда примчался служка. Неизвестный — по виду, дикий бедуин — настойчиво просил принять его. Уверял, что может рассказать что-то важное. Не желает говорить ни с кем, кроме верховного жреца.

Бедуин?

Что за дикарь оказался столь нагл и самоуверен… жрец тяжело вздохнул и приказал вести наглеца. Просто так к верховному служителю Владычицы никто рваться не станет. Тем более — не станет так рисковать шкурой язычник-бедуин. Да еще и в такой момент.

Глава 3

Надо уметь отдавать малое.

Так, ты сеешь по весне зерно, бросая его в землю. И лишь отдав безвозмездно, получишь осенью урожай.

Культ Зинната.

Табит застыл перед верховным жрецом, низко склонившись.

Молчание затягивалось. Воин, не поднимая глаз, ощущал, как глядит пристально на него верховный жрец. Лишенный выражения пронизывающий взгляд был ему хорошо памятен по тем временам, когда сам он был простым храмовым воином.

— Я помню тебя, — проговорил после долгого раздумья жрец. — И отца твоего помню — он был и остается превосходным воином! Образованным законником. И истинным безупречным, — вновь повисло тягостное молчание. — Но мне странно, что ты осмелился явиться ко мне, — заключил в конце концов он.

— Я бы не осмелился, владыка, — отозвался Табит.

— О, лицемерие не пристало безупречному, — жрец усмехнулся. — Я тебе более не владыка. С тех пор, как ты покинул самовольно долину.

Он глядел пристально в лоб бывшему воину Смерти. Табит неожиданно заметил, насколько усталый сделался у верховного жреца вид. Он прежде не замечал отпечатка прожитых лет и пережитых невзгод и тревог. Теперь же они отчетливо проступили на лице. Или это просто казалось?

— Борода, — проговорил жрец, заставив Табита вздрогнуть. — Ты нарочно отпустил волосы на лице, чтобы тебя не признали?

— Меня знали слишком многие в долине, — отозвался он после заминки. — И родители живы, — смолк.

Что оправдываться? Воины Смерти не носили бород. Они сводили волосы по всему телу — знак служения. Знак торжества над Жизнью, извечной соперницей их госпожи. Лучший способ не быть узнанным — зарасти волосами, как одичалый бедуин. Он вообще старался лишний раз не показываться на центральных улицах и на ярмарке — опасался, что его признает кто-нибудь из бывших знакомых. И, выходя, каждый раз старался закрыть как следует лицо.

— Я нарушил заветы безупречности, — проговорил Табит. — Однако долина Кор остается моей родиной. Это — единственная причина, по которой я решился напомнить о себе. Выдать свое присутствие, явиться сюда, в храм Смерти.

— Вот как, — жрец хмыкнул. — Что ж. Видимо, что-то важное подвигло тебя на столь глупый поступок.

— Сфинксы, — просто ответил бывший воин. — Я намеревался скрываться и дальше — тем более, что никому до меня не было дела. Но в долину явились сфинксы Алереда Сияющего. Мне доводилось сталкиваться с ним… поэтому я решился прийти сюда.

— Вот как, — повторил жрец. — У тебя есть сведения, которые — как ты считаешь — могут оказаться полезны.

— Я не знаю, насколько полезны они окажутся. Но, возможно, вы сумеете извлечь из них пользу для себя. Я, — он запнулся. — Я потерял право зваться безупречным в тот момент, когда нарушил все заветы, решился пойти на святотатство. Но мне хотелось бы помочь родной долине. Людям, среди которых я родился.

— Даже не смыть с себя бесчестье, — в задумчивости протянул жрец. — Не искупить вину.

— Есть то, что не искупается и не смывается, владыка. Да и слишком долго я провел вдали от долины Кор, чтобы думать об этом, — Табит смолк.

Не напрасно ли он пришел сюда? Верховный жрец храма Смерти был тем, кто сам в свое время попрал заветы безупречности. И Табит надеялся, что это позволит ему убедить жреца прислушаться к нему. Сейчас эта надежда пошатнулась.

— То, что ты не пытаешься заработать, купить себе оправдание или прощение, достойно уважения. По духу ты остался безупречным, воин, хоть и попрал заветы, совершив святотатство. И сам сделал себя изгоем, — к удивлению Табита, жрец благосклонно кивнул. — Я готов выслушать тебя — сейчас любые сведения и любая помощь будет к месту. Ты говоришь — тебе знаком этот сфинкс, что верховодит захватчиками? Сфинксы — легендарные существа, что когда-то служили Смерти, — проговорил он задумчиво. — И вот они появились — после тысяч лет, что их никто не видел.

— Они никогда не служили Смерти, — слова прозвучали резче, чем хотелось Табиту. — Прости, владыка, за неуважение, — тут же повинился он. — Они сами мне сказали об этом.

— Что ж. Если сами, — протянул жрец. — Пусть будет пока что так. Говори дальше.

Табит перевел дух, сам не веря в то, что безумная затея увенчалась успехом. Его пропустили в святая святых храма Смерти — в покои самого верховного жреца. И тот даже согласился выслушать его.

— Я начну сначала, — заговорил он, собравшись с мыслями. — Ты сам сказал, что помнишь меня. Значит, помнишь и мою невесту — Нэйлу. Она умерла незадолго до свадьбы.

— Да, именно после похорон ты и исчез, — жрец кивнул. — Говорили, будто видели тебя с одной из отверженных — безумной старухой. Это она надоумила тебя на святотатство?

— Решение принял я сам, — Табит мрачно нахмурился. — Я решил отправиться во владения Смерти на северо-востоке. Отыскать вход в ее царство и упросить вернуть мне душу Нэйлы, — не зря ли он начал с этого? Во взгляде жреца отразилось потрясение. Но без этого не выйдет объяснить дальнейшие свои поступки. — Мне это удалось, — он решил не вдаваться в подробности. — Владычица сущего открыла мне, что Нэйла находится здесь, в долине Кор. В храме Жизни. За свою помощь она потребовала пробраться в храм Жизни, разыскать там крыло сфинкса и сжечь его.

— И ты это сделал, — прошептал жрец. — Вот как. Я-то ломал тогда голову, — он не договорил.

— Я помню, как нас преследовали, — Табит кивнул. — Меня и Нэйлу. Я забрал ее из храма Жизни.

— И как же вы исхитрились ускользнуть?

— Забытый храм. Мы скрылись внутри. Там была большая зала. Мы ступили на нарисованный на полу знак. И провалились. Это оказался портал.

— И куда же он вел? — во взгляде жреца засветилось любопытство. — Я понял, что это за зал и что за знак. Мы видели его, но не проверяли — слишком рискованно. Кто знает, куда он мог забросить.

— Это верно. Нас забросило в другой мир. В чужой мир. Там мы встретили зиннур — существ с головами шакалов. Похожих, как две капли воды, на того, кто служит… служил привратником в царстве Смерти. Наш мир — пустыня Хал — один из множества миров, что осколками летают в пространстве. Это — обломки громадного мира, что звался некогда Сиянием. Война среди сфинксов привела к тому, что от него остались лишь мириады осколков — таких, как наш. Одни из них крупнее, другие — мельче. После… путешествия через несколько миров мы нашли сфинксов. Они приняли нас не слишком-то дружелюбно. Но перед тем, — он помолчал. — Словом, та, что звала себя Смертью, дала мне еще одно поручение. Найти сфинкса по имени Терентиус Алое крыло и передать ему ее перстень.

— Тебе удалось и это?

— Да, — воин кивнул. — Та, что жила в нашем мире и звала себя Смертью, оказалась одной из крылатых. Из сфинксов. Она лишилась крыльев и оказалась привязана к нашему миру. Это случилось в результате той войны.

— За последние три года в долине не родилось ни одного младенца, — перебил его жрец. — И бедуины говорят, что в их оазисах и кочевьях происходит то же самое, — он пристально уставился на Табита.

— Верно, владыка, — тот кивнул. — Терентиус… он нашел способ разорвать связь, что не позволяла ей покинуть наш мир. Царства мертвых больше нет. Души улетают за пределы мира, и некому привести сюда новые. Из-за этого, должно быть, перестали рождаться дети. Тот, кто подсказал Терентиусу способ — он предупреждал об этом. А еще он сказал — если не освободить Смерть, оставить все как есть — скоро наш мир разрушится. Целиком.

— Какие дрянные последствия у твоего самоволия, глупец, — глухо проговорил жрец.

— Владыка! Терентиус — вождь небольшого народа сфинксов, — заторопился Табит. — У него есть могущественный враг — Алеред Сияющий. Тот, кто пришел во главе сфинксов к нам.

— Ага, — жрец прищурился. — Значит, у нашего врага — главаря явившихся сфинксов — есть свой враг! Некий Терентиус, вождь небольшого народа. И ты знаешь, где его отыскать? Он сумеет помочь нам?

— Этого я не знаю, — Табит смутился. — Его народу пришлось покинуть мир, служивший им прибежищем. В последний раз я видел его три года назад. Когда он освободил Крессентию. Ту, что мы именовали Смертью. Здесь был совсем небольшой отряд, они… не сумели забрать меня — пришлось слишком быстро уходить. Алеред и его присные шли по пятам. Самое большее, что для меня смогли сделать — помочь добраться до одного из оазисов. Терентиус намеревался увести свой народ туда, где его не сумеет настичь Алеред. Я не знаю, удалось ли ему это.

— Алеред потребовал возвести для него здесь дворец, — глухо поведал жрец. — Он намерен проводить здесь немало времени. Он и его подданные.

— Забытый храм, — торопливо проговорил Табит — ему показалось, что разговор утомил верховного жреца. — Храм, что мы зовем Забытым — они считают, что это — руины того, что они звали храмом Единых, — при этих словах жрец пронзительно взглянул ему в лицо. — Я не знаю, что это означает. Там же, в подземельях, мы нашли странную статую. Говорящую. Он называл себя Нафор. Сфинксы сказали, что когда-то он был сердцем храма Единых.

— Я видел упоминания храма Единых в старых-старых свитках, — взгляд жреца остекленел. — Только в толк взять не мог, о чем речь. И как это может пригодиться. Это выглядело, как легенда.

— Похоже, многие легенды еще оживут, — пробормотал Табит.

— Так Смерти на своем месте, ты говоришь, нет? — во взгляде жреца вспыхнуло странное, безумное веселье. — А что же делается с душами умерших?

— Остаются неприкаянными. Владения Смерти потеряли свои магнетические свойства для душ. Жнецы — те, кто забирает души из остальных миров — не приходят сюда. И души тех, кто умер в нашем мире, теряются. Сколько времени пройдет, прежде чем они найдут дорогу к новому рождению, никто не знает.

Повисло тягостное молчание. Наконец верховный жрец рассмеялся сухим, безумным надтреснутым смехом.

— Да, мальчик. Многое я повидал и пережил в своей жизни. Но мне в самом диком сне не могло присниться, что доведется увидеть такое. Я благодарен тебе за твою храбрость. Даже безупречные из безупречных — мало кто из них способен на то, на что оказался способен ты, — он покачал головой. — Теперь-то становится ясным все, что было скрыто.

— Владыка! Я могу служить долине? — решился Табит. — Пусть меня считают отверженным, проклятым — но я могу держать оружие в руках…

— Долине сейчас нужны любые руки, способные держать оружие, — отозвался жрец. — Иди, мальчик. Я дам приказ. Ты был воином Смерти — и останешься им. То, что ты рассказал мне, не должно стать известно более никому. И еще! Не возвращайся в родительский дом. Ты — воин Смерти, но ты более не безупречный. Не позорь отца и мать, не усугубляй их горе. Теперь иди, — он кивнул.

— Владыка! — он знал, что поступает непочтительно — не должно оставаться и продолжать разговоры с верховным жрецом, если тот велел идти. — Владыка, храм Жизни был нынче поутру был осажден народом долины, и на их пути воины Смерти, что остались в живых! И в долине много бедуинов — а значит, могут грянуть погромы. Как же можно оставить все втайне?!

Жрец нахмурился, но гром так и не грянул. Пергаментное лицо медленно разгладилось, взгляд вновь сделался спокойным.

— Мальчик, я много лет живу на свете. Я много лет — верховный жрец храма Смерти. И я знаю, что делаю — уж поверь. Если я говорю, что еще не время рассказывать людям то, что поведал мне ты — значит, так оно и есть. Не вздумай никому ничего сказать! И ни во что не ввязывайся. Противостояние у входа в храм Жизни сейчас — не твоя забота. Иди, — настойчиво повторил он.

С такими приказами не спорят. Он и так позволил себе спорить с верховным жрецом. А тот на удивление миролюбиво отнесся к его нахальству. И вид у него сделался далеко не такой подтянутый и величественный, как прежде. А может, дело лишь в том, что он не видел владыку храма Смерти долгих три года?

Табит склонился и вышел прочь. Зашагал по хорошо знакомым коридорам наружу — дорогу он помнил еще с тех пор, как был послушником. Провожатый, что ждал его возле двери снаружи, поспешил следом.

*** ***

После ухода мальчишки верховный жрец остался один. В душе царило смятение. Он несколько раз прошелся по комнате взад-вперед.

Уселся на жесткую циновку. Прикрыл глаза, обращаясь мыслями к Смерти. Медитация всегда помогала привести мысли и чувства в равновесие. Вспомнил об услышанном от нежданного гостя, с досадой тряхнул головой и открыл глаза. Да-да, медитация и обращение к Смерти хороши, когда оказывается, что никакой Смерти и нет — была лишь пленная проигравшей стороны, которую силой привязали к небольшому миру-осколку, лишив крыльев.

Да и та покинула пустыню Хал. Жрец вновь поднялся на ноги, принялся ходить туда-сюда. Ах, никто из послушников не видит — верховный жрец Смерти мечется в тревоге, подобно маловерному обывателю!

Хорошо все-таки, что мальчишка явился именно сейчас. Его рассказ многое прояснил. Он вспомнил последние несколько паломничеств к Забытому храму.

В прошлом году жрец дважды водил паломничества в пески. Это было отчаяние. До сих пор к Забытому храму ходили лишь единожды в год, незадолго до праздника урожая. И более не смели тревожить древние стены. Однако три года назад все изменилось: жрец ощущал, что служение не приносит того же результата, что в былые годы. Он ощутил приближение дряхлости — неведомой до недавнего времени напасти.

Кажется, скоро отпущенные ему дни иссякнут. Верховный жрец даже не мог бы сказать, сколько еще осталось: быть может, лет десять, а может — меньше полугода.

А ведь он прожил на свете немногим менее двух сотен лет! Ах, знать бы тогда, полтора столетия назад, что ему своими глазами доведется увидеть конец привычного мира!

Некогда он звался храмом Единых — так сказал юноша-отступник.

Нужно кого-то оставить после себя. Кого? Кому можно доверить тайные знания, что хранил столько десятилетий? Кому расскажешь о том, что поведал мальчишка?

Верховный жрец не собирался умирать. Вот и не готовил себе преемника. Зря. Теперь нужно в спешке искать того, кто сумеет взвалить на плечи тяжелое бремя власти над судьбами жителей целой долины и окрестных оазисов.

А может, увести людей в плодородный мир, о котором рассказывал молодой воин-отступник? Верховный жрец застыл, прекратив хождения туда-сюда.

Мысль оказалась неожиданной. Уйти, бросив все. Бросив привычный, родной мир. Уйти в неизвестность, в надежде найти лучшую жизнь.

Правда, тот мир уже населен. И едва ли его хозяева будут рады появлению нового народа. Но жители долины Кор испокон веку привыкли отбиваться от многочисленных желающих вытеснить их из долины. В долине лучшие воины во всей пустыне Хал! Недаром многие бедуинки мечтают заполучить ребенка одного из них. Правда, наследственность — еще не все. Обучения, подобного подготовке при храме Смерти в долине Кор, не получить ни одному из бедуинов. Даже если это будет сын одного из лучших воинов Смерти.

В долине несколько десятков тысяч жителей. Это не так-то много — они найдут себе место посреди огромного мира. Тем более, что мир тот куда более плодороден, чем пустыня Хал. Воин-отступник сказал, там воды столько, сколько не снилось никогда ни одному жителю долины…

Верховный жрец не сдержал ухмылки — представил лица сфинксов, когда те вернутся в долину и обнаружат ее опустевшей. Еще смешнее будет, когда бедуины поймут, что никто долину не охраняет.

Впрочем, лучше этот ход оставить на крайний случай. Все-таки долина Кор — их родина. Многие ли согласятся покинуть ее, отправившись в неизвестность?

С другой стороны — упусти время, и сфинксы уже не дадут никому войти в Забытый храм, тем более — сбежать через него.

Ладно. К мальчишке нужно как следует присмотреться. А потом — вызвать к себе еще раз и расспросить хорошенько, что там за мир такой. Он оставит этот вариант про запас. На случай, если какое угодно решение будет для его народа хуже, чем это. Можно будет убраться, если еще какое-то время дети не будут рождаться.

Ухмыльнулся одним углом рта, и щека задергалась. А ведь он едва поборол искушение отправить наглого мальчишку защищать храм Жизни от толпы.

Нет, юный отступник еще пригодится ему. Да и всей долине. Не появился бы он сейчас — не появилась бы и мысль о возможности уйти в другой мир. А ведь дети правда перестали рождаться в пустыне Хал. В том же мире все в порядке — а значит, и его народ перестанет вымирать.

Встряхнул головой. Если жители долины сейчас начнут убивать друг друга — быть может, ему и не придется волноваться о том, что его народ вымирает.

С происходящим у храма Жизни нужно что-то делать, и немедленно! Не время предаваться бесплодному раскаянию и горю. Люди пока что стоят возле храма, не пытаясь прорвать заслон воинов Смерти. Но надолго ли хватит их терпения? Они решили, что на них разгневалась сама Смерть. И хотят задобрить ее.

Он решительным шагом покинул покои, направился к выходу из храма. Чтобы дойти до храма Жизни, следовало пройти через половину долины — из сердца ее до самой окраины. Не так и много. Он наверняка успеет до того, как начнется кровопролитие.

Глава 4

Смерть - не наказание, но естественный порядок вещей.

Из книги Заветов древних.

По рядам сгрудившихся людей пробежала волна встревоженных шепотков.

Люди оборачивались в изумлении, недоверчиво глядели. По раскаленной солнцем дороге, пешком шагал верховный жрец. Шел один, совсем, как простой житель долины. Ни свиты, ни положенных носилок. Только группка старших жрецов храма Смерти на почтительном отдалении.

Он шагал неторопливо, разглядывая собравшихся. Давно он не глядел на своих людей внимательно! А следовало бы.

Верховный жрец усмехался про себя. Когда бы еще закралась ему мысль, что он слишком отдалился от своего народа? Что давно не глядел на простых людей вблизи. Вот и удирают сильнейшие воины, подаются в святотатцы. Что ж, нынче прекрасный день, чтобы наверстать упущенное.

Верховный жрец остановился, когда между ним и крайним рядом толпы осталось несколько шагов. Обвел взглядом лица, пристально всматриваясь в глаза.

С удивлением отметил, как тушуются, прячут взгляды люди. Неужто его боятся? Он с удивлением покачал головой. Опускали глаза и оружие именитые богачи и небогатые ремесленники.

— Да славится Смерть во имя Жизни! — поприветствовал он собравшихся.

И ему ответил нестройный хор голосов. Они все еще уважали его — владыку долины Кор. Того, кто вел караван жизни сквозь пески долгих полтора столетия.

— Зачем вы здесь собрались, люди? — звучно осведомился верховный жрец. — Бросили свои дела и сгрудились вокруг этого проклятого места. Эта земля принадлежит гнилостной Жизни! Что вы хотите здесь обрести?

— Мы хотим вернуть эту землю под руку Смерти, владыка, — хмуро уронил один из вельмож, выступая вперед.

Ремесленники и обыватели всколыхнулись, расступаясь перед ним. За спиной вельможи маячили его доверенные воины.

Один из богатейших жителей долины Кор. Он вел торговлю с обитателями самых дальних оазисов пустыни, в его фруктовых садах работал не один десяток работников. А двое его сыновей сейчас находились среди воинов Смерти, окруживших храм Жизни.

— Мы не думали, что ты придешь, верховный жрец, — голос его звучал негромко. — Но ты, кажется, недоволен происходящим?

— А я должен быть доволен? — жрец внимательно разглядывал его, раздумывая, что могло толкнуть этого человека на неповиновение. — Чем? Нарушением установленного порядка? Испокон веков храм Жизни стоял на этом месте. Что вы хотите делать на проклятой земле? Разбить сады, построить мастерские или дома?

— Но это служители гнилостной Жизни! Они противны взгляду владычицы.

— Ты прежде не был фанатиком, безупречный Отта. Зато я помню, что ты был лучшим в изучении основ безупречности. Ты многие годы живешь в долине, высоко неся заветы предков. Ты выступал во многих походах и снискал славу оружием. Дети твои служат в моем храме. Ты должен помнить, что упорный фанатизм противен Смерти. Быть послушным ее воле — долг безупречного.

— Ее ли воля то, что в нашей долине есть проклятые земли, запятнанные гнилостной Жизнью, верховный жрец?!

Голос вельможи громыхнул. Во взгляде вспыхнул гнев. На жреца это впечатления не произвело. Он задумчиво глядел на хмурого человека. Остальные переглядывались, вид у многих сделался нерешительный.

— Все в руке Смерти, — мягко отозвался жрец. — И Смерть славится во имя Жизни — так гласят Заветы древних. Все сущее в руке Смерти, но расчищает она дорогу Жизни.

— Я помню Наставления о безупречности, владыка, — тот опустил голову на несколько мгновений.

А верховный жрец вспомнил, как всего пару-тройку десятков лет назад этот человек — тогда еще совсем юный мальчик — проходил обучение в храме Смерти. Каким серьезным и обстоятельным учеником был, как старательно выполнял задания и изучал древние священные тексты. Этот мальчик повзрослел на его глазах. На его глазах сделался сильным воином, а после — и удачливым торговцем и землевладельцем, получив отцовское наследство.

— Вы все собрались здесь, чтобы очистить нашу долину от порождений гнилостной Жизни, ее проклятых служителей, — нараспев проговорил жрец, оглядывая толпу. — Вы пошли на этот шаг, потому что ваши сердца наполнены гневом и горем. Гибель цвета нашей долины — нескольких сот безупречных, — здесь ему стоило труда сохранить спокойствие.

Люди заколыхались, над толпой пронесся ветерок шепотков и стих. Люди слушали своего жреца, отчаянно желая получить ответы на терзавшие их вопросы.

— Вы считаете, что нас постигла кара за явных служителей и тайных приверженцев Жизни, — продолжил жрец. — Но вы забываете главное. Все в руке Смерти! Каждый из нас. Да, мы можем сказать: эти воины были так сильны и молоды. Они могли бы оставить крепких и здоровых детей, которые стали бы будущим народа долины Кор. Но это — человеческая слабость. А вы — безупречные! Безупречности чужд протест перед Смертью. И сейчас Смерть была в своем праве: она взяла тех, кого посчитала нужным взять. Вы сочли это наказанием, но это лишь естественный порядок вещей. Все в руке Смерти! Каждый из живущих с самого своего рождения в ее власти и в ее воле. И вы сейчас на деле выступаете не против Жизни, а против воли самой Смерти, — он примолк.

Люди молчали. Многие, кажется, даже забыли, как дышать. В повисшем безмолвии отчетливо слышен стал легкий шелест ветерка над долиной.

Тянулись долгие мгновения. Наконец люди принялись в молчании расходиться. Жрец глядел на них в задумчивости. А ведь могло сложиться много хуже. Воины Смерти, окружившие храм Жизни, продолжали стоять изваяниями — истинные безупречные из безупречных.

Верховный жрец дождался, когда отправятся по домам последние из собравшихся вокруг храма Жизни. Подоспевшие с носилками служители ждали в отдалении.

