Пограничник. Том 8: Операция "Ловец Теней"

Глава 1

— Только тронь, — сказал черноволосый, пригрозив Уткину пальцем, — только попробуй… Ну я, собственно говоря, и попробовал. Я тут же схватил старшего лейтенанта за выставленную руку, заломил ее, одновременно пнул под колено. Офицер рухнул на землю. — Берем их! — крикнул я, когда оказался на спине черноволосого. Уткин среагировал быстро. Он обхватил шею белобрысого могучей рукой и просто завалил его на землю, как ребенка. Остальные погранцы налетели, стали вытаскивать из кобур офицеров их пистолеты. — Ах ты… Ах да ты даже не поймешь, во что ввязываешься… — шипел подо мной черноволосый. Его фуражка упала в пыль, обнажив блестящую от черных волос голову. — Все, боец! Ты у меня на губе сидеть будешь! Под трибунал пойдешь! — Молчите, — сказал я сурово, — не усугубляйте свою ситуацию. — Кто тут усугубляет, так это ты! — прорычал черноволосый, а потом принялся плеваться земляной пылью, попавшей ему в рот и нос. — Всех! Ть-фу! Всех пересажаю! Все будете у меня на нарах сидеть! — не унимался старший лейтенант. А вот рыжий лейтенант был гораздо спокойнее. Он не бушевал и даже почти не сопротивлялся погранцам. Казалось, просто принял свою судьбу и все. Он спокойно лежал на земле, пока Матузный вязал ему руки за спиной. — Тихо ты, Ваня… — заговорил он вдруг, — пусть свое дело делают. Не нагнетай. — Это я-то нагнетаю?! Это они нагнетают! Вот что они делают! — кричал черноволосый, которого назвали Ваней, — ни черта вы не знаете, погранцы! Только под ногами путаетесь! В земле копаетесь! Слова старшего лейтенанта просто кричали о том, насколько уязвлена его офицерская гордость. Причем вел он себя так, будто с документами у него был не просто полный, а полнейший порядок. Возмущение его было настолько искренним, настолько убедительным, что у Матузного и у Малюги, который вязал ему руки, в глазах даже заплясало сомнение. — Когда во всем этом деле разберутся, вы у меня на губу пойдете! Все вчетвером! — орал старший лейтенант. Я вздохнул. Опустился к нему и негромко проговорил: — Молчите. Говорить будете, только когда спросят. — Ах ты… — стиснул зубы старлей. — Ваня… — остановил его лейтенант, — послушай сержанта. Старлей резко обернулся к своему приятелю. Уставился ему в лицо злобным взглядом. — Хватит, — сказал ему белобрысый. — Мы уже попались. А ведь я предупреждал, что торопиться не надо. Старлей глубоко дыша, возмущенно приоткрыл рот. Приоткрыл так, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Он только отвернулся от лейтенанта и сухо сплюнул. Принялся бормотать что-то невнятное. Некоторое время нам потребовалось на то, чтобы обыскать обоих. У лейтенантов при себе и правда не было никаких документов. Мы изъяли два пистолета, две авторучки, пустую тетрадь и исписанный блокнот. Почерк в нем оказался размашистым и неразборчивым. Почти врачебным. Во время всего обыска белобрысый лейтенант молчал. Черноволосый, напротив, постоянно огрызался. Отпускал пограничникам колкости и злобно обещал им печальную расплату, когда «там разберутся». Я видел, как молодые погранцы все сильнее нервничают от слов старлея. Все сильнее напрягаются. Становятся злее. Создавалось такое впечатление, будто бы он намеренно их провоцировал. Будто бы понимал, что арест мы совершили по всем правилам. Совершили настолько четко, что и придраться не к чему. А старлей очень хотел придраться. И потому сам пытался создать такой повод. Надеялся, что кто-нибудь из погранцов сорвется. — Не слушать его, — приказал я тогда наряду, — всем делать свое дело. Когда из колокола, что висел недалеко, на столбе связи, донесся трубный вой, я понял — нас вызывает застава. Я отправил Уткина связаться с нашими. Когда он вернулся, сказал: — Поступил приказ этих двоих доставить на заставу. Тревожная группа выдвинулась. Нам приказано охранять нарушителей. — Тоже мне… — зло усмехнулся черноволосый старлей, — нарушители… — Молчите, — холодно сказал я ему, а потом обратился к Уткину: — Добро. Слушай мою команду: всем сохранять спокойствие и бдительность. Ждем тревожку.

И тревожная группа Черепанова, и мой наряд прибыли на заставу в тяжелом молчании. Все были мрачными, словно грозовые тучи. Не менее угрюмым оставался и черноволосый лейтенант, который отказался сказать нам имя и фамилию, когда его пытались об этом спросить. А вот белобрысый вел себя иначе. Хотя он тоже отказался представляться: — У начальника своего спросите, — только и ответил он беззлобно. Тем не менее лейтенант, казалось, оставался совершенно безразличным ко всему, что произошло. Не выражал он ни гнева, как его «коллега», ни какого-либо страха, ни, тем более, раскаяния. Короче, видно было, что оба офицера совершенно не чувствовали за собой никакой вины. Уже на подъезде мы увидели у ворот заставы чужой УАЗик. Видимо, кто-то приехал из отряда. Это обстоятельство меня насторожило. Когда шишига заехала во двор, офицеры нас уже встречали. Я нахмурился, когда увидел, что у ступеней заставы стоят Таран и… начальник отряда подполковник Давыдов. Собственной персоной. Шишига замерла во дворе, и мы принялись выгружаться. Стали вытягивать из кузова наших нарушителей границы. Подвели их к офицерам. Черепанов, как старший по званию и командир тревожки, отрапортовал Тарану о произошедшем. Я глянул на начальника. Взгляд его на одно единственное мгновение скакнул на меня. И показался мне странным. Таран быстро спрятал глаза — просто глянул обратно на чеканившего доклад Черепанова. Но я успел заметить кое-что странное — Таран явно был растерян. Удивлен. Я бы даже сказал, чем-то ошарашен. Это обстоятельство насторожило меня еще сильнее. Тем временем я почувствовал на себе еще один взгляд. Понял, что это смотрит на меня Давыдов. Подполковник, в отличие от Тарана, взгляда от меня не прятал. И в его глазах читалось кое-что другое — какое-то… странное чувство вины? Но за что? За какое такое деяние Давыдов ощущал себя виноватым перед нами? Таран выслушал доклад Черепанова. Глянул на Давыдова. Тот вздохнул. А потом вдруг обратился к пойманным нами лейтенантам. — Я правильно понимаю: старший лейтенант Лазарев и лейтенант Вакулин? — Так точно, — самодовольно, с ухмылкой, сказал Лазарев. — Так точно, — проговорил Вакулин ровным тоном. Начальник отряда больше ничего у них не спросил. Ничего им не сказал. Он только вновь глянул на Тарана. Во взгляде созрел немой приказ. И Таран ему подчинился: — Освободить им руки, — сказал Таран жестко. — И верните личное оружие. На миг во дворе заставы повисла гнетущая тишина. Пограничники принялись удивленно, но украдкой, переглядываться. Черепанов нахмурился. Открыл было рот, но ничего не сказал. — Есть какие-то вопросы? — спросил Таран, тщательно пряча от меня взгляд. Он явно боялся на меня посмотреть. Что-то, по какой-то совершенно непонятной причине тяготило старшего лейтенанта. А еще мне было решительно непонятно, что вообще происходит. И тогда я принял решение разобраться во всем. Найти способ, чтобы понять, какая такая игра тут ведется. Что это за загадочные офицеры-нарушители? — Никак нет, — выдохнул наконец Черепанов. Обернулся к погранцам. — Вы слышали приказ? Выполнять. Матузный с Уткиным освободили загадочным лейтенантам руки. Белобрысый, которого назвали Лазаревым, глянул на меня. А потом беззвучно, одними только губами, кое-что мне сказал. Я смог прочитать по губам. «Я же говорил» — означала его беззвучная речь. — Товарищи офицеры, и вы, товарищ подполковник, — сказал Таран, — прошу, пройдемте в канцелярию, чтобы поскорее уладить это дело. — Да че за чертовщина тут творится? — прошептал Малюга, наблюдая за тем, как лейтенанты всходят по ступеням Шамабада. — Какого черта? У них же с собой ни пропуска, ни удостоверения личности! — Не знаю, — сказал я холодно, — но я обязательно это выясню.

— Саша, ты? — спросил Таран. — Входи, не стесняйся. Я прошел в канцелярию. В кабинете было темно. Светила лишь настольная лампа, которую включил Таран. Сам начальник заставы сидел за столом в мрачной задумчивости. Времени заходило девять часов вечера. И начальник отряда Давыдов, и «залетные офицеры» уехали с заставы ближе к вечеру. Никто не знал, о чем они разговаривали в канцелярии. Таран приказал Пуганькову и Ковалеву выйти. Предусмотрительно закрыл форточки и окна. Офицеры разговаривали с начальником заставы долго. Не меньше полутора часов они просидели в кабинете. А потом уехали. Без объяснения причин. Без какой бы то ни было отчетности. Мой наряд даже не попросили дать объяснений по поводу случившегося. Только гробовое молчание было ответом и мне, и тем пограничникам, которые тоже недоумевали, что же сегодня произошло. — Я полагаю… — Таран, откинувшись на спинку стула, поигрывал авторучкой, — ты хотел поговорить со мной о том, что сегодня случилось. — Так точно, товарищ старший лейтенант. Таран поджал губы. Покивал. — Ну присаживайся. Я привычным делом взял стул у стены. Поставил перед столом Тарана. Лицо начальника заставы под светом настольной лампы казалось бледно-желтым. Тени падали ему под глаза. От этого Таран походил на живого мертвеца. — По-хорошему, я не должен отвечать тебе на вопросы, — сказал Таран. — Не должен ни словом обмолвиться о том, что за «неуставщина» сегодня тут у нас произошла. Я молчал. Просто ждал, когда же Таран выговорится. — Но знаешь что? — сказал он после недолгой паузы. — К черту. Тебе я расскажу. Только пообещай, что пока что оставишь все, что услышишь, в секрете. — Обещаю, товарищ старший лейтенант. — Можно просто Толя, — сказал вдруг Таран. — Хорошо, Толя. — Не моргнул я и глазом. Таран покивал. — Я… Знаешь что, Саша? — начал он, повременив несколько мгновений. — Я всегда считал бойцов с Шамабада своими младшими товарищами. Вроде младших братьев. Преданных, но иногда бестолковых. Шкодных. Таких, за которыми глаз да глаз нужен. Таран повесил вдруг голову. Ручка, которой он поигрывал, замерла в пальцах старлея. — Но ты — другое дело. Пусть ты и младше меня, но с определенного момента я стал воспринимать тебя как равного. Как еще одного брата, что приглядывает за остальными. За младшими. Такого, что тоже, как и я, не дает им набедокурить. Он замолчал. Потом сглотнул и продолжил: — Ведь это ты, Саша, помог мне с моим братом. Помог мне понять, как к нему относиться, — Таран вздохнул. — До того как я с тобой познакомился, до того как ты меня выручил, я ж в Афган рапорт за рапортом писал. Просился «За речку». А потом понял… Что тут мое место. Что здесь я нужнее. И вот уже несколько месяцев Давыдов от меня никаких рапортов не видел. Таран слабо улыбнулся и только сейчас решился посмотреть на меня. — Ты многое поменял на Шамабаде. Не знаю, как. Не знаю, откуда у тебя эти силы, но все же поменял. И я тебе за это благодарен. — Ты говоришь так, Толя, — сказал я, — будто прощаешься. Таран застыл на миг без движения. Сильно, до бела поджал губы. А потом кивнул. — Начальник отряда приезжал, чтоб кое о чем мне рассказать. А еще, чтобы сообщить — меня переводят, — начальник заставы поднял на меня взгляд. — Повышают в звании и переводят. — Тут надо бы поздравить, — сказал я мрачновато, — но кажется, ты, товарищ старший лейтенант, и не рад этому вовсе. Таран ничего на это мое замечание не ответил. Зато сказал другое: — Я покидаю Шамабад. У вас будет новый начальник заставы. И ты, Саша, уже успел с ним познакомиться.

Глава 2

— Это, который, с черными волосами? Как там его? — спросил я.

Таран не ответил сразу. Он на несколько мгновений уставился на ручку, которой сначала поигрывал, а потом прекратил.

Теперь ручка снова заплясала в пальцах начальника заставы.

— Старший лейтенант Лазарев Иван Петрович, — кивнул Таран, — его приказом начальника отряда переводят на Шамабад.

— А что это они там терлись с его дружком? Что делали на границе, без документов? И почему ты приказал их отпустить?

Этому вопросу Таран не удивился. Да только я видел по взгляду старшего лейтенанта, что он не хочет отвечать. Вернее даже не так. Он не не хочет. Он не может.

— Я знал, что ты спросишь об этом, — Таран вздохнул. — Знаю, что в сущности, только за этим ты и пришел. Чтобы узнать, что это, мать вашу, такое было.

Таран замолчал. Отложил ручку и сплел пальцы на животе. В глаза мне начальник заставы смотреть не спешил. То ли он и правда задумался о чем-то и оттого глядел вправо, то ли он просто не хотел на меня смотреть. Не хотел, потому что понимал — я жду от него правду. Да только он не может мне дать ее. По крайней мере в полном объеме.

— Да, Толя, — нарушил я тишину, когда она слишком уж подзатянулась.

Таран покивал.

— Я не могу сказать, Саша. Я подписал кое-какие секретные документы о том, что не могу разглашать подробностей.

Я удивился, но не выдал своей реакции Тарану. Раз он сам сказал мне о подписке о неразглашении, значит, он не может сказать. Но может намекнуть. Намекнуть, что в сущности все далеко не так просто, как может показаться.

— А кроме того, — продолжал он, — я пообещал Давыдову, что буду молчать. Даже не так. Поклялся честью мундира. И пусть за разглашение сведений мне грозит статья, все же важнее для меня клятва.

— Честь или собственные бойцы, — сказал я, — вижу, ты сделал свой выбор, Толя.

Тарана, казалось, такой мой ответ обидел. Он на миг вскинул брови, но тут же взял себя в руки.

— Если бы ты знал всю полноту картины, ты бы меня понял. И что-то мне подсказывает — что поступил бы так же.

— И почему же ты так решил? — спросил я.

Таран тяжело вздохнул.

— Я хорошо знаю личный состав заставы. Не сказать, что хорошо, но все же неплохо знаю тебя. Ты человек, знающий простую истину, которая для нас, военных людей, очевидна — важнее человеческой жизни может быть только одно — две человеческие жизни.

Таран глубоко вздохнул.

— Знай ты то, что знаю я, ты бы понял, почему я поступил так, как поступил. Почему мне пришлось отпустить этих лейтенантов.

— По-твоему, личный состав Шамабада должен рискнуть жизнями, чтобы сотни тысяч остались в безопасности.

— Остались живы, — кивнул Таран. — Ведь для этого пограничные войска и предназначены, ведь так? Мы стоим у рубежей Родины, чтобы за нашими плечами обычные советские люди могли жить спокойно. В этом отношении ничего не меняется.

— Ты говоришь очевидные вещи, Толя, — сказал я, — а я спросил тебя совершенно о другом.

