Пограничник. Том 7: Призраки Пянджа

Глава 1

— У нас ничего нет, говорю же вам! Мы пастухи! — сказал Карим громко.

Он сидел у каменной стены пещеры — места, где у нас была первая остановка в горах.

Пещера представляла собой довольно глубокую впадину в скалах, прикрытую кустами можжевельника и тамариска от посторонних глаз.

За кустами можно было найти неширокий вход, углублявшийся в гору туннелем, а потом расширявшийся в карман.

Пол здесь почти везде был устлан щебёнкой. В глубине пещеры он становился каменным — плоский, гладкий выход породы лежал на земле. Пограничники, собравшиеся вокруг него, использовали его как стол.

В пещере горел робкий дрожащий огонёк. Свет его разгонял здесь тьму. От этого продолговатые тени плясали на стенах.

Это Алим Канджиев поставил на «стол» коптилку, сделанную из гильзы 7,62×54. Он заполнил её салом, вставил кусочек бинта и поджёг.

Тусклый свет такой коптилки не был виден снаружи. А огонёк почти не давал копоти.

Снаружи шумел высокогорный ветер. Время от времени в этот шум вмешивался звук капающей откуда-то с каменного потолка воды.

В пещере пахло сырым камнем, металлом, а ещё потом — конским и человеческим. В эти запахи примешивался другой — запах тушёнки, которую пограничники употребляли на обед с галетами.

Запивали всё это дело сладким чаем из термоса.

— Саша, ты уверен? Прям так надо? Связать? — прошептал мне Мартынов. — Они ж, может, и правда пастухи. И невооружённые почти. Да и ничего подозрительного при них нет.

И действительно. Подозрительного ничего горцы с собой не несли.

Когда мы их задержали — немедленно обыскали людей и лошадей.

На двоих у них нашлось пара ножей, кресало, старенькие советские часы да «мосинка» с двумя десятками патронов. Тут уж не повоюешь.

А ещё — никаких документов.

Во вьюках мы и вовсе нашли только немного припасов в дорогу, воду да тёплую одежду.

Ничего не указывало на то, что эти двое — злостные нарушители границы. Ничего, кроме моей чуйки. Слишком странно себя вели эти двое. Слишком непохожи они были на отца с сыном. Да и их повод оказаться здесь, на Границе, казался мне совсем уж неправдоподобным.

Так что я настоял, чтобы Кариму связали руки. А вот Айдарбека мы не тронули. Даже напротив, Сагдиев соорудил для его сломанной ноги шину из палок и жгута.

— Дай-ка спичку, — сказал я Мартынову.

Старший сержант торопливо зачерпнул галетом тушёнку, быстро отправил в рот и отложил еду. Поправил автомат на коленях и полез в карман бушлата.

Когда он чиркнул спичкой, звук показался мне неестественно громким под сводами этой пещеры.

Я принял огонёк. Подставил к часам. Посмотрел на время. Потом быстро, пока спичка не догорела, достал компас. Открыл и стал ждать.

Стрелка дёрнулась снова, но уже не так сильно. И теперь не указывала на Карима.

— Нет у него ничего, Саша, — выдохнул Мартынов, когда я затушил спичку. — Нету ничего такого. Наверно, и правда случайно к нам забрели. Отправим их на заставу. Пусть там разбираются.

Пока мы ждали Алима с Гамгадзе, ушедших наружу выйти на связь с заставой, пограничники ели. Я же внимательно наблюдал за нашими новыми «попутчиками».

— Не похожи вы совсем, — бросил я Айдарбеку, жевавшему какую-то травку, возможно, дурман. Может быть, обезболивающее.

Старик бросил на меня осторожный взгляд. Потом как-то странно переглянулся с Каримом.

— Мать его, — начал старый горец своим низким хриплым голосом, — моя вторая жена. С Памира она.

— Глаза у него больно большие, — кивнул я на Карима.

Тот нахмурился. Моргнул так, будто пытался выгнать соринку.

— В мать. Там все такие, — буркнул старик, опустив взгляд.

— И что вы с нами сделаете? — опасливо спросил Карим, стараясь устроить связанные запястья поудобнее.

Я ему не ответил. Только поковырял ложкой в банке тушёнки.

Зато ответил Мартынов:

— Вот сейчас начальство и решит, что с вами делать.

Минут через пять вернулись Канджиев с Гамгадзе. Принесли станцию.

— Поймали связь, — пробурчал Гамгадзе, присаживаясь и принимая от Уткина тушёнку. — Доложили. Таран сказал — часть сил оставить с пастухами. Остальным — двигаться дальше, дозором. Наряду, кто останется — ждать завтрашнего полудня, когда мы обратно пойдём. Тогда с нами, все вместе, назад.

Я заметил, как неожиданно хищные глаза Карима блеснули в темноте. Он глянул на меня волком, а потом спрятал взгляд, сделав вид, что уставился в землю. Вроде как участь свою принял.

— Та-а-ак, — выдохнул Мартынов. — Значит, кому-то остаться надо. Добровольцы есть?

— Есть, — сказал я мрачно.

Смеркалось. К вечеру туман немного рассеялся. На склон горы пали серые сумерки. Солнце ещё не зашло, и его тусклый свет пробивался в нашу пещеру.

У входа сидел Уткин. Укутавшись в плащ-палатку, он прижал к груди автомат и наблюдал за тропой и лошадьми.

Кони же были спрятаны от ветра в неглубокой расщелине. Там они пощипывали скудную горную траву и опускали морды в узенький родник, бежавший куда-то вниз.

Сагдиев сидел у дальней стены, уставившись на крохотный пляшущий огонёк нашей коптилки.

Старый и молчаливый Айдарбек, казалось, спал. Вероятно, подействовало обезболивающее, которое дал ему из своей аптечки Ильяс.

А вот Карим молчал. Он смотрел в одну точку и, казалось, грел руки, беспрестанно разминая пальцы.

С момента отхода остального наряда горец не проронил ни слова.

Я поднялся.

— Ты куда? — проговорил Сагдиев тихим, хриплым, как от сна, голосом.

Я подался к нему. Прошептал:

— Не спускай с них глаз. Держи автомат наготове.

— А ты?

— Скоро вернусь.

Сагдиев поджал губы. Едва заметно кивнул.

Обернувшись, я заметил, что Карим наблюдает за нами. Глаза его несколько мгновений будто бы светились в темноте, словно у шакала.

Пригнувшись, я пошёл на выход.

Уткин обернулся.

— Сашка, ты чего?

— Пойду по маленькой, — сказал я негромко, но так, чтобы Карим меня слышал. Сам же наклонился к Уткину, шепнул: — Не спускай с Карима глаз. Держи автомат наготове. Он что-то скрывает.

— Ты думаешь?..

— Тихо. Я быстро. Пойду проверить кое-что.

Уткин тоже кивнул, но нехотя.

— Только давай аккуратней там. Чтоб не сдуло.

Выбравшись из пещеры, я пошёл к лошадям.