Люди расходились неохотно, вроде как не вполне уверенные в том, что вправе отказываться от своих действий. Ни один из них не подошел к жрецу за благословением. И можно ли винить обывателей за то, что души их заполнены сомнениями? Если даже он сам — верховный жрец храма Смерти — не знает, как быть, и что их всех ждет дальше. Так и эдак крутит в уме сложившуюся ситуацию — и не может решить, какие действия будут лучше для его народа.

Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет момента, когда можно будет усесться в носилки. А еще лучше — когда его донесут до храма, и он окажется в своих покоях.

Совершенно недостойное побуждение для безупречного. Не просто безупречного — а того, кто стоит во главе всех безупречных. Впрочем, что он за безупречный? Жрец усмехнулся сам себе. Уж он-то помнил, что за путь довелось ему пройти.

Благо, никто из ныне живущих не помнит подробностей его жизни. Никого из свидетелей давно не осталось в живых.

А ведь удачно, что этот мальчишка — отступник — пришел к нему именно сейчас. Одно дело — читать древние свитки, размышляя над туманными намеками и непонятными текстами, написанными на давно позабытом языке. Сомневаясь в правильности перевода. И совсем другое — услышать живое свидетельство человека, который своими глазами видел сокрытое от людей.

Теперь он точно знал, в чем заключается причина происходящих событий. А значит — мог принять взвешенное решение. Пусть и не сразу.

Смерть — вернее, та, что звалась именем их владычицы — покинула мир. Она оказалась и не Смертью вовсе, а лишь исполнительницей чужой воли, привязанной к их пустыне. И пустыня Хал — лишь обломок, один из множества таких же.

— Владыка! — голос одного из приближенных оборвал нить размышлений. — Люди разошлись, носилки ждут.

— Да! Носилки, — верховный жрец встряхнулся.

Окинул взглядом пространство перед запертыми наглухо воротами крепости, вырубленной прямо в скалах. Никого. Люди разошлись сами. Только воины Смерти по-прежнему высятся изваяниями, окружившими храм извечной противницы госпожи всего сущего.

Дернул уголком рта, скрывая усмешку. Забавная мысль его посетила: зайти по-дружески к верховному жрецу храма Жизни.

Правда, воинам Смерти и старшим жрецам такой поступок забавным не покажется. Он их всех заставит серьезно задуматься. Да и верховный жрец Жизни навряд ли обрадуется гостю. Кто сейчас стоит во главе храма Жизни? Он и не помнил. Помнил, как лет семьдесят назад ожидали: кто же из нескольких кандидатов станет преемником?

Но результата не узнал: своих забот хватало. Служители храмов Смерти и Жизни не интересовались делами друг друга. И не лезли непрошеными.

Он потом так и не вспомнил об этом. Жив ли еще тот преемник, или на его место давно заступил новый?

Нет, это к давно почившему владыке храма Жизни он мог прийти поболтать. И то — тайно, без ведома своих и его приближенных. Изредка, чтобы какая-нибудь случайность не выдала его. Ибо — кто понял бы и принял за должное эдакое святотатство? Проклятые — и те косились на верховного жреца храма Смерти, когда тот у них появлялся. Что уж говорить о безупречных!

Может, он и зайдет к нынешнему владыке храма гнилостной Жизни. Но не сегодня. Не сегодня! Еще рано. Он развернулся, пошел к носилкам.

— Отряд остается здесь до заката, — приказал одному из старших жрецов. — После пусть их сменит другой отряд. Храм Жизни охранять до завтрашнего полудня! Там поглядим. За происходящим в долине следить пристально, не спускать глаз с прибывающих караванов. Не допускать погромов. Утром ко мне с докладом.

— Слушаю, владыка, — тот склонился.

Теперь все. Можно отправляться к себе. Закрыться в покоях, отослать всех и подумать как следует над тем, что творится. И над тем, что делать дальше.

Носилки тронулись с места.

*** ***

Табит собирался в дорогу: он отправлялся в числе группы посланников в бедуинские племена. Он тревожился, оставляя Нилам одну дома, но приказ есть приказ. Тем более — приказ самого верховного жреца храма Смерти!

Среди жителей долины царила растерянность. Это ощущалось в повседневных разговорах о мелочах и молчании, в хлопотах и медитациях.

Верховный жрец объявил, что набирает новых послушников в храм Смерти. Юных отроков, которые станут учиться ремеслу воинов.

Многие погибли, — заявил жрец. На их место должны стать молодые. И этого мало: кроме юношей долины, в число послушников он хочет набрать лучших и сильнейших из юношей-бедуинов.

Бедуины в храме Смерти! Слыханное ли дело? Табит понимал, что верховный жрец прав — несколько сот лучших воинов погибло. А дети в долине не рождались уже три года. Среди детей бедуинов много тех, в ком течет кровь жителей долины. Напрасно, что ли, веками бедуинки стремились заполучить малыша от любого уроженца долины Кор?

Но для большинства жителей это звучало, как отборная ересь. Да, верховному жрецу верили. Но это его решение вызвало недоумение.

Пока что еще — недоумение. Не переходящее в недовольство и ропот.

На вершинах гор, окруживших долину, кипела вовсю работа. Рабочие расчищали кустарник, выравнивали площадки под строительство. Сфинксы пока что не появлялись, но их возвращения постоянно ждали.

Посланники собирались выехать из долины на рассвете. Над землей царила полночь, но в хижине Табита горел на столе светильник.

— Ты надолго уезжаешь? — Нилам глядела встревожено, хоть и пыталась отчаянно скрыть страх. Тени от неровного, слабого огонька плясали по ее лицу, придавая ему нездоровый, бледный вид.

Золотистые косы, обернутые вокруг головы, выглядели поблекшими. А сама девушка — исхудавшей. То ли тревога придала ей болезненный вид, то ли дело было в скверном освещении. Еще утром Нилам выглядела вполне бодрой!

— Я должен ехать, — проговорил Табит. — Это — приказ верховного жреца.

— Я понимаю, — она опустила голову, уставилась в столешницу.

— Я вернусь, — он протянул руку, взял ее ладошку в свою ладонь. — Это не военный поход. Это — миссия в дружественные оазисы и племена. Ничего не бойся. А главное — старайся не показываться на глаза проклятым, отверженным и сфинксам, если они вновь прилетят. Береги себя, а я вернусь!

Немыслимо было представить, чтобы так пришлось убеждать женщину, рожденную в долине. Да и вообще — в пустыне Хал.

Но родина Нилам находилась далеко от пустыни Хал. Эта девушка родилась в далеком мире, зеленом и полном воды. В земле, находившейся на берегу реки — такой широкой, что перебраться с берега на берег было невозможно. Она тревожилась и не могла скрыть свою тревогу.

Уезжая из долины, Табит представить не мог, что опасность может подстерегать не его, а ее — остающуюся здесь, в относительном уюте и безопасности.

Воин вернулся спустя три декады. Он поднялся по знакомой крутой улочке к небольшому мазаному глиной домику, ожидая увидеть на пороге стройную фигурку с увенчанной золотыми косами головой. Но никто его не встретил. А ведь вся долина должна была уже знать, что посланники вернулись!

Дом стоял открытый и пустой. Приоткрытая дверь, внутри — перевернутый горшок на полу. Точно его уронили в спешке. И запустение — здесь никого не было несколько дней. На столе и лавках, полках лежал наметенный песок из пустыни.

*** ***

— Все в руке всемогущей Смерти, — сосед налил Табиту холодного козьего молока в кружку. В подполе охладили!

Он отпил немного. Голова по-прежнему тупо ныла. Нилам, его Нилам! Не уберег. Уехал, и она пропала. В груди сжался холодный тяжелый комок.

Сосед молча уселся на лавку напротив Табита. Угрюмый, молчаливый здоровяк, кузнец-оружейник. От всей его фигуры веяло спокойствием.

Всё в руке Смерти. Суета людей пуста рядом с ее величием. Вот только Табит три года назад своими глазами видел, как двое крылатых выводили под руки ту, что именовалась Смертью, из глубоких подземелий под солнце этого мира. Выводили, чтобы навсегда ее из этого мира унести.

Не всемогущая Смерть, но слепой и бессмысленный случай правят жизнью и судьбами людей в пустыне Хал. И не в ней одной. Вот только говорить вслух об этом не стоит.

— Расскажи, — тяжело уронил Табит.

— Крылатые прилетели, — просто начал тот. — Предводитель был недоволен — заявил, их дворец строят слишком медленно. Главным был не тот, что вначале — не Алеред Сияющий. Кто-то из его подручных. Они улетели. А через пару дней вернулись большим отрядом. Носились по улицам, пугали детей и женщин. Из долины унесли нескольких молодых девушек — предводитель заявил, что их забирают в услужение.

— В услужение? — непонимающе переспросил Табит. — На кой-крылатым люди-слуги?

— Этого я не знаю. Нилам выглядела испуганной, когда ее уносили. Но она была жива. Они врывались прямо в дома, — глухо прибавил он. — Сестру мою тоже унесли.

— И куда они их?..

— Не знаю, — повторил оружейник. — За пределы долины.

— Значит, и за пределы нашего мира, скорее всего, — проговорил Табит. — Здесь им негде останавливаться, кроме долины. Выбрали лучшее место! — он задумался.

Грызла тревога, давила неизвестность. Срочно что-то предпринять — но что?! Искать Нилам — он даже не знает, в какой из миров ее могли унести. Где сейчас расположился Алеред Сияющий? В любом случае, простой смертный, бескрылый, поделать ничего не мог. И бессилие терзало сильнее всего.

— Что значит — за пределы нашего мира? — удивился оружейник. — Какие еще миры есть, кроме нашего? Владения Смерти…

— Нет, речь не о владениях Смерти, — резко отозвался Табит. — Как туда проведешь живых? — он вовремя вспомнил, что о множестве прочих миров следует молчать.

И так сболтнул, не подумав. Не положено так вести себя безупречному. Пусть он даже более и не безупречный.

Не следует спешить. Сфинксы прилетят еще. Им нужен зачем-то Забытый храм, они потребовали себе целый дворец. Значит, обоснуются в пустыне Хал надолго. Быть может, Верховный жрец что-то знает о похищенных. Во всяком случае, сможет спросить. А еще стоит узнать, что об этом думает Окинус.

Сфинкс, пожертвовавший своими крыльями три года назад, чтобы освободить ту, что звала себя Смертью. Три года назад, когда отряд из десятка сфинксов спешно покидал пустыню Хал, лишенного крыльев сфинкса пришлось оставить.

Оставили тогда и Табита с Нилам, что прилетели со сфинксами за той, что звалась Смертью. Их троих некому было унести.

Всё, что сумели сделать сфинксы под предводительством Терентиуса Алое крыло — отнести их троих ближе к долине Кор. Туда, где были люди. После этого Терентиус со спутниками умчался прочь из небольшого пустынного мира, и до сих пор никаких вестей о нем не появлялось. Навряд ли Терентиус или кто-то из его союзников посмел бы появиться в пустыне Хал — они опасались столкнуться с Алередом или кем-то из его подданных.

— Кажется, ты знаешь что-то такое, чего не знают другие, — заметил оружейник.

— Не уверен в этом, — отозвался Табит.

— Тебе следует идти к верховному жрецу!

— Я уже был у верховного жреца, — он вздохнул. — И верховный жрец сказал — не являться к нему более без вызова. То, что я знал — я рассказал ему.

«А вот тебе рассказывать об этом не следовало».

Оружейник, нахмурившись, подозрительно разглядывал Табита. Судя по виду, он с трудом сдерживался, чтобы не взорваться. А может, просто не поверил. С чего бы? Табит — более не один из безупречных. О том, что когда-то он был им, и ныне считается отступником, оружейник, впрочем, тоже не знал. К счастью. Если бы знал — доверия Табиту не было бы вовсе.

— Страшные времена настали, мрачные, — проговорил оружейник. — Должно быть, Смерть решила наказать нас. Должно быть, мы скверно почитали ее.

— Наказать? — удивился Табит. — Такое мог бы сказать бедуинский еретик. Смерть всемогуща и вездесуща, она не наказывает никого. Ей нет в том нужды, — он повторил заученную наизусть еще в ученичестве истину, понятную всякому безупречному.

— Но сфинксы служат Смерти, — возразил поникший оружейник. — Их многие столетия не было в пустыне — и вот они явились.

Явились, да. Табит с трудом подавил саркастическую усмешку. Они явились — совсем не такие, какими их представляли жители долины Кор. Он и сам когда-то оказался изумлен и сбит с толку, впервые увидев сфинксов. Они оказались совсем не таковы, какими их рисовали легенды.

Потому что сфинксы никогда не служили Смерти.

Впрочем, об этом соседу тоже лучше не рассказывать. Навряд ли он оценит такое откровение. Верховный жрец — и тот был ошарашен.

Но верховный жрец в долине Кор — тот, кто разыскал и откопал Забытый храм. Он многое видел и испытал. Он не единожды переметнулся между храмами Жизни и Смерти — немыслимое святотатство. Потому он, хоть и ужаснулся, но поверил. А вот остальным жителям долины лучше не знать ничего о том, что стало известно Табиту во время его путешествия за пределы их мира.

— Я пойду, — он тяжело поднялся. — И так отнял у тебя время.

Оружейник хотел что-то сказать — но передумал. Кивнул, проводил его до двери. Табит направился к себе. Дом без Нилам казался пустым и бесприютным. Как назло, сегодня он был совершенно свободен. После возвращения из пустыни рядовых воинов отпустили отдыхать.

Может, отправиться в храм Смерти для медитации?

Нет, — он отогнал последнюю мысль. Неудачная идея. Он — не один из безупречных, хоть его и приняли в число воинов долины. Да и Смерть давно покинула свой предел на далеком северо-востоке. Чей образ он намерен вызвать в медитации? Лучше разыскать Окинуса. Он должен находиться в долине.

Табит решительно поднялся и вышел из дома. Бескрылый сфинкс наверняка где-то в горах, окружающих долину — он часто туда уходил.

Глава 5

Иногда судьба — это только непроглядный туман. Из этого тумана ты можешь вылепить что угодно. Как из глины.

— Заложники, — Окинус пожал плечами. — Точнее — заложницы. Ничего нового. Алеред хочет быть уверен в лояльности местных.

— В лояльности? — Табит не поверил ушам. — После того, как похитили столько людей?!

— Не просто людей, а чьих-то дочерей, сестер, — поправил Окинус. Зябко повел плечами — движение осталось с тех пор, как он потерял крылья. — Ты заметил — они не похитили чью-то жену или возлюбленную? Не оставили ни одного ребенка без матери?

— И что же это означает?

— Это означает, что никто в долине не посмеет пойти им наперекор. Каждый будет опасаться за жизнь похищенных девушек. Люди выполнят любые требования или приказы. Построят и сделают все, что им скажут. Но бури возмущения, бунта не будет — жены и матери на месте. А потом, когда павильон над долиной построят, когда присные Алереда обоснуются здесь прочно и продолжат то, зачем явились — тогда они вернут похищенных живыми и здоровыми. И люди проникнутся невероятной благодарностью за то, что ни волоска не упало с головы хотя бы одной пленницы.

— Ни волоска, — Табит закрыл лицо руками, помолчал. Недостойно безупречному так вести себя — но он давно не безупречный. И знает, что такое — терять. — Что ж. Это отчасти успокаивает. Значит, Нилам вернется?

— Скорее всего, — Окинус пожал плечами. — Правда, я не берусь утверждать — когда.

— Возможно, через полгода или год…

— Или дольше — все зависит от планов Алереда. И от того, насколько добросовестно отнесутся строители к своей работе.

— Судя по тому, что ты говоришь, — Табит запнулся. — Они поступали так и раньше?

— Много раз. В других мирах, — лишенный крыльев сфинкс усмехнулся. — Мы с ними много раз сталкивались после окончания войны. Противостояние длилось не один век, я тебе рассказывал. Это стало их любимым способом расположить население очередного мира к себе. Ну, или настроить против сфинксов — если была такая необходимость, — прибавил он с усмешкой. — Кто знает — возможно, Алеред захочет настроить местных, чтобы они выступили против Терентиуса, если он вздумает явиться сюда. Хотя мне казалось, для него это будет самоубийством. Возможно, за эти три года что-то изменилось…

— Думаешь, Терентиус мог стать сильнее? Занять выгодную позицию, и теперь пытается навредить или помешать в чем-то Алереду? — Табит насторожился. Такой поворот ему не нравился.

— Навряд ли, — успокаивающе протянул Окинус. — Я хочу сказать — навряд ли Алеред попытается с помощью заложниц настроить людей в долине против сфинксов. Он сам появился перед жителями! Да и выбрал молодых девушек, у которых нет мужей, детей или женихов. Если бы хотел вызвать недовольство — не выбирал бы так тщательно. Так что — скорее всего, спустя какое-то время они все вернутся.

— Какое-то время, — протянул Табит. — И остается лишь ждать…

— Ты, кажется, веришь своим сородичам меньше, чем я, — Окинус усмехнулся. — Они будут строить очень быстро. Я видел, как они способны стремительно возводить новое. У вас здесь горы — перед строительством придется только разровнять площадку. Не пройдет и года, как заложницы вернутся.

Года. Табит дергано кивнул. Шея задеревенела — должно быть, от переживаний.

— Мне кажется, пройдет куда меньше года, — мягче прибавил Окинус. — Они вернут всех. Не в их интересах вызывать бунт.

Не в их интересах. Да, Алеред, кажется, всерьез заинтересовался Забытым храмом. Но в их интересах напугать как следует местных. Внушить страх. А о том, что сфинксы не церемонятся со смертными — Табит знал не понаслышке. Он сам в свое время очутился в руках Алереда и его союзников. И прекрасно помнил, чего от них можно ждать.

— Табит! — окликнул сфинкс. — Знаешь, мне пришло в голову, — он замялся. — Ты ведь не единственный потерял подругу. А за три года ты обзавелся здесь какими-никакими знакомствами в своем новом качестве. И возможно, тебе захочется их утешить.

— Ты имеешь в виду — рассказать им о том, что услышал от тебя?

— Именно, — Окинус помолчал, глядя в сторону. — Не исключено, ты захочешь успокоить всех, рассказав обо всем верховному жрецу. Не делай этого. Не рассказывай обо мне и не рассказывай о том, что узнал о возможных мотивах Алереда.

— Почему? — Табит нахмурился.

— Если исключить самое простое, — медленно заговорил сфинкс после некоторого молчания, — то, что твоим сородичам еще нужно будет объяснить, что я — не один из сторонников Алереда. И они вполне могут не поверить или не обратить внимания на такую мелочь. Я не слишком доверяю вашему верховному жрецу — уж прости за прямоту. Он запретил рассказывать в долине о том, что ты знаешь о множестве миров Осколочного Ожерелья, о разрушенном Сиянии и о сфинксах. О противостоянии Терентиуса и Алереда — и вообще обо всем. Кто знает, что он может предпринять, узнав, что в долине находится один из сфинксов.

Вот так новость. Окинус опасается за себя, за свою шкуру. Хотя его, конечно, можно понять — лишенный крыльев сфинкс сделался беззащитен. Он не в силах покинуть мир пустыни Хал. И противопоставить Верховному жрецу он ничего не сможет.

А еще — в словах Окинуса был резон. Верховный жрец приказал не говорить никому и ничего. Что за цели преследовал он сам?

С появлением крылатых власть верховного жреца храма Смерти пошатнулась. В глазах жителей долины он оказался не всесилен.

Табит встряхнул головой. Что за мысли! Кто сможет занять место верховного жреца? Кто посмеет?! А главное — кто настолько силен, чтобы заставить жителей долины и окрестных оазисов следовать за собой? Нет, верховному жрецу нет пока причин опасаться за свою власть.

— Окинус, — окликнул он. — Ты ведь знаешь, что произошло с лучшими воинами долины. Ты не хотел бы присоединиться к вновь прибывшим под видом человека из отдаленного бедуинского племени?

— Я? — недоуменно переспросил сфинкс. — Что я забыл среди воинов Смерти?!

— А что тебя смущает? — Табит сощурился. — Или боишься уронить достоинство сфинкса, очутившись среди смертных?

— Не то, чтобы я опасался за свою гордость, — хмыкнул Окинус. — Но зачем мне это? Ты — уроженец долины: ожидаемо, что тебя волнует, что станет с нею и ее жителями. А мне на что тратить свои силы и время? Прости, Табит, — он покачал головой. — Сражаться среди твоих сограждан я бы почел лестным. Да только не за что мне сражаться в этом мире. И я слишком ценю свободу, чтобы вступать в ряды защитников долины.

— Жаль, — уронил Табит.

Повисло молчание. Окинус жевал травинку, задумчиво глядя вдаль. Табит хмурился. Не за что Окинусу сражаться в долине Кор. Да, недвусмысленно. Бескрылому сфинксу нечем дорожить в чужом для него мире.

— Скажи, а Нафрини тебя не навещала? — нарушил тот молчание.

— Нафрини? Меня?! — поразился воин. — Даже если бы она и появлялась, — он замялся. — Откуда бы я узнал об этом? Нафрини — призрак, неупокоенный дух, — прибавил тише. — Живым не дано видеть таких, как она. Я ее никогда не видел и не слышал. Ты сам помнишь — нам всем приходилось принять на веру то, что она существует, и все слова, что нам передавали от ее имени.

Неупокоенный дух мертвой жрицы, умершей много десятилетий назад! Табит и не вспомнил бы, если б не Окинус.

— Но я ведь помню опыты Виатора! — вскинулся тот. — Он собирал для Нафрини простенький механизм с очень подвижными деталями. И она могла их крутить. Ты не помнишь?

— Я не видел и ничего об этом не знаю, — поправил Табит.

— Просто не обратил внимания, — поправил сфинкс. — Не счел важным. К тебе ведь никто не заходит из твоих соседей?

— Заходят изредка.

— Неважно. Найди в доме место, куда никто не заглядывает. Возможно, возле лежанки, где ты спишь. Отгороди это место плетеной перегородкой или большим кувшином, чтобы никто не видел. И напиши ей. На стене или на кувшине — напиши: Нафрини, откликнись! Рядом поставь что-нибудь. Подвесь на нитке глиняный шарик. Сделай так, чтобы она могла подать тебе знак покачиванием шарика. Чтобы ты понимал — это не ветер, а она действительно откликнулась.

— Зачем? — тихо спросил Табит после недолгого молчания.

— Затем, что она-то прекрасно слышит голоса живых, — Окинус вздохнул. — Свободно и незаметно перемещается между мирами. Возможно, она сумеет передать тебе весточку от твоей Нилам. А ей — от тебя. Если ей, конечно, разума хватит заметить Нафрини и найти способ понять, что та пытается ей сказать.

Табит моргнул. Потом задумался.

Мысль оказалась неожиданной. Он и не вспоминал о Нафрини. Да, он знал о том, что бывшая жрица, ставшая призраком, крутится рядом с Терентиусом и его крылатыми. Ее, должно быть, привлекло то, что там оказалось единственное во множестве миров существо, способное услышать ее. Три года прошло с тех пор, как он видел в последний раз Терентиуса и других сфинксов, Нэйлу — мумию, единственную, кто способна была слышать призрака. Однако Нафрини любопытна, она не сидит на месте. Носится меж осколков-миров. Может и сюда заглянуть. Она может стать ниточкой между ним и Нилам. Не дать ей потерять надежду.

— Окинус! — окликнул он. — Как ты думаешь. Нэйла — мумия, и она слышит Нафрини. Но ведь в храме Жизни много мумий! Неужели они не способны услышать Нафрини или почувствовать ее присутствие? Почему она не обращалась к ним?

— Мне-то откуда знать?! — зафыркал сфинкс. — Может, дело в том, что Нэйла сильно пострадала три года назад? Ей ведь больше половины частей тела пришлось заменить на металлические детали. Я помню, как ворчал Виатор — мол, вручили ему полуживую, чуть не пополам разорванную мумию. Сшивай как хочешь. Она заново училась владеть своим телом. Связь духа с телом оказалась нарушена. Потому она и сумела услышать свою призрачную товарку. А может, Нафрини просто не хотелось сюда возвращаться. Тем более, в храм Жизни — ее ведь там сожгли! Тебе самому-то захотелось бы вернуться туда, где над тобою сначала надругались, а после — сожгли, оставив призраком неприкаянным?