— Понимаю, — Таран покивал. — Но больше сказать не могу. Хотя…

Он задумался. Думал долго. Глаза его остекленели. Взгляд будто бы провалился внутрь себя. Внутрь разума начальника заставы.

Я не мешал ему. Только терпеливо ждал, когда же Таран, наконец, скажет свое слово.

— Я не могу тебе сказать все прямо, — покачал головой Таран, — но ты парень умный. Умнее многих. И если приложишь достаточно усилий — сможешь догадаться сам, в чем тут дело…

Он осекся. Поджал губы, пристально глядя мне прямо в глаза.

— Но кое-какую подсказку я могу тебе дать. Могу сказать две вещи: первая — все, что будет на Шамабаде после прихода Лазарева — все это во благо. Даже несмотря на то, как это выглядит со стороны. Несмотря на то, как к этому будешь относиться ты и остальные парни с Шамабада.

Я нахмурился. Но вновь ничего не ответил.

— И второе… — сказал Таран и замолчал, как бы подбирая слова. Подумав так несколько мгновений, он, наконец, продолжил.

И то, что он сказал мне, показалось бы человеку, совершенно непричастному, каким-то бредом. А может быть, шифром.

— Засада, — начал он, — ловушка, Шамабад…

Взгляд его стал жестче и холоднее. Напряженнее. Он стал таким, будто начальник заставы не перечислял мне странные, на первый взгляд никак не связанные друг с другом по смыслу слова, а шел босыми ногами по стеклу. Будто каждую секунду он рисковал упасть и погибнуть.

— …компас, камень… — Толя насупил брови, — …призраки, пересмешник.

Я не нарушил молчания. Не отвел от глаз Тарана своего взгляда. Я просто сидел и быстро соображал. Переваривал информацию, что только что смог дать мне Таран.

— Это все, Саша, — наконец сказал он, — но даже о том, что я тебе сейчас сказал, ты должен молчать. От этого зависит моя жизнь.

— Я буду молчать, — повременив, ответил я. — А еще докопаюсь сам. И никто не узнает, что ты дал наводку. Спасибо.

Таран ничего не ответил, но кивнул. Потом снова, в неведомо какой раз вздохнул.

— Я понимаю… — продолжил Таран, — что подобное слышать от меня странно, но скажу вот что, мои последние слова тебе сегодня: я всегда радел за то, чтобы наши парни стояли друг за друга. Чтобы офицеры стояли за солдат, а солдаты за офицеров. И пусть не всегда так получалось, но… я так обучен. Так воспитан в училище. И для меня это — суть всей службы.

— Но? — тихо, но решительно спросил я.

Таран сглотнул. А потом продолжил:

— Но сейчас дело другое. Сейчас ты всегда должен держать в голове, что, чтобы ни решил Лазарев — он прав. Так надо. Надо, потому что две жизни важнее одной. Надо, даже если это может показаться несправедливым к тебе или к парням. Надо, даже если это кого-то заденет. Выбьет из колеи. И…

Он замолчал, собираясь с силами.

— И?

— Я понимаю, что многого прошу, но хочу, чтобы ты пообещал, что так и будет, Саша.

Я вздохнул. А потом встал.

Казалось, скрежет, с которым отъехал мой стул, когда я поднялся, чуть было не заставил Тарана вздрогнуть. И тем не менее он не вздрогнул. Выдержал.

— Я всегда считал и считаю, — начал я, — что мои принципы загонят меня в могилу. Рано или поздно…

«Однажды так уже случилось, — подумалось мне, — в тот самый день, когда я попал сюда, в восьмидесятые».

— Но иначе я не могу. Не могу изменять себе. И если мне придется защищать моих бойцов от кого бы то ни было, я стану защищать. Две жизни действительно важнее одной, Толя. Но это не значит, что та жизнь, которой придется пожертвовать, чтобы спасти других, — не имеет значения. И уж точно значение имеет ее честь.

Таран стиснул зубы. Я понял это, потому что заметил, как заиграли желваки на его лице.

— Мне кажется, ты меня не понял, Саша…

— Я тебя прекрасно понял, — возразил я. — И благодарен за то, что ты дал мне наводки. Но теперь только я сам буду решать, что делать с этой информацией.

Пока я говорил Тарану эти слова, начальник заставы не отрывал от меня своего взгляда. Он смотрел пристально, сочувственно, словно брат. В глазах его читалось бессилие, понимание того, что меня не остановить, что бы он ни сказал. Но в них не было никаких сомнений. И для меня именно это стало главным.

— Ну что ж, — сказал Таран немного погодя. — Я знал, что ты можешь так сказать.

— Хорошо. Значит, ты и правда меня немного знаешь.

Начальник заставы кивнул.

— Если ты правда поймешь, что тут происходит, то изменишь свое мнение, Саша.

— Посмотрим, — сказал я беззлобно. — Ладно, бывай, товарищ старший лейтенант.

— Бывай, Саша.

Я надел фуражку, которую все это время держал на коленях, а потом пошел к выходу из канцелярии.

— Саша, — остановил меня Таран.

Я обернулся.

— Совсем забыл сказать тебе еще кое-что. Кое-что важное.

— Слушаю.

Таран подался вперед. Лицо его, которое казалось мне уставшим, стало снова сосредоточенным и строгим, как на службе.

— Начальник отряда просил меня кое-что передать тебе. Тебе и твоим парням.

Таран замолчал, ожидая от меня какого-то слова. Какого-то ответа. Его не было. Тогда он продолжил:

— Давыдов объявил вам благодарность. Я к ней присоединяюсь.

— Благодарность?

— Так точно, — кивнул начальник заставы. Потом едва заметно улыбнулся. — За бдительность и отлично проведенное задержание. Не каждый наряд решится взять офицеров. Если даже они без документов.

Я тоже улыбнулся.

— Горжусь вами, — сказал Таран. — Лазарев, правда, настаивал на том, чтобы вас наказали, но Давыдов не стал этого делать. Отверг все его обвинения.

— Справедливо, — кивнул я.

— Я тоже так думаю. Ну теперь все. Теперь можешь идти.

Я ничего не ответил начальнику заставы. Кивнув, вышел вон из кабинета.

В сушилке, как ни странно, было сухо. А еще прохладно. Летом ее редко протапливали. Затхлый, плохо двигающийся воздух неприятно щекотал нос. Застарелые запахи сохшей здесь когда-то кожи, ХБ, мокрой шерсти и сукна смешались в один общий тяжелый дух.

Уличного освещения, то есть окон, тут не было. Только тускловатые лампочки освещали это небольшое помещение. Бельевые веревки и полки для сушки сапог отбрасывали под этим светом причудливые тени на бетонный пол.

— Черт знает что на Тарана нашло после вот этой новости, что он уходит, — сказал Матузный как-то обиженно, — мы, значит, это офицерье борзое ловили, вязали, а он их — того! Отпускать!

— А как ему было иначе? — низким баском спросил Уткин, — как ему еще поступать, раз уж Лазарева этого поставят теперь вместо Тарана?

Первое стрелковое отделение, как я и просил, в полном составе собралось сегодня в сушилке. Редкой удачей было, что никто не был в нарядах. Некоторым в скором времени, кому-то в очень скором, предстояло идти на границу. Другие буквально недавно вернулись.

В стрелковом отделении было одиннадцать человек, включая Мартынова. После ухода демобилизованных и моего перевода в это отделение нас осталось шестеро.

Кто-то уехал домой, кого-то перебросили во второе.

Вышло так, что отделение оказалось «молодое». Настоящим «стариком», даже сверхсрочником был здесь только Алим Канджиев.

Еще в нем состояли Уткин, Матузный, Солодов, Малюга и, конечно, я. Вот и все отделение. Тем не менее мы ждали пополнения. Ждали того, что завтра на заставу прибудут новые люди. Новые бойцы окажутся приписаны к нашему первому стрелковому.

Когда я зашел в сушилку, все были уже в сборе и даже не закончили своих обсуждений касательно произошедшего.

— Да ладно с ними, с этими офицерами, — сказал Солодов хмуро, — вас че, не волнует совсем, что Таран уходит, а этого Лазаренко… Или как там его?..

— Лазарева, — напомнил Алим, поправлявший перевязь загипсованной руки на шее.

— Да все равно, как там его! — возмутился Солодов, — вам все равно, что эдакая змеюка теперь будет у нас тут командовать?

— Угу… У него рожа кирпича просит… — промычал Уткин.

— А что сделаешь? — вздохнул Алим. — Начальство так сказало, значит так надо.

— Душманы изжить нас не смогли, так этот старлейчик точно изживет, — прогундосил Матузный, сидя на деревянной лавке у стены.

— Что-то вы тут совсем нюни распустили, — улыбнулся я.

— Да какие нюни? — Матузный сухо сплюнул. — Возмущает меня, что Таран нас так запросто кидает на этого Лазарева!

— Ты к Тарану не лезь, — нахмурился Малюга. — Таран тут причем? Ему сказали — перевод. Значит перевод. Приказ такой! Он же не сам перевестись решил! Если б мог, он бы с нами до последнего!

— Если б был до последнего, — немного обиженно сказал Матузный, — тогда бы отказался!

— Откажешься тут, когда начальник отряда сам к тебе приезжает… — пробурчал Солодов.

— А ты давай, Тарана не оправдывай! — сказал Матузный, — и ты, Малюга, не оправдывай! У нас принято один за всех!

— А ты на Тарана не наговаривай! — насупился Малюга.

— А я и не наговариваю! Я по делу!

— Ага… По делу. Просто так ты языком мелешь!

— Братцы, давайте харэ, — сказал им Уткин, но пограничники уже завелись.

— Вот если б я на месте Тарана был… — сказал было Матузный, но не закончил.

Никто так и не узнал, что бы сделал Матузный, окажись он на месте начальника заставы. Не узнал, потому что я остановил этот балаган.

— Мужики, я вас не затем тут собрал, чтоб вы как бабы базарные голосили.

Пограничники притихли, сидя на лавках, все как один уставились на меня.

— Так Таран… — с каким-то оправданием в тоне начал было Матузный.

— Таран или не Таран, — снова прервал его я. — Это уже вопрос пройденый. Переводят его и точка. Нечего тут обсуждать. От того, что вы языками мелите, это не изменится. Нам остается только служить в новых условиях. Понятно?

— Вот именно об этом, — начал Канджиев, поудобнее устраиваясь в уголке, — я все время вам и говорил, братцы. А вы — одно спорить да спорить.

Никто не ответил Алиму. Матузный только глянул на него с укором, но тоже промолчал.

— А условия, меж тем, изменятся. Таран тут по-своему рулил, и Лазарев рулить по-своему будет, — продолжал я. — И, как вы понимаете, после того, что было вчера, у нас служба с новым старлеем будет не сахар. Да только и это уже вопрос решенный. Сделанного не воротишь.

— Вот я тоже думаю, — начал Матузный, оборачиваясь к своему другу Солодову, — я тоже думаю, что не надо было их задерживать. Верно, ведь говорю?

Солодов было кивнул, но осекся, когда я сказал:

— А я так не считаю. Если все отмотать назад, я бы, и зная наперед, как все выйдет, снова задержал бы эту сладкую парочку.

Солодов, кажется, даже устыдился, когда услышал мои слова. Матузный недовольно вздохнул, но промолчал.

— Но я собрал вас всех тут по другому поводу, — проговорил я. — Собрал, потому что Витя Мартынов меня попросил.

В глазах пограничников заблестело любопытство. Кто-то, например Алим, уставился на меня, словно ребенок на мультик. Матузный с Солодовым даже нахмурились. Видимо, не зная, что ожидать.

— А все потому, что Витя хотел вам кое-что сказать, братцы, — я, все это время стоявший у входа, уселся на лавку рядом с Малюгой. — Сам он не успел. Знаете же, дембеля хоть и ждешь, а телеграмма все равно приходит, когда не ожидаешь. Вот и не успел он сказать вам, что хотел. Потому попросил меня.

Никто не перебивал меня. Никто ни о чем не спрашивал. Все терпеливо ждали, что же я скажу дальше.

— А между тем Мартынов хотел сказать вам вот что, — продолжал я. — Он сказал, что Шамабад – это не просто точка на карте, а наш Дом, который мы построили потом, кровью и взаимовыручкой. Он просил нас хранить этот дух. Не давать этому месту стать просто службой. Просил держаться друг за друга, как братья. Помнить тех, кто был до нас. Смотреть за молодыми. Чтобы мы дали им понять, за что тут дерутся и умирают – не только за приказ, не только за Родину, но и за этот клочок земли, который стал роднее, чем родной порог.

Погранцы слушали внимательно. Никто не решался вставить хоть слово. Казалось, они старались уловить каждое слово, ведь за ними стоял не кто-нибудь, а человек и командир, которого эти люди уважали. Который в равной степени смело ходил с ними и в наряды, и в бой.

— Но знаете, что мне Витя сказал передать вам главного? — спросил я, не ожидая, в общем-то, ответа от парней. — Он сказал — стоять друг за друга горой. Ведь Шамабад стоит, пока стоят люди, кто его защищает. И сейчас идут времена, когда всем должно быть за одно.

Когда я закончил, в сушилке повисла тишина. Погранцы сидели на лавках и смотрели на меня так, будто бы я должен был продолжить свою речь. Да только я передал им все слова, что хотел.

— Шамабад стоит, — внезапно и очень тихо проговорил Алим Канджиев, сидя от меня дальше всех.

Слова его звучали так, будто бы он дал нам обещание. Обещание в том, что Шамабад выстоит, что бы ни случилось.

— Стоит, — согласился вдруг Вася Уткин.

— Шамабад стоит, — кивнул ему Матузный.

— Шамабад стоит, — сказал Солодов тихо.

— Стоит наша застава, и будет стоять, — Матузный даже встал с места, — вопреки всему. Даже вопреки тому, что какой-то до жути вредный офицеришка будет тут свои законы устраивать! А мы все равно будем по-старому! По-тарановски!

— Ну!

— Верно говорит!

— Так и будет!

Я слушал, как бойцы первого отделения обещают держаться друг друга. Защищать друг друга, чтобы ни случилось, и перед лицом любого, кто попытается им навредить.

Слушал и понимал, что Таран вчера вечером просил у меня совершенно противоположного — не сопротивляться. Просил принять эти новые изменения, которые придут вместе с новым начальником. Ведь он считал. Нет, он «знал», что, что бы ни случилось, все будет делаться «на благо».

А еще я понимал, что Мартынов, старший сержант, что вчера покинул заставу, завещал своим бойцам совсем другое. Он завещал им защищать друг друга, несмотря ни на что. Понимал, что бойцы, доказавшие это единство делом уже давно, сегодня подкрепили свои намерения еще и словом. Понимал, как капитально противоречат друг другу последние заветы старшего лейтенанта Тарана и старшего сержанта Мартынова.

«Шамабад вновь ждут сложные времена», — подумалось мне.

Ведь раньше, что бы ни случилось, Шамабад оставался единым перед лицом трудностей и опасности. А сейчас, казалось мне, что станет он разделяться. Разделяться внутри себя.

А это всегда самое страшное, когда дом внутри себя разделяется.

«Ничего, сдюжу, — промелькнула у меня в голове мысль. — Сдюжу, потому что знаю, какую сторону мне надлежит принять. Знаю, что делать, чтобы дом наш устоял».