Огонёк, чьи поводья были накинуты на острые камни скал, стоял ближе всех к тропе. Он был спокойным, чутким жеребцом. Если б кто приближался — Огонёк быстро бы сообщил нам об этом своим ржанием.

— Тихо, тихо, парень, — приблизился я к нему, погладил по гладкой шее.

Кобыла Сагдиева по имени Дуня оскалилась, потянулась к Огоньку мордой, увидев, что я предлагаю ему сухарик.

Огонёк притопнул. Стал рыть щебень копытом.

— Да спокойно ты, нетерпеливая, — хмыкнул я Дуне. — И тебе дам. Только не кусайся.

Я ещё раз погладил Огонька, потом раздал по сухарику остальным лошадям. Затем достал из вьюков Огонька моток верёвки.

— Что-то тут нечисто, да, Огонёк? — сказал я, перевешивая автомат с плеча за спину. — Что-то нечисто. Да?

Огонёк кивнул. Дёрнул кожей на шее. То ли это он так согласился со мной, то ли размял подмёрзшие в горной прохладе мышцы.

— Тоже это чуешь. Как я, чуешь.

Я вышел на тропу. Глянул в пропасть, что развернулась в нескольких метрах от неё. Там, на дне, шумел Пяндж. Казалось, он выл громче, чем раньше. Выл, словно заблудившийся в горах призрак.

Взяв верёвку, я спустился вниз по тропе. Отошёл метров двести, может, триста. Приблизился к тому самому месту, где мы вытянули из расщелины старого Айдарбека.

Туман рассеялся, и теперь можно было рассмотреть её дно. В сгущающихся сумерках ковёр зелёной травки, что его устилал, казался чёрным.

Сверху рассмотреть ничего подозрительного мне не удалось. Тогда я решил спускаться.

Я обвязал верёвкой камень, что мы использовали в прошлый раз, и медленно полез вниз по слегка пологой и рыхловатой стене расщелины. Опускался, внимательно выбирая, куда ставить ногу.

Когда достиг дна, принялся осматриваться.

Первым делом я пошёл к большому камню, где мы нашли старого горца. Стал внимательно рассматривать камень и всё вокруг него. Нахмурился, когда увидел за валуном другой, неестественно лежавший камень. Лежавший так, будто бы его устроили тут намеренно.

Прислушавшись, я постоял немного. Ветер всё так же выл в склонах. Пяндж всё так же вторил ему.

Этот гад, этот Карим, явно что-то спрятал здесь. И если это что-то ценное — мог защитить.

«Мина? — пронеслось у меня в голове. — Может быть, и мина. Если и есть — то только растяжка. Может — граната».

В любом случае нужно было действовать. Я аккуратно приподнял этот странный, плоский камень, сунул под него руку.

Как и ожидал, почти сразу наткнулся на Ф-1. А вот под ней… Под ней я почувствовал что-то матерчатое — мешок или сумку.

Камень прижимал гранату скобой к мешку. Стоило неосмотрительному любознателю полезть туда и снять камень, как тут же рванёт. Граната уничтожит и улики, и самого невезучего умника.

Но я был осторожен.

Я аккуратно приподнял камень ещё немного, обхватил гранату так, чтобы скоба оказалась под пальцами, а потом и вовсе снял голыш.

Под ним на траве покоилась сумка.

Гранату я обезвредил иголкой, которую достал из-за пристёгнутой полы панамы. Просто сунул иглу в отверстие для чеки, а потом выкрутил запал от греха подальше.

Взял сумку. Она оказалась довольно увесистой. Полной каких-то твёрдых предметов.

Когда раскрыл и извлёк один, тихо прошептал:

— Камни.

В руке моей и правда оказался камень. С виду был он будто бы самым обычным. Ещё добрый десяток таких же лежали в сумке.

Я отложил камень, глянул на часы.

— Рано…

Тогда, не думая долго, просто положил найденный камень на большой валун. Взял плоский, за которым было спрятано всё это «добро», и с размаху опустил на голыш.

Под ним треснуло. В разные стороны брызнули осколки.

Тогда я посмотрел на «плоды» своей нехитрой работы.

На валуне лежал… расколотый камень. Камень, оказавшийся, как я и думал, вовсе и не камнем. Под разбитой твёрдой оболочкой я увидел маленький, впаянный внутрь и помявшийся от удара металлический коробочек.

Глава 2

На подходе к пещере, где остались Уткин с Сагдиевым, я услышал беспокойное, но негромкое ржание Огонька. Конь, скрытый от моих глаз каменной стеной впадины, волновался. Что-то беспокоило его.

Это было неспроста.

В первое мгновение я решил, что где-то поблизости рыщут чужие. Что конь почувствовал кого-то ещё, приближавшегося к нашей стоянке совершенно незаметно. Тогда я замер, прислушался, стискивая рукоятку и цевьё своего зелёного АК.

Спустя полсекунды я сообразил, что к чему. Неужели что-то не так в пещере?

Да. Карим действительно оказался совершенно не тем человеком, за кого он себя выдавал. Теперь это было мне совершенно очевидно. А главное — у меня есть доказательства против него.

Если старый горец Айдарбек мог оказаться лишь проводником, то Карим явно как-то связан с Абади и пакистанской разведкой. Сложно было сказать, как именно, но сомнений у меня больше не оставалось. Версия о том, что он — человек того самого Тарика Хана, о котором мне рассказывал Искандаров, тоже казалась мне вполне возможной.

И всё же утверждать наверняка было нельзя. Лучше допросить самого Карима.

К слову, камни-маяки я спрятал там же, где они лежали. Взял с собой лишь один, тот, что разбил. Об остальных собирался сообщить Мартынову, когда они вернутся завтра к полудню. Если даже наряд не сможет забрать оставшиеся камни сейчас, у меня был ещё сломанный передатчик, которого тоже хватит для доказательства вины Карима.

Что касается самого Карима — я твёрдо решил допросить его. Однако чуйка подсказывала мне, что план этот не так-то просто будет осуществить.

В пещере явно что-то происходило.

Я очень тихо подошёл ближе. Сел у кустов можжевельника так, чтобы меня не было видно изнутри. Прислушался.

Ясно уловил внутри пещеры звуки какого-то копошения: голоса, суету, звуки борьбы.

Затвор передёргивать мне было не нужно. Патрон уже покоился в патроннике, и я просто медленно и тихо снял оружие с предохранителя. А потом поспешил внутрь.

На Васю Уткина я наткнулся сразу же. Уткин без чувств лежал у входа, ровно там, где я его и оставил. Сложно было понять сейчас — жив ли пограничник.

Я выругался про себя матом, когда увидел, что же происходит в глубине пещеры.

Там были Сагдиев и Карим.

— Руки! Отпусти его! — крикнул я, наставив на Карима автомат.

Пограничник с предполагаемым диверсантом боролись. Мои глаза, натренированные густыми сумерками, различили в тусклом свете коптилки их силуэты.