— Возможно, — Табит кивнул. — Но я у нее спрошу! Возможно, — он помолчал. — Возможно, она сумеет заглянуть в храм Жизни…

— Там-то ты что хочешь найти, — проворчал сфинкс.

Табит пожал плечами, глядя в сторону. Ему-то откуда знать?! В храме Жизни он был единожды в жизни. Когда пробрался туда тайком, чтобы сжечь хранящееся в святая святых крыло сфинкса и забрать оттуда невесту.

Невеста его стала мумией… сам он стал после того изгоем. Пришлось бежать далеко — прочь из родного мира.

— Подумай над тем, что я сказал, — Окинус поднялся — По поводу Нафрини. Мне пора — нужно встретиться с купцом, что собирает караван в оазис Четырех колодцев. Алеред со своим налетом внес невозможную сумятицу, переломал людям планы. Сделки отменяются и срываются! Но вести дела необходимо и дальше. Увидимся! — он махнул рукой, направился по незаметной тропке к горной седловине.

Табит посидел еще немного на камне, вглядываясь в пустыню. Здесь, на наружном склоне горы с северной стороны кольца, опоясывавшего долину, царило безлюдье.

С Окинусом они напоказ дружбы не поддерживали. И встречались обычно именно так — в каком-нибудь безлюдном месте, вдали от жилья. За истекшие три года они практически не пересекались между собою. К чему? Табит выбрал заработок наемника. Окинус взялся за торговлю и преуспел.

Табит помнил — лишившийся крыльев сфинкс хотел попасть в Забытый храм. Да не сложилось с этим.

В Забытом храме воин был всего раза два до смерти своей невесты. И один раз — после того, как забрал ее, ставшую мумией, из храма Жизни. Все три раза его проводили коротким путем. Но он не знал, как этот короткий путь найти! Он был простым воином, а не жрецом. Его никто не посвящал в такие тайны — да он и не предполагал, что когда-нибудь ему понадобится это знание. А как добраться до Забытого храма через пустыню, Табит не знал.

Будь у Окинуса крылья — он облетел бы всю пустыню в считанные дни, а то и часы. И нашел бы затерянный в песках храм. Но увы — без крыльев это было невозможно.

За минувшие три года Табит так и не нашел способа провести Окинуса к Забытому храму. Тот, впрочем, не особенно настаивал. Купцы в долине оценили умение сфинкса разбираться в драгоценных камнях и на глаз определять качество серебра и золота. Он сначала работал то у одного купца, то у другого. Затем — сам начал торговать и сделался весьма зажиточным человеком. Повел совершенно человеческий образ жизни, обзавелся друзьями. Разве что не женился. Хотя Табит точно знал — кое-кто из богатых жителей долины не прочь был бы сосватать Окинусу свою дочку.

Воин встряхнулся. Уж что-что, а дела Окинуса его точно не касались. Он пружинисто вскочил на ноги и направился к гребню горы.

Оттуда вниз вела едва заметная тропинка. По ней он спустится к началу улицы, на которой находился его дом. И правда — если Нафрини здесь бывает, стоит попытаться связаться с ней. Как знать — возможно, она и впрямь откликнется.

Хотя — мысль оказалась неожиданной — это Окинус хотел бы узнать что-то о своем народе. И вернуться к своим — ведь узнать что-то о Забытом храме ему не удалось. Как и проникнуть в библиотеки храмов Жизни или Смерти.

А вот Алереда Сияющего появление Терентиуса и его сфинксов могло разозлить. И кто знает, когда он в таком случае увидит Нилам?

Впрочем, хотел бы Окинус на деле связаться с Терентиусом — сам оставил бы знак для Нафрини. Он-то помнил о ней! — сам себе возразил Табит.

Не стал — значит, не так уж и было ему это нужно.

А может, не сумел, — подумалось. Может, она не появлялась в их мире, покинутом даже Смертью. Точнее, той, что исполняла ее обязанности. Впрочем, неважно. Окинус ни словом не обмолвился, что хочет получить известия о соплеменниках. А он, Табит, попробует через бывшую жрицу, ставшую призраком, протянуть ниточку к похищенной Нилам.

*** ***

Когда вернулся домой, обнаружил, что его давно ждут. Служка из храма Смерти брезгливо морщил нос, сидя на простом табурете, и нетерпеливо барабанил пальцами по столу.

Верховный жрец требовал Табита немедля к себе.

Когда выходил — поймал выразительный взгляд соседа. На это только кивнул. Не объяснять ведь снова, что рассказал давно обо всем. Пусть считает, что внял упертый бедуин увещеваниям. Захлопнул дверь и торопливо зашагал вслед за посланником.

Хорошо, что сейчас! Может, удастся узнать что-то о Нилам через верховного жреца. Даже вернуть ее — хотя надежда на это была робкой.

Надежда — святотатство, за которое Смерть карает дерзких, — вспомнилось сразу.

И ведь знает он, что три года назад Смерть покинула этот мир. Упорхнула в неизвестность с однокрылым сфинксом-мятежником. Но давным-давно заученные строки священных книг сами всплывали в памяти. Вызывали невольный трепет.

И ведь ему ли трепетать — отступнику?

Это лишь еще один путь, — напомнил себе Табит. Он попросит верховного жреца о помощи. Если тот откажет — воспользуется советом Окинуса. Будет ждать. Наконец, найдет способ самому пробиться к Алереду, когда тот со своими присными явится в долину! Возможно, тот помнит его. А нет — так он, Табит, напомнит! Попросит забрать его с собой, туда же, где Нилам — если не желает возвращать ее.

На этой мысли бывший воин Смерти успокоился. И к верховному жрецу явился в почти бесстрастном расположении духа.

*** ***

— Бедуинам не место в храме Смерти — в этом служители храма и люди совершенно правы, — говорил неторопливо жрец. — Но эти люди, что ты привел — они нужны нам. Нужны долине! А долина Кор нужна им — это шанс изменить свою жизнь для каждого. Не разбойником стать, не пастухом. Не жить в грязном шатре или кибитке среди бескрайнего песка. Стать жителем долины. Перевезти сюда родных.

— Я понимаю, владыка, — Табит склонил голову.

Да, в прежние времена подобное было немыслимо. И то, что стало бедой для жителей долины — стало шансом для жителей пустыни. Для некоторых из них.

— Я хорошо помню тебя, Табит, сын Эскера, — продолжил жрец. — Тебя твой командир рекомендовал к повышению. Еще тогда, незадолго до твоего ухода из долины. Доверить тебе отряд молодых бойцов. Я уверен, что твои таланты остались при тебе. Огранились и обогатились опытом, что ты обрел в странствиях. Тебе и учить новобранцев — тем более, что для них ты — свой.

Табит усмехнулся.

— Благодарю за доверие, владыка.

— Тебе не за что меня благодарить. Ты рожден в долине, в твоих жилах — кровь наших сограждан. Что до твоих поступков… ты, зная, что считаешься отщепенцем, явился, чтобы предупредить. Рассказать о том, что знаешь. Бесстрашие и верность воина остались при тебе. Уверен, что и воинские навыки по-прежнему с тобой.

— Владыка, — Табит решился. — Позволь умолять тебя о помощи.

— Говори, — жрец кивнул.

— Моя подруга… та, с которой я жил в долине последние три года, уроженка земли Панг. Нилам… сфинксы ее забрали, — голос дрогнул.

— Я понял тебя, — вздохнул жрец. — Опиши, как она выглядит. Когда крылатые вернутся — я расспрошу о похищенных. И замолвлю слово за твою подругу, если будет возможно.

Табит склонился. Верховный жрец усмехнулся.

— Ты кланяешься ниже, чем до сих пор. Она так важна для тебя? А невеста твоя, Нэйла?

— Я, — бывший воин запнулся. — Я ведь нашел ее тогда. Мы многое прошли вместе. Но… в конце концов, наши дороги разошлись.

— Понимаю, — жрец кивнул. — Я понимаю… ступай. Не тревожься впустую — я сделаю, что в моих силах. Ты же сделай всё, что в твоих. Чтобы долина Кор получила новых защитников. Они ей понадобятся, как бы ни сложилось дальше.

Глава 6

Удача есть гнилостное порождение Жизни.

Один из инструментов, которым та привязывает живущих к себе, заставляя забыть о временности своего пребывания в мире Живого и о могуществе вездесущей Смерти.

Из трактата «Наставлений о безупречности».

— Откуда ты, Табит? — осведомился один из новобранцев. — Из какого оазиса?

Вопрос застал врасплох, хотя и был ожидаемым. Остальные внимательно глядели на наставника. Сейчас будущие воины сидели возле костра. Ужин прошел, и они просто глядели в огонь, переговариваясь. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать охватившей его растерянности.

— Я, — Табит запнулся. — Не знаю, откуда родом мои родители. В детстве, помню, мы часто переезжали с места на место. Нигде не задерживались долго. А когда мне было десять, приехали сюда. В долину. Домик, в котором я живу — его купил еще мой отец.

— И никогда он не рассказывал о своей родине?

Вот гниль! Бедуинам важна родина, они придают этому большое значение. Почитают место, где родились, почти так же, как родителей. Он этого не учел.

Табит покачал головой.

— Прежде я об этом не думал, — заговорил медленно. — А когда подумал, что это странно — ни мать, ни отец никогда не упоминали, где они родились. Тогда уже поздно было спрашивать. Не у кого.

— Твои родители умерли?

— Всё в руке Смерти, — уронил Табит. — Владычица забрала их. Сначала — отца, три года назад — мать.

Смолк, глядя в огонь.

Настоящие его родители были живы. Он знал, что по сей день они вполне здоровы и живут благополучно. Не накликает ли беду своей ложью? Сдержал усмешку, не подобающую разговору. Нахмурился. И ведь знает, что Смерть давно покинула этот мир. Что некому уличить его во лжи и покарать. А боится! Вопреки здравому смыслу и всему, что знает.

— Ты рожден под звездами пустыни, среди оазисов, — снова заговорил бедуин, что начал разговор. — Но говоришь и ведешь себя, как один из жителей долины.

— Я долго прожил в долине. Я чту вездесущую Смерть, приношу жертвы в ее храме, — он не договорил.

Пламя костра вдруг взметнулось ни с того ни с сего вверх. Заплясало, заметалось — хоть ветра не было. Сидящие вокруг бедуины смолкли, со страхом глядя в огонь. Кто-то уронил — колдовство, духи играют.

Сердце Табита заколотилось быстрее. Понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить: это и правда дух бесплотный!

Нафрини, послание для которой он оставил на стене своей пустой хижины, нашла его. И давала знать о своем присутствии.

— А боги и духи песков? — снова подал голос тот, что расспрашивал его.

Он не заметил в пляске языков пламени ничего странного. А может, просто храбрился перед товарищами.

— Родители не рассказывали о вере своих предков, — сухо отозвался Табит. — Я по праздникам приходил с ними в храм Смерти. Приучился чтить Владычицу. Узнал здесь, что всё сущее в ее руке.

— Но тебе, уроженцу пустыни, не стать безупречным! — еще один, до сих пор молчавший.

— Пусть, — Табит слегка пожал плечами. — Разве это важно? И потом: что ты хочешь этим сказать? Каждый может прочесть книгу «Наставлений о безупречности». Каждый может следовать этим наставлениям. И что за разница тогда, кто и кем тебя считает?

Молодые жители оазисов переглядывались. Сказанное им прозвучало для них внове. Все-таки жители пустыни смотрят на мир иначе, чем жители долины.

— Вот гляди, — снова заговорил первый. — Огонь только что плясал — это духи пламени дали знать о себе. Напомнили. Это для тебя ничего не значит?

«А что нам за дело до этого?»

Бывший воин Смерти прикусил язык. Такого говорить не следует: для них это — неуважение к их верованиям.

— Духи пламени дали знать о себе, — он склонил голову, соглашаясь. — Но и они — в руке Смерти. И знают об этом! Пока же она не забрала их в свои владения — они вольны приходить и уходить, когда сочтут нужным. Как и духи песков, ветра, звезд, — прибавил он, вспоминая, что знал о верованиях бедуинов.

Да, воинов и жрецов в храме Смерти обучали. И о традициях и вере жителей оазисов рассказывали. Как иначе, если с этими людьми придется вести дела! Вот только жители оазисов куда как неохотно открывали чужакам свои верования.

— Неужели ты сам не хотел никогда узнать своих истоков? — настырно вопросил бедуин.

И Табит пристально вгляделся в его лицо.

Отчего он так настойчиво повторяет один и тот же вопрос? Неспроста! Знает что-то или подозревает? Что хочет услышать?

А что, если кто-нибудь надумает проверить его слова? — подумалось вдруг. В долине он с Нилам появился три года назад. О том, что настоящие родители его — безупречные из именитых жителей долины, может, никто и не доищется. Но о том, что никто не знает ничего о родителях, с которыми он якобы приехал в долину, никто никогда не видел их, дознаться можно.

Пламя вновь подпрыгнуло, заплясало. Бедуин, хотевший сказать что-то, захлопнул рот. Недоверчиво уставился в огонь.

— О дух огня. Мы видим тебя, — проговорил Табит. — Мы знаем, что ты здесь!

Он надеялся, что Нафрини поймет. Что он заметил признаки ее появления. И просто не может сейчас, при этих бедуинах, напрямую заговорить с ней.

Вот только достанет ли у ветреного призрака терпения дождаться его в доме? Это ему нужно видеть его! Не ей.

Нужно найти предлог, чтобы уйти домой. Хотя бы ненадолго. Вот только подозрительно будет, если он сорвется с места прямо сейчас. После расспросов Амира, не ответив толком.

Нет, уйти надо! Всего на несколько часов. Этого хватит, чтоб переговорить с призраком!

Табит подавил горькую ухмылку. Переговорить! Он сможет только говорить сам. А слышит ли она его — останется лишь гадать.

— Амир! — окликнул он задумавшегося бедуина.

— А? — тот поднял голову, уставился на него.

Тихие разговоры стихли. Молодые парни подобрались — сразу видно, жители пустыни! Привыкли быть настороже.

— Амир, я должен уйти на несколько часов, — сухо поведал Табит. — Ты нынче остаешься за старшего до моего возвращения.

— Вместо тебя? — парень просиял.

Эк! Не ждал такого скорого роста в службе. Но видно, готов оправдывать доверие. Что ж… это тоже хороший способ отлучиться. И отвлечь внимание от того, что уходит почти сразу после явления духа огня. Табит поднялся. Окинул взглядом свои нынешние владения — палаточный лагерь неподалеку от входа в долину.

Всё спокойно. Новобранцы мирно заканчивают ужин, готовятся отдыхать. Завтра у всех трудный день. Начало обучения. Они это понимают. Как понимают и важность перемены в собственной жизни.

— Будешь следить за порядком, — терпеливо обратился он к парню. — Ночью все должны спать. Никакого шума, никакой беготни.

— Я понял, командир, — тот кивнул, мгновенно посерьезнев. — Я не подведу!

Что ж. Этот не подведет. Табит кивнул и направился неторопливо к проходу в горах, переходящему прямиком в центральную улицу, пересекающую долину. Дом его находился с обратной стороны долины, в конце улицы, забравшейся высоко по склону одной из гор.

Время сейчас — часа полтора-два до полуночи. А шагать к дому ему часа три, если не больше. Окажется у себя незадолго до рассвета.

А когда поднимется солнце — он уже должен быть в лагере. Что ж, час или два на беседу с призраком у него будет. Если, конечно, ветреная душа не улетит прочь к моменту, как он доберется до дома.

— Ты только подожди, я иду, — проговорил он, шагая торопливо по улице. — И спасибо, что откликнулась!

Почти все окна были темными, свет мало где горел. А ведь это — центральная улица, и живут здесь самые богатые и именитые! Да и час не такой поздний. После появления сфинксов жизнь в долине замерла. После заката улицы теперь стремительно пустели.

*** ***

— Нафрини! Ты здесь? — вопросил Табит, едва очутившись в хижине.

Направился в свой угол. Ругнулся сквозь зубы, сообразив: ей-то послание он оставил. А вот о том, чтобы она могла как-то ответить ему, не позаботился. Даже глиняный шарик не подвесил! А на что, если дома почти и не бывает?

— Погоди, я очаг разожгу, — проговорил он. — Ты прости. Я должен был находиться там, со своими людьми. Это — будущие воины долины, защитники людей! — и принялся возиться с огнем.

В спешке никак не мог высечь и раздуть искру. Злился сам на себя — разве пристало безупречному такое поведение? Он — воин Смерти. Рожденный и воспитанный в долине, выросший и обученный при храме. Позор! Да, никто не видит — но он видит сам себя. И знает, что у него на душе происходит. Этого достаточно. Только трус и подлец прячется за отговорки, что раз никто не видел — так и не считается.

В личный счёт идет всё. И всемогущая Смерть…

Да, даже всемогущая Смерть не видит. Ее три года уж как нет в долине Кор. Но Смерти нет — а сам он есть. И есть правила и принципы, на которых зиждется само его существо.

В конце концов, пусть Смерть покинула их мир. Но трактат Наставлений о безупречности по-прежнему хранится в храмовой библиотеке. И не только — списки главной хрестоматии добродетели хранились в домашней библиотеке каждого уважающего себя жителя долины Кор.

Пока есть трактат Наставлений о безупречности — есть и сами безупречные. Те, кто следует его постулатам.

Табит заставил себя встряхнуться. Суетные мысли уж точно не пристали безупречному. Тем более, что он давно не безупречен — а значит, ни к чему и мешанину в мыслях разводить. Он сосредоточился, заставил себя отбросить спешку. Высек искру, принялся раздувать очаг.

— Прости за проволочку, — повторил он громче. — Нафрини, ты здесь? Ты меня слышишь?

Замер. Огонь в очаге чуть слышно треснул. Табит сообразил, что слишком близко стоит к огню — может, призрак боится повредить ему? Он отодвинулся в сторону.

— Ты ведь здесь? — повторил он. — Откликнись!

Эх, не позаботился он о каком-нибудь приспособлении, чтоб можно было разговаривать! Сам-то может говорить, а что она? Может ответить только да или нет. Но призыв возымел действие: над пламенем поднялся сноп искр.

— Спасибо тебе, — повторил он.

Пламя в очаге выбросило еще сноп искр — резче. Кажется, Нафрини теряла терпение. Ей неинтересна была пустопорожняя болтовня.

Табит принялся излагать, зачем хотел видеть ее. Пересказал вкратце, как появились в долине сфинксы во главе с Алередом. Рассказал о разговоре с верховным жрецом и своем назначении. И о похищении Нилам.

Закончив, смолк. Какое-то время ничего не происходило. Потом огонь высыпал тонкий столб искр вертикально вверх.

— Ты…поможешь? — переспросил Табит, боясь поверить.

И застыл. Пламя ровно горело. Но он ощущал — призрак находится здесь. Просто раздумывает, какой подать знак.

— Да, я не подготовился, — повинился он. — Прости. Один раз высыпать искры — да, два раза — нет.

Пламя продолжало гореть. Потом заметалось, заплясало, отбрасывая неровные тени на стены и предметы. В конце концов высыпался не сноп, а целое облако искр. Они устремились к столу. Табит кинулся туда же, приметив слабый дымок. Пара ужаливших лицо горячих точечек заставили замешкаться.

Когда намочил тряпку — увидел, что столешница больше не тлеет. На гладкой прежде поверхности оказался знак камня. Это означало ожидание. Рядом — знак зерна. Это означало подготовку.

Нафрини ведь была жрицей Смерти, прежде чем ее обратили мумией, а затем — неприкаянным духом, — припомнил Табит. Она изучала символы тайнописи, как и он. Их она и использовала, чтобы оставить знак. Ему следовало ждать. И еще — подготовиться. Чтобы в следующий раз поговорить менее сумбурно. И с большим толком.

Правда, она не уточнила, когда вернется. Или сама не знала. Или не смогла оставить об этом сообщение.

Ладно. Надо возвращаться к подопечным. Не случилось бы чего в его отсутствие — бедуины есть бедуины. Несдержанные, дикие дети пустыни. Их не удерживают заветы безупречности. Не останавливает уважение к Смерти.

Сейчас он отправляется назад. Нафрини нужно будет разыскать, где находится Алеред. Потом — найти Нилам среди заложников. А он подумает, как лучше в другой раз переговариваться с ней.

*** ***

Потянулись дни.

Табит пропадал в лагере для бедуинов-новобранцев у входа в долину. Задачей было не только обучить их. Требовалось научить молодых язычников и вере, и моральным принципам воинов Смерти — ему хорошо помнился разговор у костра в самом начале. И он понимал — без основ будет немыслимо превратить недавних жителей оазисов в полноценную замену погибшим воинам. Следовало привить им знание заветов безупречности и уважение к ним.

Бедуины охотно обучались искусству сражений. Несколько менее охотно — искусству слаженных действий, умению ходить в ногу.

Больше всего вопросов, недоумения и недовольства вызывало изучение книги Заветов древних и трактата Наставлений о безупречности.

Табит вновь и вновь объяснял: воин Смерти — не просто воин. В первую очередь он — безупречный. Пример для подражания, образец добродетели. Воины Смерти — высшее сословие в долине Кор. Их почитают, ими восхищаются простые жители. Им открыты все дороги, все двери.

Почести и привилегии молодым бедуинам нравились. Правила жизни для безупречных — не слишком.

Табит порой задавался вопросом — а имеет ли право учить их он, отступник? Да, ему это поручил сам верховный жрец. Вот только у него выбора особого не было. Опять же: кому еще поручать невоспитанных жителей пустыни, дикарей и язычников? Едва ли они достойны лучшего учителя, чем отступник.

Такие мысли вызывали острый стыд — не пристало безупречному высокомерие!

Вот только он не безупречный — давно уж. Шутка ли — погнался за миражами, цепляясь за гнилостную Жизнь, совершил святотатство! В такие моменты остро хотелось пойти в храм Смерти, помедитировать. Табит останавливал себя, вспоминая, что не имеет на это права. Он не должен показываться лишний раз в храме. Нельзя, чтобы его увидел и узнал кто-то из прежних знакомых. Не сейчас.

В редкие свободные моменты выбирался домой. Там приготовил широкую доску с вырезанными знаками звукописи. Оставалось сделать механизм, чтоб на нужные символы указывал.

Вот этим, Табит решил, вполне можно заняться и на месте. В лагере. Доска могла вызвать вопросы и недоумение. Тем более, что на ней он использовал знаки звукописи — низменной письменности для малообразованных и бедуинских торговцев. А не иероглифы, что использовали в переписке и документах именитые граждане долины и жрецы. А механизм — мало ли, для чего он нужен? На расспросы всегда можно ответить — для дома. И это будет чистая правда.

Сам механизм представлял собой очень легкую длинную стрелку, что легко вращалась на коротком штыре. Требовалось лишь сделать так, чтоб стрелка не болталась как попало и не застревала.

Громоздко, да. Но куда лучше, чем ничего. Или одна вспышка искр в качестве да и две — вместо нет. Этого точно будет недостаточно, если Нафрини отыщет Нилам и принесет от нее весточку. Ну, или хотя бы расскажет — как она там. И где именно там — в какой из миров утащили сфинксы заложников.

Дни тянулись, Нафрини не напоминала о себе. Иногда Табит думал, что она забыла о нем. Или просто передумала.

Дни проходили в заботах. Превратить бедуина из оазиса или, того хлеще, из пустынного кочевого племени, в безупречного воина — задача не из простых! Объяснить бедуину, чем безупречный воин отличается от любого пустынного разбойника, ловко управляющегося с саблей, и того сложнее. Табит день за днем твердил одно и то же, вбивая в головы будущих защитников долины: всё в руке Смерти! Жизнь — лишь миг до падения в бездну Смерти. А перед ликом Смерти равны все.