Глава 3

— Кто старший?! — крикнул Черепанов.

Мы с Алимом поставили пустые ведра себе под ноги.

— Приехали, что ли? — спросил Канджиев, поправляя повязку загипсованной руки.

Сегодня мне надлежало идти в наряд во второй половине дня.

Времени подходило около десяти часов утра, и потому мы с Канджиевым и еще несколькими свободными погранцами хлопотали по заставскому хозяйству — поливали капусту, что росла на нашем небольшом огородике.

Когда по дороге, что бежала у заставы, потянулись Шишиги, везущие вновь прибывших на границу солдат, на Шамабаде стали готовиться принимать новеньких.

И принимать их, и вводить в курс дела, насколько я понимал, все еще обязан был Таран.

Начальник заставы не распространялся о том, когда же сложит с себя полномочия и уедет на новое место. Тем не менее он постоянно ходил напряженным. Будто бы «отсутствующим».

Казалось, телом Таран здесь, на Шамабаде, но умом далеко-далеко — где-то в собственных мыслях.

— Видать, приехали, — сказал я.

Мы не слышали, как Черепанову ответили. Только то, что ответил он:

— Добро. Заводи людей, старший сержант.

Он в сопровождении часового по заставе вошел во двор, а потом мы пронаблюдали, как следом сквозь распахнутую калитку принялись заходить вновь прибывшие солдаты.

Оказалось, их около пятнадцати человек. Из них трое младших сержантов и сержантов, а также один старший, видать, новый комтех. Остальные — солдаты, рядовые и ефрейторы.

— Становись! — скомандовал Черепанов, вытянувшийся перед ними по струнке.

— А ведь когда-то и ты там стоял, Сашка, — разулыбался Алим, наблюдая за тем, как вновь прибывшие выстраиваются в шеренгу — совсем зеленый был.

— Говоришь так, будто на заставе родился, — обернулся я к Алиму.

Канджиев вдруг погрустнел.

Я знал, что Канджиев уже давно «переслужил». Да только Таран лично просил его остаться на Шамабаде. Другого такого стрелка, как Алим, тут не было.

И пусть я и сам был не промах в работе с СВД, признавал, что, каким-то чудом, Канджиев превосходил в этом деле даже меня. Талант. Ничего не скажешь.

Помнил я, как Алиму хочется домой. Чувствовалось, что этот немного странноватый, но честный человек испытывает немалую досаду, немалую растерянность от того, что начальник заставы, лично попросивший его пойти на сверхсрочную, теперь уходит с Шамабада.

Да и что чувствовал сам Таран, я прекрасно представлял.

Как только я подумал о начальнике заставы, он в сопровождении замбоя и зампалита Пуганькова вышел на сходни. Глянул на нас, но ничего не сказал. Только поправил фуражку и пошел встречать вновь прибывших.

— Да я тебе говорю! Так все и было! — смеялся Солодов за обедом.

— Да иди ты! — отвечал ему один из новобранцев по имени Артем Петренко.

Это был крупный, широкоплечий парень с веселым, открытым и немного наивным лицом и стриженым под ноль черепом.

— Так и было! Прям по голове! Стаканом из-под танкового снаряда!

— И че? Он потом пошел? — удивленно расширил глаза Петренко.

— Пошел? — ухмыльнулся Матузный. — Пуганьков, что ли? Да побежал, вот что он сделал! Только шишкой и отделался!

Сразу после приезда Таран повел новеньких бойцов в столовую, чтобы первый раз покормить их здесь, на заставе.

Шашлыка Гия им сегодня не предоставил, ведь барашка-то не было. Зато была тушеная свинина, домашняя тушенка из той же свинины, только что извлеченная из печи, душистый, еще не остывший хлеб, лепешки, а еще молодая картошка. Много картошки.

Гия сварил ее, сдобрил сливочным маслом, которое специально по такому случаю достал неведомо где, а еще насыпал в тазики, где вся эта вкуснятина лежала, много-много заставской петрушки.

Надо ли говорить, что бойцы, несмотря на нехитрую, но обильную пищу, уплетали все как надо.

И хотя до обеда было еще далеко, Таран позвал всех наших, кто был вне наряда, и отправил отобедать вместе с вновь прибывшими.

В столовой расселись за столики. Сержанты сразу заняли отдельный. Впятером уселись за него и принялись тихо, по-деловому обедать. При этом они особо ни с кем не разговаривали.

Остальные бойцы тоже пока еще старались держаться особняком, и все же некоторым пришлось занять место рядом с нами, с парнями, кто в их глазах уже были настоящими старожилами заставы.

Петренко сидел рядом с Солодовым, за нашим столом, напротив меня с Матузным. Еще из новеньких за нашим столом оказался неприметный парень по имени Виталик Громов.

Тем не менее фамилия этого Громова ну никак уж не отражала его самого.

Это был худощавый, сутуловатый, но жилистый парень с короткими темными волосами и немного угрюмым взглядом. Он почти ни с кем, кроме Петренко, не разговаривал и поглядывал на остальных с опаской.

За соседним сидели Нарыв с Алимом, болтали о чем-то еще с тремя новенькими бойцами.

— А слыхали такой анекдот? — сказал один из новеньких, жилистый паренек с веселым лицом и забавно вздернутой кверху короткой светлой челкой. — Приходит как-то офицер особого отдела к венерологу…

— Да тихо ты, — прыснул Нарыв, — офицеров постесняйся, весельчак.

— А мне интересно, — с таким лицом, будто ему было совершенно неинтересно, сказал широкогрудый новичок, явно спортсмен, с крупным отъевшим лицом.

— Ну вот пускай Бондаренко, — Нарыв кивнул на «весельчака», — тебе потом и расскажет. А у нас тут все прилично.

— Угу, — согласился Алим, — товарищ старший лейтенант нецензурщины за столом не любит.

Здоровяк хмыкнул, но ничего не сказал. Только выбрал большой кусок свинины и стал вгрызаться в него зубами, словно бойцовый пес.

Я выбрал кусок мяса пожирнее, взял хлеб и принялся есть. При этом краем глаза я постоянно замечал, как молодой Петренко украдкой поглядывает на меня. Поглядывает так, будто хочет что-то спросить или сказать. Но он не спрашивал. Стеснялся.

— Чего ты, боец? — спросил я первым.

Петренко растерялся. Зрачки его забегали в каком-то замешательстве.

— Слушай, — вдруг сказал мне Петренко, — а это не ты, Селихов?

— Он, — улыбнулся Матузный, — он и есть. А ты что, про него слыхал?

— А как же! — Петренко тут же повеселел. — Слыхал!

Необстрелянный паренек повернулся ко мне и продолжил:

— Нам на учпункте мужики про тебя рассказывали! Вроде как ты тут, в первый день, душмана тяпкой зарубал.

— Да иди ты, — усмехнулся я.

— Да! Так и рассказывали! А что, не правда?!

— Правда, — вздохнул Солодов. — Просто Сашка у нас скромничает.

Петренко, кажется, окончательно завелся, уставился на меня как первоклассник на Гагарина и принялся тараторить:

— И что ты в свой первый наряд сынка душманского главаря захватил, тоже правда?

— Чистая, — невозмутимо, но с улыбкой сказал Матузный.

Я вздохнул.

— А про портянки? Про портянки правда?

— Какие еще портянки? — спросил я.

Спросил бесэмоционально, однако расспросы паренька уже начинали меня раздражать. Хотя я и не показывал своих эмоций.

— Ну как же?! Когда душманы проникли к нам, окружили твой наряд, а ты добровольно к ним в плен пошел, чтоб остальные парни могли до заставы добраться! А потом собственными портянками своих же на след душманья и навел!

— И это правда, — рассмеялся Матузный. — Вон, у Алима спроси. Он подтвердит.

Петренко уставился на Алима выжидающим взглядом. Канджиев в ответ только смутился. Прочистил горло и ничего не сказал. Сделал вид, что выбирает картошку побольше.

— Так что, действительно правда? — теперь Петренко посмотрел уже на меня.

— Парень, ты ешь, — сказал я с легкой ухмылкой, — не проворонь сегодняшний обед. Каждый день тут такого не будет.

Из наряда я вернулся часов в семь, когда до боевого расчета оставалось тридцать минут.

Все это время новеньких бойцов водили по заставе. Показывали, как тут все устроено. Знакомили с собаками и лошадьми. Последних, к слову, у нас теперь было четыре. Две остались после Бидо и еще двух нам перевели с другой заставы. Потом обещали еще дать, но пока было так.

Познакомились парни теперь и с собаками. И в этот раз псы вели себя хоть и настороженно, но вполне добродушно. Даже переученный мною Булат ни на кого не кидался, а даже наоборот, давал потрепать себя по холке молодым парням.

Нарыв, к слову, все время, пока парни были в питомнике, рассказывал им истории про меня и Булата. Про Пальму, которая подружилась с Радаром в самый неподходящий момент и о том, как мы принимали у нее роды, пряча молодую маму от особиста.

Всего этого я не слышал, но по словам Васи Уткина, к этому времени вернувшегося с границы, хохота было хоть отбавляй. Парни-новечки веселились так, будто казалось все это место им веселым зоопарком. Ну ничего. Успеют они еще хлебнуть «веселой заставской жизни».

В общем, первый день на заставе был у новеньких поприятнее, чем у нас. После боевого расчета Таран их никуда не отправил. Только объявил, кто из сержантов на какую должность пришел. Спросил у солдат, кто хочет отправиться в отделение «хвостов» и отобрал троих человек. Остальных распределил по другим отделениям.

К слову, ко мне в первое стрелковое попало четыре человека.

Первым оказался рядовой Женя Костров — стройный и высокий парень с невзрачными, очень «обычными» чертами лица и крайне внимательными маленькими глазками. Вторым — Олег Белов. Крупнотелый, почти как Вася Уткин, он тем не менее казался гораздо более грубоватым, чем Уткин. У него было некрасивое лицо и маленькие, глубоко посаженные глазки.

Вася Уткин был крупным сам по себе. Да только пограничная служба «высушила» его тело до такой степени, что нельзя было найти у него на животе или боках отчетливо видимого жира. Белов же был не такой. Он оказался крупным и слегка полноватым богатырем. Полнотелость его даже учебка не смогла до конца искоренить. Тем не менее я был уверен, что на заставе этот парень быстренько схуднет.

А вот последние два новых члена моего отделения оказались мне уже знакомыми. Это был весельчак Артем Петренко и сутуловатый Громов, чья фамилия совершенно не соответствовала его образу.

Что ж, пополнение наше было таким, каким было. Эти ребята казались мне неказистыми, какими-то необтесанными. Да только не скрою, что и те парни, с которыми я попал на Шамабад, тогда выглядели примерно так же. И сейчас разительно отличались от себя прежних.

Удивительно, как тяжелая служба может изменить человека за неполный год. И этих тоже поменяет.

После отбоя я направился в ленинскую комнату.

Привычно душная пограничная ночь была тихой, а еще казалась спокойной. Сквозь окно можно было увидеть, как часовой по заставе почти в полной темноте меряет шагами двор Шамабада. Услышать, как высоковато воет в ночи шакал. Как играют свои трели неугомонные кузнечики.

Ничего не указывало на то, что где-то там, за системой, несут свою напряженную службу наряды, ушедшие сегодня в ночь.

Я шел по пустому коридору здания заставы. Еще не дойдя до двери ленинской комнаты, услышал за ней какое-то копошение. Шаги, приглушенные голоса.

Я замедлил шаг. Прислушался. Внутри кто-то был.

Признаться, я не придал этому обстоятельству особого значения. После отбоя некоторые погранцы могли, совсем как я сегодня, пойти туда, чтобы завершить какие-нибудь свои дела. Чаще всего — написать письмо домой.

Потому я почти без всякой задней мысли потянулся к крупной дверной ручке. Да только не успел за нее взяться.

Дверь скрипнула, и ее открыли с той стороны.

В проходе стояло четверо. Это были новые сержанты, прибывшие сегодня на заставу. И хотя я еще не успел пообщаться с ними, от других пограничников уже слышал их имена.

Дверь мне открыл Сергей Волков — старший сержант и новый комтех.

Невысокий и коренастый, он посмотрел на меня немного снизу вверх. У него было круглое, простоватое лицо со слегка прищуренными глазами.

Вторым был сержант Барсуков — высокий и подтянутый боец. Он держался настолько прямо, что любой офицер мог бы позавидовать его выправке.

Третьего, должно быть, звали Димой Соколовым. Он тоже был сержантом. Плотно сложенный, словно крестьянин, он носил грубоватое обветренное лицо и недобрые, холодные глаза. Этот, насколько я знал, заменил нашего механика Хмелева.

Последним меня встретил младший сержант Новицкий. Парень среднего телосложения, он тем не менее был несколько пухлощеким. Если остальные сержанты смотрели на меня как-то настороженно или даже неприязненно, этот скорее с удивлением.

Вся четверка застыла передо мной, словно пойманные с поличным заговорщики.

— А я и не думал, что у вас тут, на Шамабаде, принято после отбоя по заставе шляться, — сказал Волков мрачновато.

— Не думал, а шляешься, — сказал я.

Волков нахмурился. Бросил взгляд остальным своим товарищам. А потом снова глянул на меня и сказал:

— Знаешь, старший сержант, а ведь подслушивать чужие дела совсем нехорошо…

Остальная его компания молчала. Они будто бы ждали того, чего же случится дальше. Все, даже Новицкий, стали напряженными, как струна.

— Нехорошо, а еще непорядочно, — закончил Волков, сверля меня взглядом.

Глава 4

— А че? У тебя есть что скрывать от товарищей пограничников? — Не повел я и бровью.

Волков сжал губы. И без того крупные ноздри его большого носа несколько возмущенно надулись. Стали еще больше.

— Слушай, товарищ сержант, — вылез вперед коренастый Дмитрий Соколов, — ты давай, демагогию не разводи, а лучше иди отсюда куда подальше. Не видишь, у нас тут дела?

При этом Соколов набычился. Глядел зло и говорил дерзко.

— Я тебе вот что скажу, — продолжал он, — мне все равно, что ты полевой сержант, не из учебки. Будешь часто нос не в свое дело совать, я тебе его быстро укорочу.

Он аккуратно подвинул насупившегося Волкова и перекрыл своим широким телом весь проход. Уставился на меня исподлобья.

— Ну укороти, давай, — кивнул я ему нахально.

Сержант, кажется, растерялся на миг. Видимо, не ожидал он такой от меня реакции.

— Слышь… — Начал было он, но его тут же перебил прямой как палка Барсуков.

— Дима, погоди, — сказал он и воспитанно протиснулся вперед сам, — не дело то, что мы тут устраиваем.

Соколов уставился на Барсукова. Несколько мгновений они словно бы мерялись взглядами, сверлили друг друга. Сверлили так, будто бы понимали один другого без всяких слов. Понимали, потому что оба знали больше, чем знаю я.

Соколов не выдержал взгляда своего дружка. Отвел глаза, а потом на миг зыркнул на меня. Поняв, что своими зенками навыкате напугать меня не получится, Соколов зло хмыкнул, а потом обернулся к своим и столь же зло сказал:

— Ну раз так, тогда с этим Селиховым сами разбирайтесь.

При этих словах он особенно зло уставился на Барсукова. А потом пошел прочь.