Карим полулежал, прижавшись спиной к дальней стене. Он схватил Сагдиева, лежавшего на нём. Оба они боролись за нож — Карим наставил острие своего, неведомо как оказавшегося у него охотничьего ножа Сагдиеву к груди. Пограничник, в свою очередь, держался за руки Карима, стараясь не дать ножу вонзиться себе между рёбер, и одновременно оторвать вторую руку врага, вцепившуюся в одежду, от кителя.

— Саша... — протянул сквозь зубы Сагдиев, — он...

— Молчи... — прошипел Карим, а потом резким движением вцепился в волосы Сагдиеву и хлопнул его головой о стену.

Пограничник обмяк. Повис в руках незнакомца, словно кукла.

Тот немедленно приставил лезвие ножа к его горлу.

— А ты вернулся быстро, — проговорил Карим холодно, — я думал, что растяну удовольствие. Что убью этого мальчишку медленно.

Глаза Карима снова по-звериному блеснули. Он докончил:

— Что ж. Жаль, ты не дал мне лишней минутки.

Я, стоя согнувшись в туннеле пещеры, держал Карима на мушке. От моей пули неизвестного врага могло защитить только тело несчастного Сагдиева.

Я метнул взгляд в Айдарбека. Старик испуганно вжался в стену. Глаза его казались закрытыми, но я знал — он наблюдал за Каримом. Наблюдал и боялся. Страх будто бы сковал старика по рукам и ногам. Не давал ему шанса предпринять ничего, чтобы помешать Кариму. Хотя возможно, по какой-то причине, старик и не собирался мешать ему. И я склонялся ко второму варианту.

«Старый горец знает, кто он такой, — подумал я. — Знает, а потому не рискует и пальцем пошевелить. Понимает — этот Карим может легко отрезать ему палец, если не хуже...»

— Значит, ты нашёл мой маленький клад? — спросил Карим.

Голос его изменился. Если раньше он звучал наивно и простодушно, то теперь стал хрипловатым, шипящим и язвительным, как у коварного змея.

Я не ответил на вопрос Карима. Тот хмыкнул.

— Проницательный мальчишка, — проговорил он. — Я сразу понял, что ты о чём-то догадываешься. Ну что ж. Тебе же хуже.

Карим, словно безумный, показал мне в улыбке свои зубы. В желтоватом свете коптилки они почудились мне неестественными, словно бы звериными.

— Твоим товарищам конец, пограничник, — протянул Карим тихо, — но ты ещё можешь спастись. Опусти автомат на землю и уходи. Тогда возможно, ты выживешь.

— А иначе что? — хмыкнул я в ответ Кариму.

Улыбку тотчас же как ветром сдуло с лица этого человека. Он нахмурился. Глянул на меня волком.

Карим явно упивался тем, что его боятся. Наслаждался чувством, что испытывали перед ним его враги. Наслаждался страхом, который он им внушал.

Я видел это в его глазах. Я понял это по его реакции. А ещё понял, что то обстоятельство, что я не испытываю страха перед ним, несколько пошатнуло его решимость.

Он просто не ожидал, что я поведу себя так. Это было хорошо.

— Значит, смелый, да? — голос Карима погрубел. — Думаешь, справишься со мной, не так ли?

Я молчал.

— Уходи, — резко бросил Карим. — Иначе я убью его на твоих глазах.

— Ты можешь попробовать, — не дрогнул мой голос. — Даже можешь убить его. Но тогда и сам сдохнешь. Я тебя пулями нафарширую.

Карим на миг округлил глаза, потом деланно зловеще захихикал.

— Просто ты никогда не видел, как я убиваю.

Он подтянул Сагдиева выше, натянул ему кожу на шее лезвием ножа.

— Мало какая душа устоит перед этим зрелищем. Я убивал много советских солдат, мальчик. И при виде их смерти даже самые стойкие духом офицеры просили пощады, чтобы только избежать той же участи.

— Убивать — дело нехитрое, — возразил я, — а вот умирать... Я вот, готов, если надо. А ты?

Карим мерзковато скривил губы. Приподнял подбородок, оценивающе всматриваясь мне в лицо.

Кем бы ни был этот человек, он показался мне ненормальным.

Он мог быть солдатом по профессии, но не по сути. В его речи, в его интонациях, в его действиях видел я признаки какой-то укоренившейся в его душе психопатии. Он любил убивать. Но не был сам готов к смерти.

И хотя оценить его я мог лишь поверхностно, решил рискнуть. Рискнуть и пойти на хитрость. На хитрость, призванную в том числе спасти и самого Сагдиева. Что бы я ни говорил, обречь на смерть товарища я не желал.

— Если готов — убей его, — проговорил я тихо.

Карим крепче стиснул рукоять ножа.

— Ты сомневаешься, мальчишка? Сомневаешься, что я его порежу?

— Порежь, — я кивнул автоматом. — Дай мне пристрелить тебя с чистой совестью.

Карим рассмеялся.

— Д-а-а-а... — потянул было он и хотел что-то сказать, но я его перебил.

— Чего ржёшь? Будешь медлить — мой товарищ, которого ты оглушил вон тем камнем, придёт в себя.

Лицо Карима снова изменило выражение. На нём отразилась гримаса бессильной злобы. Он оскалился, снова неприятно скривил при этом губы. Сузил глаза.

— Ты думал, я решу, что он мёртв? — кивнул я на Уткина. — Но ты бы не успел убить его и одновременно кинуться на Сагдиева.

Я вновь усмехнулся и добавил:

— Кроме того, ты плохо знаешь Васю Уткина. Таким камешком его не зашибешь.

Карим выдохнул.

— А ты не так прост, как кажешься на первый взгляд, советский пограничник.

— Я слишком часто такое слышу. Уже начинает надоедать.

— И тем не менее, — Карим посерьёзнел, — мы, по всей видимости, находимся... Хм... Как это сказать по-русски? Я неплохо владею твоим языком, но всё же...

— В патовой ситуации. Да.

Карим кивнул.

— Что же нам делать? — хрипловато спросил он.

— Ты хочешь жить, — сказал я. — Понимаешь, что твоя задача — расставить маяки в труднопроходимых горах, провалилась. Кому бы ты ни протаптывал путь, тебе не повезло. Ты наткнулся на нас.

Карим сплюнул. Сплюнул не по-киргизски, через левое плечо, как раньше. Сплюнул он совершенно по-простому — в сторону. Потом вновь оскалился.

Тогда я сказал ему:

— Если ты убьёшь моего товарища — немедленно умрёшь. Как только остальные придут в себя — умрёшь. Но у тебя есть шанс выйти живым.

— Да? И как же? — кивнул Карим вопросительно. — Неужели ты меня отпустишь?

— Да. Если ты сможешь убить меня ножом.

Карим помрачнел. Бросил взгляд на Айдарбека, наблюдавшего за нами.

— Нет. Твоего проводника ты взять с собой не сможешь, — предвосхитил я его вопрос. — Знаю, он тебе нужен, чтобы спуститься с гор. Но ты просто не успеешь. Выбор прост: либо смерть, либо шанс выжить. Что ты выбираешь?