Последнее, правда, всё чаще приходилось повторять самому себе. Чтобы погасить недостойное безупречного раздражение от непонятливости бедуинов.

В конце концов, многим ли отличается от них он сам, отступник? Посягнул на то, что ушло в руки Смерти — и что получил?

А получил не так-то и мало, — порой признавался сам себе. Разве встреча с Нилам не стоила пройденного пути?

Именно Нилам он видел ночами во снах. Ее тонкий бледный лик. Слышал ее звенящий смех, ее голос, струящийся, как ручей по камням.

Глава 7

Табит онемел, увидев на пороге отца.

Он в растерянности посторонился, и тот, пригнув голову, шагнул внутрь тесного жилища. Остановился, моргая — после ярко освещенной солнцем улицы внутри дома с небольшими окнами наверняка ему показалось темно.

Наконец огляделся, взглянул в упор на сына. Табит переминался с ноги на ногу, впервые за долгие годы ощущая растерянность и стыд.

Он три с лишним года не видел родителей. Тогда — кажется, целую жизнь назад — он покинул родной дом и долину, нарушил закон и все заветы предков. Отправился через пустыню, чтобы потребовать от самой Смерти вернуть то, что очутилось в ее руках. Тогда он еще не знал, что его ждет, и куда заведет его дорога.

За эти три года он редко вспоминал о родителях. Да, порою скучал о них. Изредка думал — как, должно быть, тяжело было им узнать о том, что сотворил сын. Но лишь сейчас, увидев отца лицом к лицу, он устыдился своих поступков.

Тот молчал, и от этого делалось тягостно на душе. Муторно. Во взгляде старого законника не видать было ни тени гнева или осуждения. А ведь Табит — младший сын. Старший погиб давным-давно, в стычке с бедуинами на далеком западе. Да, живы по сей день сестры. Но родителям едва ли легче от этого.

Небесные дороги, о чем он только думает!

— Это и правда ты, сын, — заговорил отец. — Это твое лицо… я не верил. Боялся поверить. Слухи не обманули.

Табит бездумно кивнул. Разумеется, он боялся поверить — лучше уж считать, что сына забрала Смерть. Как забирает все, ей причитающееся. Но тот не стал отступником, хуже, чем все проклятые и отверженные, вместе взятые!

— Откуда слухи, отец? — выдавил с трудом бывший воин Смерти. — Верховный жрец настрого запретил мне открывать, кто я есть. Запретил и показываться вам на глаза.

— Само собой, он запретил, — отец кивнул. — Ты посмел покинуть долину без разрешения. Я слыхал, ты совершил нечто вовсе неслыханное. Но ты — мой сын.

— Я бы не смог поступить иначе, — Табит опустил голову. — Прости, если сможешь. Я бы, — он запнулся. — Может, и стало бы для всех лучше, если бы я просто остался где-нибудь в пустыне, выполняя свой долг.

— Но ты попрал долг. Наверное, у тебя были на то причины.

— Причина была одна: Нэйла. Мы ведь собирались пожениться.

— Я помню твою невесту, — отец кивнул. — Она умерла…

— После паломничества к Забытому храму, — Табит кивнул, сам не веря, что все происходило какие-то три года назад. — Я хотел отыскать ее душу.

— И ты нашел ее? — отец глядел с интересом.

— Я нашел, — Табит помолчал. — Мне кажется, Верховный жрец не одобрил бы, что я болтаю, — протянул он задумчиво. — Я нашел ее в храме Жизни. Мы бежали, дошли до Забытого храма. Там оказался портал, который увел нас в другой мир.

— И вот ты вернулся из другого мира, — отец покивал. — В такое тяжелое для всех жителей долины время…

— Отец, — он запнулся — говорить по-прежнему было трудно. — Скажи, как мама? Как девочки?

— С ними все в порядке, — отец помолчал. — Мама тоже слышала о том, что тебя видели в храме Смерти. Но она отказалась говорить об этом, отказалась прийти сюда, чтобы взглянуть. Она всегда была непримирима, ты знаешь.

Что это — в голосе отца слышится… неловкость? Он стыдится безупречности жены?

— Она поступила верно, — проговорил Табит. — То есть — я бы хотел увидеть ее, поговорить с ней. Но она права — все в руке Смерти. А я — отступник.

— Мне кажется, наступили такие времена, что это уже неважно…

«Они наступили уж три года как, отец».

Он не мог сказать этого вслух. Инстинктивное чувство не позволяло ему нарушить приказ верховного жреца. Слишком сильна была привычка к послушанию. И то, что он стал отступником, ничего не изменило. Мало того — даже то, что он узнал за время своих скитаний по чужим мирам, ничего не изменило.

— Прости, что принимаю в таком убогом жилище, — проговорил он, спохватившись — неловкость и стыд сковывали. — Ты присядешь? Здесь не слишком удобно… то есть, удобно, разумеется, — перебил он сам себя. — Я привык…

Смерть всемогущая и боги чужих миров! Табит злился на себя за собственное косноязычие.

— Я присяду, — отозвался отец, оглядываясь с интересом по сторонам.

Прошел, уселся на грубое глиняное возвышение, служившее по ночам ложем. Взгляд обегал пустые стены, задерживался порой ненадолго на нехитрой утвари.

Табит дернулся, когда понял — он может видеть послание, оставленное для Нафрини! От входа ничего было бы незаметно — но он сам пригласил отца зайти и присесть. А садиться в его жилище было больше некуда. Надпись углем на стене — он так и не стер ее с посещения призрака. Забыл начисто. Он и сейчас явился, чтоб оставить в доме механизм со стрелками. Благо, доска со значками спрятана!

— Отзовись, если увидишь это, — вслух прочел отец, подтверждая опасения Табита. — Что это, сын? — недоуменно уставился на него.

— Это, — воин запнулся.

Как сказать отцу, что пытался дозваться до призрака той, что когда-то, много десятилетий назад, была жрицей Смерти, а стала неприкаянным духом?

Неупокоенными духами оставались те, на кого ложилась печать Жизни. Святотатство для любого жителя долины! Негоже такое знать и выказывать это знание напоказ, еще хуже того — обращаться к бесплотным существам, отмеченным Жизнью!

Да, он, Табит, сам поставил себя вне закона и вне общества. Он — презренный для любого из безупречных. Наравне с проклятыми служителями храма Жизни и отверженными — их родственниками.

Родная мать отказалась видеть его — и никто ее за это не упрекнет.

И все же… он сам не знал, откуда это выворачивающее душу чувство острого жгучего стыда. Казалось бы — он и так отступник. Святотатец. И хуже не бывает. И лишнее преступление мало чем может отяготить его душу.

Тем паче, что не такое уж и преступление — как оказалось, все, чему его учили в храме Смерти, далеко от истины.

— Прости, отец, — Табит глубоко вздохнул. — Если я расскажу, что это, мне придется нарушить запрет верховного жреца. Он запретил мне рассказывать кому бы то ни было, где я находился эти три года и что видел. Я не могу нарушить приказ. А эта надпись напрямую связана со всеми событиями, о которых я не имею права говорить.

Да, так будет правильно. Верховный жрец и впрямь запретил ему болтать. Он и родителей видеть ему запретил.

Негоже сеять сомнения в душе безупречного. А рассказ о том, что видел Табит во время своих скитаний, неизбежно их посеет.

— Негоже сеять сомнения в душах безупречных, — протянул отец, отвечая на невысказанные мысли. — Сын, если последние три года не посеяли сомнений в чьих-либо душах, это сделали последние декады. Я вижу, что происходит что-то, — он запнулся. — То, чего никогда не бывало. И что не могло бы быть.

— Хорошо, я понял, — Табит уселся рядом.

Помолчал. Несколько мгновений назад он считал правильным свое молчание. Свой отказ говорить. Нарушать приказ верховного жреца.

Настолько же верным сейчас казалось решение рассказать обо всем. Откуда верховный жрец узнает об этом разговоре? Отец уж точно не побежит пересказывать каждому встречному то, что услышит от сына! А всемогущая Смерть, в руке коей находится всё сущее… Табит видел ее. Глядел ей в глаза.

Более того: он видел всемогущую растерянной и беспомощной. Видел, как она сама сомневается и боится!

— Небывалое, — проговорил он. — Знаешь, отец, я видел три года назад, как боится сама Смерть. Видел сомнение в ее глазах…

Старый законник помолчал, усмехнулся.

— Знаешь, я почему-то не удивлен. Я не знаю, сумеет ли меня теперь удивить хоть что-то.

Табит покивал. Он знал, что происходит в долине после появления сфинксов. Видел, хоть и редко бывал здесь после разговора с верховным жрецом. Особенно — на центральных улицах.

Люди боялись и сомневались. Они были растеряны. Они делали привычные дела, вспоминали о Смерти, медитировали. Но привычная стойкость ослабла.

Рассказ оказался долгим. События трехлетней давности Табит пересказал коротко, упустив многие детали. А вот о сфинксах рассказал подробно. Об Алереде Сияющем, о его противостоянии с отступником из крылатых. И о своих догадках о том, что намеревался крылатый искать в пустыне Хал. О поручении, полученном от верховного жреца.

И о похищенной Нилам. О том, что поведал Окинус.

— Нилам, — повторил отец. — Значит, Нэйла, — он запнулся.

— Нэйла слишком переменилась, — проговорил Табит. — Я не сразу заметил, хотел вернуть, готов был на всё, лишь бы стало по-прежнему. Но она… печать Жизни оказала на нее слишком сильное влияние. Страшное, — он смолк, вспоминая собственный ужас, когда понял, насколько Нэйла, какой она сделалась в храме Жизни, отличается от той, что он знал и любил.

Нет, дело было не в том, что возлюбленная потеряла человеческое тело. Она потеряла человеческую душу! Способность сострадать. Отличать добро от зла.

— Нашел новую возлюбленную, — отец покивал.

— Ты… осуждаешь?

— Нет, — старый законник покачал головой. — Такое случается. А в дальней дороге… когда не успеваешь перевести дух от сыплющихся на голову трудностей и невзгод. Очень легко привязаться к одной из тех, с кем приходится эти трудности и невзгоды делить. Но куда делась Нэйла — вернее, та, что, — он запнулся.

— Нэйла осталась со сфинксами. С отступниками, что дали нам приют. Один из них — брат их предводителя… его звали Виатор. Он помог ей после того, как мы выбрались от Алереда Сияющего и его подручных. Она сильно пострадала тогда. Тело ее рассыпалось, а крылатые еще и лишили ее руки. Чуть ли в клочья не изодрали.

— И этот крылатый исцелил ее?

— Он не был лекарем. Он был механиком, — Табит помолчал. — Я ведь говорил — Нэйла лишилась человеческого тела. Виатор — он сделал ей железную руку взамен потерянной. Залатал тело, чтобы оно не разлагалось.

— Залатал?

— Фактически — сделал новое. Из стали. Научил жить в нем. Мне показалось, она тоже привязалась к нему. Мы, — Табит запнулся. — Мы редко говорили с нею после того, как очутились у Терентиуса и его соратников. Она сделалась совсем чужой. Совсем другой. Не той, что знал я. Да и все прежние ее знакомые и родные.

Отец покивал. Повисло молчание. Всё было сказано — добавить нечего.

— Значит, по приказу верховного жреца ты прячешься в этой лачуге на окраине.

— По его приказу я не показываюсь на глаза тем, кто знал меня когда-то, — поправил Табит. — Чтобы не смущать никого еще больше, чем это уже сделали сфинксы. Люди не сталкивались прежде с таким.

— Да, — отец покивал задумчиво. — Люди ошарашены. Они на грани. Что угодно может спровоцировать, — запнулся, смолк.

— Бунт? — переспросил Табит, сам себе не веря.

— Кто знает. Я расскажу матери. Больше никому.

Бывший воин Смерти кивнул. Матери можно. Она — истинная безупречная, из самых несгибаемых. Ее не смутить и концом времен.

Табит помолчал. Все принципы безупречных, заключенные в Заветах древних и Наставлениях о безупречности, были призваны помочь людям сохранить стойкость перед лицом любых испытаний. Перед лицом гибели от оружия бедуинов и неурожаев, перед лицом боли, страха, потери родных и друзей. И люди хранили стойкость. Они были бесстрашны и выносливы.

А вот неизвестность подкосила слишком многих.

— А это ты что такое принес? — отец кивнул на механизм со стрелками. — Сдается мне, это тоже как-то связано с нынешними событиями. И с надписью на стене.

— Ну, чего уж, — усмехнулся Табит.

И принялся рассказывать о Нафрини. О том, что знал про призрак, оставшийся от бывшей жрицы Смерти, чье тело осквернили в храме Жизни. И о том, как с ее помощью рассчитывал что-нибудь разузнать.

— Верховный жрец знает?

— Я не говорил, — Табит покачал головой. — Не был сам уверен, что Нафрини откликнется. И она появилась не так-то давно. Поговорить толком не удалось — она лишь дала знать, что увидела призыв, — он кивнул на надпись. — И что готова помочь. Возможно, она сама что-нибудь расскажет о сфинксах. Где они скрываются, что намерены делать. Само собой, о важном я расскажу верховному жрецу.

— Что ж, — отец вдруг усмехнулся. — Ты — по-прежнему мой сын. Может, ты и оступился из отчаяния. Из-за горя. Но ты остался прежним. Я расскажу матери.

— Правда считаешь, что это переменит ее мнение?

— Уверен. Она прячется за маской безупречности. Но в душе она боится, что увидит тебя переменившимся. Изменившим себе.

Боится? И прячется за маской безупречности.

Слышать такое было внове. Слышать от отца — и о ком! О матери. И о безупречности. О том, что та может быть лишь маской. Маской, за которой прячутся от собственного страха.

Он поднялся, разжег огонь в очаге. Почти декаду тот стоял остывший.

Ему и отца угостить нечем! Разве что вина подогреть — Нилам всегда держала запас провизии, которая хранится долго. Вино, масло, зерно… сушеные и засахаренные фрукты, специи.

Табит откинул крышку кухонного ларя, утопленного в пол. Так и есть: пара бутылей с маслом, несколько — с вином. Плетеные корзинки и матерчатые мешочки, свертки промасленной и просмоленной материи. Он принялся вынимать припасы, пытаясь соорудить угощение.

— Прости, я редко бываю дома, — повинился он.

— Видно, что в этом доме совсем недавно была женская рука, — отозвался отец сдержанно.

Табит разлил по стаканам подогретое вино со специями, когда из догорающего очага высыпался сноп искр.

— Нафрини! — подобрался он.

Отец переставил тарелку с финиками со стола на крышку сундука в ногах кровати. Туда же отправились стаканы с вином.

Табит выудил доску, установил на нее свой механизм. Отец с искренним любопытством наблюдал за его действиями. Он и знаки, выжженные на столе с прошлого раза, приметил — пусть и лишь сейчас.

— Здравствуй, Нафрини, — проговорил бывший воин Смерти. — Я рад, что ты нашла время заглянуть.

«Здравствуй. Я рада».

«Не нашла Нилам. Сфинксы Алереда пришли в движение. Они перемещаются по мирам, обычная жизнь закончилась».

«Была в Красногорье. Там всё как прежде».

— Красногорье? — удивился Табит — название показалось незнакомым. — Может, Заморье? Маритта, земля Панг?

«Нет. Мир, где обосновался Алое крыло с двумя десятками сторонников. После изгнания, когда его сфинксы переметнулись к Алереду».

Сфинксы Алого крыла переметнулись к Алереду?!

«Почти сразу, как они убрались от пустыни Хал, — Нафрини сама догадалась, что вызвало его изумление. — Алеред появился в укрытии почти сразу после их возвращения. Может, и до — только я увидела его крылатых поздно».

— Вот как, — проговорил Табит.

А он-то рассказывал верховному жрецу о сопернике Алереда! Выходит, можно Терентиуса соперником Сияющего больше не считать. Сбежал куда-то, поджав хвост.

Какое-то Красногорье. Наверняка что-то вроде того крохотного мирка, где они нашли укрытие после разгрома прежнего убежища.

— А что значит — как прежде? — полюбопытствовал Табит. — Терентиус что-то планирует?

«Ничего. Он планирует сидеть тихо и не высовываться. Алеред тогда отпустил его. Не стал преследовать. Позволил забрать своих и уйти».

Ну да! Смысл преследовать того, кто тебе больше не соперник? Табит усмехнулся.

«На том клочке. Они нашли сердце храма Единых. Осколок. Помнишь — Нафор?»

— Что такое — Нафор? — удивился отец.

— Я знаю, — отозвался Табит. — Это… в мире сфинксов был когда-то храм Единых. Забытый храм в пустыне — это и есть то, что осталось от храма Единых. У этого храма было сердце. Не спрашивай — подробностей я не знаю. Не понимаю. Но я видел… во владениях Смерти то, что называло себя сердцем. Бывшим сердцем храма Единых. Он звал себя Нафор. Только… Нафрини! Он ведь, — он не договорил.

«Это другой осколок. Видно, он был не один».

— А что сталось с сердцем во владениях Смерти? — подал голос отец.

«Рассыпался прахом».

Табит длинно выдохнул. Нет, Нафрини не стала писать этих слов. И сам он произнести их не сумел. Слишком помнился липкий страх, опутавший группку сфинксов, что прилетала три года назад в пустыню Хал.

Отец нахмурился.

— Что-то скверное грядет, сын?

— Он сказал, что владения Смерти следует разрушить. Иначе разрушится прахом наш мир. А рассыпался он сам, — прибавил тихо. — Я не знаю, что ждет наш мир. Верховный жрец… мне кажется, он тоже в сомнениях. Потому что он спрашивал, каким путем можно увести людей в Заморье.

Стрелка тихо звякнула, привлекая внимание.

«Я буду часто приходить, — написала Нафрини. — Ты бываешь дома?»

— Редко, — отозвался Табит. — Мне… неудобно. Чаще я бываю в лагере. Но… я могу сделать еще одну доску, она будет храниться в моем шатре там. И маятник! А ты всегда можешь дать знать о своем появлении.

«Пусть так и будет. Мне пора. До встречи!»

Не произошло ничего. Но Табит ощутил, что бесплотного духа рядом больше нет.

Глава 8

Жизнь — бессмысленное бегство от Смерти. Из книги Заветов древних.

— Ушла? — уронил растерянно отец минуту спустя.

— Да… похоже на то.

— Странно… бесплотный дух — но как резко ощущается отсутствие! Хотя присутствия ее я бы не заметил.

— Да, — Табит снова кивнул. — Меня тоже всегда это удивляло…

Он снова подогрел вино, разлил по стаканам. Долго сидели вдвоем, запивая теплым напитком со специями сладкие финики и беседуя.

— Она сказала — вернется, — заметил отец к концу разговора. — Зачем-то ты ей нужен?

— Всё может статься. Похоже, наступают смутные времена. Никто не знает, чего ждать.

Дальше сидели в молчании, допивая вино. На прощание обнялись.

Старый законник покинул дом первым — накинув на голову глубокий капюшон плаща. Табит прибрал и ушел следом — другой дорогой и в другую сторону. К лагерю у входа в долину, минуя центральные улицы. Механизм со стрелкой прихватил с собой. Доску смастерит на месте, как будет время.

Он давно должен был вернуться — но припозднился из-за появления отца. Впрочем, он не жалел. Такая причина нарушить распорядок была радостной.

Ночной лагерь встретил тишиной и покоем. Костры горели, рядом сидели часовые. Бдили, не клевали носами. Он обошел их все, кивая одобрительно будущим воинам. Те не удивлялись позднему появлению командира. А будь это обученные воины Смерти — непременно кто-нибудь спросил бы: в чем причина опоздания. Безупречным не подобает нарушать дисциплину. И то, что ты командир, не дает преимуществ перед остальными. Скорее, налагает большую ответственность.

Кстати, следует это учитывать. Не стоит подавать дурной пример. Иначе бедуинские командиры первым делом начнут злоупотреблять своими полномочиями.

Очутившись один в своей палатке, некоторое время пребывал в раздумьях.

Противу здравого смысла — после разговора он ощущал, будто с плеч свалилась каменная тяжесть. Удивительно — до сих пор он и не подозревал, что таскает ее на себе. Потому что успокоил его разговор с отцом. Понимание, что тот не осуждает его. По-прежнему считает своим сыном — и лишь признает, что сохранять свое присутствие в долине в тайне разумно. И мать, скорее всего, с ним согласится.

Появилась Нафрини. Она не нашла Нилам — но сейчас это отодвинулось. И бывший воин Смерти поневоле испугался — не угаснут ли его чувства так же, как случилось это с чувствами к умершей невесте.

Встряхнулся. Нет, тогда всё было иначе! Не в разлуке ведь дело. И даже не в смерти.

Просто пора укладываться. Вечер поздний, бдят лишь часовые на постах. У него же был не самый легкий день. И завтра будет такой же. Нужно отдыхать, чтобы с рассветом вернуться к исполнению повседневных обязанностей. Как бы то ни было, его главная задача — превратить бедуинский сброд в сплоченный отряд воинов Смерти, верных храму, заветам и верховному жрецу. А остальное… всё наладится. Окинус ведь сказал, что заложников едва ли тронут.

*** ***

Нафрини появилась снова спустя три дня.

Возникла в лагере вечером, когда все ужинали. Высыпала в воздух целый сноп искр из костра — словно выказывая нетерпение.

— Дух огня, — проговорил опасливо один из бедуинов. — Мы видим тебя.

Запомнил то, что он сам сказал в прошлый раз? Табит только головой покачал — столько дней прошло! Сам он кивнул, словно подтверждая слова будущего воина. Однако искры начали сыпаться без конца. Сноп прямо в воздух, и сразу следом — еще и еще. Среди бедуинов поднялся ропот.

Что ж такое стряслось?! Табит неторопливо поднялся. С трудом подавил порыв повторить нелепую фразу, которой от него же и научился бедуин. Дурно способствовать развитию предрассудков и ереси!

— Я пойду в палатку, — объявил он. — Буду медитировать и обращусь к Смерти — владычице всея сущего. Спрошу, что за знак она пытается дать нам. И она ли послала духов.

Развернулся и пошел, слыша ропот за спиной. Будут теперь необразованные дикари думать, будто всемогущая Смерть посылает знаки колыханием языков пламени и треском дров. Смерть подает знаки совсем по-другому! Станут теперь гадать на треске вечернего костра, искрах и отсветах огня. Это в манере бедуинов.

Узнает верховный жрец — будет недоволен! Вот только что он мог поделать? Нафрини слишком торопила его, не желала подождать, чтоб он ушел от костра позже.

К верховному жрецу он после ее появления три дня назад не ходил: ничего такого, что касалось бы жителей долины, она не сообщила. Зачем тревожить — у него и так забот больше обычного.

В палатке сразу же зажег светильник. Плотно задернув полог, достал доску. Теперь радовался, что успел ее сделать.

— Здравствуй, — тихо-тихо проговорил Табит. Как бы кто не надумал подслушать — с бедуинов станется! — Что стряслось? Ты так торопилась.

«Алеред был уже здесь?»

Алеред? На кой ей сдался этот крылатый? Табит мотнул головой. И, увидев, как указатель дернулся к единственному знаку, обозначающему вопрос, коротко дернул головой на вход — мол, опасается любопытных ушей.

«Нет никого рядом. Они у костра».

«Когда летала — увидела. Никогда прежде такого не было, — продолжила Нафрини. — Нити мерцали! Небесные нити всегда были незыблемыми, вдоль них выстраивались миры и двигались в вечном танце. Теперь они мерцают. Изредка, кое-где. Но впервые я увидела мерцание над миром, куда сфинксы Алереда доставили найденный кусок Нафора. Тот, другой — что нашли в последнем прибежище Терентиуса. А еще я пыталась поговорить с Нафором. Узнать, помнит ли он меня. И он не ответил».