Тогда я крикнул ему вслед:

— Ну что, сержантик, нос-то укорачивать будем, или ты так, трепло?

Соколов, уверенно шагающий прочь, на миг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Я ожидал, что он обернется, однако Дмитрий этого так и не сделал, а просто снова зашагал дальше.

Остальные сержанты при этом мрачно насупились.

— Слушай, Саша, — вышел ко мне Барсуков, — ты извини. Видать, недопонимание у нас случилось.

Барсуков говорил четко и отрывисто, почти не меняя интонации. Он напомнил мне типичного салдафона, которых так часто показывают в кино или о которых так часто пишут в книжках.

— Давай отойдем. Поговорим с тобой откровенно, как мужчина с мужчиной.

«Вот сучок, — подумалось мне, — на понт берет».

Барсуков, видимо, решил меня попугать. Отвести в сторонку и объяснить, что «так делать не надо».

Признаюсь, вся эта ситуация меня немало веселила. Сержанты, видать, решили, что я услышал что-то не то, и всеми силами пытались узнать, действительно ли я что-то пронюхал. Да только — я не слышал.

Отреагируй они спокойно и тихо, у меня бы даже задней мысли не появилось. А теперь… Теперь мне стало, как белый день ясно — эти проходимцы что-то скрывают.

Если они там прячут карты с голыми бабами — пусть хоть с головы до ног обпрячутся. Ну а если это что-то значительное? Что-то такое, ради чего обязательно нужно попытаться взять за горло якобы «услышавшего» лишние сведения солдата?

— А при товарищах по-мужски разговаривать, выходит, нельзя? — Я кивнул на остальных сержантов, — обязательно нужно отходить?

— Разговор, скажем так, будет личным, — сказал Барсуков, немного помолчав, чтобы подобрать слова, — и я бы предпочел поговорить тет-а-тет.

Я ухмыльнулся.

— У нас на Шамабаде не принято ничего друг от друга скрывать. Не потому что мы тут все такие открытые, а потому, что даже если постараешься — не скроешь.

Сержанты переглянулись, но смолчали.

— Так что, если бы вы что-то скрывали, — с иронией в голосе проговорил я, — то я б не советовал вам это делать. Другие бойцы не поймут. А когда боец бойца не понимает — всегда какая-нибудь херня случается.

— Это лишь разговор с глазу на глаз, больше ничего такого, — покачал головой Барсуков.

— Если ничего такого, тогда говори прямо сейчас, — возразил я.

Тут даже дисциплинированный Барсуков не выдержал. Оставаясь со все такой же каменной физиономией, он сказал:

— Слушай, Селихов…

— Слушай, Барсуков, — перебил я его, — ты собираешься со мной разговаривать, или я до ишачьей пасхи буду ждать?

Барсуков, наконец, нахмурился. Его белесые брови поползли к переносице, а тонкие губы неприятно искривились.

— Я… — Заикнулся было он, но не успел ничего сказать.

Потому что подключился младший сержант Новицкий.

— Ребзя, ребзя, ребзя… — Весело проговорил он и пролез вперед, открыто мне улыбаясь, — ну вы че? Мы ж тут все культурные люди! Все сержанты! Чего на пустом месте разводить не пойми что?

Младший сержант очень по-доброму глянул на Барсукова, и тут, к моему удивлению, которого я, конечно же, не выдал, спрятал от него глаза.

— Чего цепляться к старшему сержанту Селихову, а? Он, мож, по своим делам шел себе да шел. Никого не трогал. А мы, как нелюди, какие-то.

Новицкий глянул на меня и продолжил:

— Саша, ты нас прости, будь другом. Сам понимаешь, мандраж первого дня. Парни с учебок все на взводе. Переживают, как служба тут, на Шамабаде, сложится. Вот за просто так в ссору и лезут. Тебе тут, в ленинской, что-то надо было?

Я не ответил на его вопрос. Только пристально смотрел в глаза.

Новицкий неловко хохотнул.

— Так проходи, не стесняйся! А мы пойдем. Спать уже хочется. А завтра — служба, какая ни какая. Завтра уже не до хихонек. Ребят, ну чего вы? — Он обратился к Волкову и Барсукову, — пойдем, а? Не будем мешать человеку делами заниматься.

Новицкий пошел было прочь, но обернулся на остальных. Чуть-чуть погодя за ним пошли и Волков с Барсуковым. При этом каждый из них наградил меня суровым взглядом.

Только когда они спустились по лестнице на первый этаж, я вошел в полутемную ленинскую комнату.

«Чего ж они такого скрывают, сучки?» — Подумалось мне.

Впрочем, долго я не гонял в голове эти мысли. Все же у меня и правда было важное дело.

Я занял одну из парт, а потом принялся писать письмо своему брату Саше. Давно мы с ним письмами не обменивались. Пора бы узнать, как он там.

— Ну привет, бродяга, — улыбнулся я, отпирая клетку Булата.

Следующим днем, после наряда, который длился с раннего утра до полудня, я зашел к своему старому другу.

И хотя было жарко, в питомнике преимущественно стояла тень. В обнесенный рабицей двор питомника ее бросало здание вольера. А в выгулах, где сидели заставские собаки, и вовсе не пекло. Собак защищали от солнца навесы.

Тут пахло пылью и сухой травой. Привычный, терпкий аромат собачьей шерсти узнаваемо щекотал нос.

Пес тут же подошел ко мне, виляя пушистым хвостом.

Я опустился к нему, запустил руку в жесткую, маслянистую шерсть на загривке, второй стал трепать его по мохнатой голове.

— Как ты тут без меня, а? Живешь?

Булат, вывалив язык, заглянул мне в глаза. Потом вдруг подобрал его и закрыл пасть, потянулся большим, мокрым носом к моему лицу, понюхал, как бы стараясь еще раз почувствовать мой запах.

Ничего поделать было нельзя. После того как меня перевели в стрелки и дали под командование отделение, с Булатом я больше не работал. Пса надлежало передать в новые руки. Новому солдату-хвосту, кто только вчера пришел к нам на заставу.

Не скрою, от этого было мне немного грустно. Но в то же время я испытывал и определенную гордость. Гордость тем, что смог помочь травмированному псу снова встать в строй. Пережить утрату своего прошлого хозяина.

Булат снова вывалил язык и вдруг лег к моим ногам. Принялся поскуливать.

— Ну ты чего, дружище? — Сказал я с улыбкой, — Я ж никуда не деваюсь. Приписаны мы друг к другу не будем, но зато видеться сможем регулярно. Буду тебя навещать. Ну? Чего нос повесил?

Булат протяжно заскулел, положил голову на лапы. Однако его орехово-желтые глаза все равно пристально смотрели на меня. Не теряли из поля зрения. Не теряли так, будто он хотел насмотреться на меня в последний раз.

— Ну чего ты на ровном месте драму разводишь, а, пес? — Я улыбнулся. — Мы с тобой все равно навеки останемся друзьями. Буду приходить к тебе. Чистить иногда. Гулять, играть. Ну?

Булат совсем по-человечески вздохнул. Грузно поднялся и уселся рядом со мной. Принялся тыкаться носом мне в лицо, облизывать щеки.

— Знаю-знаю. Если б была моя воля, я б тоже с тобой остался, дружище, — улыбнулся я, стараясь отстраниться от слюнявой морды пса. — Но сам понимаешь, раньше у меня был один ты, а теперь целый десяток парней, за которыми нужен глаз да глаз.

Булат поднял голову и звонко гавкнул.

— Да ладно тебе, Буля. Не нагнетай, — разулыбался я. — Чего ж это я, не справлюсь с десятком погранцов, по-твоему? В прошлой жизни вон ротой рулил, и ничего. Удачно рулил.

Буля опустил нос и пристально уставился мне в глаза, задрав светло-желтые брови.

— Уж с тобой справиться было посложнее, чем с отделением. Так что будь спокоен.

Пес, конечно же, мне не ответил. Только сделал такой взгляд, будто вот-вот что-то мне скажет. На миг мне даже показалось, что Буля, в общем-то, и мог бы заговорить, такие умные у него были глаза, да только не хотел. И, конечно, не заговорил.

Вместо слов пес подошел ближе и как бы совершенно случайно положил большую голову мне на плечо. Я обнял Булата.

— Хорошо все будет, Буля, — прошептал ему я. — Я тебе сам, лично, бойца подберу. Толкового. Будешь из него пограничника воспитывать.

Я аккуратно отстранил его голову от себя, заглянул в глаза.

— Ведь будешь же?

Пес звонко, с определенным энтузиазмом гавкнул.

— Ну и хорошо, — я улыбнулся. — Обещаю, что парень будет толковый. Ну, чтоб тебе с ним поменьше возиться пришлось. Но если что — ты знай, я у всегда у тебя на подхвате.

Буля снова гавкнул. А потом вдруг напрягся. Уставился куда-то над моим плечом.

Я обернулся по его взгляду.

За моей спиной, в нескольких метрах, замер молодой солдат. Один из тех, кто приехал к нам на Шамабад только вчера.

Довольно высокий, примерно с меня ростом, но сухощавый, он держал в руках миски с собачьей кашей. Солдат, кажется, растерялся, когда понял, что я его заметил. Видимо, слушал, как я разговариваю с Булатом.

— Ты чего тут? — Спросил я.

Солдат осекся, будто бы вздрогнул и проговорил немного растерянно:

— З-здравия желаю, товарищ старший сержант. Да вот… Дневальным по питомнику поставили… Меня товарищ старший сержант Нарыв ввел в курс дела. Сказал…

— Можно на ты, — перебил его я. — Тебя как звать?

Парень походил на мальчишку. Несмотря на возраст совершеннолетия, выглядел он младше — лет на шестнадцать или семнадцать.

Казалось, за его ростом тело не поспевало, и оттого плечи его все еще оставались узковатыми, а шея по-мальчишески тонкой. Лицо — с округлыми, мягкими чертами.

— Илья меня звать, — проговорил парень чуть смущенно. — Илья Кузнецов.

— Сам пошел в собачники, или так определили?

— С-сам, — парень явно смутился от моего вопроса. Даже опустил глаза. Потом добавил: — Я всегда хотел с собакой служить. Думал даже призваться со своим кобелем, с Рексом. Но мне Рекса забраковали. Сказали, старый для службы уже.

Я хмыкнул. Глянул на Булата. Тот смотрел пристально, оценивающе.

— Как тебе? — Спросил я, почесывая Булю по широкой груди.

— Ну… Красивый, — улыбнулся Илья немного смущенно, — почти такой красивый, как мой Рекс. Только этот молодой.

— Ты меня, конечно, извини, Илья, — рассмеялся я, — но я вообще-то не тебя спрашивал. Так как он тебе, Булат?

Пес звонко гавкнул. Потом вывалил язык и склонил большую голову немного на бок. Принялся вилять широким хвостом.

Кузнецов только что рот не разинул от удивления.

— Кажется, ты нравишься Булату, — обернулся я к Илье. — Ану, подойди. Попробуй его погладить.

Парень немного опешил от такого предложения. Стал зыркать по сторонам, как бы ища поддержки, пусть даже и у остальных собак.

— Я? — Спросил парень удивленно.

— Ну не я же. Давай. Не робей.

— А он не кусается? — С настороженностью спросил Илья.

— Кусается, — кивнул я. — Еще как кусается. Это ж пограничный пес. Ему кусаться по службе положено. Да, Буля?

Булат гавкнул, быстро и радостно задышал, снова завилял хвостом.

Парень тем временем неуверенно замялся.

— Или не хочешь? — Хитровато улыбнулся я. — Если нет — то ничего страшного. Тогда Таран тебе какую-нибудь другую собаку припишет.

Илья уставился сначала на Булата, потом, с угрюмой задумчивостью, себе под ноги. А затем решился.

Он опустил чашки с кашей на землю. Медленно пошел к нам с Булатом.

К моему удивлению, пес не насторожился. Кажется, не чувствовал он в молодом, пока еще совсем неопытном «хвосте» никакой угрозы. А это был хороший знак. Я бы даже сказал — определяющий.

Когда Илья приблизился, то на несколько мгновений замер, уставившись на крупного овчара. Тот смотрел в ответ. Мне показалось, что во взгляде Булата, направленном на паренька, читалась даже какая-то покровительственность что ли.

Я молча наблюдал за мальчишкой. Смотрел, решится ли он подойти к большому, незнакомому псу.

Илья Кузнецов решился. Он наконец приблизился и опустился рядом с Булатом. Принялся аккуратно гладить его по загривку.

— Ну, и он как тебе? — Хмыкнул я.

— Отличный пес! Мощный! — Разулыбался Илья Кузнецов.

Я тоже улыбнулся, глянул на молодого солдата. А потом проговорил:

— Это я опять не тебе, Илья.

Таран был у руля еще три дня. На четвертый, с самого утра приехали Лазарев с Вакулиным, чтобы сменить Тарана на его посту.

Уже давно, еще с первой нашей встречи со странными лейтенантами, по Шамабаду потянулись слухи, что Пуганькова тоже переводят на новое место. Что его должность, должность замполита займет Вакулин.

Ни Таран, ни сам Пуганьков этих слухов не подтверждали. Но и не опровергали. Больше отмалчивались.

Как оказалось позже — слухи были правдой.

Сам я не видел, как Пуганьков уезжал с заставы. Был в наряде на левом фланге весь день. Не видел я так же, как уехала супруга и дочка Тарана. Как загрузил бывший начальник Шамабада свои нехитрые пожитки в заставскую машину.

Зато видел его самого, оставшегося на последний свой боевой расчет на четырнадцатой заставе.

— Застава! — Крикнул нам Лазарев, вставший там, где обычно стоял Таран, — стройся!

Вместе с ним был и Вакулин с Ковалевым. С кислым лицом, на своем обычном месте стоял старшина Черепанов. Был с офицерами и Таран.

Бывший начальник заставы казался собранным. Не выглядел он сейчас, в этот свой последний день тут потерянным человеком, как раньше. Казалось, Толя собрал себя в руки перед сегодняшним построением.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился к нему Лазарев, — вы хотели что-то сказать личному составу?

— Да. Спасибо, — суховато ответил ему Таран.

— Прошу вас, — Лазарев указал Тарану выйти вперед.

Бывший начальник заставы прочистил горло. Шагнул к нам.

— Ну что ж, товарищи, — начал он, — три года. Три долгих года я служил здесь, на этой славной заставе начальником. Вместе с Шамабадом прошел я многое. Многому научился. Много тяжелых трудностей преодолел…

Он осекся на несколько мгновений. Опустил глаза и прочистил горло. Потом каким-то машинальным, выученным движением поправил фуражку.

— Но всему приходит конец. Вот конец подошел и моей службе здесь, — Таран растерянно улыбнулся. — Перевожусь.

Потом начальник заставы снова посерьезнел.

— Я всегда говорил и буду говорить, что Шамабад — не застава. Не эти стены. Ни это здание, что стоит у меня за спиной. Шамабад — это люди. И я был горд стоять на рубежах Родины бок о бок с вами…

На некоторое время Таран вдруг замолчал. Замолчал так, будто бы не мог найти слов.

— Это все, товарищ старший лейтенант? — Глянув на Толю искоса, сказал Лазарев.

— Так точно. Все. Вернее, почти все.

— Ну тогда продолжайте. Прошу вас не занимать лишнего времени, — сказал Лазарев. — У нас, все-таки, боевой расчет идет.