Карим потянулся за автоматом Сагдиева. Неуклюже поднял его одной рукой и направил на меня. Проговорил ледяным тоном убийцы:

— Убить тебя ножом, говоришь? Тогда давай выйдем на улицу.

Мы стояли на пограничной тропе и держали друг друга на мушке. Что ж. Я смог вынудить Карима освободить Ильяса. Теперь придётся импровизировать.

Сумерки сгустились ещё сильнее. Солнце скрылось за горизонтом и окрасило тусклым кроваво-красным заревом далёкие, заслонившие его облака.

Ветер, казалось, стал дуть сильнее. Холодный, по-афгански злой, он пробирал даже сквозь бушлат.

Отступать было некуда. С одной стороны скала, с другой — глубокая пропасть. А перед лицом враг. Хорошо, что я не собирался отступать.

Карим твёрдо держал автомат.

— Значит, я должен убить тебя ножом? Ты намекаешь на честный бой? Или останешься с автоматом?

— А ты умеешь играть честно?

Карим хмыкнул.

— Знаешь, как мой рамз-наам? Позывной. Прозвище.

«Позывной? — подумал я. — Он действительно солдат. Значит, я должен взять его живым».

— Ханджар, — сказал Карим, не дождавшись моего ответа. — Нож, если говорить на твоём языке. Знаешь почему? Потому что я привык убивать врагов ножом.

— Зря ты делишься такими вещами, — недобро улыбнулся я, решив подразнить Карима. — Можем же вычислить.

Карим тоже показал в улыбке свои беловатые в сумерках зубы.

— Не вычислишь, если умрёшь.

— Ну так что? — не поддался я на провокацию. — На ножах?

— Бросай оружие, советский пограничник. Я — потом. За тобой.

— Хреново, когда недооцениваешь противника, — покачал я головой, стискивая свой АК. — Когда считаешь его дураком.

Карим ничего не ответил.

— Думаешь, я стану бросать оружие? — спросил тогда я.

— Ну я же согласился на твои условия, — кивнул мне Карим. — Отпустил твоего товарища.

— Потому что был приперт к стенке. По правде говоря, ты всё ещё приперт к ней.

Карим не ответил, только нервно потоптался на месте, держа оружие наготове. Он был неуверен. Я видел это по его взгляду.

Карим явно не привык встречать такое упорное психологическое сопротивление со стороны молодого с виду солдата. Не привык, а потому медлил. Чувствовал подвох, но не мог понять, где он. И это было мне на руку.

— Время у тебя выходит, — продолжил я. — Скоро пограничники придут в себя. Возможно, твой друг-киргиз, который явно пошёл с тобой в горы из-под палки, уже приводит их в чувство.

Карим нахмурился, нахальная маска, с которой он рассказывал мне о своём позывном и провоцировал выкинуть автомат, без остатка сошла с его лица. В глазах осталась сверкать только нервная злоба.

— И тогда тебя пристрелят, как собаку, — закончил я.

— Шайтан... — протянул Карим. — Ты решил солгать мне. Потянуть время.

«Нет. Я решил взять тебя живым», — подумал я.

— Нет. У тебя действительно есть шанс убить меня и уйти, — ответил я Кариму. — Всё честно. Я привык держать слово.

— Тогда считаем до трёх и бросаем вместе, — предложил Карим, нервно стискивая автомат.

— А давай!

Карим выдохнул. Стал считать:

— Раз.

— Два, — быстро ответил я, не дав ему времени подумать.

— Три... — докончил он.

Никто не выбросил оружия. Мы так и остались стоять на горной тропе, держа друг друга на мушках.

— Время — тик-так, — напомнил я и сделал самую мерзкую улыбку, какую только мог.

Карим помрачнел ещё сильнее. Сделался угрюмым, словно пенёк.

— Раз, — сказал он низким и хрипловатым от волнения голосом.

— Два.

— Три.

Мы синхронно отбросили автоматы к скале, под тропу. Карим тут же выхватил нож и бросился на меня в надежде, что я не успею среагировать.

Мой штык-нож оказался у меня в руке быстрее, чем он мог подумать. Однако и «Ханджар», как он себя назвал, тоже был скор.

Вместо того чтобы напасть, он замешкался. В боевой стойке, держа нож в согнутой руке, замер передо мной. Я — перед ним.

Мы стали топтаться на узком серпантине, выжидая удачного момента, чтобы напасть.

Карим время от времени пытался атаковать: делал ложные выпады, наносил удары своим охотничьим ножом по воздуху. Пытался прощупать мою оборону таким образом. Понять, как я отреагирую.

Я спокойно уклонялся. Уходил на шаг назад, если надо. Но стоило отдать должное Кариму. Момент для контратаки выявить было непросто. Передо мной явно стоял профессионал.

Наконец, он решился и кинулся, низко опустив руку с ножом. Опустив так, чтобы я не заметил удара. Я заметил. Вцепился ему в руку, метя ножом в шею.

Карим успел защититься предплечьем. Острие моего штык-ножа застыло у него перед лицом. Он напрягся, стал выпрямлять руку в локте так, чтобы отклонить мой нож. Чтобы моя рука соскользнула по его рукаву. Тем самым он мог бы получить возможность перехватить её, попытаться меня обезоружить.

Я пошёл у него на поводу. Намеренно надавил так, чтобы рука и правда заскользила.

Карим оскалился в злобной улыбке, даже зарычал. От натуги подался ближе ко мне.

Это был тот самый момент, чтобы контратаковать. Не теряя времени, я ударил его головой в лицо так, что потерял панаму. Щёлкнуло. Карим замычал от боли и зажмурился.

Вооружённая рука Карима ослабла.

Я вцепился в неё крепче, выкрутил. Нож выскользнул из пальцев моего врага. Упал на тропу, звякнув о камни.

В следующий момент Карим извернулся, схватил меня за одежду и с воплем ударил коленом, целя в пах.

Я успел подставить ему бедро, защитился от удара. Так мы и сцепились, балансируя едва ли не над пропастью.

Карим пытался высвободить руку и одновременно удерживал мою, с ножом. Однако получалось у него не шибко удачно. Нас заклинило в клинче.

Внезапно мой враг подался вперёд, упёрся головой и плечом мне чуть пониже шеи и просто стал переть на меня, подталкивая к пропасти.

В таком неудобном положении я не мог сильно выкручивать ему руку.

Тогда я принял решение отбросить нож и вцепиться в одежду Кариму.

Карим был старше моего нынешнего тела. А ещё тяжелее. Бодаться с ним мне совсем не с руки. А использовать привычную мне резкую, взрывную силу своих хлёстких молодых мышц я сейчас не мог.

Вцепившись ему в рукав, я повернул торс. Упёрся левой в землю посильнее. Правую попытался просунуть ему между ног, чтобы поставить подножку и рвануть изо всех сил, лишить равновесия и свалить наконец с ног.