— Как же ему тебя помнить? — шепнул Табит. — Это ведь не тот Нафор!

«Может, и так. Только тот меня видел и слышал. Он тогда сам заговорил со мной. А этот… он ощущается умалишенным».

— А как ты это поняла, не говоря с ним?

«Не знаю. Его окружает, — указатель замер, словно девушка-призрак не могла отыскать нужных слов. Растерялась. — Аура. Ощущение».

— Ты не можешь выразить?

«Не могу. Но чувствую».

Доверять ли чувствам давно умершей безумной мумии? Призраку-скитальцу. Да, доверять, — понял он неожиданно для себя. Она не зря три года была подле Нэйлы и сфинксов Терентиуса. Не просто так приняла участие в освобождении из пустыни Хал той, что звалась Смертью.

— Итак, — выговорил Табит медленно. — Алеред перетащил обломок Нафора из одного мира в другой, — он запнулся. — И после этого начали мерцать нити.

«Так».

— Я пойду к верховному жрецу и расскажу.

«Да. Пусть передаст Алереду. Он навряд ли понимает, крылатые не видят мерцания. Но это должно показаться ему важным. Я приду еще, когда узнаю что-то новое».

И тишина. Ушла. Табит уселся на постель, запустил пятерню в волосы — появилась за три года такая привычка, неподобающая безупречному. Плевать — он не безупречный. И беспокоит его другое. Из одного мира в другой — Табит помнил громадную модель расколотого на осколки мира в огромном помещении. Ту карту-модель составлял Окинус, еще когда Терентиус со своими крылатыми жил в мире-убежище. До того, как это убежище отыскал Алеред.

Из убежища пришлось бежать. Модель мира разрушили. И как понять, как разъяснить теперь, из какого в какой из миров перетащили обломок Нафора?

Впрочем, может, это и неважно. Всё равно верховный жрец никогда не видел других миров, кроме пустыни Хал. Как и любой другой житель этого мира. А Алеред сам поймет — он-то знает, что и где нашел. И куда отнес.

Завтра же он расскажет верховному жрецу.

Вспомнив, где находится, насторожил слух. Снаружи ничего необычного не происходило. Да, по-прежнему слышались голоса, шаги. Но никто не шумел, не суетился. Не различал Табит едва слышного топтания и сопения под стенками палатки. Не ощущал чужого присутствия вблизи.

Никто даже не попытался подслушать? Нафрини была права. Покачал головой.

Вышел наружу. Бедуины успели прибрать после ужина вокруг костров, и теперь огни сделались небольшими — как обычно в ночи. Люди расходились по палаткам. Всем пора было спать. Надо же! Он сам не заметил, как за истекшие дни привил диким детям пустыни и оазисов понятие о дисциплине.

— Командир! — заметив его, подошел один из бедуинов, с которыми нынче ужинал. — Вы закончили медитацию?

— Да, — Табит кивнул. — Больше духи не беспокоили вас?

— Нет, — парень мотнул головой. — Правда, люди волнуются. Говорят — не к добру.

— Всё в руке Смерти, — отозвался Табит.

— Так-то оно так, — собеседник нахмурился. — Да как-то неохота шагать в руки Смерти! Не готовился к этому никто. У всех другие планы.

— Вы же все — будущие воины Смерти, — попенял Табит. — Воин Смерти всегда готов ко встрече с владычицей всея сущего. Он всегда о ней помнит.

— Помнит, — парень явно растерялся.

— Помнить — не значит пойти и убиться по дурости, — сжалился Табит. — Помнить — значит иметь в виду: жизнь может оборваться в любой момент неожиданно. Воин Смерти обязан встретить ее решительно. Сохранив ясность мысли, твердость духа и непоколебимость намерения. Я ведь учил вас.

— Да-да, — парень закивал. — А всё же. Зачем духи являлись?

— Кто ж их знает. У духов — свои дороги. У людей — свои. И дороги эти не пересекаются. У людей нет интереса в делах духов. Мы их и не видим, лишь угадываем их присутствие порой по косвенным признакам.

— Так и что же теперь делать?

— То, что должно, — хмыкнул Табит. — Каждый должен делать то, что следует. А что будет — то будет. Всё в руке Смерти, и грядущее — тоже. Всё в лагере спокойно? Иди укладывайся, у тебя нет нынче дежурства.

Бедуин кивнул. Кинул на него недоуменный взгляд и побрел к своей палатке, то и дело оглядываясь. Что его так удивило?

Неважно. Обойти лагерь, проверить порядок. И укладываться спать. Ему тоже нужен отдых. Завтра назначит ответственных и отправится в долину, в храм Смерти.

*** ***

— Зачем ты хотел видеть меня? — верховного жреца появление Табита не обрадовало. — Сфинксы еще не прилетали, так что и о твоей новой невесте я не спрашивал.

— Я не за этим. У меня есть новости, и они могут быть важны.

— Что-то в лагере?

— В лагере всё спокойно. Бедуины учатся, тренируются. Они невежественны и косны, но искренне желают стать достойными долины Кор. О них я спокоен, — Табит помолчал с минуту. Жрец терпеливо ждал. — Я обратился к вам за помощью с Нилам, — начал он снова. — Но я решил не полагаться лишь на вас. У верховного жреца много забот…

— Не лебези! — рыкнул жрец. — Говори толком. К кому-то еще обратился? Как только ухитрился, — тонкие губы покривила ядовитая ухмылка.

— Я не был уверен, что она откликнется. Что мой зов вообще достигнет цели.

— Она? — во взгляде жреца заблестело любопытство.

Табит кивнул. И принялся рассказывать про Нафрини. Об оставленном для нее на стене заброшенного дома послание. Ответе. Возвращениях духа умершей жрицы и о ее последнем сообщении накануне.

— Нити мерцают, — протянул верховный жрец. О том, почему прежде Табит не рассказывал о Нафрини в подробностях, он не спрашивал — и бывший воин Смерти был за это благодарен. — Что бы это значило?

— Не знаю, — сознался Табит. — И Нафрини не знает. Возможно, поймет Алеред? Во всяком случае, она считает — стоит рассказать ему об этом.

— Это мерцание нитей… оно появилось после его действий. Может, это была его цель?

— Не знаю, — второй раз это говорит! Охватил острый стыд. — Всё может быть. Я не знаю, что представляют собою небесные нити, и не знаю, что тревожного в их мерцании. Если всё идет так, как задумал Алеред, хорошо. Нет же — он задумается.

— Если идет, как он задумал… хорошо? — переспросил верховный жрец.

— Может, и нет, — отозвался Табит. — Но сейчас мы этого не знаем. Вообще ничего не знаем.

— Ладно, — уронил хмуро жрец. — Ступай…

Табит помялся немного в сомнении. Но всё было сказано. Он передал то, что должен был. Как поступить со сведениями — верховный жрец решит сам. После того, как хорошенько обдумает.

Поклонившись, бывший воин Смерти направился прочь.

Дел в долине у него не было. Следовало вернуться в лагерь. Вернуться и вспомнить самому то, чему учил бедуинов: всё в руке Смерти! Делать следует то, что должно. И не тревожиться о том, что не находится в твоей власти.

Не в его власти небесные нити. Не в его власти — когда, зачем и в каком настроении прилетят в следующий раз сфинксы. И что им скажет верховный жрец, и станут ли его слушать — тоже не в его власти. Он может только учить бедуинов, стараясь исполнить эту задачу как можно лучше. И ждать. Новостей, перемен? Покажет лишь сыпучее время. Когда песок высыпется, грядущее явится.

*** ***

Явилось грядущее отнюдь не таким, каким его ждали. Впрочем, с грядущим так часто получается. Ждут одного, а приходит совсем другое. К чему не готовились.

Песок времени высыпался, чтобы дать дорогу пескам пустыни. Такова непостижимая сущность мира — чему удивляться?

Песок пустыни начал заносить улицы и дома в долине. Душить сады и огороды, засыпать пшеничные поля. Ветры, проносящиеся над долиной, сделались даже суше прежнего.

Жителей долины не удивить ветрами и песчаными бурями. Хоть и жили под защитой гор, окружавших их дом, но они оставались жителями пустыни.

Однако ветер и песок оказались не единственной напастью. Много хуже было другое: воды в колодцах сделалось меньше. Существенно меньше! В колодцах, в подземных ручьях и родниках. Сады и поля начали засыхать. Жителям тоже стало перепадать куда меньше воды, чем обычно.

Нет, ропота не поднималось. Пусть о нехватке воды никто не вспоминал долгие годы — жители понимали: раз уж такое случилось, придется потерпеть неудобства. Урожай — самое важное.

Однако тревога витала в воздухе.

Лагерь бедуинов находился у входа в долину. С местными обитатели лагеря почти не сталкивались. Но даже к ним тревога просочилась. Кто-то выбрался в долину, на ярмарку — и услышал разговоры. Кто-то встретился со знакомыми или родственниками, что возвращались, опять-таки, с ярмарки.

Слухи расползались.

Табит наблюдал. Тревога глодала и его. Но если задуматься… с точки зрения обучения будущих воинов, ситуация была удачна. Уйдет ли кто-нибудь, решив, что служить храму Смерти теперь окажется невыгодно? Кто первым заговорит о сомнениях. Кто выскажет мысль, что ждать в долине Кор нечего? И кто пойдет за теми, кто скажет.

Казалось бы — мысль недостойная. И для уроженцев долины сомнения были бы невозможны. Но его подопечные не были уроженцами долины.

Возможно, Табит пристально наблюдал за ними, чтоб не пустить в ум по-настоящему пугающую мысль. А что, если вода не просто так ушла? Старожилы говорили — подобное было лет пятьдесят-шестьдесят назад. И тогда падение воды в колодцах не было таким. Что, если случившееся связано с небесными нитями?

Нафрини больше не появлялась. Спросить ее не представлялось возможным.

Бывший воин Смерти смеялся сам над собой. Кого он собрался спрашивать — призрак давно умершей жрицы, отмеченной печатью гнилостной Жизни?

Работы в горах застопорились. Сложно продолжать строительство, когда в долине всё сильнее не хватает воды.

В один из дней в лагере появился человек в плаще с глубоким капюшоном, надвинутым на лицо. Он явился из города и, едва подойдя к часовым, потребовал проводить его к главному — Табиту. Уходить отказался наотрез — заявил, что принес важные новости.

Наверное, бедуины еще долго раздумывали бы: стоит ли беспокоить командира из-за неизвестного. Табит, заметив суету у входа, сам поспешил туда.

А едва понял, кто именно вздумал навестить его, торопливо повел гостя к себе в палатку. Тот шагал следом, не глядя по сторонам.

И лишь когда полог палатки задернулся за ними, сбросил капюшон.

— Дурные новости, сын, — проговорил он, не тратя времени на приветствия. — Верховный жрец пропал! Опять. Вместе с несколькими старшими служителями храма, главарем сфинксов и несколькими его подручными. Они спустились в подземное водохранилище, и теперь их там нет.

Глава 9

— Пять дней? — изумился Табит. — И никаких слухов…

— За это нужно благодарить Алереда. В этот раз он заявился без шума, незадолго до рассвета. Сразу со своими крылатыми направился в храм. Служители никому ничего не говорили — сам понимаешь, такое лучше не обнародовать прежде времени.

Табит понимал.

Если крылатые явились тихо — ни к чем звонить повсюду об этом. А уж если после их появления пропал и верховный жрец, и они сами — тем более следует молчать!

— Значит, ты узнал обо всем, — проговорил он.

— Благодаря своему положению, да, — отец кивнул. — В долине об этом широко не говорят. Но в храме Смерти царит паника. И простые люди начинают ощущать это.

— Пять дней, — повторил Табит в задумчивости.

— Когда они не вернулись и на второй день, служители храма Смерти спустились поглядеть — что произошло. Они не нашли никаких следов. Тебе не говорили ничего?

— А кто я такой, — Табит вздохнул. — Отступник. Мою помощь приняли, поскольку сейчас долине нужна любая помощь. Чья угодно, — он помолчал. — Если они пропали бесследно, и свидетелей не осталось — видеть, что произошло, могли разве что призраки.

— Твоя подруга?

— Мне она не подруга. Но она может что-нибудь знать. Я спрошу ее, — бывший воин Смерти снова примолк. Нафрини много дней не показывалась. — Главное, чтобы она появилась в долине, — прибавил он тише.

Распрощавшись с отцом и проводив до выхода, вернулся к себе и крепко задумался.

В долине о случившемся пока не знают. Но начинают подозревать. Люди ощущают напряжение, копящееся в воздухе.

Чтоб понять, что произошло, нужно попасть в подземное водохранилище. Но кто его туда пустит? Верховный жрец никому не объяснил, кто он такой. Но относились к нему настороженно. Да он ни с кем в храме и не говорил! И не поддерживал связей. Таков был приказ верховного жреца. Каких-то важных сведений у него нет. Да и… стоит ли идти в храм, поднимать суету?

Как лучше поступить? Табит боялся и потерять время, и напортить спешкой.

В конце концов он оставил послание для Нафрини на стене собственной палатки, а затем выбрался в долину. Чтобы то же самое послание оставить ей на стене своего дома — как уже делал.

Возвращаясь, купил отрез тонкой светлой шерстяной материи — из руна коз, пасшихся в горах вокруг далеких западных оазисов. Ткань эта была плотной, прочной и при том невероятно тонкой и легкой. Аккурат то, что нужно для его целей. К этому он купил баночку черной краски для ткани и кисть. Такой краской наносили узоры для платьев и покрывал самых богатых жителей долины.

Траты бывший воин Смерти считал оправданными. На что ему еще расходовать положенное его должности жалованье?

За несколько дней он нанес на ткань знаки и символы — в точности такие же, как на доске, что использовал для разговоров с Нафрини. После того, как ткань высохла, ее можно было сложить и носить в кармане. Места она почти не занимала. А значит, можно и спуститься под землю, и если Нафнири настигнет его там — он сможет с нею поговорить.

За истекшие дни верховный жрец не вернулся. Да и девушка-призрак так и не объявилась.

И Табит отправил в дом отца одного из своих подопечных с письмом. Послание написал, как обычный безграмотный бедуин: слоговым письмом. Всего несколько строк: командир отряда новобранцев просит почтенного законника зайти в лагерь у входа в долину для важного разговора.

Не самый разумный ход. Но других идей у Табита не было.

*** ***

— Ходы внизу обшарили не единожды, — хмуро поведал старый законник.

— Но безо всякого толку, верно?

— Считаешь, ты сумеешь добиться лучших результатов?

— Я не знаю, — сознался Табит. — Просто чувствую, что должен увидеть всё своими глазами. Ну, как могли потеряться верховный жрец со свитой и несколько крылатых?! Подземное водохранилище обширно, но уйти через него за пределы долины невозможно. Каким бы просторным оно ни было — площадь его ограничена.

— Да. И всю ее давно обшарили не единожды.

— Угум. Отец, старшие служители храма именно так и ответят сфинксам, которые явятся за своим предводителем?

Старый законник побледнел. Бывший воин Смерти устыдился — вздумал запугивать родного отца! Вот только лучше испугаться заранее без причины, чем после каяться, не в силах ничего поделать с последствиями.

— Отец, твое слово по-прежнему весомо, — проговорил он. — Ты всегда был достаточно близок к верховному жрецу.

— Я тебя понял, сын, — тот вздохнул. — Я попытаюсь что-нибудь сделать.

Табит молча кивнул. Да не пытаться надо — а действовать как можно быстрее! — хотелось ему заорать. Нельзя. Не нужно привлекать внимания подопечных, ошивающихся снаружи. Не нужно повышать голос на отца. Последнее — вовсе немыслимо. Разве когда-нибудь он позволял себе подобную непочтительность?

Распрощались молча. Законник просто вышел и стремительным шагом покинул лагерь бедуинов. Табит, выйдя, огляделся.

Обитатели лагеря занимались повседневными делами. Кажется, ему удалось отучить их любопытствовать о его делах, подслушивая под тонкими матерчатыми стенками палатки.

*** ***

Нилам грустно улыбалась, опустив пальцы в бегущую воду ручья. Распущенные золотые волосы кольцами рассыпались по плечам. Табит стоял, не решаясь приблизиться и сам себе удивлялся. Сердце рвалось к ней, но безотчетное чувство удерживало. Он и сам не умел назвать это чувство — не робость, не страх… что-то другое. Более неотвратимое.

— Прочь, убирайся прочь! — голоса шумели, галдели.

Табит, вздрогнув, проснулся. Рывком сел на постели. Снаружи доносился странный гвалт — чего бедуинам вздумалось шуметь с утра пораньше?

— Тебя не должно здесь быть, — один голос прозвучал громче и отчетливее других. — Иди домой, к отцу!

— А давайте, раз такое дело, — заговорил кто-то, и окончание фразы потонуло во всеобщем хохоте.

Воин решительно откинул покрывало, вышел из палатки. Его подопечные сгрудились в одном из концов лагеря — кажется, все без исключения. Даже костер, где должны были готовить завтрак, бросили без присмотра. И пищу — в котел уже была засыпана крупа, налита вода. Благо, над огнем повесить не успели. Нарезанное полосками мясо осталось прямо на доске, и над ним вились мухи. Никуда не годится!

Табит решительно направился к сборищу. Что бы ни стряслось — подобная безответственность возмутительна!

— Что здесь происходит? — громогласно вопросил он, приблизившись к сборищу. — Кто ответственный за завтрак?!

— Господин наставник, — ближайшие к нему бедуины расступились, склоняя головы.

— Да! Пусть господин наставник и рассудит, — послышались голоса. — Он — справедлив и знает закон!

— Закон — каждый занимается своим делом, — веско уронил Табит. — Я спросил. Кто отвечает за завтрак? Почему над мясом вьются мухи? — обвел сумрачным взглядом толпящихся парней.

Трое, подхватившись, ринулись к костру — тот уже прогорал.

— Господин наставник, — сунулся к нему один из бедуинов.

— Остальные! — прикрикнул Табит, оглядывая толпу поверх его головы. — Неужели нет никаких дел? Разойдитесь по своим местам! Через полчаса я проверю порядок в лагере и палатках. После — завтрак, тренировки и занятия, как и установлено. Остаются те, кого касается дело.

Толпа мгновенно разошлась. Остались трое парней и какая-то худая замотанная в тряпки фигура.

— Господин наставник, прошу вас — вы ведь воплощаете закон здесь, в этом лагере! — обратился один из троих. — Скажите, что не следует посторонним находиться здесь, что надо идти домой! Пусть идет.

— И что это? — Табит перевел взгляд на фигуру — похоже, это она вызвала такую суету.

Похоже, в лагерь заявился нежданный гость. И гость этот, судя по всему, его подопечным прекрасно знаком. Или гостья? Фигура не мужская. Слишком хрупкая даже для мальчика.

Неизвестная подняла руку и рывком сорвала с головы заматывавшие ее с лицом тряпки.

— Прикройся, бесстыдница! — всполошился бедуин.

— Оставь, — поднял руку Табит. — Сейчас разберемся во всем. Кто ты, и чего тебе нужно?

— Не помнишь меня, воин? — со злой насмешкой осведомилась женщина.

Табит недоуменно разглядывал ее. Неизвестная, несомненно, была бедуинкой. Довольно молодой, кажется — трудно было понять. Черное-пречерное лицо, широкий рот, блестящие глаза. Круто вьющиеся волосы она скрепила на макушке, но отдельные прядки топорщились в стороны.

— Кто ты? — осведомился наконец он, поняв, что долго молчит.

— Даже не помнишь, — с горечью отозвалась она.

— Мы… виделись в одном из оазисов, когда я приезжал в этот раз?

— Нет. Это было три года назад. Ярмарка, ты заказывал золотое украшение у моего отца.

Три года назад? Если бы он помнил, что там было три года назад! Она бы еще вспомнила что-нибудь три десятка лет назад…

И тут ударило воспоминание. Глупый старик-бедуин, палатка ювелира. Золотое украшение, что он заказывал, принеся для этого свое золото. Три года назад умерла Нэйла. А незадолго до того он заказал цепочку со скарабеями в подарок ей.

И бессловесное создание, замотанное в ярко-желтые тряпки. Бедуин нахваливал дочку, из кожи вон лез, чтоб продать ее, а не свое искусство.

Выходит, это та самая девица? Табит разглядывал женщину, понимая, что совершенно не помнит лица дочки ювелира. Но да — вроде бы у той рот был такой же широкий. И лицо такое же черное. Правда, у этой оно выглядело более круглым и гладким — дочка бедуина показалась ему тогда похожей на обезьянку или даже старуху из-за сморщенной физиономии.

Пожалуй, еще глаза блестят похоже. Хотя у кого из бедуинов не блестят глаза? Яркие белки на черном лице, и посреди — черная радужка, в которой теряется зрачок.

Словом, может, это и та самая. Вот только что ему с того? Не станет же она уверять, что кто-то из ее детей — его? Он-то знает правду!

— Пусть так, — проговорил он наконец. — А явилась ты зачем?

— Оазис засыпает песком, — уронила она. — Отца нет. Брат ушел, — кинула взгляд на бедуина, что больше всех бесновался — мол, пусть уходит. — Муж ушел в пустыню. Его младшие братья и сестрички голодают, а старая мать требует, чтобы я накормила их. Я пришла, чтобы тоже стать воином долины! Тогда я смогу накормить семью.

— Женщина-воин? — удивился Табит. — В оазисах бывает и такое?

— Женщина, таскающая землю и камни, никого не удивляет…

— Ты! — взвизгнул брат девицы, заставив ее смолкнуть. — Прикрой лицо и не позорь меня. Не только меня — ты позоришь отца, семью, мужа! Ты глупа и бесполезна, не можешь просто исполнить свой долг в отсутствие мужа.

— А разве не его долг — быть с семьей?! — вскинулась она.

— Хватит! — Табит повысил голос, досадуя на шумных бедуинов. — Ты, — он хмуро глянул на девицу. — Среди воинов Смерти нет и никогда не было женщин. Сделаться служительницей храма Смерти ты не сможешь — к этому готовятся с детства. Это — высшая честь, и достойны ее лишь лучшие из безупречных. Но я могу поговорить с жрецами, с людьми. Возможно, в долине найдется для тебя работа.

— Ее долг — быть с семьей! Блюсти честь мужа.

— Муж ушел. И до сих пор не вернулся, — глухо повторила она.

Табит вспомнил равнодушие на ее лице тогда, три года назад. Сейчас оно звучало в ее голосе. Это было не равнодушие — безысходность. Окинул взглядом бедуина, его сестру.

— А с твоим отцом? — вопросил после раздумья. — Он ведь ювелир — значит, не из бедных. Почему он не поможет дочери?

— А причем здесь отец?! — взвился горе-брат. — Отец отдал ее замуж, теперь кормить ее — забота мужа.

— Ага. Значит, кормить ее — забота мужа. Но при этом от нее требуют, чтоб она кормила малолетних родичей мужа, пока сам он куда-то запропастился, — Табит покивал. — Так? — глядел только на брата девицы — не на нее.

Прожигающий взгляд не произвел на парня впечатления.

— Это теперь — ее долг, — заявил он.

— Ну, если отец и брат больше не отвечают за нее и не обязаны ее кормить. Значит, и она не обязана теперь их слушаться, разве я не прав? — хмыкнул Табит и с удовольствием полюбовался, как вытягивается в возмущении лицо бедуина. — Кто кормит женщину — тот ею и командует, разве нет? А коли она кормит других, и это ее долг, так и ее воля — как поступать, и куда идти за заработком и пропитанием.

— Но наставник, закон, — вскинулся парень.

— А я разве предлагаю попрать закон? — удивился Табит. — Но всякий закон основывается на разуме. Женщина подчиняется своим мужчинам, потому что те заботятся о ней. Но об этой женщине некому позаботиться. Более того: ей теперь нужно заботиться о других. А мужчин рядом с нею нет…

— Я — ее брат!