Таран бросил Лазареву холодный взгляд. И больше ничего не сказал. Вместо этого он пошел к нам, к солдатам. И стал жать руки. Он жал пятерню каждому: и тем, кто стоял в первых рядах и остальным. Даже пролазил дальше, ломая строй.

И погранцы ломали его, этот строй. Ломали, чтобы попрощаться со своим командиром, что стоял с ними здесь, на Границе. Чтобы выразить ему свое уважение ровно так, как и он выражал нам свое.

Нужно было видеть лицо Лазарева, который с дурными глазами наблюдал за тем, как ломается построение заставы. Как бойцы покидают свои места, чтобы подойти к Тарану.

И тем не менее ни он, ни даже опешивший от возмущения Ковалев ничего не сказали. Хоть какое-то уважение проявили.

— Ты хороший боец, Вася, — сказал он Уткину, — я рад, что служил с тобой.

— Взаимно, товарищ старший лейтенант, — Кивнул Уткин.

Тогда Таран пошел ко мне, и бойцы расступились перед ним.

— Селихов, — сказал он, став прямо передо мной.

— Товарищ старший лейтенант.

Таран покивал.

— Славно мы с тобой здесь, на границе стояли. Многому друг у друга научились.

Он протянул мне руку. Я пожал.

— Может, когда-нибудь еще свидимся, — грустно улыбнулся Таран.

— Может, — ответил я.

Таран снова покивал. И потянулся к Нарыву, чтобы попрощаться.

Так он подошел к каждому пограничнику. Каждому пожал руку. Каждому сказал несколько слов. Последним, с кем он попрощался, был Черепанов.

Прапорщик буквально вцепился в рукав Тарану, когда тот протянул ему пятерню. Вцепился двумя руками.

— Тяжковато тут без вас будет, — сказал Черепанов.

— И мне будет тяжковато без тебя, старшина, — улыбнулся Таран, — хороший ты прапорщик. Наверно, лучший, что был тут, на Шамабаде.

Я заметил, как у Черепанова блестят глаза. Старшина поспешил их спрятать от нас. Отвернулся.

Таран ничего ему больше не сказал. Он сухо попрощался с офицерами и направился к выходу, туда, где его ждала машина.

Когда бойцы принялись провожать его взглядом, Лазарев вдруг прервал личный состав. Крикнул:

— Становись! Равняйсь! Смирно!

Конечно же, застава подчинилась. Строй снова выровнялся, и мы стали ждать первого боевого расчета под командованием нового начальника. Однако я успел услышать, как хлопнула за Тараном калитка.

— Здравствуйте, товарищи! — Крикнул Лазарев.

Застава ответила:

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант!

— Проводится боевой расчет по охране государственной границы Союза ССР на предстоящие сутки! — Проговорил Лазарев, — как вы знаете, я теперь начальник заставы. С новых суток Шамабад переходит под мое командование. Звать меня Лазаревым Иваном Петровичем. Это вот, — он указал на нового зампалита, — товарищ лейтенант Вакулин. Он вступает в должность замполита заставы так же с этих, новых суток. Итак, начнем.

Лазарев кратко довел до нашего сведения новости и то, как обстоят дела на границе. Тут ничего удивительного.

Не удивило нас так же и то, как он привычным для начальника делом стал распределять пограничников на службу. А вот то, что было сделано потом, повергло пограничников в замешательство.

— Боевой расчет окончен, — сказал Лазарев, а потом, не дав ни команды «вольно», ни команды «разойтись», просто обернулся и пошел в здание заставы.

Вместе с ним потопал Вакулин. Несколько озадаченно последовал за ними и Ковалев. Только Черепанов остался во дворе, недоумевая от происходящего.

— Какого черта творится? Он куда? — Спросил Уткин, стоящий рядом со мной.

— А что? Тут так заведено? — Обернулся ко мне и спросил Петренко, — так всегда бывает, что начальник просто так берет да уходит?

— Нет, Артем, — провожая взглядом офицеров, поднимавшихся по ступенькам заставы, сказал я, — так у нас не заведено.

Глава 5

Застава стояла по стойке смирно. Стояла в полнейшем, абсолютном молчании. Я бы даже сказал в гробовом.

Я знал — некоторые решительно не понимают, в чем тут дело. Другие, которых было меньшинство, понимают, но, лелея раздражение, или даже холодную злость, не решаются ничего делать.

Черепанов удивленно глянул сначала на нас, потом обернулся, уставившись на здание заставы. Он тоже был в замешательстве.

— Это он из-за дурости, или как? — выдохнул Матузный, стоявший у меня по правому плечу, — или мож у него чувство юмора такое дурацкое?

— Чай не первое апреля, — мрачно сказал Малюга, стоящий у нас за спиной. — Шутить тут как-то совсем не время. Наряды через тридцать минут должны выходить.

— Саша! — Тихий, полушепот раздался немного справа. — Сашка!

Это звал меня Нарыв. Я выглянул из строя.

— Да он над нами издевается! — возмущенно проговорил Нарыв настолько громко, чтобы я его мог услышать, — делать что-то надо! Иначе, он нас тут продержит до ишачьей паски, а потом будет парней подгонять, чтоб быстрее к нарядам готовились! В шею гнать нас будет!

Я кивнул Нарыву. Выпрямился в строю.

Тем временем Черепанов чертыхался себе под нос. Он то и дело оборачивался то к нам, то к заставе. Потом не вытерпел и быстрым шагом потопал к зданию заставы. Видимо, наконец решил узнать, что это за фортель такой выкинул Лазарев.

А я-то знал, что он выкинул.

Это была подлая месть за то, как мой наряд обошелся с ним тогда, на границе. Месть мерзкая, а еще коллективная. Направленная на всех разом. Ну и, к тому же месть провокационная.

Если кто-то решит «нарушить дисциплину», останется виноватым. Станет козлом отпущения. И вот путем такого коллективного наказания он и хотел вынудить определенных людей действовать.

Лазарев надеялся на определенный исход. Я даже знал, на какой именно.

Хитрый гад, этот Лазарев. Тут стоит отдать ему должное.

И все же я должен был действовать. В конце концов — нужно было показать лейтенантику, что он недооценивает нас.

— Подвинься-ка, дружок, — сказал я, отстраняя Петренко, стоявшего передо мной, с пути.

Мальчишка удивился, обернулся. Выпучил на меня глаза.

Я вышел из строя. К этому времени застава уже зарокотала. Слышны были тихие голоса недовольных «стариков», которые не желали терпеть такого к себе отношения, но все еще не понимали, что же им делать.

Когда я вышел и встал туда, где обычно стоит начальник заставы, все затихли.

— Ну что, братцы? — сказал я с улыбкой, — Видали, как наш новый начальник сходу себя поставил, а?

Кто-то, переняв мой внешне смешливый настрой, хохотнул. Кто-то крикнул:

— Ну!

— Еще как видали!

— Че это он удумал, а?

— Не знаю, что он там себе удумал, парни, — сказал я, — но граница сама себя на замок не поставит. Некогда нам тут стоять и терпеть чужую заносчивость. Так?

— Так!

— Дело говоришь, Сашка!

— Ну! Так и есть!

— Товарищ старший лейтенант хочет посмотреть, насколько мы «дисциплинированные», так? Сколько стоять тут будем без приказа, и как впопыхах на границу бежать, когда время подожмет. Так?

В ответ мне снова понеслись бойкие ответы:

— Ну!

— Так и есть!

— Да!

Пограничники уже не стояли смирно. Они расслабились, сами себе дали команду «вольно».

— Ну ничего, — хмыкнул я снисходительно, — начальник у нас новый, молодой. Еще, видать, не понимает, как тут все устроено. Ну так давайте, братцы, его научим!

— Давай научим!

— Ну! Еще как научим!

— Ага!

Я стоял расслабленно. Даже засунул большие пальцы за ремень. А потом услышал шаги на ступенях заставы. Услышал шаги, но не обернулся, чтоб посмотреть, кто идет.

Только понял по наполнившимся страхом глазам некоторых погранцов, что из здания вышли офицеры. Наверняка увидели из окошка, что тут происходит. Прибежали.

— Застава! — выпрямился я по струнке, — Ровняйсь! Смирно!

И хотя погранцы не должны были меня слушаться, подчинились. Подчинились старики, понимающие, к чему идет дело. Подчинились новенькие бойцы, следуя общему настроению. Только новые сержанты, с которыми я сцепился у ленинской комнаты, недоуменно стояли и наблюдали за мной. Не собирались они исполнять команду.

Отщепенцами себя строят. Умники.

Я осмотрел выпрямившиеся ряды пограничников, а потом скомандовал:

— Вольно! Разойтись.

И они разошлись. Разошлись так, будто приказ отдал сам начальник заставы. Молодые бойцы чуть-чуть помешкали, а потом и сами пошли вместе с остальными.

Только новенькие сержанты остались стоять, уставившись на офицеров, что приближались у меня за спиной.

— Селихов! — услышал я раздраженный крик Лазарева, — какого черта тут творится?

Я обернулся.

Вся троица офицеров топала ко мне. За ними, чуть-чуть позади, догонял Черепанов с растерянным лицом.

— Команды разойтись не было! Какого черта?! — снова закричал Лазарев.

Я ничего ему не ответил.

Он приблизился почти вплотную. Заглянул мне прямо в глаза.

— Что, нарушаем дисциплину, так что ли?! Команды разойтись не было!

Вакулин стоял молча по правое плечо Лазарева. Растерянный Ковалев, который, тоже, видимо, не совсем понимал, что вообще происходит, — по левое.

— Думаешь, самый умный, Селихов? — мерзко искривил губы Лазарев, — думаешь, можешь своевольничать?!

— Гляньте на часы, товарищ старший лейтенант, — сказал я.

— Чего? — насупился Лазарев, но все же машинально глянул.

— Время наряды на границу готовить, а не стоять столбами, — ответил я холодно, — или как? Граница нынче сама себя будет охранять?

Лазарев с кислым лицом поднял на меня глаза от часов. Лизнул высохшие губы.

— Старший сержант Селихов, — проговорил он, — за мной. Сейчас мы поговорим про твою самодеятельность.

В канцелярии было мрачновато. Царила какая-то неразбериха и кавардак. Столы офицеров, особенно Лазарева, были завалены какими-то бумажками, документами и книгами учета. Новый начальник заставы, видимо, разбирался, как обстоят дела на заставе.

Когда я вошел в кабинет, то застыл посреди комнаты.

Лазарев перебросился с Вакулиным настороженными взглядами, после чего новый замполит пошел к столу Пуганькова. Присел.

Присел за свое место и Ковалев.

Только тогда Лазарев вальяжно направился к своему месту. Медленно отодвинул стул.

— Что-то я не понял, старший сержант Селихов, — начал он негромко, — а что это сейчас такое было?

Он уселся на свое место и почти сразу откинулся на спинку стула. Сложил руки на животе, сплетя пальцы.

— Мне тоже интересно, товарищ старший лейтенант, — не повел я и бровью. — Что это за нарушение устава вы сейчас устроили.

Лазарев вздохнул.

— Тебе, значит, старший сержант, лычки сержантские малы стали? Решил примерить лейтенантские?

— Давайте не будем прикрываться лычками, погонами и прочей чепухой, — сказал я прямо.

Лазарев напрягся. На лице его было властное, спокойное выражение. Сейчас оно сменилось на заинтересованное.

Вакулин нахмурился, но ничего не сказал. А зам по бою Ковалев, видимо, до сих пор решительно не понимал, что происходит.

— Мы оба знаем, на что была направлена эта ваша выходка, — сказал я.

— Вот как? Выходка, значит?

— Если вы закусили удила, то отыгрывайтесь только на мне. Посмотрим, как это у вас получится, — продолжил я. — Но остальных парней я трогать не позволю. Не позволю устраивать на заставе цирк.

Лазарев хмыкнул.

— Значит, вы считаете, что я устраиваю цирк? — усмехнулся Лазарев.

— А как это еще назвать? — кивнул я дерзко.

— Слушайте, Селихов, — Лазарев подался вперед и положил локти на стол. — Я — начальник заставы. Я не обязан отчитываться перед вами за все свои действия. Если я что-то делаю — уверяю вас, у этого действия есть глубокий смысл, который вы вряд ли поймете.

— Не сомневаюсь, что смысл есть, — пожал я плечами, — да только никакой он не глубокий, а самый поверхностный.

— Ишь какой умный, — хмыкнул Лазарев, — решил, что можешь в голову офицеру залезть?

— Мне даже и залазить не надо, — покачал я головой. — И так все видно.

Лазарев насупил брови. В канцелярии повисла тишина.

— Ну что, давайте, применяйте свои санкции, — сказал я, — чего притихли, товарищ старший лейтенант? Я что, зря пришел?

— Ну наглеж… — покачал головой Лазарев, — Ну наглеж… Да я…

Он ничего не успел сказать. Не успел, потому что в дверь постучали.

Стук оказался резким и напористым.

— Ну, кто там еще?! Чего надо?! — раздраженно крикнул Лазарев.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в проеме появилось угрюмое лицо Нарыва.

— Товарищ старший лейтенант. У нас к вам дело, — проговорил Нарыв недовольно.

— Какое дело? Не видишь, занят я!

— Срочное, — буркнул Нарыв, а потом распахнул дверь.

В канцелярию тотчас же вошли пограничники. Было их не меньше пятнадцати, а может и двадцати человек. Все «старожилы».

Пришли среди них и Вася Уткин, и Матузный, и Малюга, и Солодов, и много кто еще. Все сурово уставились на старшего лейтенанта Лазарева.

Новый начальник заставы стал чернее тучи. Потом переглянулся с Вакулиным.

— Товарищ старший лейтенант, — начал Нарыв, — мы недовольны тем, как вы сегодня поступили. Верно, братцы?

Погранцы, все как один, загомонили:

— Верно!

— Да!

— Нельзя так с личным составом!

— Неуважительно это.

— Вот! — Нарыв помрачнел еще сильнее, — слышите, что парни говорят? Неуважительно это. И мы не потерпим, чтоб с нами так обходились. Пока что говорим вам это по-хорошему. По-цивилизованному.

— И Сашку… Вернее старшего сержанта Селихова отпустите! — выкрикнул Уткин.

— Точно! — поддакнул Малюга, — он все сделал, как надо!

— Ну!

— Да!

— Нечего его за просто так строить!

Я хмыкнул.

Отрадно было видеть, как погранцы в очередной раз сплотились перед общей бедой. Все же Шамабад, граница закалили их. Дали понять, что только вместе можно продержаться в этих суровых местах.

— Вот значит как, — вздохнул Лазарев. — Значит что? Мятеж?

— Вы себя слышите? — Я встал к остальным пограничникам. — Вы вообще понимаете, что вы творите? Видимо нет. Потому, раз не понимаете, товарищ старший лейтенант, то коллектив вас сам научит, как можно себя вести, а как нельзя.

Со всех сторон снова полетели одобрительные выкрики погранцов.

Лазарев сидел с каменным лицом. Лишь слегка прищуренный взгляд выдавал его эмоции. А вот Вакулин держался иначе. Я заметил, как он, сидящий в тени, едва заметно улыбается.

И улыбка его тоже оказалась странной. Не было в ней ни злорадства, ни нахальства. Только какая-то странная удовлетворенность. Будто бы даже гордость.