То, что произошло дальше, совершенно не входило в мои ближайшие планы.

Из пещеры выбрался человек. Его чёрная в сумерках тень выпрямилась. Человек вскинул оружие.

Я смотрел на него поверх плеча Карима, всё прущего на меня. Смотрел и понимал, кто ещё появился на тропе.

Это был Вася Уткин.

Щелчок предохранителя его автомата показался мне прозвучавшим гораздо громче любого другого звука: громче воя ветра, громче шума Пянджа и даже хриплого, прерывистого дыхания Карима.

— Нет! Стой! — крикнул я. — У меня всё под контролем!

Вася выстрелил. Короткая очередь, словно гром среди ясного неба, и правда затмила своим грохотом остальные звуки окружающей действительности и природы.

Карим вздрогнул, резко прекратил напор и выгнулся дугой. На лице его отразилась гримаса чудовищной боли.

Время будто бы остановилось.

— Чуть-чуть не успел, — протянул Карим тихо.

А потом его подвели ноги. Карим принялся крениться направо, к пропасти. Вцепился мне в одежду и повлёк за собой.

— Сашка! — крикнул Вася, видя, что мы падаем.

В последний перед падением момент я успел заметить, как Уткин откинул автомат и бросился к нам.

А в следующую секунду мы с Каримом сорвались в пропасть.

Глава 3

Когда мы упали, я грудью ударился о край бездны. Стал торопливо хвататься руками за всё, что мне попадалось.

Щебень больно колол ладони, но я не обращал на это никакого внимания. Не обращал, потому что руки мои скользили, пальцы зарывались в камешки, а раненый Карим не спешил падать в пропасть.

Он вцепился мне в китель, но почти сразу сполз ниже, обхватив ноги, крепко прижался, стараясь уберечься от падения.

— Саша! — Кинулся ко мне Вася Уткин.

Он бухнулся на тропу, стал подползать и хватать меня за рукава кителя.

— Сашка!

Чувствуя, как хрустят позвонки под весом Карима, я глянул Уткину прямо в глаза.

— Тяни, Вася, — выдохнул я.

— Сейчас! Сейчас, я уже!

Видя, что у Васи получается не шибко, я подбодрил его:

— Давай! Ещё чуть-чуть подналечь!

Уткин стал нас вытягивать: он хватался мне за рукава, за погоны, за китель на спине, медленно, но верно выволакивая из пропасти.

— Тяни!

— Тяжело! Этот прицепился! — перекрикивая ветер, сообщил мне Вася. — Надо бы его скинуть!

— Тяни вместе с ним!

Щекастое лицо Васи Уткина вытянулось. Он на мгновение опешил, удивляясь моим словам, но потом всё же послушался, стал вытягивать нас буквально из последних сил. Я помогал ему, хватаясь за всё, что под руку попадётся.

А вот Карим слабел. Всё это время он едва слышно блеял:

— Вытащите... Не могу... Буду падать...

Я чувствовал, что Карим слабеет. Что с каждой секундой силы покидают его сквозь раны, что нанёс ему Уткин своим автоматным огнём. Ещё мгновение другое, и он просто сорвётся вниз и расшибётся о крутые, острые скалы.

Я не хотел его смерти. Он мог много знать. И неплохо было бы, если бы знания эти не сгинули вместе с ним.

— Вытащите...

Когда я оказался на земле уже на полкорпуса, Карим, приложив все оставшиеся силы, схватился мне чуть не за сапоги.

— Вася! Тяни его!

Уткин было сунул Кариму руку. Тот глянул на Уткина, попытался дотянуться, но тут же сорвался.

Вмиг я почувствовал, как тяжёлая ноша спала с меня. Как перестала тянуть вниз, к смертельной пропасти.

Я обернулся.

Карим, словно тряпичная кукла, падал вниз. Потом, как-то беззвучно, ударился о скалы и полетел ещё ниже, затерявшись где-то в камнях и темноте, медленно изгонявшей сумерки с этих гор.

Всплеска я не услышал. Карим даже не достиг Пянджа. Так и остался лежать где-то на берегу.

Вася вытянул меня на тропу. Вместе мы упали на спины, да так и остались лежать, переводя дух.

— Тебя... кто стрелять просил? — строго спросил я, глянув на Васю, уставившегося в небо.

— Да я... — пробормотал он, борясь с дыханием. — Да я как очнулся... Слышу, на улице драка... Ну я...

Вася сильно закашлялся, прикрыл рот рукавом. Он пытался унять кашель долго. Когда наконец расслабился и звёздочкой развалился на тропе, продолжил:

— Автомат хвать, и туда. А там тебя бьют... Ну у меня без задней мысли и сработало, что надо стрелять. Вот и выстрелил...

— Не надо было стрелять, — сказал я тихо. — Я хотел его живым взять.

Вася нахмурился.

— Кого, его? Я в темноте ни черта не рассмотрел.

— Карима.

Уткин повернул ко мне лицо. Удивлённо вскинул брови.

— Это Карим был? Я думал, ещё какая вражина. Ничего, понимаешь ли, не помню. Помню только сильный удар по голове, и всё. А что случилось-то вообще?

— Карим оказался не тем, за кого себя выдавал, — выдохнул я и принялся подниматься. — Диверсант он. Пришёл в горы, чтобы расставлять маяки. Ну те, на которые мой компас реагирует. Помнишь, я рассказывал? Он пришёл сюда путь безопасный искать, как пересечь Границу.

— Да ладно... — в глазах Уткина возникло настоящее изумление. — Так он же... Он же простак был! Сразу ведать — деревенщина!

— Простаки так с ножом обращаться не умеют.

Я встал. Подал Уткину руку. Тот тоже принялся медленно подниматься.

— Я, видать, никогда людей не научусь понимать, как ты, — несколько понуро протянул Вася, когда я помог ему встать на ноги.

— Дело опыта, — хмыкнул я. — Но тут да, Вась. Тут ты поспешил.

Вася глянул в пропасть. Вздохнул.

— Ты... это... Извиняй, Саша. Я ж не знал, что мне делать. Ну и сделал, что умею.

— Ничего. Сделанного не воротишь, — сказал я беззлобно. — Но нужно учиться сначала думать, потом делать.

Вася растерянно сглотнул.

— Это тоже дело опыта, — бросил я и хлопнул Уткина по плечу. — Спасибо, что вытянул. А то б я, наверное, вместе с Каримом этим внизу сейчас валялся.

Вася робко улыбнулся.

— Да чего уж там? Ты ж, Сашка, знаешь — куда ты, туда и я.

— Ну пойдём, Вася. Дела у нас появились. Надо бы этого горца обо всём порасспрашивать.

— Я даже и моргнуть не успел, — неуверенно пробормотал Ильяс Сагдиев, потирая царапины от вражеского лезвия на шее. — Увидел только, как он камень какой-то в Васю швырнул. Ну я полез за автоматом, а он уже на меня. И главное — сидел тише воды, ниже травы.