— И ты только что отказался от своего долга. Сказал, что не обязан кормить ее. Или ты готов обеспечить едой ее и ее семью?

Бедуин хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная из водной стихии. Табит на такое нагляделся в мире, где вода текла в изобилии — и пресная, и соленая.

— Вот что, — проговорил он, когда счел, что молчание продлилось достаточно, чтоб смысл слов дошел до неповоротливого бедуинского ума. — Если ты готов идти с сестрой, чтобы отвести ее туда, где ей следует находиться, и кормить ее семью — я отпущу тебя. И после приму назад, когда ты закончишь и передашь сестру ее мужу. Если же нет — отправлю нуждающуюся туда, где она сможет получить работу.

— Наставник, — тот хватанул ртом воздух. — Наставник, как вы смеете! Это беззаконие!

Табит подавился воздухом. Да, он отступник, поправший заветы безупречности. Но в дурном сне он не мог представить, чтоб дикарь, бедуин, обвинял его — его, бывшего воина Смерти, сына законника долины Кор! — в беззаконии.

Молчал он больше минуты.

Первым порывом была вспышка ярости. Обвинить в беззаконии его? Его! Не просто уроженца долины Кор, безупречного — пусть и в прошлом. Но командира и наставника.

Вот только ярость и суровое наказание окажут скверное действие. Ничему не научат, еще и укрепят глупца в его заблуждении.

— Значит, беззаконие, — уронил он наконец и удивился, отметив, как побледнел бедуин. — Беззаконие — суть нарушение закона, так? Скажи же мне. Как звучит закон, который я сейчас нарушил?

Парнишка хватанул ртом воздух. Пару минут он недоверчиво глядел на Табита, потом развернулся и пошел прочь.

Что ж, отлично. Он окинул взглядом неожиданную докуку.

Оставлять ее в лагере — точно дрянная затея. Женщине здесь не место. Любопытно, вернулся ли уже Окинус в долину? Решено! Если вернулся — отведет к нему. Попросит устроить куда-нибудь эту несчастную. Нет — приведет к соседу. Дурно, конечно, вешать на других такую тяжесть. Но сам он заниматься девицей сейчас не может. Вернет долг после, ответной услугой.

Табит молча кивнул ей и направился к выходу на улицы долины.

— Господин ведет меня в свой дом? — она подала голос, когда он успел почти забыть о ней, размышляя — куда бы ее пристроить. Так что Табит вздрогнул. — Господин сделает меня своей наложницей? В доме господина много слуг, сколько служанок он даст мне?

Он, не веря ушам, оглянулся на нее.

— А у вас в оазисах так принято — имея мужа, идти в наложницы? Я попрошу устроить тебя убирать улицы, в сад или ткацкую мастерскую. Смотря что умеешь делать.

Девица стала как вкопанная. Глаза выкатились из орбит.

— Что? — даже голос осип. — Ты заставишь меня работать?!

— Разве не ты говорила, что малолетние братья и сестры просят у тебя еды? — удивился он. — Вот и заработаешь им на еду честным трудом. В долине найдется место паре трудолюбивых рук.

— Ах ты, — выдохнула девица. — Ах ты лужа вонючего поноса! — отскочив в сторону, она принялась орать во весь голос, выкрикивая оскорбления.

Табит выбрал одну из боковых улиц, но она проходила слишком близко к центральной. Так что вопли девицы тут же привлекли любопытных.

«Это воин Смерти? Кто она такая, чтобы позволить себе такое? И как он сам позволяет».

«От бедуинов всегда проблемы. Они не знают учения Смерти, чужды благочестия».

Табит с трудом собрался с мыслями. Да, к нему никогда не привлекали внимания вот так. Но навредить ему это не может. Мысль успокоила.

— Женщина, — выдавил он. — Или ты умолкаешь и идешь за мной, куда скажу. Или отправляешься немедленно туда, откуда пришла!

На удивление, негромко произнесенные слова заставили ее смолкнуть. На несколько мгновений среди домов повисла звенящая тишина. Даже зеваки боялись дышать.

Табит, развернувшись, зашагал дальше. За спиной послышались торопливые шаги. Он не оглядывался: если ей нужно — пойдет сама!

Глава 10

Решимость сопутствует безупречности. Сомнение – брат надежды, такое же порождение гнилостной Жизни. Трактат наставлений о безупречности.

Пока дошли до дома его соседа, бедуинка выдохлась и умолкла. Только глазищами черными зыркала — так бы и подожгла, если б могла!

Кузнец-оружейник терпеливо выслушал Табита. Оглядел молча незваную гостью. Та глядела с вызовом. Губы подрагивали, словно вот-вот разрыдается.

— Тощая, — вынес наконец оружейник вердикт. — И впрямь голодала.

— Куда… ты меня привел? — выговорила девица.

— Это — Неби, мой сосед, — представил Табит. — Как твое имя, кстати?

Девица сглотнула.

— Сосед… значит, и ты рядом где-то живешь? Как такое может быть? — шепнула она недоверчиво. — Ты — нищий?!

— Девушка, — Неби вздохнул. — Не стоит так кичиться своим невежеством. Не нужно судить по внешнему виду, — он примолк, разглядывая бедуинку. Лицо той отчетливо кривилось. — Так или иначе, теперь ты на моем попечении.

— Ты! — она ткнула пальцем в Табита. — Если ты командир… почему ты живешь так? Почему ты меня привел в такое место?! Почему у тебя такие друзья? Я думала — в долине Кор…

— Не нужно думать, девушка, — посоветовал миролюбиво Неби. — У тебя плохо получается. И не надо болтать. У меня много терпения, но оно не безгранично.

Бедуинка заткнулась. Только глазищи таращила в возмущении.

— Прости, Неби, — повинился Табит. — Я скидываю на тебя такую обузу…

— Не тревожься, — тот покачал головой. — Я найду ей работу. Не хочет быть ткачихой или убирать улицы — отправлю на строительство дворца в горах. Там хорошо платят. И там нужны сильные руки, — глянул на Табита. — Не тревожься. Можешь спокойно заниматься своими делами, я всё устрою.

Табит кивнул. На Неби можно положиться.

Уходя, он услышал за спиной истерический взвизг, тут же оборвавшийся. Видно, девица решила выразить негодование тем, как всё обернулось. И молчаливый кузнец-оружейник не стал слушать ее. Заткнул рот.

Табит только головой покачал. Муж ушел, сама она голодает, родственники голодают. Как можно в таких условиях проявлять столько самонадеянности?

Он хорошо знал, какова жизнь в оазисах. Женщины богатых вождей, воинов и старейшин, купцов могут проводить дни в праздности и неге. Да и то — не все, а лишь избранные. И любая из избранных легко может лишиться привилегированного положения. Большинству же приходится тяжело трудиться каждый день. Вот и эта — дочка ювелира, но навряд ли ее жизнь была так уж беззаботна.

Надо же было додуматься — кто-то в долине Кор возьмет ее наложницей! Да еще и в богатый дом. Покачал головой. Демоны пустынные с ней!

Сейчас главное — выяснить, что стряслось с верховным жрецом и крылатыми гостями. О последних он бы, может, и не переживал. Вот только их исчезновение легко может обернуться кошмаром для всей долины. Алеред пропал — но сторонники его бесчисленны. Не вернется он в обозначенное время к своим — и мирную долину наводнят десятки сфинксов. Перевернут здесь всё вверх дном, не церемонясь с жителями.

К слову, раз уж он здесь — стоит спуститься к центральным улицам. Возможно, что-нибудь услышит.

Провел в задумчивости рукой по отросшим волосам на макушке. По усам, торчащим короткой щеткой. Нет, не должен никто его узнать.

Знакомых лиц вроде бы не видать. Табит огляделся, прежде чем спускаться на центральную улицу. Осталось пройти мимо стены, ограждающей дом старшего хранителя документов — и он выйдет совсем близко к храму Смерти. Чего Табит не ожидал — так это того, что кто-то ухватит его с силой за плечо, дергая назад.

— По улицам ходишь?! — зло зашипел Окинус. — И не боишься?!

Бывший воин Смерти уставился на бескрылого сфинкса.

— Ты вернулся в долину? — переспросил бестолково.

— Давно, — хмуро отозвался тот. — Ты знаешь, что в твоем лагере творится? Туда сейчас отправилась целая процессия ваших чиновников.

— Чиновников? — изумился Табит. — Только не говори, что из-за этой девки. Что им за дело до бедуинки?

— На что тебе понадобилась бедуинка — вот вопрос! — Окинус махнул рукой. — Не в ней дело. Ее родичи, как я понимаю, разнесли твою палатку. И нашли приспособления для связи с Нафрини. Решили, что это — колдовство. И пошли в ваш храм Смерти.

— Вот значит, как, — Табит нахмурился.

Такого он не ожидал. Влезть в палатку командира — какова наглость! А главное — как быстро управились.

Да, внутри были вещи, способные натолкнуть на определенные мысли. Чиновники долины, само собой, не так твердолобы, как бедуины. У них в силу образования мышление куда шире. Тем не менее… что они должны были подумать?

— Идешь со мной, — резко прихлопнул сфинкс. — Останешься у меня.

— Окинус, погоди. Нельзя, — попытался объяснить Табит.

Начал говорить о бедуинке, пропавших жрецах и крылатых — тот лишь махнул рукой. Подхватив под локоть, повлек за собой.

— Не дергайся, — говорил на ходу. — К отцу твоему я отправлю слугу с запиской. О Неби тоже не тревожься. Девку эту я разыщу. Вдвоем с почтенным законником придумаем, как с ней быть. Это чтобы к соседу твоему не сунулись из-за нее. Скандальная девица, как я понял? Не хочешь бросать своих подопечных — но если тебя заберут, они так и так останутся без твоего присмотра. С вашими чиновниками я бы связываться не стал. А верховный жрец пропал, как я слышал. Так что на заступничество можешь не рассчитывать. Не сочли бы тебя виновным!

Табит вздохнул. В словах бескрылого сфинкса был резон. Просто не хотелось верить, что все планы вот так запросто отправились верблюду под хвост.

— Идем, — повторил Окинус, хоть он и не пытался вырваться. — Всё еще можно поправить. Вернется верховный жрец — можно будет обратиться к нему. Он-то знает, в чем дело! А нет — и неизвестно еще, понадобится ли этот отряд из бывших бедуинов.

— Хотелось бы верить, что он вернется, — пробормотал Табит. — Записку отцу и правда нужно будет отправить. Я просил его разузнать, как мне пробраться в подземное водохранилище. Ты ведь уже знаешь, что пропали не только наши жрецы?

— А кто еще? — сфинкс вроде как удивился.

— Алеред с несколькими подручными. Неужели не слышал?

— Алеред? — переспросил он недоверчиво. — Алеред был в долине? И в вашем подземном водохранилище? — помолчал. — В любом случае, сначала спрячу тебя! После — всё остальное.

*** ***

— Ты так живешь? — Табит оглядел просторную прихожую.

Стрельчатые окна, широкие арочные проемы, выводящие на опоясывающую внутренний двор веранду с колоннами. На пестром мозаичном полу играли солнечные блики.

— У вас тут все так живут, — хмыкнул Окинус. — Интересная архитектура!

— Не все, а лишь самые богатые, — поправил бывший воин Смерти. — Даже семьи жрецов, законников, чиновников и храмовых воинов живут порой скромнее. А вот слуг не видать, — прибавил он.

— Не люблю, когда толчется куча народу, — сфинкс покривился. — Отвык уже! Идем, я сам покажу тебе комнаты.

Отвел аж на третий этаж — под самой крышей. По дороге наставлял: еду и необходимое будут приносить доверенные слуги. Если что-то нужно или какие-то сообщения — передавать через них же. На нижние этажи не спускаться. На глаза никому не показываться.

— А не чересчур? — осведомился Табит, оглядывая выделенную ему комнату.

Та оказалась просторной, удобно обставленной. По бокам располагались двери — похоже, ему выделили целые покои.

— Не чересчур, — отозвался сфинкс. — Знаешь, я предпочту лишний раз остеречься. Может, ваша долина — это и не, — он запнулся. — Словом — не резиденция Алереда или… одного из Стоящих в тени. Но я бы остерегся, Табит.

— Что еще за Стоящие в тени? — удивился бывший воин Смерти.

— Неважно, — Окинус криво усмехнулся. — Давно это было… слишком давно. Их никого и не осталось. Так, вспомнилось вдруг чего-то, — и вышел. Притворил за собой дверь.

Табит покачал головой, прошелся по комнате. Подошел к окну, выглянул через полупрозрачную занавеску.

Что ж, не совсем его замуровали. Окно выходило на боковую улицу, было видно и часть центральной. Спасибо, не на внутренний двор.

Стоящие в тени… он когда-нибудь слышал о подобном, пока жил у сфинксов? Помнится, ни разу. Да и Окинус только что сказал — это нечто давно забытое. Кто это такие? Кто-то, кого бескрылый сфинкс знал очень-очень давно.

Встряхнул головой. Не столь важно. Окинус говорил — можно отправить послание отцу.

Побродив по комнате и открыв несколько ящиков, обнаружил стопку бумаги и письменные принадлежности. Уселся за стол и принялся писать. Лучше, если письмо будет от него, Табита. А не от сфинкса, скрывающегося как от людей, так и от своих сородичей.

*** ***

— Есть еще одна проблема, — говорил старый законник, шагая рядом с сыном вслед за храмовыми стражами. — Воды стало еще меньше. Из подземного водохранилища за последние полканта подняли меньше десятой части обычного. Поля орошать нечем, сады засыхают.

Плохо.

Табит шагал, мрачно оглядываясь. По центральной улице носился песок, вихрясь под ногами. Никто не пытался убирать его — когда б такое было возможно!

Последние восемь дней — те самые полканта — он просидел в комнатах под крышей, выделенных ему Окинусом. Знал лишь, что отец изо всех сил пытается устроить ему вылазку в подземное водохранилище. Что бескрылый сфинкс собирает сведения, пользуясь связями, что завел за последние три года. Что на стене его, Табита, дома тоже появилась надпись, сообщающая, где искать его. Механизм со стрелками для общения с Нафрини отец с Окинусом общими усилиями как-то сумели достать. И притащили ему. Теперь тот стоял на столе. Полотно с начертанными знаками Табит постоянно носил в кармане.

Нафрини не появилась за это время ни разу.

— А причины? — осведомился бывший воин Смерти после затянувшегося молчания.

— Причины, — отец запнулся. — Причины видны, но непонятны. Сам увидишь, когда спустимся.

Табит поглядел в спины их сопровождающих. Воины Смерти всегда остаются непоколебимы, и эти двое не произнесли ни слова, не сбились с шага. Словно и не слышали тихого разговора позади. Только в фигурах почудилось напряжение. Словно мышцы окаменели.

Непоколебимые храмовые стражи тоже терзаются тревогой и неизвестностью. И вылазка эта явно им не нравится. И присутствие законника, который не должен этим заниматься, и подозрительный неизвестный.

Табиту не нравилось их присутствие. Станут таскаться, как приклеенные. Глазеть, что он делает, и на что смотрит. Слишком очевидно, для чего это нужно.

Скверно. Он и на отца навлек подозрения. Это ведь отец устроил ему вылазку! Старому законнику это запомнят. И припомнят при случае — особенно, если сейчас что-то пойдет не так. А эти двое будут глядеть в оба, запоминая каждое слово и шаг. Разве что верховный жрец после сумеет очистить имя отца — если сочтет нужным. А ведь он, Табит, нарушил приказ… пусть и не нарочно.

Хотя многое ли будет иметь смысл совсем скоро?

— Не думай лишнего, — отец словно прочитал мысли. — Сейчас главное — понять, что стряслось внизу. Если возможно — разыскать верховного жреца со старшими служителями. И сфинксов — иначе быть беде. Впрочем, если вода не вернется — и это вскоре перестанет иметь значение.

Дальше шагали в молчании.

При спуске шаги их гулко разносились под высокими каменными сводами. Табит прежде не помнил здесь такого эха.

— Прежде здесь звучала неумолчная капель, — заговорил отец. — Так что шагов было не слышно — хоть бы целый отряд в сотню человек зашел. Когда спускались верховный жрец с остальными, она еще была слышна — пусть и много тише. Теперь же всё смолкло.

Точно! Вот почему эхо внушало тревогу.

— Они прошли по главному переходу, — заговорил один из воинов, когда они стали спускаться. — Прошли вдоль ручья, перебрались на другую сторону. Там их следы и теряются. Сразу за мостом.

— Что ж, туда сразу и идем, — согласился Табит. — В других местах следов нет?

— Мы всё обследовали не один раз. Нет.

Что ж. Всё равно он после сам еще раз осмотрит водохранилище. Кто знает — может, ему удастся что-нибудь заметить. Но сначала нужно осмотреться там, где пропавших видели в последний раз.

— Взгляни на воду, — окликнул отец, когда спустились к ручью.

Табит увидел и сам. Над серединой русла стелилась легкая прозрачная дымка. Туман? Он видел такой над морем и в низинах среди лесов и лугов, когда был в другом мире. Здесь, в подземном водохранилище тоже иногда бывал туман, и оседала роса. Но случалось это редко, крайне редко. И легкая дымка, что вилась сейчас низко над водой, выглядела слишком густой для пустыни Хал. Слишком чужеродно.

Возможно, причина заключалась еще и в том, что туман… чуть светился голубоватым?

Табит вгляделся внимательнее. Игра света и тени, обман зрения? Нет, с берега и правда кажется — светится. И чем дальше, тем ярче.

Да и густел он по мере приближения к мосту. Тонкая струйка дымки поднималась выше, превращалась в густое облако, закрывающее середину русла и противоположный берег. А ближе к мосту — и вовсе почти всю воду, только тонкая полоска у берега осталась.

— Это и есть, — Табит запнулся. — Это оно и есть — те самые следы, что остались, но истолковать их как-то не выходит?

— Оно и есть, — глухо отозвался отец.

— Ты знаешь, что это такое, чужак? — один из воинов Смерти оглянулся, прямо уставился на Табита.

— Не знаю, — он покачал головой. — Точнее — мне кажется, видел что-то подобное…, но где и когда — не могу вспомнить.

Туман… настолько густым он в пустыне никогда не бывал. Даже под землей, под горами. Даже когда Табит пробирался под землей по царству Смерти — не встречал подобного. И в то же время грызло смутное ощущение: не здесь, в своем родном мире, но где-то похожее он видел. В смысле — нечто, похожее на светящийся изнутри туман.

Где именно?

— Если не можешь вспомнить — значит, неважно, — уронил один из воинов.

Табит вздрогнул от неожиданности. Задумался. И слишком привык за дорогу, что эти двое молчат. Последний вопрос — не в счет.

— И верно, — протянул он.

Да, воин прав. Если не можешь вспомнить о чем-то — это неважно. Станет важно — вернется само. Видел он подобное или нет — никто не поручится, что здесь и сейчас находится то же самое. Туман разливается вокруг моста — значит, надо обследовать мост. Разгадка там — если она вообще есть. Табит решительно направился туда.

— Стой! — окликнул отец. — Ты исчезнешь, как и остальные.

Он замер. Что с ним случилось? Совсем соображать перестал. И верно — что за прок, если он испарится в неизвестность вслед за пропавшими жрецами и сфинксами?

— Есть веревка? — осведомился отрывисто.

И тут же ему бросили в руки целый моток. Отец с сомнением покачал головой.

— Ты уверен? Веревка может оборваться.

— А что за смысл топтаться здесь, в отдалении? — возразил Табит. — Что мы увидим, что найдем? Что поймем? — он размотал веревку, обвязался крепко. Второй конец мотка бросил одному из воинов. — Привяжите получше, — распорядился.

Прав отец, конечно. Ненадежный способ! Иначе почему тем, кто пропал, такое в голову не пришло?

И когда он успел растерять решимость, подобающую безупречному?

Убедившись, что веревка накрепко привязана к колонне возле стены, Табит направился к мосту. Тот тонул в тумане — со стороны виднелись лишь смутные очертания перил. Туман клубился, извивался. И… чудится ему, или, пока они шагали к мосту, сделался гуще? Вода вовсе скрылась с глаз, берег затянула белесая пелена. Не дойдя еще до моста, Табит очутился по колено в тумане. Тот стелился, обвивая ноги.

Бывший воин остановился, разглядывая клубящиеся неосязаемые пока что щупальца.

Оглянулся и вздрогнул. Пол весь затянуло туманом, ноги его спутников были теперь скрыты им по щиколотку.

То ли над мостом, то ли за ним находилось нечто, откуда изливался туман. И его делалось всё больше. Эдак он затопит подземное водохранилище, выйдет наружу… хотя если до сих пор этого не случилось — времени осталось порядком.

Когда шагнул на мост — туман почти достиг пояса. Не дойдя до середины, очутился перед сплошной стеной непроглядной чуть светящейся мути. И как он, любопытно, станет разыскивать следы на той стороне ручья? Если они там еще остались. Оглянулся на изумленный возглас и увидел, как отец и двое их спутников в изумлении таращатся на что-то у себя под ногами.

Что там? Табит замялся на мгновение: возник порыв вернуться, взглянуть.

Смутное ощущение движения за спиной заставило обернуться. Свечение? Туман и правда светился — теперь это стало отчетливо видно. И он шагнул навстречу свечению, прямо в обволакивающую муть.

Глава 11

Людская суета пуста в сравнении с величием Смерти. Из книги Заветов древних.

— Почему строительство замедлилось? — сфинкс не скрывал раздражения.

— Господин, — жрец поклонился. — Мы бы и рады работать быстрее. Но всё стало плохо… возможно, скоро работать сделается некому. Колодцы пересыхают.

— Колодцы? — Алеред приподнял брови.

Само собой, тому, кто способен летать меж мирами, нет дела до каких-то колодцев. И нет дела до того, что жалкие букашки, населяющие один из миров, скоро начнут умирать. Да, пока есть запасы. И вода иссякла не до конца. Но…

— Что ты молчишь, человек?! — голос сфинкса выдал нетерпение. — Раз начал — так говори! Что за беда вас постигла?

Надо же… жрец постарался не пустить удивление на лицо.

— Колодцы в глубине гор, что окружают нашу долину, — пояснил он. — Мы испокон веков пили из них воду, направляли ее на орошение полей. Сейчас ее стало слишком мало. Да, пока есть запасы еды. Но нам пришлось уменьшить количество воды, что мы даем жителям. И я не знаю, что за урожай принесет нынешний год.

— Вон что, — протянул Алеред задумчиво. — Что же, во всех сразу?

— Колодцах? — сообразил жрец. — Да, господин. Разом — во всех. Возможно, время их пришло — долина столько лет живет за счет их! А может, наше время пришло, — прибавил он.

— Не спеши хоронить себя, — хмыкнул сфинкс. — Я хочу, чтобы ты отвел меня к вашим колодцам!

— Господин, это святыня, — запротестовал жрец и осекся. — А впрочем, кого вести к нашим святыням, как не вас?

На это крылатый не ответил, лишь хмыкнул. Но, кажется, настроен он был миролюбиво — поразительное дело!

Сборы не заняли много времени. Не следовало заставлять гостя ждать. Да и что собираться — следовало взять с собой лишь ноги. Да несколько старших жрецов прихватили измерительные инструменты.

Вход в пещеры, ведущие к подземным колодцам, располагался в глубине храмового сада на краю долины. Сад этот, самый пышный в долине, всегда был открыт для жителей, желающих прогуляться и послушать соловьев, полюбоваться цветами. Никому в голову не пришло бы рвать там цветы, плоды и ягоды. Владения храма Смерти! Плодовые деревья карабкались плавно изогнутыми террасами на склоны по обе стороны глубокой лощины, лишь чуть не доходя до вершин сходящихся гор.

В прохладной глубине лощины росли ягодные кусты и цветы, предпочитавшие тень. А в самой глубине, где сходились обрывистые склоны двух гор, пряталась резная беседка, закрытая от взглядов кустарником.