«Гордость за кого? За нас?» — подумал я, нахмурившись.

Что-то во всем этом было не так: «заговорщики» сержанты, странное поведение начальника, слишком нахальное даже для «гаденькой мести», о которой я подумал сначала. А теперь еще и эта улыбка Вакулина.

На Шамабаде что-то происходило. И я должен узнать что именно, и насколько это опасно для нас.

— И как же личный состав меня «научит»? — хмыкнул Лазарев.

Я уже хотел было ему ответить, но не успел. Все потому, что из-за своего стола резко поднялся зам по бою Ковалев.

— Так все, — сказал он при этом, — это уже превращается в какой-то дурдом.

Лазарев, скрипнув стулом, обернулся к замбою. Глянул на него и Вакулин.

— Извините, товарищ старший сержант, но это уже переходит все границы, — сказал Ковалев.

А потом вдруг, в абсолютной тишине, что повисла в кабинете, прошагал к нам и встал рядом с пограничниками.

— Вы нарушили устав, товарищ старший лейтенант, — сказал Ковалев, заняв место рядом со мной, — и такого я стерпеть уже не могу.

Глава 6

Лазарев прищурил глаза. Уставился на Ковалёва с настоящей, немой немощью во взгляде.

— О каких это нарушениях устава вы говорите, товарищ лейтенант? — сказал Лазарев после недолгого молчания. — Можно ли узнать?

— Коллективные наказания запрещены, — решительно ответил зам по бою Ковалёв, — а то, что вы устроили сегодня во дворе, видится мне именно таким наказанием. И мы с вами оба знаем за что.

Пограничники, не на шутку удивлённые переходом Ковалёва на нашу сторону, затихли. Нарыв, что стоял рядом с ним, украдкой бросал на замбоя короткие взгляды.

А для меня «бунт» Ковалёва не стал неожиданностью. Скорее — дополнительным аргументом в нашу пользу.

Не скажу, что Ковалёв нравился кому-то на Шамабаде. Нет, это был сложный и достаточно закрытый человек, который никогда не переходил какую-то, самому себе выставленную границу в общении. На Шамабаде у него не было друзей. Только коллеги-офицеры и подчинённый личный состав. Он никогда не позволял себе сближаться с сослуживцами.

И это казалось остальным, особенно бойцам, крайне странным. Самого Ковалёва считали на заставе нелюдимым. А ещё до ужаса вредным.

Но кое-чего у него было не отнять — уважения к уставу. Ковалёв всегда чётко следовал правилам. Хотя иногда и понимал эти самые правила своеобразным образом.

Потому я знал — случившееся сегодня между нами и Лазаревым совершенно противоречило внутренним убеждениям зама по бою.

В жизни так иногда бывает, что сам не знаешь, когда получишь внезапного союзника, с которым только вчера у вас не было ничего общего.

— И за что же мне наказывать личный состав, по-вашему? — спросил Лазарев.

Ковалёв нахмурился.

— Я бы на вашем месте не стал бы обсуждать подобное в присутствии солдат, — покачал головой Ковалёв, после того как недолго подумал над ответом.

— Нет, мне очень интересно, что вы думаете, товарищ лейтенант, — настоял Лазарев, — давайте, скажите мне это в лицо.

— Я бы на вашем месте, товарищ старший лейтенант, не стал бы усугублять ситуацию, — вклинился я. — Иначе вы рискуете растерять остатки вашего офицерского авторитета.

— А ты, Селихов, рискуешь уехать на гауптвахту, — зло сказал Ковалёв, глянув на меня исподлобья.

Пограничники всей гурьбой принялись возмущаться. Сначала они зарокотали, но когда Лазарев сказал: «Тихо! Тихо всем! Отставить разговоры!» — рокот перешёл в возмущённые возгласы.

— Ну давайте, отправьте, — выступив вперёд и стараясь перекричать голоса парней, сказал я. — Посмотрим, как вы будете объясняться перед начальством после такого.

— Может, — помрачнел Лазарев, — напомнить, что было, когда ты, Селихов, привёл меня сюда, на Шамабад, в наручниках?

— Я жду, — невозмутимо сказал я, — прикажите арестовать меня прямо сейчас.

Лазарев поджал губы. Внешне он казался совершенно спокойным, разве что во взгляде его поблёскивала раздражительность вперемешку со злостью. И тем не менее по лицу его, по тому, как нервно он крутил большими пальцами сплетённых рук мельницу, я понимал, что он раздумывает. Решает, как ему поступить.

— Это будет произвол, — снова выступил вперёд Ковалёв, — если вы отправите старшего сержанта Селихова на гауптвахту — знайте, завтра же я подам рапорт о переводе на другое место службы. Я не стану служить там, где не уважают совсем никаких правил!

«Вот как. А Ковалёв-то оказался смелым парнем, — подумал я, — принципиальным. Кажется, я начинаю его уважать».

Ковалёв при этом глянул на меня. Решительный взгляд его тут же стал несколько растерянным. Он не выдержал смотреть мне в глаза и торопливо отвел их. Несколько замешкавшись, сказал:

— Ничего личного, Селихов. Меня волнует только надлежащее исполнение правил.

Ничего не сказав ему в ответ, я только хмыкнул. Зато обратился к Лазареву:

— Не многовато ли происшествий для одного дня, а, товарищ старший лейтенант? И меня на губу, и рапорт от товарища замбоя. У начальства будут вопросы.

Ни единая мышца не дрогнула на лице Лазарева. Только лишь большие пальцы продолжали торопливо мелькать в сплетённых у него на животе руках.

А потом он внезапно вдохнул.

— Ладно. Кажется, я погорячился.

Такая его реакция, откровенно говоря, меня удивила. Я ожидал, что он, как настоящий баран, станет упираться до конца. Станет психовать, закатит истерику, но точно не включит заднюю.

Даже пограничники принялись переглядываться в полнейшем недоумении.

— П-правда? — округлил глаза Ковалёв.

— Правда, — Лазарев медленно встал. — Товарищи пограничники, а также вы, товарищ лейтенант. Выражаю вам свои извинения. Признаю — погорячился. Первый опыт у меня в должности начальника заставы. Раньше только зампалитом служил. Так что вы понимаете, все допускают ошибки. Ну и я допустил. Потому впредь заверяю — такого больше не повторится.

Нарыв, наблюдая за Лазаревым, даже приоткрыл рот.

Его извинения стали для остальных погранцов обезоруживающими. Для меня — в высшей степени подозрительным.

«Всё, что делается тут, на Шамабаде, будет служить благой цели» — вспомнились мне слова Тарана.

Неужели и эта сумасбродная выходка тоже?

И чего добился этот человек? Этот Лазарев? Какая у него была цель? Мерзкая месть? Тогда бы он пошёл до конца, а я и правда бы сидел на губе. И хотя это меня мало волновало, он бы повёл себя так, как и надлежит вести себя офицеру-самодуру — до последнего настаивать на собственной правоте, когда уже и самому очевидно, что попал впросак.

Так чего он добился? Только одного — окончательно уронил собственный авторитет. Всё. И для меня это выглядело так, будто такой исход и был запланирован. Ну или Лазарев конченый идиот. Да только не походил он на идиота.

А что бывает, когда командир роняет авторитет? Верно — подчинённые слушают его вполуха и ни во что не ставят… Интересно… Очень интересно…

— Ну так что, товарищи пограничники, — Лазарев тем временем улыбнулся, как ни в чём не бывало, — конфликт исчерпан, а?

Я переглянулся с Нарывом. Кажется, старший сержант совершенно не понимал, как себя вести в такой ситуации.

Тогда я решил понаблюдать. Собрать дополнительные сведения, прежде чем делать однозначные выводы. А потому сказал:

— Да. Исчерпан.

***

Когда дверь в канцелярию захлопнулась, в кабинете воцарилась тишина. Оба офицера прислушались. Из коридора, за дверью, всё ещё доносились звуки шагов многочисленных сапог и голоса пограничников.

Только когда шум этот стих, Вакулин сказал Ковалёву, сидевшему на своём месте, как мышь под метлой:

— Товарищ лейтенант, а вам не пора отпускать наряды на границу?

Ковалёв очень устало глянул на Вакулина. Потом на Лазарева. Затем принял какую-то таблетку, глянул на часы и поднялся.

— Вы правы. Пора. Товарищ старший лейтенант, разрешите идти?

— Разрешаю, — ответил Лазарев не сразу.

Вакулин едва заметно улыбнулся, но почти сразу задавил свою улыбку. Всё же его коллега отыгрывал мастерски. И неплохо изображал тяжёлую задумчивость.

Всегда предельно формальный Ковалёв отдал честь и вышел из канцелярии.

Они подождали ещё немного. А потом Вакулин встал и подошёл к окну. Закрыл форточку и закурил.

— А неплохо ты сыграл, — сказал Вакулин негромко. — Я, признаться, думал, ты решишь и правда Селихова этого отправить на губу.

— Зачем? — погодя немного, спокойно ответил Лазарев. — Я хотел просто узнать, действительно ли он таков, как о нём говорили.

— Таков, — сдержанно улыбнулся Вакулин.

— Таков, — кивнул Лазарев. — Да только замбой учудил. Уж я не ожидал, что он переметнётся. Хотя… Хотя тут нам тоже на руку.

Офицеры немного помолчали. Вакулин закурил при закрытой форточке. Резкий запах табачного дыма тут же дотянулся до Лазарева.

— Ну я ж просил… — обернулся тот хмуро.

— А… — Лазарев затушил сигарету в банку из-под тушёнки, которая пепельницей стояла на подоконнике, — извиняй. Ты ж спортсмен.

Лазарев снова отвернулся. Принялся смотреть что-то в документах.

— Ловкий ход провернул, — снова сказал Вакулин, — и всё же, отправь мы Селихова на губу, могли бы дней на десять от него отделаться. Раз он и правда оказался такой деятельный, как нам говорили.

— Не… Слишком много шума. А с Ковалёвым — ещё больше было бы. Действовать нужно спокойно и тихо. Чтобы всё выглядело естественно.

Вакулин разулыбался.

— Куда уж естественней? Ты вон на всю заставу опозорился.

— Тем меньше придётся прилагать усилий, — кивнул Лазарев. — Бойцы сами всё сделают.

— Согласен, — Вакулин отошёл от окна. Сел за стол и сделал задумчивое лицо. — Да только риск определённый остаётся. Видал, как они сплотились? Сознательные нам попались ребята.

— Ты что, солдат не знаешь? — обернулся к нему Лазарев. — Чуть удел расслабить — и пошло-поехало. А эти ещё молодые. Говорю, всё будет по плану.

— Центры кристаллизации, так сказать, у них имеются, — сказал Вакулин с лёгкой улыбкой.

— Ты всё про Селихова, — тяжело вздохнул старлей.

— Ну. Про кого ж ещё?

— Имеются да. Но у меня… — Лазарев снова повернулся к столу и уставился в бумаги, — но у меня по нему другие мысли имеются. Он же всё-таки на службе. Рычаги, как его задвинуть, есть.

— Ну что ж, — Вакулин откинулся на спинку стула, завёл руки за голову и даже прикрыл глаза, — раз есть, значит, будем считать, что разведка боем прошла успешно.

— Успешно-то успешно, — задумался Лазарев, — да только знаешь что?

— Что?

— Есть у меня одна идея, как разобраться с этими «точками кристаллизации».

***

— Это что было-то? — спросил Малюга мрачно, — до сих пор в толк не возьму.

Мы прошли в ворота системы, и Уткин принялся закрывать их за нашими спинами.

Наряд закончился на рассвете.

Похолодало. Скупые росы выпали на местную, не менее скупую растительность, и если идти по бровке пограничной тропы, сапоги быстро мокрели, а потом столь же быстро покрывались налипшей на влагу дорожной пылью.

Мой наряд принялся медленно и устало подниматься от системы вверх, к заставе, которая уже виднелась впереди.

— Что-что? — вздохнул Матузный, шедший рядом со мной, — взбрыкнул новенький. Решил, что ему тут всё можно. Но мы его быстро поставили на место.

— И не кажется тебе, что больно шустро он согласился на место поставиться, — спросил Рахим Умурзаков — ефрейтор второго года службы из второго стрелкового отделения, — упирался-упирался как барашек. Крылья вот так раздвигал. Показывал всем, какой он важная птица. И тут на тебе. Лапы кверху.

— А что ему ещё делать-то оставалось? — хмыкнул Матузный. — Мы ж его к стенке приперли! Если б упёрся рогом — так начальству пришлось бы подавать доклад, какого лешего у вас там, на заставе происходит. Что вы такое сделали, что один старший сержант на губе вдруг оказался, а замбой решил переводиться. Ему явно такого веселья в первую же неделю на новой должности не надо.

— А зачем тогда расфуфыривать хвост? — задумчиво промычал Вася Уткин.

— Да чёрт его поймёт… Чудак человек… — сказал Умурзаков.

— Баран, а не человек. Вот что, — мерзковатым тоном сказал Матузный. — Как такого вообще допустили людьми руководить?

— Ну и что нам с ним делать? — спросил Уткин угрюмо.

— А что с ним ещё делать? Выжить его к чёртовой матери с Шамабада, чтобы неповадно было, — решительно сказал Матузный, а потом поправил ремень автомата. Обернулся к Уткину, который шёл последним. — Чтобы не думал, что может чудить, а ему всё с рук сойдёт!

— И как же ты его выживешь? — спросил Умурзаков.

— Не знаю, — пожал плечами Матузный, — это нужно как-то коллективно решать. Как-то все вместе. Надо, чтобы все собрались — кто второго года службы, кто постарше — ну и решили, что с Лазаревым делать. А то выходит: он тут свои порядки будет чинить, а мы его дурацким приказом подчиняться! Я вот вообще не согласен скакой-нибудь дрянью заниматься, если он чего удумает.

— Фантазии, — буркнул Вася Уткин.

— Да почему ж фантазии? — спросил Матузный раздражённо. — Я много с кем из парней разговаривал после вчерашнего. Много кто согласен.

Я украдкой вздохнул. Видать, зреет на заставе «ядро» сопротивления новому начальству. Почувствовали свою силу после того, как Лазарев вчера дал задний ход.

И слушая Матузного, мне вот какая мысль пришла в голову: если кто-то намеренно, с какими-то определёнными целями решил устроить раскол в коллективе заставы, у него это получилось.

Всё больше и больше кусочков пазла складывалось у меня в голове. И теперь я подумал, что нужно бы не одному всё это в себе носить, а поделиться с доверенными людьми. Заручиться их помощью, чтобы до конца разгадать эту странную головоломку.

— Вообще я думаю, что нужно этого «нового начальника заставы»... — Матузный по-учёному поднял руки, изобразив кавычки, — ...прогнать. Но только по-хитрому, чтоб непонятно ему было, что мы против него настроились. А то он, этот Лазарев, злющий как пёс некормленный. Мало ли чего он ещё учудить может.

Василий Уткин ничего не ответил Матузному. Только что-то забурчал себе под нос и отвернулся. Я тоже не спешил встревать в разговор. Думал, сопоставлял, пытался понять: если допустить, что раскол устроен офицерами намеренно, то с какой целью они это делают?