Разговоры пограничников тихим, несмелым эхом отражались от стен пещерки. Колыхался огонёк коптилки. Везде плясали робкие тени.

Когда мы вернулись в пещеру, Ильяс только-только пришёл в себя и даже схватился за автомат, когда услышал наши с Васей шаги. Когда увидел, что мы идём — отложил оружие.

Старик, сидевший у стены, только время от времени поглядывал то на меня, то на других пограничников. Был тише воды, ниже травы.

Мы стали разбираться, что же произошло.

— Освободился же как-то, — пробурчал Вася, сидевший у стены и ощупывающий затылок. — Зараза. Голова трещит. Тошнит. Видать, сотрясение.

Я сидел напротив Айдарбека, затихшего у противоположной стены, и крутил в руках петлю концов шнура, которой мы связали Кариму руки. Петля оказалась совершенно нетронутой. Казалось, Карим просто снял её с рук, будто бы она была слишком велика для его запястий.

Я знал, что это невозможно. Единственное, что приходило на ум — вывихнуть себе большие пальцы, чтобы протиснуть руки. Причём, сделать это незаметно, а потом вправить обратно.

Конечно, такая версия казалась мне очень фантастической. Словно бы из кинофильма, но другого объяснения я не видел. Доказательствами были совершенно нетронутые концы шнура.

Ну ведь не призрак же наш лазутчик? Ведь так?

На веревке не было признаков того, что её пытались перепилить. Развязать её тоже не представлялось возможным.

М-да... А мы и правда имели дело с серьёзным профессионалом. Профессионалом, которого ни Сагдиев, ни Уткин просто недооценили. И поплатились за это.

Хотя, конечно, пограничников нельзя было винить в этом. Мы готовы ко многому, и всё же, ко всему подготовиться невозможно.

— Как ты? Нормально? — бросил я Сагдиеву.

Тот прочистил горло.

— Жить буду. Голова гудит, но это пустяки. Главное — живой остался.

Флегматичный Сагдиев, казалось, совсем не переживал после того, что с ним случилось. А ведь он, считай, по краю прошелся. И, тем не менее, выглядел Ильяс совершенно спокойным. Разве что, немного погрустневшим.

— Саша, спасибо тебе, — вдруг сказал Ильяс, глядя не на меня, а на пламя коптилки. — Если б не ты...

— Да ладно, — проговорил я тихо. — Сегодня я тебя выручил, завтра ты меня. Служба — дело такое.

Только теперь смутившийся, казалось бы, Сагдиев решился перевести на меня свой взгляд. Он едва заметно кивнул.

— И что делать будем? — сказал Вася, а потом зашипел от боли. Видимо, нащупал на затылке какую-то ранку, оставленную камнем.

— А что делать? — ответил я и достал из кармана камень-маяк. Покрутил в руках. — Ждать, пока наши придут. Доложим обо всём Мартынову. А пока что — наше дело вон, гостя нашего стеречь.

— Это про вот эти штуки ты рассказывал? — Сагдиев указал на маяк взглядом. — Это их они расставляли везде.

— Да.

— М-да... Дела... — протянул Сагдиев задумчиво. — Чего только не придумают эти суки капиталистические.

Я ему не ответил. Вместо этого кивнул на Айдарбека.

Он, будто бы, спал. Просто сидел спокойно, не подавая виду, что ему интересны наши разговоры, а тем более всё произошедшее. Казалось, он даже не мучался ногой. Только вытянул её на земле, уложив в положение, которое казалось ему поудобней.

Тогда я подался к нему, позвал:

— Отец.

Айдарбек не ответил. Даже не среагировал.

— Отец, — повторил я и тронул его вытянутую ногу.

Айдарбек вздрогнул. Растерянно, но едва заметно задергал головой так, будто бы наскоро оглядывался. Узких его глаз почти не было видно, и казалось, что они почти всегда закрыты. Хотя я знал — это не так.

— А-а-а? — отозвался Айдарбек.

— Ты как?

— Болит, — кратко ответил он, погладив себя по бедру.

Айдарбек оставался безучастным ко всему, что происходило здесь, в пещере. Он просто сидел, и складывалось впечатление, что даже не наблюдал. Ждал, как повернутся события. Старый киргиз, будто бы просто покорился судьбе и готов был принять любой исход.

— Ну расскажи, Отец, — начал я. — Какое лихо тебя сюда, на Бидо, занесло? Кто был этот Карим?

Старик засопел. Опустил плечи и голову. Поджал губы, словно бы размышляя, стоит ли ему что-либо нам говорить, или же нет.

— Нельзя мне вам рассказывать. Будет мне беда, — пробормотал он хриплым голосом.

— Ну если и не нам, так на заставе всё равно придётся рассказать, — пожал я плечами. — Но я тебе вот что посоветую: не молчи, не отпирайся. Наши помогут разобраться с теми, кто тебя сюда, в горы, идти заставил.

Айдарбек вдруг оживился. Чёрные, реденькие брови его вскинулись. На плоском лбу проступили глубокие морщины.

Он понял — мы догадываемся, что здесь он не из злого умысла. Что он пришёл по чужой воле.

— Ты знаешь, кто меня в горы погнал? — спросил он несколько удивлённо.

— Нет. Только догадываюсь. Но очень скоро мы это выясним, — решительно ответил я.

Айдарбек задумался. Он молчал долго, но я не торопил старого пастуха.

— Если я буду вам рассказывать, вы поможете? — спросил Айдарбек тихо.

Голос его звучал твёрдо, но я заметил в нём едва уловимые нотки мольбы. Мольбы о помощи от человека, совершенно отчаявшегося найти эту самую помощь.

Сагдиев с Уткиным молчали. Только поочередно переглянулись со мной, ожидая, что же я скажу дальше.

— Поможем, по мере сил и возможностей, — пообещал я.

Айдарбек снова сглотнул. Уставился на огонёк коптилки, завораживающе плясавший на бинте, что торчал из горлышка гильзы.

— Я живу в Кара-Тюбе, — начал Айдарбек тихо. — Это кишлак, на том берегу Пянджа. В горах он стоит. Давно живу. Раньше в горы ходил. Караваны по горам водил. Теперь уже старый стал. Там живу. Пасу овец. Много лет живу.

Старик осекся. Шмыгнул носом.

Видел я, как тяжело ему рассказывать, от того и не торопил.

Я достал фляжку. Протянул ему.

— Пить будешь, отец?

Старик кивнул, и Вася Уткин поспешил передать фляжку горцу.

Тот молча принял её. Припал к горлышку, опрокинул и сделал несколько глубоких глотков. Утёр большие губы, кивнул, вернул её. Потом поморщился от боли в ноге, устраиваясь на прежнем месте.

— Там у меня семья. Жена, сыновья со своими жёнами. Туда они и пришли.

— Кто? — не выдержал интриги Уткин. — Кто пришёл?

— Душманы, — повременив несколько мгновений, ответил Айдарбек. — Душманы пришли в кишлак.