Лишь верховный жрец и немногие посвященные знали, что механизм в одной из колонн беседки открывает широкий люк в полу. Винтовая лестница уводила глубоко под землю. В сырой сумрак, где слышалась неумолчная капель воды.

Долгий спуск приводил на каменную площадку с низким потолком. А оттуда убегал прямо широкий коридор. Аккурат туда, где смыкались две горы. К месту, где они сходились, образуя складку и дальше — под них, вглубь.

— Откуда капает вода? — непонимающе вопросил Алеред, крутя головой на ходу.

Двое сфинксов, что его сопровождали, глядели по сторонам подозрительно, хмурились. Им здесь явно не нравилось. Опасались ловушки?

— Это — подземная часть долины, — пояснил верховный жрец. — Плодородие долине Кор приносят подземные воды. Именно благодаря им мы живем здесь столько столетий и процветаем, — он смолк, вспомнив, что о процветании скоро можно будет говорить лишь как о прошедшем. — Словом, здесь, под землей, множество подземных источников. Ручьев, небольших озер, ключей и даже водопадов. Вода течет, капает. Вслушайтесь — вы слышите звук великого множества капелей.

И этот звук стал ощутимо глуше, чем прежде. Этого он прибавлять не стал. Странно уже то, что сфинксы заинтересовались проблемой смертных.

— То есть, не просто колодцы, — подал голос один из сопровождающих Алереда.

— И колодцы тоже, — отозвался жрец. — Мы обустроили их, большая часть воды в долину идет оттуда. Мы орошаем поля, раздаем воду людям. Эти подземелья — истинное сокровище долины Кор и источник нашего благоденствия. Иссохнут источники и колодцы — здесь воцарится такая же пустыня, как и за пределами долины.

Они шли, и звук шагов гулко разносился, отражаясь от каменных стен подземного коридора.

— Легенды гласят, будто эти стены и плиты пола столь же стары, как и стены Забытого храма, — поведал верховный жрец.

Не то, чтобы он рассчитывал, что это будет интересно гостям из иных миров. Но шагать в молчании было тягостно. Слишком жутко осознавать, что прежде звука шагов было бы почти не слышно. Его заглушала бы вечная капель. Теперь же отчетливо слышался каждый шаг.

— Столь же стары? — переспросил один из сфинксов. — Алеред! А мне ведь не кажется, что эти плиты знакомы? Я решил было — чудится…

— Оставь, — сухо отозвался Алеред. — С этим можно позже разобраться. Что тебя тревожит, жрец? — осведомился он. — Тебе будто не по себе?

— Мне не по себе, — сознался жрец, изумляясь про себя проницательности крылатого. — Капель всегда звучала много громче.

Тот хмыкнул. Дальше шли в молчании.

Кажется, сфинкс решил — не по себе жрецу оттого, что замыслил сотворить что-то скверное с гостями, которых заманил под землю. Что гости напросились сами, да и поделать что-то с ними обычному человеку навряд ли удастся — он, видимо, забыл.

Дорога с едва заметным уклоном уводила вглубь, под горы.

— Кто и когда построил эти подземные ходы? — полюбопытствовал Алеред.

— Они появились при первых жителях долины, — отозвался жрец. — Но летописи туманно повествуют об этом. Когда люди впервые поселились в долине Кор, как они обживались здесь — точных дат не указано. Наиболее полный сборник — книга Заветов древних, но там собраны поучения и правила, не повествование о настоящих событиях. Сохранились сообщения о войнах с бедуинами, имена легендарных царей долины и бедуинских вождей. Даже постройка храма Смерти описана туманно, хоть он строился и много позже подземных колодцев.

— Так странно, — заметил один из крылатых. — Вы почитаете Смерть, а не Жизнь.

— Да не разгневается на тебя всемогущая Смерть за твое святотатство! — привычно испугался жрец. — Кто служит гнилостной Жизни — проклятые, а их родные — отверженные.

— Помолчи, — Алеред коротко оглянулся на своего спутника. — Мы мало знаем о традициях и верованиях местных.

Прозвучало пренебрежительно. Верховный жрец приметил мимолетную тень гнева, промелькнувшую на лице одного из служителей храма. Сам он лишь удивился — крылатый упомянул их веру и традиции. Иными словами, помнил о том, что люди здесь — не просто букашки.

Тем временем они вышли к полукруглой площадке, с которой спускались четыре плавно изгибавшиеся лестницы.

— И куда теперь? — осведомился Алеред.

— Пожалуй, идемте в главный переход, — предложил жрец, подходя к крайней слева. — Этот спуск ведет к кольцевому коридору, что проходит под горами вокруг всей долины. Он — самый глубокий, внизу течет ручей. В нем же есть выходы к нескольким подземным озерам, и там больше всего колодцев.

— А сколько там всего колодцев? — снова встрял спутник Алереда.

— Всего сорок семь, — отозвался жрец, с нежностью погладил перила лестницы. — Эти колодцы тоже были выкопаны в стародавние времена, о которых сохранились лишь смутные предания. Возможно, их строили одновременно с этими тоннелями и переходами. За все столетия, что живет долина Кор, здесь ничего не перестраивали — лишь ремонтировали изредка. Древние умели строить на совесть.

Помолчал и принялся спускаться. Служители потянулись за ним. Сфинксы переглянулись и последовали за ними.

Спуск оказался долгим.

Верховный жрец отлично помнил — триста восемь вытесанных из простого песчаника ступеней, облицованных гранитом. Лестница вела на самый глубокий уровень. Именно оттуда поднимался звук бесконечной водной капели, разносившийся по всем ярусам и коридорам под горами.

*** ***

— Как интересно, — протянул один из сфинксов, опуская пальцы в ручей. — Вода опоясывает всю долину под горами, а склоны снаружи — совершенно голые.

— Как же голые? — удивился жрец. — Склоны снаружи покрыты кустарником и травой. Да, ветер пустыни быстро высушивает их — но растут они сами. Без орошения. Что касается воды, — он смолк ненадолго. — Этот ручей — малая часть богатства долины Кор. Большая часть подземных вод лежит в глубине, и поднимают ее из колодцев.

— Интересно не это, — проговорил Алеред, вслушиваясь во что-то.

— Мастер? — сфинкс поглядел на него проницательно, поднялся.

— Ты тоже ощущаешь близость портала? — осведомился тот, глядя куда-то невидящим взглядом перед собой.

— Пожалуй, — отозвался тот после недолгого раздумья, кивнул. — Очень похоже на туманные колодцы…

Верховный жрец переглянулся со служителем, что заведовал порядком в этих пещерах и раздачей воды. И увидел на его лице отражение собственного недоумения. Смысл речи крылатых ускользнул от обоих. Хотя… помнится, отступник говорил что-то о туманных колодцах. Жаль, упомянул вскользь о них — а он, верховный жрец, не заострил внимания. Не расспросил подробнее.

— Странно, — заметил Алеред. — Ты говорил, жрец, что воды стало мало. Даже пришлось замедлить строительство. Но воды вдоволь!

— Ручей пока не обмелел. Ненамного обмелел, — поправился верховный жрец. — Но в колодцах воды сделалось много меньше, чем раньше. Черпать же слишком много мы не решаемся. Чтобы не истощить то, что еще осталось.

Сфинксы переглянулись.

— Это разумная бережливость, — заметил тот, что удивлялся внешним склонам гор.

— Мы обследуем берег ручья, — заявил Алеред. — Это ведь не нарушает ваши… обычаи и не оскорбляет святыни?

— Вы вольны поступать, как считаете нужным, — проговорил жрец.

— В таком случае, — он смолк, прислушиваясь к чему-то. — Туда! — указал через ручей. — Нам нужно на ту сторону.

— Мост вверх по течению, — вздохнул жрец. — Здесь недалеко. И еще кое-что, господин, — прибавил он, неожиданно вспомнив.

— Что?! — Алеред пристально глянул на него.

Жрец помолчал. Не зря ли он сейчас начинает об этом? Но чутье говорило — нужно сказать сейчас. Почему — он и сам не понимал.

Он вдруг усомнился — как преподнести новость крылатому. Помнил ли тот воина-отступника? А рассказать о небесных нитях, не рассказав о бывшем воине Смерти и призраке давно умершей жрицы, не выйдет.

— Что ты хотел сказать, жрец? — угрожающе вопросил Алеред. — И что думаешь скрыть?

— Я лишь пытаюсь понять, как лучше сказать. Одним словом — меня просили передать тебе: возможно, ты разберешься. Те, кто передали мне известие, сами не знают — важно ли оно. Может, ты и сам всё знаешь…

— Говори!

— Словом… после того, как ты переместил Нафора… сердце храма Единых — из одного мира в другой, — начал он. — После этого небесные нити начали мерцать.

— Что ты сказал?! — судя по тому, как охрип голос крылатого, ничего подобного он не ожидал. И услышанное его ошарашило.

— Я сказал лишь то, что сказали мне. Если тебе нужно знать больше — придется спрашивать не меня. Я бы и сам рад поведать тебе подробнее. Судя по всему, — жрец запнулся. — Это не какая-нибудь незначительная мелочь.

— А ты храбр, жрец, — выдавил Алеред. — Что ты знаешь о сердце храма Единых?!

— Почти что ничего, — сознался жрец. — В библиотеке Забытого храма мы находили древние рукописи, которые пытались расшифровать. Там попадались отрывочные упоминания…

— Ладно, неважно! — прервал его крылатый. — А вот что важно… кто это тебе поведал такое? О сердце храма Единых, о нитях. Кто назвал имя сердца?!

— Я… скажу, — жрец кивнул. Окинул взглядом своих старших жрецов — те глядели ошарашено.

Дело не только в том, что некоторые рукописи из Забытого храма он просматривал сам. Многое из того, что сейчас сказал крылатому, он узнал лишь от молодого отступника. А о нем он никому даже из ближайших сторонников не рассказывал. Жрец помолчал с мыслями и принялся рассказывать. С самого начала — с первого дня, когда появились сначала крылатые гости. А после — пришел воин-отступник, которого считали мертвым.

История закончилась к моменту, как они добрались до моста.

— Нити мерцают, — пробормотал Алеред. — Почему мы этого не видели?!

— Призрак сказал — а мой человек передал это мне — вы не видите.

— Значит, мы не видим. А какой-то призрак… которого мы тоже не видим. Он — видит. И знает.

— Призрак не знает, что происходит, и почему, — напомнил жрец. — И потому боится. Она просила передать это вам, как вы появитесь. Возможно, это означает что-то важное.

— Да возможно, и означает! — едко рассмеялся Алеред. — Только с чего ты взял, что я пойму — что именно?! Она разъяснила — как именно они мерцают?

— Я передаю лишь то, что услышал сам, — устало отозвался жрец. — Если вы считаете это важным — вашу встречу и возможность задать вопросы легко устроить. Я скажу об этом тому человеку, а он уже передаст призраку. Если она так хотела что-то вам поведать — наверняка не откажется сама ответить на вопросы.

— Призрак, — выдавил один из старших жрецов. — Порождение гнилостной Жизни, несущее на себе ее печать!

— Именно так, — отрезал верховный жрец. — Тебе сейчас именно это представляется самым важным?! — он устремил взгляд на другую сторону ручья.

По противоположному берегу клубился низко плотный туман. И зрелище это внушило трепет всем служителям храма Смерти. Потому что таких туманов под землей, внутри водохранилища долины, никто никогда не видел. Да их и не могло бы здесь быть!

— Мастер! — подал голос один из спутников Алереда. — Это ведь оно, верно?

— Верно, — хрипло отозвался крылатый.

— Вы знаете, что это? — переспросил один из старших жрецов, опередив своего господина.

— Мы — знаем, — хмуро отозвался Алеред. — Вот только странно, почему, — он не договорил. — Идем!

— Верховный жрец! — окликнул тот же самый служитель.

— Я должен посмотреть, — хмуро отозвался он. — Вы все — оставайтесь на этом берегу. Если, — он запнулся. — Словом, если случится что-то непредвиденное. Человек, о котором я говорил — Табит, тот, что тренирует сейчас бедуинов. Бывший воин Смерти, отступник. Он ответит на все вопросы.

— Я понял, верховный жрец, — служитель склонил голову.

Старшие жрецы расступились, пропуская своего главу вслед за Алередом. Настаивать, чтоб те шли тоже, крылатые не стали. Но сами последовали за верховным жрецом и своим вожаком.

— Тебе знаком этот туман, Алеред Сияющий? — окликнул жрец, на мгновение обернувшись. — Связан он с мерцанием нитей?

— Может, и связан, — отозвался тот неохотно после раздумья. — Точнее я скажу после беседы с твоим человеком… отступником, — у него вырвался короткий злой смешок. — Кто бы мог подумать! — прибавил, вроде как обращаясь сам к себе. — Даже не знаю — жалеть ли теперь, что отпустил его тогда живым…

— Болтун и лгун, без чести и совести, — высказался один из спутников Алереда. — Надо было убить его еще тогда!

— Я пообещал, — хмыкнул вожак крылатых.

— А вот человек этот набрехал с три короба и не раскаялся, — ядовито отозвался крылатый. — Скажи, жрец. В вашей пустыне когда-нибудь находили источник бессмертия?

Жрец аж застыл. Только что он наблюдал, как густеет медленно туман на том берегу. И при услышанном разом забыл об этом.

— Это говорил он? Табит? — переспросил недоверчиво.

— А что, жрец. Услышал что-то знакомое? — в голосе крылатого послышалась насмешка. — Значит, не просто болтовня.

— Не время сейчас, Гэвиус, — одернул подручного Сияющий. — У нас другие проблемы. Глянь внимательнее!

— Верховный жрец! — донесся с берега возглас одного из старших жрецов.

Он уже и сам видел. Под ноги текли навстречу тонкие струйки тумана, густея на глазах. За мостом туманная пелена поднималась, как песок во время приближающегося самума.

Глава 12

Безупречный не поддается панике и тревоге, как бы ни морочила его гнилостная жизнь своими фокусами. Трактат Наставлений о безупречности.

Доски моста. Опустившись на корточки, ощупал их. Шершавые, чуть влажные. И мутная белизна, куда ни кинь взгляд.

Выходит, он по-прежнему стоит на мосту. Только настил его и был осязаем. Белесые клубы перед глазами глушили звуки, делали нереальным собственное существование.

Инстинктивно коснулся рукой пояса. Веревка по-прежнему крепко обвязывала его. Табит пошарил рукой — нащупал конец, тянущийся куда-то в туман. То есть, привязь на месте. И по ней он может, наверное, выйти из тумана. Веревка должна тянуться к берегу, с которого он пришел. К ожидающим его людям. Значит, если идти в противоположную сторону — выйдет на другой берег. Тот, где пропали верховный жрец со служителями и несколькими крылатыми.

Надо пройти, насколько хватит веревки. Моток вроде был увесистый, должно хватить на обследование того берега.

Табит решительно зашагал вперед. Муть маячила перед глазами, слепила. Вроде и светилась еле-еле, но из-за густоты казалось, что она налипла прямо на глаза.

Ступив с моста на землю, остановился. Каменная плитка здесь почему-то раскрошилась и стала осыпаться. Первый же шаг заставил мелкие камешки хрустеть под ногами. Табит опустился на колени, запустил пальцы в острое крошево. Ощущение, что плиты искрошило совсем недавно.

Плиты, что пролежали под этими сводами сотни, если не тысячи лет. Что так жутко сумело подействовать на них?

То же самое, что и забрало отсюда пропавших.

Туман вокруг заклубился, закрутился вихрями. Табит заморгал: глаза безбожно резало. А когда проморгался, заметил, как вихри тумана складываются в знаки.

Нафрини! Это же Нафрини пришла — и пытается дать знать о своем присутствии. Она и к отцу и его спутникам пыталась обратиться, когда он уходил к мосту. Знаки, вычерчиваемые туманом, они разглядывали тогда под ногами! Видимо, не добившись ничего, кинулась за ним. А может, там уже что-то стряслось?

— Я, — Табит запнулся. — Я вижу тебя. Нафрини!

Собственный голос звучал странно. Звуки казались чуждыми этому туману.

«И я вижу тебя. Я здесь».

— Этот туман, — заговорил он. — Ты что-то знаешь? Ты знаешь, куда пропали Алеред, верховный жрец и остальные? Это связано с мерцанием небесных нитей?! — прибавил он, поддавшись внезапному наитию. — И что с отцом, что на том берегу?

«Не спеши. На том берегу всё в порядке».

Раз позади порядок, можно идти вперед. Длины веревки должно хватить на приличное расстояние.

— Ты знаешь, что здесь произошло? — осведомился Табит. — Раз уж вернулась. Знаешь, где сейчас Алеред, верховный жрец и остальные?

«Туманные колодцы».

Бывший воин Смерти нахмурился. Туманные колодцы он помнил. Вот только туманные колодцы он видел лишь в земле Панг — мире, находящемся далеко отсюда. Два мира находились на разных концах пространства, заполненного бесчисленными мирами-осколками.

— Как-то не слишком это похоже, — заметил он.

«Похоже. Только туманные колодцы земли Панг неподвижны, существуют века. А здесь всё движется. В этом различие».

Всё движется. Час от часу не легче!

— Колодцы движутся? — переспросил Табит. — Я вижу лишь, что туман движется, — решил пояснить он. — Прибывает! Очень быстро. Отец сказал — этот туман и в предыдущие дни видели.

Вот только он не спросил — было его столько же, или меньше. Лишь сейчас об этом подумал! Но возвращаться ради этого глупо. Тем более, Нафрини сказала, что позади всё в порядке.

— Что ты им сказала? — прибавил он, вспомнив. — Ты ведь пыталась к ним обратиться! И я видел, как они смотрят на знаки в тумане.

«Это сейчас неважно. Эти дни я искала Алереда и не нашла. Миров великое множество, даже я не могу разом облететь их все. Если я не могу их найти — они где-то, откуда не могут выбраться».

— Они же сфинксы! — изумился Табит. — Как они могут не выбраться на крыльях?

«Хуже другое. Туманные колодцы земли Панг неподвижны. Они образуют постоянные переходы. А вновь образовывающийся колодец ненадежен. Вполне возможно, он ведет уже совсем не туда, куда забросил верховного жреца со старшими служителями и сфинксами».

— А мы… можем найти, куда он их забросил раньше?

«Колодец только образовался. Он переменчив, каждую секунду переход в нем уводит в новую сторону. Как узнать, куда он вел минуту, час или день назад? А еще я боюсь, что любая веревка, нить или заклятие оборвется при переходе через барьер».

— А ты, — Табит запнулся. — Ты сможешь пройти через барьер и вернуться?

«Не знаю, — отозвалась Нафрини после заминки. — То есть — не знаю, сколько времени это займет. И будет ли толк. Может, там, куда меня перекинет, их не окажется. Может, когда я вернусь, портал будет вести в новое место».

— Значит, ты не можешь найти их?

«Искать среди миров могут крылатые. Им проще всего. Тем более, что их много, а я одна. Но если Алеред сам не объявился — это означает, что он застрял где-то, откуда нельзя уйти на крыльях. Ну, или кто-то ухитрился пленить его».

— А не объявляется он давно, — протянул Табит. — Полканта прошло. И у своих он не объявлялся, верно я понял?

«Так».

— И совсем скоро его подручные явятся сюда, в долину…

Странно, что еще не явились. Нафрини молчала. Что проку говорить об очевидном? Алереда и его подручных нет слишком долго. Как в долине, так и среди его сородичей. Табит ощупал веревку, обвязавшую его пояс, и уселся прямо на каменное крошево. Требовалось как следует всё обдумать.

— Надо добраться до сородичей Сияющего, — проговорил он после долгого молчания. — Только как? Ты можешь добраться до них в мгновение ока. Вот только тебя они не увидят и не услышат. А у меня нет крыльев. И ни у кого в долине Кор их нет.

Ну да, можно и подождать. Вот только, когда крылатые явятся за вожаком, они меньше всего будут настроены вести переговоры и кого-то слушать.

«Я могу попытаться, — туман вокруг снова завихрился, складываясь в знаки. — Они не знают обо мне. Но я попробую привлечь к себе внимание. Навредить мне они не могут. Я попытаюсь сказать им, чтобы отправили отряд сюда. Скажу, что есть нечто важное. И что это важное сообщат им жрецы и человек по имени Табит».

— Может получиться, — пробормотал он и задумался.

В храме он остаться не может — для всех он отступник. Звать крылатых в дом Окинуса — черная неблагодарность по отношению к Окинусу. Его подручные Алереда точно не пожалеют! Остается перебраться в дом отца. И сказать в храме, чтоб отправляли крылатых гостей в дом законника.

*** ***

— Что там? Что ты видел? — вскинулся один из воинов Смерти, когда Табит сошел с моста.

— А что говорила Нафрини? — вопросом на вопрос ответил он.

— Кто говорил? — насторожился воин.

— Осторожнее, — напомнил отец. — Она догнала тебя? Она написала, что нельзя позволить тебе уйти… что ты не найдешь ничего.

— Мне сказала то же самое, — сознался Табит. — Что портал только появился и неустойчив. Что давно уже ведет не туда, куда забросил крылатых и верховного жреца со служителями, а в другое место. Куда именно — не поймешь. Если уйду — и сам не вернусь, и вестей не подам. Еще — крылатые не могут выбраться из места, куда увел их портал.

— Законник. Что же это за злой дух? — вопросил тот же воин Смерти.

Голос его звучал внушительно, почти грозно. Но за этим слышался страх.

— Злой или не злой — она нам помогает, — отрезал старый законник. — Табит! И что она предложила?

— Я сказал ей — привести крылатых. Им самим стоит поговорить с ней. Она попытается привлечь их внимание.

— Огнем, дымом, туманом, — протянул отец понимающе.

— Еще мелкая пыль, какие-то легкие механизмы, вода, — перечислил Табит. — Должен ведь среди крылатых найтись кто-нибудь сообразительный. Она скажет им — искать меня в твоем доме, — прибавил, спохватившись.

— Значит, сейчас мы уходим, — прихлопнул старый законник.

— Разумно, — отозвался один из воинов, оглядываясь.

Туман давно разлился вокруг них, завиваясь кольцами. Поднялся до пояса, и сейчас взбирался к уровню груди.

— Он прибывает быстрее, — заметил воин, отвечая на невысказанный вопрос. — Всё быстрее и быстрее. Половину канта он висел на той стороне, лишь едва-едва двигался по мосту.

— Нафрини, — окликнул Табит, оглядываясь.

Он ведь и не спросил ее об этом! В чем может быть причина — может, призрак знает? Никто не откликнулся. Значит, ушла.

— Надо возвращаться, — рубанул воин.

Отец кивнул. Табит и сам видел, как волнами накатывает с того берега туман, поднимаясь выше. Могло ли случиться так, что это их появление заставило его всколыхнуться?

Прямо сейчас не узнаешь. Значит, неважно.

Все четверо развернулись и торопливо двинулись туда, откуда пришли. Туман настигал, грозя вот-вот захлестнуть с головой, погрузить в непроглядно-молочную дымку.

— Идем скорее, — не удержался Табит. — Не нравится мне этот туман! Если это и правда туманный колодец, — он не договорил.

Что — если и так? Он толком-то не знал, что такое туманные колодцы! Но воины послушали его, прибавили шаг. Отец тоже заторопился. А Табит испугался: накроет туманом, и отыскать дорогу станет невозможно! Да, остаются плиты под ногами, а на них — узоры, по которым можно ориентироваться. Даже если не видно очень уж далеко — не страшно. Они помнят примерно направление…

Эти соображения слабо успокаивали. Туман плескался, подбираясь к шее. А колонны перед уводящей наверх лестницей по-прежнему виднелись в отдалении. И никак не приближались.

— Мы второй раз проходим по этому месту! — вскрикнул один из воинов, указывая наверх.

И правда. Под этими узорами, выбитыми в мраморе, они уже проходили. Украшения потолков, перил и колонн не повторялись — по ним всегда легко было ориентироваться.