Была у меня одна идея, додуманная по подсказкам Тарана, тем не менее рубить с плеча я не хотел. Нужно было получить хоть какие-то подтверждения моей версии. Подтверждения тому, что новое начальство заставы делает всё намеренно и с определёнными целями. А ещё окончательно исключить то обстоятельство, что Лазарев просто клинический идиот.

Тогда я решил — буду наблюдать. Смотреть, какие ещё действия предпримет новый начальник заставы. Будут ли они подозрительными или просто походить на неумелое руководство.

— А я с Матузным согласен, — сказал Умурзаков, по пути стараясь вытереть запылённый сапог о придорожный куст крапивы. — Я вот тоже считаю, что просто так сидеть нельзя. Что что-то надо предпринять.

— А ты тоже с парнями это дело обсуждал? — спросил я.

— Ну… Нет, — Умурзаков покачал головой. — Я слышал, что кто-то собирался в сушилке вчера, после отбоя. Это ж вы собирались, да?

С этими словами он глянул на Матузного.

— Так точно. Мы, — гордо кивнул он.

— А чего ж нас с Сашей не позвали? — недовольно спросил Вася Уткин.

Матузный вдруг удивлённо обернулся. Замялся на мгновение.

— Ну… Как-то у нас всё было спонтанно. Если по-честному сказать — на эмоциях. Кто зашёл в сушилку, чтоб обо всём поговорить без посторонних ушей, те и стали решать, что да как делать.

Я благоразумно не стал выспрашивать у остальных, кто именно был в сушилке и «решал» за всех остальных, что нам с Лазаревым делать. Вместо этого спросил Матузного:

— И что же вы собрались делать?

— А вот что: подлянки Лазареву чинить надо — вот и всё! Где-то набедокурить вроде как ненароком, где-то приказ не так уяснить... Ну а Лазарев — по нему сразу видать: человек-спичка, полыхнет, если ему что не так. Нету в нём терпения. Вот и выйдет, что он не выдержит напряжения, да сам уйдёт... Не справится, так сказать, с коллективом.

— И что? — Вася Уткин удивлённо приподнял брови. — Вы что, с начальником заставы воевать собрались? А границу кто защищать будет? Это ж тогда прахом всё пойдёт!

— Прахом всё пойдёт, — обернулся к нему Матузный, — если мы останемся с таким начзаставой тут на Шамабаде сидеть. Никакого житья, никакой службы! Он всё своими руками поломает, если будет и дальше такие номера выкидывать. Так не лучше ли первыми в бой пойти?

Умурзакова такой напор Матузного, кажется, напугал. Он совсем притих. Вася Уткин шёл темнее тучи. Я молчал. Слушал, что же дальше будет вещать нам Матузный.

А между тем он вещал очень интересные вещи:

— Потерпим несколько месяцев... да и жертвы будут: кого-нибудь этот Лазарев точно «репрессирует». Но что делать? Или лучше, чтобы мы, а потом и наши новички до конца службы мучились?

— А может, он сам уйдёт? — пробормотал Умурзаков неуверенно и обернулся к Матузному.

— Нам ждать, пока Лазарев на заставе наиграется? — Матузный презрительно окинул Умурзакова взглядом. — Не, так не покатит. Терпеть его никто не хочет. А вообще, знаете что? Я хотел сегодня ещё наших собрать. Снова в сушилке после боевого расчета будем встречаться. Нам надо всем против Лазарева сплотиться, как вчера в канцелярии! Тогда ему точно путь на заставу заказан будет.

Вдруг Матузный принялся на всех оглядываться:

— Ну так что? Кто сегодня в сушилку со мной? Умурзаков, ты как?

— Ну... пойду, наверное, — неуверенно промычал Умурзаков, снова вытирая сапог о мокрую траву.

— А ты, Саша? Придешь?

Я вздохнул, приказал:

— Стой, парни. Перетереть надо.

Бойцы остановились. Уткин нервно глянул на заставу, стены и строения которой уже виднелись впереди и вверху. Видимо, Вася опасался, что нас могут услышать.

— Ты чего, Саша? — недоумённо спросил Матузный.

— Думаю: глупости вы затеяли.

— Это почему же? — Матузный нахмурился.

— Потому что так вы только дисциплину пошатнете. Эффективность заставы упадёт. А Лазарева только злить будете.

— В этом-то и штука! — оживился Матузный. — Пусть позлится как следует, плюнет да уйдёт!

Я ничего не ответил пограничнику. Зато решил, что надо бы мне посмотреть на этих «заговорщиков». Послушать, что они говорят. Посмотреть, оценить, кто заводилы этого «заговора». А потом взять дело в свои руки. Направить недовольство в правильное русло.

— А знаешь, я, пожалуй, приду, — улыбнулся я.

Матузный с удивлением переглянулся с Умурзаковым. Лицо последнего выражало нерешительность.

— Давай, — кивнул Матузный. — Все рады будут тебя в сушилке видеть.

— Ну… — решился Уткин, — ну тогда я тоже приду.

— О! Давай, Вася, — Матузный хлопнул по плечу Уткина, — чем больше народу, тем лучше!

Мы двинулись дальше. До заставы оставалось метров сто, когда мы услышали далёкий рёв танкового двигателя и скрежет траков. Чем выше мы поднимались по тропе к заставе, тем громче был и рокот двигателя.

— Танкисты разъездились? — мрачно спросил Матузный. — Сидели в окопах да на мосту не отсвечивали... А сейчас вдруг давай кататься туда-сюда? Странно это.

Поднявшись на пригорок, мы увидели, что по гравийке, разминая её тяжёлыми траками, двигался Т-62 — тот самый, что долго стоял на правом фланге, прикрывая переправу через Пяндж.

Танк медленно, словно огромный бронированный жук, полз по дороге. Из люка на полкорпуса торчал командир танка — старший сержант Фролов.

Я выступил вперёд, оторвался от пограничников и бегом направился к танку. Стал махать Фролову.

Тот, заметив меня, глянул вниз, в люк, что-то проговорил.

Грохочущий и рокочущий, как железный монстр, танк замер на месте.

— Здорово! — крикнул я, помахав ему рукой, — куда путь держите?!

— Здорово, Сашка! — перекрикивая шум танкового двигателя, заорал Фролов. Потом, видимо, не расслышав меня, добавил: — Чего?

— Едешь куда, говорю!

— А! Так всё! К заставе! Командир взвода приказал! Сказал танки стягивать к Шамабаду! Послезавтра все! Уходим! Снимают усиление-то!

Глава 7

— Ну вот, теперь еще и танкисты с заставы сматываются, — пробубнил Вася Уткин тихо, — сидели тут полгода, и вдруг внезапно все.

Я не ответил ему сразу.

Мы шли по темному коридору заставы. Завернув, стали спускаться по лестнице вниз, в подвал, где располагалась сушилка.

Тем же вечером, после боевого расчета, мы с Уткиным направились на «сходку», куда приглашал нас Матузный.

Признаюсь, мне было интересно. Интересно, кто же именно из пограничников решил устроить это тайное собрание.

Я подозревал, что Лазарев намеренно разрешил пограничникам собраться в укромном месте и строить определенные планы. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы разыскать и разогнать бойцов, устроивших в сушилке свою «партизанскую» штаб-квартиру.

Если бы подобное случилось при Таране, уже через пять минут он, в компании Черепанова, пендалями выгонял бы погранцов вон из подвала. А потом устроил бы нам какой-нибудь марш-бросок в «условиях химической опасности».

Да только Лазарев ничего подобного не делал. Даже не предпринимал. И чуйка подсказывала мне — это было нарочно.

С утра, за день службы, я много думал обо всей этой ситуации. Сопоставлял все, что узнал.

И что же мы имели?

Два непонятных офицера без документов. Как потом говорил Таран, они «поторопились» осмотреть участок и поперлись на границу без разрешений начальника. Да еще они, эти офицеры, под определенным покровительством начальства отряда, раз уж их приказано было отпустить.

Далее — постановка обоих на важные должности на заставе. Затем — провокация нового начальника, повлекшая за собой, по сути, раскол между личным составом и офицерами. А теперь еще и ослабление заставы посредством отзыва усиления.

В эту же «кашу» приплетаем еще и «странных сержантов», держащихся особняком. Да и, если вспомнить, у них с офицерами нормальные отношения.

Собрав все это в кучу, приправив намеками самого Тарана, я решил — Шамабад стал центром какой-то странной деятельности. Деятельности намеренной и, на первый взгляд, совершенно вредной.

«Все, что не делается, все во благо» — этот смысл слов Тарана не покидал моей головы. Всегда держал я в уме те его слова.

А еще тот странный набор терминов, что он мне выдал: ловушка, Шамабад, компас, камень, призрак, пересмешник.

Тут мне все было очевидно — то что происходит, как-то связано с Призраками Пянджа и пересмешником. Вот только методы… Методы вызывали вопросы.

— А ты что по этому поводу думаешь, а, Саша? — спросил меня Уткин, когда мы подошли к дверям сушилки.

Его низковатый басок вырвал меня из размышлений. Я обернулся.

— А что тут думать? Сейчас и посмотрим.

С этими словами я постучал в дверь сушилки.

Некоторое время ответа никакого не следовало. Потом суровый низкий голос, принадлежавший, по всей видимости, одному из наших радистов Максу Мухину, спросил:

— Кто?

— Ясень три, — ответил я нехитрым отзывом.

Потом за дверью снова повисла тишина. Щелкнула щеколда. Дверь приоткрылась, и в проеме и правда появилось суровое лицо Мухина.

— А, Сашка? А мы вас ждали. Кто там с тобой? Уткин. Так. Понятно. Ну проходите.

Мухин распахнул дверь. Уставился на лестницу, чтобы посмотреть, нет ли за нами «хвоста».

Ну точно, шпионский триллер какой-то, не иначе…

Когда мы вошли, в сушилку уже набилось не меньше пятнадцати человек. Все они были молчаливыми и сосредоточенными. Почти все курили, и от этого под потолком сушилки висело дымное марево. Тяга вытяжки уже не справлялась.

Впрочем, когда парни увидели, что мы «свои», то стали потихоньку возобновлять свой спор. В сушилке поднялся галдеж.

— Никого больше не будет? — спросил тем временем Мухин.

— Да не. Я больше никому и не говорил, — отозвался Матузный, сидевший в уголке.

Парни расселись по низким лавкам у стен и будто бы разделились на три лагеря. В первом оказались Матузный, младший сержант Гамгадзе, тоже радист, ефрейтор Умурзаков, ну и сержант Мухин тоже к ним подсел. Эта пятерка расселась справа.

Слева сидели четверо: Нарыв, Солодов, Алим Канджиев и Костя Филимонов. Последний был сержантом и встал на мою прошлую должность — должность старшего вожатого служебных собак.

И эти две группки снова возобновили свой спор.

А вот третья, наиболее многочисленная, — просто слушала их. Слушала молча и не перебивала.

Я быстро смекнул, что тут происходит. Среди пограничников выделились две группы с разными убеждениями относительно происходящего и того, как стоит действовать.

— Я говорю, нужно подляны! Подляны нужно! — говорил Матузный мерзковатым тоном. — Так и сживем с заставы эту падлу!

— Какие подляны, акстись?! — возражал ему Нарыв. — Если уж противодействовать, то по закону! Нужно по линии политотдела идти. Написать жалобу, чтоб все как надо!

— Да слить бензин с Шишиги, пускай побегает, поищет, — рассмеялся Умурзаков.

— Ну, почти половина всего личного состава, — улыбнулся я, пока остальные спорили, — неплохо.

— К нам потихоньку новые люди приходят, — похвастался Мухин. — Вот сегодня вы вдвоем пришли. Завтра, видать, еще кого притащим. Настроения у парней однозначные. Ну и мы не торопимся всех сразу вовлекать. Ну, чтоб Лазарев быстро нас не раскусил.

«Кажется мне, он уже о вас догадывается, — подумал я, — да только с нами играет».

— Ну, падайте, где место найдете, — сказал Мухин, а потом пошел к правой лавке, пихнул в плечо Умурзакова.

Тот подвинулся. Дал Мухину место сесть.

Мы с Уткиным потеснили парней. Уселись, куда пришлось. Я принялся и дальше слушать спор.

Он, тем временем, становился все ожесточеннее, а голоса погранцов — громче.

— Жалобы ваши ничего не дадут, Слава Генацвале, — покачал головой Гамгадзе, — ты что, не знаешь, как это бывает?

— Ну и как же? — на выручку Нарыву пришел Костя Филимонов.

— Долго, Костя, долго! — ответил ему Гамгадзе.

— Вот, они так уже битый час, — шепнул мне Малюга, который явно не стремился вовлекаться в весь этот спор.

— О чем спорят-то? — потянулся к нему Уткин.

— Да о чем… — Малюга вздохнул. — Одни хотят саботировать приказы Лазарева. Другие — пойти по официальной линии, жалобы на него писать.

— А ты что думаешь? — ухмыльнулся я Малюге.

Тот вздохнул.

— Да я не знаю… Мне что-то не то, не другое не по душе. Одно — мутное какое-то дело. Другое — бессмысленное. Так я считаю.

— Ребята, — говорил тем временем Алим, стараясь пересилить всеобщий рокот, — вы же понимаете, как это непорядочно будет? Это ж вся служба, вся работа на заставе — псу под хвост.

— Работа на заставе и так псу под хвост идет! — яростно ответил ему Матузный. — И так и будет, пока этот жлоб тут командует!

Я слушал их спор недолго, а он, к слову, все не унимался и ходил по кругу. И в общем-то, показался мне бестолковым. Но кое-что интересное для себя я подметил — напор Матузного.

Пусть остальные его «соратники» тоже отличались рвением, но он превосходил всех. Спорил яростнее остальных, кидался на любые аргументы, которые приводили Нарыв и его группка.

— А тут таких много, — продолжал Малюга.

— Каких? — спросил я с интересом.

— Растерянных. Парни недовольны, но что делать — не знают. Я, вот, тоже не знаю.

— Понятно, — сказал я, а потом хлопнул себя по бедрам и встал. Обратился к остальным: — Так, братцы, тихо.

Спор, казалось, и не думал прекращаться. Пограничники так увлеклись, что совершенно меня не слышали. Тогда я закатил глаза и рявкнул:

— Тихо, я говорю!

Некоторые из спорщиков аж вздрогнули. Беспорядочный галдеж тут же затих. Я почувствовал на себе взгляды окружающих — заинтересованные, удивленные, а еще — недовольные.

— Так, значит, с решением вы, как с Лазаревым быть, я смотрю, подкачали.

— Как это, подкачали? — удивился Мухин.

— Так. Не можете к общему знаменателю прийти.

Тут со всех сторон, и от «саботажников», и от «официальщиков», как я окрестил для себя эти две группы, стали лететь недовольные выкрики.

— А чем это тебе не нравится, чего мы предлагаем?

— У тебя, Сашка, другие идеи есть? У меня вот нету!

— Надо, все ж, жалобу. Так правильнее всего будет.

— Послушайте, — поднял я две руки, но рокот остановился не сразу, — послушайте, я говорю. Тихо!

Не сразу, но я все же смог утихомирить погранцов.

— Значит, слушайте, — продолжил я, когда крики и рокот наконец стихли, — как известно: «критикуешь — предлагай». И я могу и покритиковать, и предложить. Ну как, готовы выслушать?

Сначала несмело, но потом все активнее со всех сторон понеслись одобрительные выкрики: давай, мол, говори.