Уткин слушал историю старика, словно ребёнок, с широко открытыми глазами. Скупые, но всё же прорывавшиеся наружу эмоции Айдарбека волновали его душу.

Сагдиев был внимателен и выглядел сосредоточенным, словно опер на допросе.

— А дальше? — спросил я.

— Они искали проводника. Говорили, что заплатят за работу, — продолжил Айдарбек. — Но они пришли с оружием. Поэтому все их боялись. Кто-то сказал им про меня. Беду от других хотел отвести. Тогда душманы заявились ко мне домой.

— Сколько их было? — кивнул я вопросительно. — Ты кого-нибудь из них запомнил?

— Их было... — Старик наморщил лоб, стараясь сообразить.

Видимо, был он неграмотным и плохо считал.

— Много. — Выдал он наконец. — Много их было. Все с автоматами. С пистолетами. Они прятали лица. Но одного я видел.

— Как он выглядел?

Старик приподнял подбородок. Задумавшись, быстро заморгал маленькими глазками.

— Немолодой, — хрипло ответил он. — Глаза у него злые — серые. Как неживые. И борода с седым пятном.

Я полез в нагрудный карман своего кителя. Достал трубочку фотографии и развернул её. Потом встал.

Взяв коптилку с плоского камня, приблизился к Айдарбеку.

— Это он? Похож?

Старик взял фото толстыми, грубыми от тяжёлой работы пальцами. Стал щуриться, пытаясь рассмотреть миниатюрный снимок.

— Я стар. Глаз меня подводит. Не вижу.

— Так, ясно, — я сунул карточку в карман.

Вернув свет на место, уселся там, где сидел.

— Что было дальше?

— Они предлагали заплатить, если поведу их в горы, — продолжил Айдарбек. — Тогда я сказал, что уже давно не хожу по горам. Что сюда, за Пяндж идти нельзя. Что тут пограничники шурави стерегут свою границу.

Старик вновь осекся. Голос его на миг дрогнул. Он прочистил горло.

— Тогда они пригрозили моей семье. Сказали, что убьют всех, если я не поведу их человека в горы.

Я молча покивал.

В пещере повисла тишина. Только звук капающей воды разбавлял эту кромешную немоту.

— А как так вышло, что вы упали в расщелину? — спросил наконец любопытный Уткин.

Старик уставился на него немного непонимающими глазами.

— Ну, как вы упали? Как ногу сломали? — Уткин указал на шину, сковывающую толстую голень старика.

— Я давно не хожу по горам, — понял его старик. — А горы такого не любят. Горы любят тех, кто всегда на тропе. Кто всегда высоко. Если долго не ходить — горы тебя позабудут. Тогда жди беды.

— Вон как... — протянул Вася, заворожённый таинственными словами старика.

Я же понимал, что он имел в виду.

Душманы пришли в пастуший кишлак, а Айдарбек осел в нём, потому что у него больше не было сил заниматься тяжёлым ремеслом проводника. Вот старик и сплоховал. Оступился на горной тропе.

Оставался другой вопрос: почему Карим сам вышел на нас? Почему он попросил у нас помощи, понимая риски? С одной стороны, я знаю, как он размышлял. Он думал, что просто не выберется с Бидо с раненым стариком на руках.

И всё же, я не мог поверить, что Карим, будучи профессионалом, пойдёт на такой глупый с виду шаг и выдаст себя. Вероятно, тут был какой-то расчёт.

Может, у него был план? Может, он решил воспользоваться случаем и их с Айдарбеком напускной беспомощностью, чтобы ослабить нашу бдительность? А ведь у него это вполне получилось. Никто из наряда не подозревал в Кариме лазутчика. Никто, кроме меня.

И именно поэтому Карим занервничал. Понял, что его раскусили. Понял, куда именно я отправился, и решил действовать.

Если бы всё это не вскрылось, Карим мог узнать многое: наш маршрут, в каком количестве наряды ходят на Бидо, как часто и насколько долго длится дозор. Вся эта информация вполне могла пригодиться ему в деле прокладки безопасного для диверсантов маршрута через горы.

Хитрый был этот гад. Этот Карим. Если, конечно, это его настоящее имя.

— Если этот гад — душман, — начал Сагдиев задумчиво. — То чего ж он сам нас стал просить о помощи? Я бы, если честно, сроду не подумал бы, что он вражина какая-то.

— Да разве ж я мог его мысли услышать? — пожал покатыми плечами старый горец. — Я сам думал, он прикажет спрятаться, чтоб вы прошли. А он вот как решил сделать.

— Саша, — вдруг шепнул мне Уткин.

Я приблизился, и тот чуть не на ухо спросил меня:

— А что ты ему за фотографию показал? Это кто на ней?

Не успел я ответить, как вдруг заговорил Айдарбек. Заговорил сам, своевольно, не принуждённый, как раньше, отвечать на наши вопросы:

— Значит, вы можете помочь?

Вася Уткин застыл с полуоткрытым ртом, уставившись на старика. Сагдиев молчал, поглядывая на меня и ожидая, что же я скажу.

— Можем, — кивнул я.

Айдарбек будто бы осел, опустил голову и плечи ещё ниже. Сплел руки на животе и принялся перебирать большими пальцами. Он думал. Думал и на что-то решался.

— Теперь, если я вернусь, они будут мстить, — прохрипел он в беспокойной задумчивости.

Потом снова замолчал. Никто не проронил больше ни слова. Не задал старику ни единого уточняющего вопроса. Все ждали, что же он ответит.

Старик решился:

— Мы были не одни, — проговорил он почти шёпотом. — Выше по склону есть и другие.

Глава 4

— Другие? — спросил я мрачно.

Айдарбек опасливо отвернулся, как бы не решаясь смотреть мне в глаза.

— Шли другими дорогами, — бросил он неуверенно.

Я вздохнул. Переглянулся с Уткиным и Сагдиевым.

— Ты можешь рассказать всё, — сказал я старику. — Не бойся их. Чем больше ты расскажешь, тем проще нам будет оказать помощь тебе.

Айдарбек снова сглотнул, но смолчал.

— Кто их ведёт? — спросил я. — У них тоже проводники? Из твоего кишлака?

— Они… Они мои сыновья, — проговорил старый горец неуверенно, а потом торопливо залепетал: — Расул и…

Старик снова помедлил, словно опасаясь говорить дальше. Однако выдохнул наконец:

— Джамиль.

Вдруг он поморщился, откинул голову и упёрся затылком в каменистую стену пещеры. Прошептал:

— Болит… Дай…

Старик потянулся к своей сумке, лежавшей в полуметре от него, под стеной.

— Там лекарство… Поможет…

Уткин встал, принялся копаться в сумке. Несколько раз показывал Айдарбеку какие-то мешочки, которые доставал оттуда. Горец отрицательно качал головой. Когда Уткин наконец достал, что надо, Айдарбек кивнул.

Тогда Вася полез в маленький мешочек из козьей шкурки и сунул туда пальцы.

— Тут… Тут семена какие-то…

— Дай посмотрю, — сказал я, протягивая Уткину руку.