— Безупречный не поддается панике и тревоге, как бы ни морочила его гнилостная жизнь своими фокусами, — подал голос отец.

Слова прозвучали ровно и спокойно. По голосу казалось — старый законник вовсе не запыхался, несмотря на быструю ходьбу.

Табит ощутил, как тревога утихает сама собой. Неудивительно — первым, кто учил его закону, был именно отец. Трактат наставлений о безупречности был его настольной книгой в детстве. Ее он читал, когда сомневался или искал ответы на вопросы.

Воины тоже ободрились. Что бы ни готовила им жизнь — они еще живы и могут идти! А придет Смерть — так тому и быть. Всё в руке вездесущей владычицы.

*** ***

Едва выбравшись из водохранилища, наткнулись на крупный отряд сфинксов. Во главе их ко входу явился один из старших служителей храма Смерти — тех, что остались.

— Стойте, туда нельзя! — вскрикнул Табит, торопливо выбираясь вперед.

— Чего еще нам нельзя, человечек? — презрительно бросил один из крылатых, не дав и рта раскрыть возмущенному жрецу.

— Погоди-ка, — подал голос еще один. — Помнится, мне знакома эта наглая рожа…

— Вполне возможно, — не стал спорить Табит. — Вы пришли искать Алереда Сияющего с его спутниками, верно? Наш верховный жрец с несколькими служителями тоже пропал — как и они. И Нафрини, насколько я понимаю, вы не дождались, верно?

— Чего не дождались? — нахмурился крылатый, поднимая руку.

Стоящие за его спиной сородичи замерли. Табит перевел дух. Похоже, ему удалось заставить крылатых хотя бы выслушать его.

— Откуда вы появились? — подал голос жрец, что привел сфинксов. — То есть, где вы были столько времени?

— А нас давно не было? — Табит моментально забыл о крылатых.

— Вы ушли пять дней назад… что вы делали внизу столько времени?

— Молчать всем! — рыкнул негромко крылатый. — Нас, похоже, ждет прелюбопытная история! Почтенный жрец, — он обернулся к провожатому. — Найдите-ка нам место, где можно спокойно поговорить. И поживее!

*** ***

В просторной беседке среди сливовых деревьев разместились почти два десятка крылатых, Табит с отцом и двумя воинами, и около десятка жрецов из храма Смерти.

— То есть, по-вашему, прошло не больше нескольких часов? — переспросил крылатый, дослушав рассказ. — И вы не представляли, что здесь пройдет пять дней?

— Мы предполагали, что будет сложно выбраться, — Табит пожал плечами. — Когда мы спустились, туман стоял над ручьем и мостом. Пока я ходил на мост, он прибыл. Залил берег так, что мы очутились по пояс в нем. А пока шли назад, поднялся по шею. Мы думали — можем вообще не выбраться. Нафрини сказала — это сродни туманному колодцу в земле Панг. Только он лишь формируется.

— Туманные колодцы в земле Панг? А ты знаешь, что это такое, человечек?

— Это ведь тот самый, — подсказал один из крылатых предводителю. — Который обманул Алереда… наплел про источник бессмертия.

— Этот? — изумился предводитель. — Вон откуда он тебе знаком! — прибавил, хмурясь. — Так если он соврал единожды — что мешает врать и теперь?

— Тогда мне нужно было выиграть время, — вмешался Табит. — Я лишь спасал свою жизнь.

Лица находившихся здесь же служителей и воинов Смерти покривились презрительно.

— А сейчас что поменялось? — осведомился крылатый.

— Сейчас… пропали не только ваши сфинксы. Но и наш верховный жрец с несколькими служителями. Туман залил наше водохранилище! Если он поднимется и выйдет наружу — что ждет долину? Мне невыгодно врать вам сейчас, — Табит помолчал. — Вы можете отправить кого-нибудь из своих к себе. Надо написать для Нафрини послание — вы уже здесь. И мы все ждем ее. Возможно, она что-то сможет рассказать о том, что происходит внизу. Куда уводит портал. Поможет разобраться. Она призрак, может пройти там, где человек из плоти и крови затеряется.

— Алмерикус, ты веришь ему? — обратился к предводителю еще один крылатый.

— Ничто не мешает проверить, — уронил тот. — Всё равно мы уже здесь. И нам в любом случае нужно искать Алереда. Любые сведения будут кстати.

— А если они держат наших там, внизу!

— Ну, это ведь тоже можно проверить, верно? — Алмерикус оглядел людей.

Жрец, оставшийся за старшего, побледнел.

— Господин, — он запнулся.

— А почему нет? — подал голос старый законник. — Заглянуть и даже зайти никто не мешает. Лишь бы тот, кто зайдет, не затерялся там.

— Так ведь у нас будет провожатый, разве нет? — сфинкс ощерился.

Жрецы, бледнея, переглядывались. Отец нахмурился — не наговорил бы лишнего.

— Сопровождающий, может, и будет. А провожатый… провожатый должен знать дорогу, — уронил Табит. — Таких в долине нет. Мы выбрались только потому, что успели.

Судя по взгляду — не убедил. И жизнь с ним! Не поверят сейчас — придется поверить позже. И тогда отыгрываться на жителях долины не получится.

— А ты ведь — тот самый колдун, — проговорил один из жрецов. — О котором донесли бедуины…

— Бедуины — невежественны, — отозвался Табит. — Нашли доску, чтоб разговаривать с Нафрини. Вот и подняли гвалт. А в шатер мой сунулись, потому что к одному сестра заявилась.

— И куда ты отвел эту сестру? — мрачно осведомился один из жрецов.

— К другу, соседу. Попросил устроить бедолагу на работу. Чтоб могла заработать на еду для семьи. Она жаловалась, что муж пропал, а отец с братом не желают заботиться о ней. Я лишь пытался помочь, чем могу.

— Бедуины говорили иное, — заметил командир воинов. — Что ты взял ее себе в наложницы.

— Девица тоже так решила. Пришлось ее огорчить: мне наложница не нужна. А понадобится — так сам найду.

— Молчать! — рыкнул Алмериус. — Разгалделись, — он презрительно скривился. — Мне это всё без надобности. Ваши бедуины, наложницы, колдовство… ты! — ткнул пальцем в Табита. — Владеешь вашей магией?

— Не владею. О Нафрини узнал… словом, пока был с вашими. Вернее — со сфинксами Терентиуса. Она — призрак, не привязана ни к одному из миров. Летает повсюду, потому и может быстрее, чем кто-либо, отыскать пропавших. Долина Кор заинтересована в этом не меньше, чем вы, — прибавил на всякий случай. — Верховный жрец храма Смерти должен вернуться домой. Как и старшие служители, что были с ним и крылатыми в тот день.

— Довольно, — уронил Алмериус. — Мы остаемся. В водохранилище заглянем нынче же. А там — будем ждать три дня. Пока не явится эта Нафрини. Трэкиус! — окликнул одного из подручных. — Возвращаешься. Рассказываешь обо всём. Пусть и правда оставят послания для призрака — как сказал этот человек, — кивнул на Табита. — Если она не покажется… я решу, как быть дальше.

Глава 13

Безупречный не ищет оправданий. Он исполняет свой долг.

В водохранилище крылатые так и не зашли.

Стоило отворить тяжелые двери — изнутри хлынул белесый туман. Закрутился по земле струями, закручиваясь в водовороты и оставляя сырые следы. Люди отпрянули в стороны от такого зрелища. Сфинксы застыли, глядя непонимающе на залитый мутью проем, в котором ничего не было видно.

Алмериус — следовало отдать ему должное — так-таки подошел к самому порогу. Даже шагнул за него, придерживаясь рукой за край проема.

Постоял с полминуты — и отступил. Сам захлопнул дверь, постоял немного, приложив к ней обе ладони. Словно прислушиваясь.

— Что там? — окликнул один из оставшихся сородичей. Алмериус не ответил.

— Как же доставать воду? — растерялся помощник смотрителя водохранилища. — Там внизу колодцы, ручей… почти все наши запасы воды!

Крылатый встряхнулся, глянул на него невидяще.

— И что, на поверхности колодцев нет совсем? — переспросил наконец.

— Есть, — шепнул служитель. — Но этого мало… слишком мало. Сады, — он обвел взглядом росшие вокруг деревья. — Сады засохнут. Урожай пропадет, деревья погибнут.

Щека крылатого дернулась. Люди под тяжелым взглядом сжимались. У Табита мерзкие мурашки по загривку прошли, когда сфинкс глянул мельком на него.

— Надо помочь людишкам, — заключил наконец Алмериус, что-то обдумав. — Жрецы! У вас есть в долине порталы? Покажите все, что есть.

— Господин, — отозвался один из служителей храма Смерти. — Самое большое количество порталов долины находится, насколько я знаю, в храме Жизни. Только я не знаю, как с его служителями договориться…

*** ***

Договариваться со служителями Жизни ходили крылатые. Точнее — Алмериус с одним из своих спутников. Что они ухитрились предложить проклятым? Те согласились.

Вернувшись, Алмериус приказал: собрать рабочих в долине и отправить к храму Жизни. Построить бассейн с водным желобом следует в кратчайший срок. Любой день промедления — это день без воды в долине.

Надо ли говорить, какой суеверный ужас написан был на лицах рабочих, что собрались на другое утро у храма Жизни?

Добровольно сюда не пришел никто. Каждого отправили особым приказом старшего жреца, что остался в храме Смерти после того, как верховный жрец пропал. И воинам Смерти пришлось прийти вместе с рабочими — следить, чтобы никто из них не удрал. Даже самые бедные делали всё, чтоб увильнуть от жуткого поручения. И даже щедрая плата и слова о воде и спасении от засухи не добавляли рвения.

Мы сами сделаемся после такого отверженными, — шептались люди.

А может, это такой хитрый способ набрать новых служителей храму Жизни!

Разве печать гнилостной Жизни не ляжет на каждого, кто работал в тени ее храма?

Командир отряда отправил одного из подчиненных к храму Смерти — за подкреплением. Похоже, воинам Смерти снова придется стать вокруг этого места стеной — на сей раз, чтоб не дать разбежаться рабочим.

Долине нужна вода.

Насчет водохранилища Алмериус успокоил: мол, пока дверь закрыта — туман наружу не полезет. Не наделает в садах того же хаоса, что образовался внизу, в подземельях. Надолго ли поможет, во что превратится водохранилище? Кто знает.

Воду подведут из другого мира, — пояснили крылатые. Это проще и быстрее, чем искать воду в недрах пустынного мира. Хоть она и должна непременно здесь где-то быть.

Пару порталов в глубинах храма Жизни крылатые признали пригодными для таких целей. Алеред, — заверил Алмериус, — когда вернется, возражать не станет. Ему, по совести, будет плевать. Лишь бы строительство шло без задержек, и людишки — обитатели долины — выполняли, что от них требуется. Остальное — пыль.

Наверное, строительство бассейна перед храмом Жизни и пошло так резво только потому, что поблизости маячили крылатые.

Сфинксы, к ужасу и недоумению местных, поселились именно в храме Жизни. Верховный жрец гнилостного культа охотно принял их. Люди шептались. Жрецы храма Смерти — и те недоумевали, хотя для них сейчас главным было сохранить благополучие жителей долины. А на улицах стали чаще появляться проклятые и отверженные. Словно присутствие крылатых гостей позволило им поднять головы.

*** ***

— Неужели это правда?! — кричал взбудораженный голос, прекрасно знакомый Табиту. Из прошлой жизни.

Отец в изумлении приподнял брови. Кто-то вломился с утра пораньше в дом законника? И растерянный слуга-привратник не мог справиться.

— Поистине, наступили последние времена, — проговорила мать, хмурясь.

У входа нарастал гвалт — к порогу заявилось, судя по голосам, с полдесятка человек. Среди них выделялся голос самого первого. Сын их соседа, ставший воином Смерти совсем недавно. Табит помнил парня совсем мальчишкой, который был учеником в храме, когда сам он уже носил звание воина.

— Стоит выяснить, что их привело, — вздохнул Табит. — Я помню Пта. Он — истинный безупречный, хладнокровный и разумный. Если он позволяет себе нарушать порядок и голосить у чужого порога…

— Ты прав, сын, — отец поднялся с места. — Я позову их. Принести еще еды и приборы гостям! — бросил слуге.

— Думаю, мне здесь нечего делать, — мать тоже поднялась рывком.

Кинула мрачный взгляд на Табита и стремительно удалилась. Она права: не стоит ждать, с чем пришли незваные гости. Он, впрочем, уверен был: мать просто скроется в соседних покоях. И услышит всё, что будет сказано в трапезной. А при надобности — и выйдет, и выскажется. Но лишь в том случае, если сама сочтет нужным.

Слуги засуетились, убирая опустевшую посуду и расставляя новые блюда. А тут и отец появился в сопровождении Пта и его друга. Остальные, выходит, решили подождать на улице? Неожиданная учтивость!

— Пта, — поприветствовал Табит, поднимаясь. — Давно не видел тебя. Ты возмужал.

Слова были чистой правдой: парень за три с лишним года вытянулся, раздался в плечах. Черты лица обрели резкость.

— Это и правда ты, Табит, — щека у парня дернулась. — Я не хотел верить…

— Ничего не поделаешь, — сухо отозвался он.

Не хватало еще пускаться в рассуждения — во что он превратился, да какие слухи ходили после его ухода из долины! Пта явно пришел не из-за него.

— Благодарю за радушие, законник, — резко бросил тот, когда все расселись. — Ты чтишь законы гостеприимства — хоть я явился и не позавтракать! Но я рад, что и Табит здесь — он точно сможет ответить.

— Спрашивай, — хмуро кивнул бывший воин Смерти. — Что-то не так с крылатыми? И, вероятно, теперь и с храмом Жизни.

— Брат умер, — выплюнул Пта. — Ты ведь знал? Погиб со всеми, кто ходил в этот раз к Забытому храму вслед за крылатыми и верховным жрецом.

— Погиб, — повторил Табит.

Прикрыв глаза, медленно кивнул. С братом Пта — Озазом — они служили в одном отряде. Значит, товарища по оружию больше нет. В числе многих других.

— Никто не мог этого предвидеть, — тихо отозвался он. — Я… скорблю вместе с вашей семьей. Озаз был моим собратом по оружию. Крылатые слишком непредсказуемы.

— Слишком, — криво усмехнулся Пта. — Слишком, да! Кто бы предвидел, что они протянут руку храму Жизни? Проклятые болтают — время владычества служителей Смерти закончено. Теперь долиной правит их гнилостный культ! Теперь они — проклятые и отверженные — будут ходить, высоко подняв головы.

— Безупречный не поддается панике и тревоге, как бы ни морочила его гнилостная жизнь своими фокусами, — подал голос отец. — Ни панике, ни гневу, ни суете.

— Ни гневу, — шепнул Пта. — Вчера ко мне заявился этот ублюдок, которого отец когда-то по просьбе брата устроил послушником в храм Смерти. Поручился за него…

— Тот сумасшедший, что переметнулся четыре года назад? — вспомнил Табит.

Если б не старуха — мать глупца — он бы и не вспомнил. Если б она не сыграла такую роль в его собственной судьбе. Не подсказала когда-то, где искать душу умершей невесты. А ведь и правда, та история бросила тень на Озаза. На всю их семью. Верховный жрец храма сказал тогда — не винит их ни в чем. Даже родители не в ответе за взрослых детей, тем более не в ответе посторонние. Пусть отступник и был некогда слугой в доме отца Озаза и Пта.

— Он заявился, словно имеет право просто так зайти в гости, — шепнул парень.

— И что же дальше? — осведомился отец, когда повисла пауза. — Ты вышвырнул его прочь?

— Он потребовал руки моей сестры, — выдавил Пта. Вены на шее вздулись. — Заявил, что для нашей семьи это — невиданная честь. Один из новых хозяев долины, отмеченных самими сфинксами, проявил благосклонность… не наложницей даже берет — женой!

— Не слушай скудоумных, — посоветовал Табит миролюбиво. — Крылатые поселились в храме Жизни, чтоб повлиять на наших рабочих. Откажутся работать — не выйдет пустить как следует воду. Не будет воды — будет засуха. А строительства не будет. Мы пока что нужны крылатым — вот они и суетятся. Возможно, они нашли в храме Жизни что-то любопытное для себя.

— Но служители храма Жизни обнаглели…

— Пользуются отсутствием верховного жреца храма Смерти, — заметил отец. — И, возможно, тем, что их пастырю пока не до чепухи, что творят его подопечные. Не суетись, Пта, — прибавил он. — Весьма вероятно, что скоро то, что творится нынче, перестанет иметь какое-либо значение.

Пта хотел возразить и смолк. Кинул на законника острый взгляд.

Табит сразу понял: отец имеет в виду вовсе не возвращение верховного жреца. И не возвращение всего на круги своя.

На круги своя жизнь в пустыне Хал не вернется. Они сейчас на перепутье — и будущее затянуто таким же туманом, как и водохранилище. Куда придется повернуть, что ждет их всех? Совсем скоро нынешние разногласия и соперничество перестанут иметь значение.

Вслух этого никто не сказал. Но Пта поежился, словно уловил холодный ночной сквозняк, повеявший среди жаркого дня.

— Они пытаются посеять раздор и хаос, пока старшим не до того, — проговорил отец после долгой паузы.

— Спешат урвать всё, что можно? — удивился Табит.

Старый законник кивнул.

— Глупцы, — сокрушенно заключил он. — Не понимают, что урвать уже почти нечего. Надо сплотиться, чтобы выжить. Чтобы у нас, жителей всей пустыни, появился хотя бы шанс всё продолжить.

— А мне-то что делать? — вопросил растерянный Пта.

— А разве свадьба — дело одного дня? — хмыкнул отец. — Напомни, что быстро такие дела не решаются. Всему свой срок, — и неожиданно ухмыльнулся. — Не надо ссориться с адептами Жизни. Они этого и добиваются. Помни: безупречный не теряет хладнокровия и ясности рассудка. Что бы ни происходило вокруг!

— Понимать бы еще, что такое происходит вокруг, — едко отозвался Пта и неожиданно остро глянул на Табита. — Вот ты — знаешь, верно?

— Он знает, — отец опередил бывшего воина Смерти. — Молчит по приказу верховного жреца! А верховный жрец еще не вернулся, чтобы отменить свой приказ. И о смерти его мы не слышали, чтоб говорить — мол, приказ исполнять уже не обязательно.

Колюче глянул на гостя. Понятно: даже если верховный жрец мертв, и они узнали бы это наверняка. Это уж точно не повод нарушать полученный приказ! В крайнем случае, отменить его мог бы преемник верховного жреца. Если бы счел нужным.

Пристыженный Пта смолк.

— Почему же приказ такой? — вопросил его спутник. — Пта, не надо тыкать в меня пальцами! Я хочу понять.

— Законное стремление, — покивал отец. — Стремление к познанию заложено в природе человека. Но ничего таинственного здесь нет. Правда может вызвать панику в долине. Последние события и так расшатали уклад.

— Иными словами, истина страшнее выходок проклятых? — медленно проговорил Пта.

— Что бы ни творили проклятые с отверженными — это ничто. В сравнении с нашествием крылатых и тем, что творится сейчас в долине, — отозвался Табит.

«А точнее, с тем, что началось три года назад. И чего никто не замечает».

— Значит, вступить с ними в переговоры, — тяжело уронил Пта. — Может даже, торговаться с ними.

— Сделать вид, — поправил отец. — Просто потянуть время.

Пта смолк, глядя перед собой. Его товарищ смотрел в окно, но взгляд тоже сделался стеклянным. Понятно было, о чем оба думают — мало того, что запятнать себя разговорами с проклятыми. Запятнать себя еще и ложью. Изворачиваться, как бедуинский торгаш, готовый на всё ради лишней горсти монет.

— Пта, — окликнул старый законник. — Если в долине грянет бунт, — он помолчал немного. — А он грянет — служители Жизни делают всё, чтоб к этому привести. Скверно будет всем. Так что не считай, что ты лжешь. Ты — защищаешь жителей долины, как и положено воину Смерти. Защищаешь от кровавого хаоса.

— Порок любит примерить на себя одежды праведности, изыскивая для себя благородные оправдания, — процитировал тот строку из четвертого раздела книги Наставлений о безупречности.

Законник усмехнулся, неожиданно одобрительно кивнул. Табит, вскипевший было от слов Пта, онемел. Отцу по душе пришлась дерзость сопляка?!

*** ***

— Считаешь, служители Жизни согласятся ждать? — осведомился Табит, когда Пта, распрощавшись, покинул дом.

— Не знаю, — отец помолчал. — Мы можем лишь наблюдать. И ждать, что будет дальше.

— Не согласятся, — в столовую зашла мать. — Они понимают — их время продлится недолго. Сейчас никто не обращает внимания на их выходки, потому что всем не до них. Но стоит их же главам опомниться и увидеть, что творят нижестоящие — они первые придут в ярость, — она уселась возле отца, помолчала. — Верховные служители храма Жизни всегда были осторожны.

Отец решительно поднялся.

— Я иду в храм Смерти, — заявил он. — Стоит предупредить служителей, чтобы были наготове, — и стремительно вышел.

— Погоди! — вскинулась мать. — Плащ, — горестно покачав головой, опустилась на место. — Сейчас не до условностей, верно? — проговорила с горечью. — Он забыл свой плащ законника и знак — но какое это имеет значение? В нынешние времена!

— Лицо отца знают все в долине, — заметил Табит. — Ему не нужен знак власти и плащ законника, чтоб его признали. И чтоб слово его имело вес.

Мать снова вздохнула. Подперла рукой щеку.

А Табит вдруг сообразил. Три года назад ему бы даже в голову не пришло ляпнуть подобное. Плащ законника или жреца, знак власти или учености — это не пустые побрякушки. Это — символы порядка. Символы безупречности. За время скитаний и три года тайной жизни он научился видеть сквозь символы. Но при этом разучился видеть их. И ценить смысл, что они несли. Он даже мог бы сказать, что новое его восприятие ближе к здравому смыслу.

— Теперь все узнают, что ты вернулся в долину, — грустный голос матери выдернул его из размышлений.

Табит глянул на нее и смутился, наткнувшись на прямой взгляд.

— Мне жаль, — проговорил он. — Я… мне не хотелось навлекать несчастье и позор на дом и семью. Мне бы следовало подумать, прежде чем так беспечно показываться на глаза всем. Но, — он запнулся. У него ведь не было выбора! Он тревожился о безопасности всей долины.

— Я не собиралась винить тебя, — удивилась она. — Меня тревожит, — и запнулась, смолкла на несколько мгновений. — В последнее время постоянно происходит что-то. С каждым днем — всё хуже, — заговорила снова. — А на тебя легла тень после твоего ухода. И теперь ты — слишком удобная мишень, чтоб на тебя сложить ответственность за все грехи и несчастья. Я тревожусь за тебя.

— Рано, — отозвался Табит после нескольких минут молчания.

И снова смолк. Рано тревожиться? А когда будет не рано, когда можно считать, что пришло время?

— Мне кажется, пока потрясений быть не должно, — заговорил он без особой уверенности. — Крылатые своим появлением перепугали жителей долины — но всё успокоилось. Сейчас они, возможно, сумеют дать долине воду.

— Считаешь, это успокоит людей надолго?

— Если разъяснить, что крылатые тоже ищут верховного жреца…

А способен ли еще верховный жрец успокоить народ долины? Он не сумел предвидеть или предотвратить появление крылатых. Не помешал им убить несколько десятков лучших воинов долины. Верят ли ему до сих пор люди? А ведь еще крылатые похитили несколько сотен молодых женщин и девушек из долины. И теперь вот — уход воды, засуха. И работы возле храма Жизни, ради которых согнали десятки рабочих со всей долины.

— Не выходи нынче на улицу, — мягко попросила мать, поднимаясь. — Не показывайся! Ты еще нужен долине, — пояснила она в ответ на недоуменный взгляд. — И ты нужен нашей семье.

Не договорив, вышла. Табит остался в легкой растерянности.