— Значит, слушайте, что я думаю, — начал я. — С одной стороны, тут есть те, кто хочет дискредитировать Лазарева неподчинением. А также чинить мелкие неурядицы, чтоб подчеркнуть, что с обязанностями своими он справляется плохо. Так?

— Так точно! — крикнул Матузный.

— Ну.

— Так и думаем!

— Да только, — продолжил я, — только забываете вы, что в таком случае, можете подорвать боеспособность всей заставы. Способность ее выполнять свое прямое предназначение — охрану границы.

— Так она и сейчас уже подорвана! — возмутился Матузный. — Уже все идет через хрен собачий!

— Подорвана, говоришь? — улыбнулся я. — А ты что, в наряды не ходишь? Границу не меряешь шагами? Лазарев вторые сутки как начальник заставы, и по-твоему все прахом уже?

«Саботажники» притихли. Принялись переглядываться. Вдруг Матузный снова подал голос:

— Ну, может быть, еще не прахом, но скоро точно будет!

— Обязательно будет, — согласился я, — если с Шишиги бензин слить, как тут кто-то предлагал, а тревожке надо будет на выезд.

Умурзаков, предложивший слить бензин, стыдливо опустил глаза.

— Ну вот! Саша дело говорит! — встал Нарыв. — Я ж говорю — надо жалобу написать! Надо по официальному каналу идти, чтоб все было как надо! Да, Саша?

— По официальному, через полит отдел — долго, — покачал я головой. — А еще, неэффективно. Или все забыли, как Лазарева с Вакулиным сам начальник отряда покрывал?

Нарыв удивленно округлил глаза. А потом медленно, аккуратно сел на место.

В сушилке повисла тишина. Густая, душная, она душила, сдавливала горло.

Все, кто тут был, уставились на меня.

— И чего ж ты предлагаешь? — решился спросить Мухин. — А? Сашка?

Я вздохнул, прочистил горло и офицерским тоном начал:

— Подлянки — детский сад. Лазарев ждет этого. Это повод кого-то сгноить на губе или отправить на самый гиблый участок. Он выставит нас смутьянами перед отрядом. Мы потеряем моральное превосходство и единство.

Пограничники слушали, не перебивая. Казалось, внимали каждому слову. Наученные армией, они подсознательно почувствовали лидера. А мне это и было нужно.

— Да и второй вариант не лучше, — продолжал я. — Как я уже сказал, Давыдов уже покрыл Лазарева раз, когда мы их задержали. Да и политотдел — гиблое дело. Вакулин там теперь свой. Документ утонет, а Лазарев узнает и будет мстить нам точечно. В общем, это долго и ненадежно.

Я сделал намеренную паузу. Обвел всех присутствующих взглядом. А потом заговорил:

— Есть третий путь. Наблюдать. Фиксировать. Анализировать. Лазарев и Вакулин что-то затевают. Я думаю — это не просто вредный начальник. Нам нужно понять, чего именно они хотят добиться. Тогда мы ударим наверняка, зная их слабое место. А пока – внешне безупречная служба. Никаких глупостей. Помните: Шамабад – это мы. Не дадим им нас расколоть. Возьмем все в свои руки. Ведь мы не мелкие хулиганы. Мы не жалобщики и сутяжники. Мы — пограничники. Так давайте и действовать, как пограничники.

Погранцы молчали. Смотрели на меня широко раскрыв глаза. Все сработало, как я и ожидал. Оставалось сделать последний шаг:

— И сейчас я расскажу вам, братцы, — продолжил я, — как мы с вами будем действовать.

«Совещание» в сушилке закончилось через пятнадцать минут после моего прихода. Пограничники, по одному, по двое, принялись расходиться. Ну, чтобы внимания не привлекать.

Когда мы с Уткиным, Нарывом и Канджиевым поднимались по лестнице, нас вдруг догнал Матузный.

— Слушай, Саша, — начал он с улыбкой, — ну ты, конечно, дал. Я знал, что ты балакать умеешь как надо. Но речь ты толкнул такую, что любой депутат на партсобрании позавидует.

Алим с Нарывом переглянулись. Вася вопросительно приподнял бровь. Я молчал.

— Слушай, а что делать-то будем, когда… — Матузный заговорщически втянул голову в плечи и зыркнул на выход в коридор. Продолжил: — Когда соберем информацию?

— А вот когда соберем, — сказал я, — тогда и решим.

Матузный задумался. Покивал.

— Разумно. Ну лады. Давайте, пойду я, пока Черепанов не просек, что мы тут кучкуемся. Да и наряд у меня скоро. Так что — бывайте!

Когда Матузный обогнал нас и исчез в коридоре, я притормозил остальных:

— Братцы. Есть дело.

Все трое: Алим, Уткин и Нарыв переглянулись. Потом с интересом и некоторым замешательством уставились на меня.

— Слушайте сюда, — я приблизился, положил Уткину и Нарыву руки на плечи. Тогда все вчетвером мы образовали кружок. — Надо бы нам кое за кем тоже проследить.

— За кем это? — удивился Уткин.

— А вот слушай, — я обернулся, глянул, не идет ли кто следом. Никто не шел. — Сейчас все расскажу…

— Значит, что мы имеем? — сказал я и глянул сначала на Матузного, а потом на Нарыва. — Давайте сложим все, что мы узнали.

С момента того самого нашего «совещания» в сушилке прошло семь дней. На протяжении этого времени пограничники больше не собирались. Только несли службу.

И стоит отдать должное — несли справно. Хотя и условия этой службы существенно изменились.

Сегодня, после боевого расчета, я все же позвал парней в сушилку. Но позвал далеко не всех. Нас было шесть человек. Кроме меня пришли еще Нарыв, Матузный, Уткин, Канджиев и Малюга.

— Саша, а ты ж говорил, что что-то придумал, а? — спросил Матузный нетерпеливо. — Сказал…

— Придумал. Но не гони коней, — покачал я головой, а потом подался вперед, оперся о свои колени.

Остальные уселись на лавку рядом или передо мной. Слушали. Ждали.

— Значит, перво-наперво — наряды, — начал я. — Последние четыре дня почти по всему участку мы больше чем в двоем не ходим. Укрупненных нарядов на границу почти не отпускают.

— Но они ж все-таки бывают, не? — удивленно округлил глаза Матузный.

— Бывают, — кивнул Канджиев. — Я, как ты, Саша, и просил, старался запомнить, кто укрупненными нарядами в последнее время ходил. И куда ходил. У меня вот…

Оберегая заживающую руку в гипсе, Алим привстал, достал свернутый тетрадный лист. Стал с трудом его разворачивать, показывая остальным свой корявенький почерк.

— Так, — начал он. — Вчера укрупненный был на правом фланге. Ушли вчетвером. Старшим был Барсуков. Позавчера — Левый фланг у красных камней. Пять человек, рабочая группа, их комнех наш новый вел.

— Под предлогом проверки системы, — вспомнил я. — Да только они с собой групповое оружие брали. Пулемет. Точно не рабочая группа — а настоящая засада.

— Да и проблем с системой в тех местах не было, — сказал Нарыв, — все девять сработок отработали нормально. Я был на пяти.

— И до этого, в среду, — продолжал Алим, вчитываясь в свои записи, — у Белой скалы снова укрупненный. Снова Барсуков старшим ходил. Брали пулемет.

— А! В субботу еще засада была! — вспомнил Нарыв. — Укрупненная. Черепанов вел, но Барсукова все равно в наряд засунули. И застава — вхолостую.

Я задумался. Забавно, но меня в последнее время ставили на участки подальше: то у моста часовым, то у Угры дозором ходить. На два дня уходили мы на Бидо конными. Вчетвером. Все было ясно — Лазарев старается держать меня подальше. Чтоб не отсвечивал.

— Видите закономерность? — спросил я.

— Да, — кивнул Нарыв сурово. — Почти по всему участку ослабили наряды. Но вокруг определенных мест — у Белой скалы и Красных камней — наряды укрупненные. Еще у Волчьего камня усиленным ходят.

— Я был в трех таких, — сказал Малюга, — во всех нам предписали передвигаться строго с соблюдением маскировки.

— Угу… — покивал я. — Почти везде надзор за границей оставили, но именно в этих местах шуруют как надо. Так…

У меня уже были определенные мысли относительно того, что же происходит на заставе. И я почти уверен — мысли эти верные. Лазарев с Вакулиным пришли на заставу не просто так. Они ждут здесь Призраков Пянджа. Ждут, потому что, как мне рассказывал Марджара на Бидо, призраки считают, что капсула, которую спрятал когда-то в Бане Абади, все еще тут, на Шамабаде.

Вот только… Вот только остается вопрос — зачем ослаблять всю охрану границы? Зачем идти на такой рискованный шаг и ставить под удар и без того рискующих пограничников? Ведь «Призраки» и сами прекрасно лезут на нашу территорию. Мы уже пресекли два их проникновения. И я думаю — будут еще.

В общем и целом — методы офицеров казались мне неправильными. Рискованными. Но к этому моменту я ясно понимал — раз они считают именно такие методы оправданными, значит, тому есть причина.

И теперь я должен ее узнать. Ведь рисковать парнями, рисковать Шамабадом только потому, что кто-то решил пойти по легкому пути такой ценой, я не могу. И не стану.

Ну ничего. У меня был план, как можно привлечь внимание Лазарева и Вакулина. Как получить рычаг давления против них.

— Ну, хорошо, узнали мы, как они работают, — сказал Матузный, — ничего хорошего. Ослабление по всему участку. А теперь что? Как работать будем? Какая у тебя идея, Саша, и зачем мы время тянули?

— Идея простая, — пожал я плечами. — Дискредитация.

Малюга с Нарывом и Алимом изобразили удивление. Переглянулись. Вася сидел напротив меня с каменным лицом.

— Дискредитация? — спросил Нарыв. — Это как?

— Смотрите, — начал я, — завтра в четыре утра мне в дозор, на правый фланг. Идем вдвоем с Петренко. В тех местах брод. Пярдж можно перейти совсем легко. План такой — мы с Петренко организуем ложную сработку. Стрельбой и ракетой имитируем нападение на наряд.

Все слушали внимательно. Только Малюга с Матузным переглянулись.

— Дальше — бой и ранение. Все будет выглядеть так, будто на наряд напали душманы. Наряд принял бой, но один из бойцов потерял боеспособность.

— Значит… — Нарыв нахмурился, — ты хочешь таким образом сделать вид что…

— Что методы, которыми работает Лазарев, опасны и неэффективны. Что он непонятно по какой причине ослабил наряды на границе, тем самым усилив риск нападения со стороны духов.

— Если все получится, — Матузный разулыбался, — будет скандал! Начальник заставы ослабил охрану, и тут на тебе! Сразу весь отряд на ушах будет!

— Да, — я кивнул. — Мы привлечем к себе внимание. А потом…

Глянув на Нарыва, я продолжил:

— А потом уже можно и коллективную жалобу на него подать. Подать всем личным составом. Тут уж в отряде никто не отвертится. Придется принимать меры.

— Гениально… — Матузный аж расцвел.

Я строго глянул на Уткина. Тот вспохватился.

— А… А что ты говорил про ранение? — спросил он.

— Ранение должно быть настоящим, — улыбнулся я, — и убедительным. Возможно, даже тяжелым.

— Самострел? — нахмурился Матузный.

— Если Артем не согласится стрелять, то да, — кивнул я. — Придется мне себя подстреливать.

Все, кроме Уткина и Матузного, нахмурились. Последний просто сиял от какого-то странного возбуждения.

— У меня после операции с каскадовцами осталось три трофейных патрона. От китайских Тип 56, что с наших АК слизаны. Кустарного производства. И пулю, и гильзу на экспертизе от советской легко отличат.

— Вроде как душманы, — покивал Матузный.

— Верно, — я притворно вздохнул, — братцы. Я почему вас собрал? Когда все проверну — из строя меня выбьет на некоторое время. А вы — самые надежные парни для меня. Только вам я могу доверить дальше всю эту ситуацию развивать. Именно на ваши плечи упадет ответственность за то, снимут наше новое начальство или нет.

Все пограничники молчали. Все, кроме Матузного. Тот поторопился ответить:

— Справимся, Саша. Можешь на нас рассчитывать.

— Я знаю, — улыбнулся я, заглянув Матузному в глаза. — И последнее, пока что о нашей задумке никому. Ясно? Мы — могила.

— Ясно! — кивнул Матузный решительно.

— Ну, ясно, — промычал Уткин.

— Ясно. А куда ж деваться? — вздохнул Нарыв.

Малюга промолчал. Только кивнул.

— Ну и хорошо, — сказал я с улыбкой. — Ну лады. Пойдемте. Тебе ж, Слава, скоро в наряд?

— Через двадцать минут, — сказал Нарыв.

Пограничники по одному, по двое принялись выходить из сушилки. Мы с Уткиным остались вдвоем, последними.

— Ну, пойдем теперь мы, — сказал я с улыбкой, — Черепанов теперь за нас. Гонять не будет за сборище. Но если Вакулин или Ковалев увидят — будут вопросы.

— Пойдем, — вздохнул Вася.

Когда мы отправились на выход, Вася, шедший за моей спиной, вдруг окликнул меня:

— Саш?

— М-м-м? — я обернулся.

— Думаешь… Получится?

— Получится, Вася. Обязательно получится.

Ночью я проснулся от того, что в коридоре, тянувшемся между нашими комнатками, зажегся свет. Затем в нем раздались звуки тяжелых офицерских шагов.

Когда суровые тени появились в проеме комнатки, то свет зажегся и у нас.

Остальные пограничники, кто жил здесь вместе со мной, сонно завертелись, закряхтели. Кто-то принялся разлеплять глаза.

— Старший сержант Селихов, — сказал Лазарев на удивление холодным голосом, которого раньше за ним не замечалось. — Встать.

Я уставился в проем. Их было пятеро. Лазарев стоял первым. По правое и левое плечо у него застыли Вакулин и совершенно растерянный Ковалев. А за ними, уже в коридоре, я смог разглядеть лица Соколова и Барсукова.

— Я сказал, встать, — повторил Лазарев почти безэмоционально.

От его голоса аж повскакивали остальные пограничники. Матузный зашевелился, поднялся на своей кровати. Подорвался и Гамгадзе. Солодов принялся сонно тереть глаза.

Я медленно стянул с себя одеяло. Нарочито неторопливо встал и даже не стал принимать стойку «смирно». Только заглянул в глаза Лазареву.

Тот приблизился.

— Значит, решили устроить провокацию на границе, да, Селихов? — сказал он сурово, глядя мне в глаза.

Взгляд Лазарева изменился. Казалось, будто на меня смотрел другой человек. В глазах его не было больше злобы. Только усталая раздраженность.

Это меня не удивило.

— Чего молчите? — спросил он.

— А чего мне говорить?

Лазарев нахмурился. Подался ко мне и проговорил тихо:

— Меня о тебе предупреждали, но я даже и не думал, что ты станешь такой занозой в заднице.

Я не ответил. Тогда Лазарев вздохнул.

— Ты даже не знаешь, куда лезешь, Селихов. Молчишь? Ну ладно. Тебе же хуже, — Лазарев отстранился, а потом громко сказал: — Старший сержант Селихов. Вы арестованы.

«Попался, — подумал я с ухмылкой, — ты попался, сукин сын».