Тяжело дышащий Айдарбек настороженно наблюдал за тем, как я принимаю из рук Васи мешочек.

Я сунул внутрь пальцы, достал на подушечках несколько зёрнышек.

— Ясно. Банг.

Сагдиев нахмурился. Видимо, услышал знакомое слово.

— Это че ещё такое? — спросил любопытный Вася.

— Банг. Дурман-трава, — пояснил я.

— Так это ж наркотик… — удивился Вася.

— Это поможет, — проговорил Айдарбек слабым голосом. — Но духи предков начнут шептать…

Значит, вот что принимал Айдарбек после того, как мы привели его в пещеру. Я подозревал нечто подобное. К тому же это объясняло его безучастное поведение во время нашей заварушки.

— Это изъять надо! — сказал Уткин, поочерёдно глядя то на меня, то на Сагдиева.

— Нет. Пусть принимает, — сказал я задумчиво. — Иначе до заставы не протянет.

Прикинув два и два, я сказал Айдарбеку, показав ему мешочек:

— Я дам тебе твой банг, Айдар, но сначала расскажи подробнее всё, что знаешь. Иначе с твоими голосами предков путного ничего уже не расскажешь.

Старик сделал брови домиком. Посмотрел на меня как-то жалобно, а потом пролепетал:

— Болит…

— Так. Ильяс, дай ему обезбол. Есть ещё?

— Пока да, — кивнул Сагдиев. — Анальгин.

— С его ранением это как мёртвому припарка. Давай по-фронтовому. Со спиртом. Так эффект будет получше.

— Это… как? По-фронтовому? — удивился Сагдиев.

— Дай таблетки и спирт из аптечки. Ложку ещё.

Сагдиев послушался. Он выдавил мне две таблетки анальгина из пластинки. Передал маленький тридцатимиллилитровый флакончик спирта, которым обычно обрабатывают раны.

Я аккуратно растолок таблетки камнями. Ссыпал порошок в алюминиевую ложку с заранее налитым туда спиртом. Потом добавил несколько капель воды из своей фляги.

При тусклом свете нашей коптилки я осмотрел получившуюся мутноватую жидкость. Встал, держа ложку. Подошёл к пастуху.

— Глотай разом. Скоро полегчает.

Старик жалобно глянул на меня. Потом на ложку. Открыл рот. Я залил обезболивающее ему в рот.

Старик проглотил, сморщился от горечи. Потом сплюнул неприятную на вкус слюну и тут же зашипел ещё и от боли в ноге.

— Вот. Запей, — предложил я ему фляжку.

Тот принял, сделал несколько жадных глотков. Тогда я вернулся на своё место.

— Теперь рассказывай.

Айдарбек чуть-чуть помедлил. Вздохнул и заговорил:

— Душманы пришли. Сказали, им нужны проводники. Я отказался. Но когда они сказали, что убьют всех — Расул вызвался идти. Расул мой первый сын. Он застал дни, когда я ещё по горам ходил. Расул со мной ходил, когда стал уже мужчиной. Он горы знает. Расул говорил душманам: я пойду вместо отца. Ну… ну они как узнали, что мы по горам ходили, забрали всех — и меня, и Расула, и Джамиля.

— А Джамиль? — спросил я. — Он тоже ходил по горам?

Чувствовал я, что старик юлил. Он упорно не хотел рассказывать нам о своём младшем сыне. Всячески избегал этой темы.

Горец не ответил сразу. Он сжал свои большие обветренные губы.

— Он пастух. Не ходил проводником. Но пас овец высоко-высоко в горах. Потому его тоже взяли.

Внезапно Айдарбек снова скривился от боли, даже скрипнул зубами.

— Можно банг?

— Можно, — я решил его не мучать лишними расспросами касательно сына. Видел, как тяжело даётся старому Айдарбеку наш разговор. Но всё равно спросил: — Но сначала расскажи, кто с ними пошёл? Ты видел тех душманов?

— Видел, — кивнул Айдарбек. — Только лица не видел. Они их закрыли. Один был длинный, как палка. Глаз у него недобрый, нечеловечий. Второй душман — маленький и крепкий, как пенёк. Второй…

Старик указал на свою винтовку «Мосина», стоящую у стены рядом с Сагдиевым. Докончил:

— С ружьём.

Мы переглянулись.

— Первый вооружён? — спросил я.

Айдарбек покачал головой.

— Не знаю. Я не видел. Но второй… У второго на ружье… — Он задумался. Снова сморщил лоб глубокими складками. — У него дурбин-назар.

— Что? — не понял Уткин. — Какой Назар?

— Дурбин-назар, — Айдарбек сделал руками жест, как бы показывая трубу или цилиндр.

— Трубка? — спросил я.

— Да, — тот покивал. — Труба.

— Оптический прицел, — проговорил я тихо. — Значит, среди них идёт снайпер.

— Плохо дело, — покачал головой Вася Уткин.

— А чего плохо-то? — возразил ему Сагдиев. — Там же Алим. У Алима с собой плетка. Если что — он любому снайперу сто очков вперёд выдаст.

— Если только, — я потёр слегка колючую от появлявшейся редкой щетины щёку, — их не захватят врасплох. Ладно.

Я поднялся, протянул Айдарбеку его сморщенный, словно лицо старика, мешочек.

— На тебе твой банг.

Старик торопливо принял его. Сунул пальцы внутрь, потом в рот. Стал быстро жевать зёрна. Потом почему-то уставился на Ильяса. Внезапно предложил и ему отведать своего дурмана.

Тот отмахнулся.

— Не, спасибо, отец, — сказал Сагдиев. — Я хоть и мусульманин, но не дурманщик. Жуй себе спокойно свой банг.

— Опаздывают, — буркнул мне Вася, когда увидел, как я смотрю на часы.

А между тем подходило уже два часа следующего дня.

Сегодня было ясно. Синее, безоблачное небо развернулось над горами. Солнце стояло высоко. Пекло оно так, что прозеваешь — получишь ожог. Тем не менее, стоило ему скрыться за каким-нибудь горным хребтом, температура тут же падала. Холодало.

Светило мерно плыло по небу. Под его лучами скалы отбрасывали чёрные, словно бы вырезанные ножом тени.

Воздух на хребтах, что были подальше, дрожал под палящим солнцем. Тут и там возникали миражи: то тень вдали, будто бы от вражеского снайпера, засевшего за валуном, то незнакомый силуэт путника, следующего прямо между скальных выступов.

Я стоял на улице, на тропе. Осматривал окрестности.

Дул ровный ветер. Пусть сегодня был он не сильным, не порывистым, но всё равно пронизывал до костей. А ещё — монотонно шумел в скалах и ущельях. Шум этот соседствовал с ровным шуршанием собственной крови, звучащей в ушах.

Сухой, разреженный воздух раздражал слизистую. Каждый вдох давался с усилием.

Я уже чувствовал лёгкую головную боль, которую, впрочем, сам себе приказал не замечать. К ней примешивалась сонливость.

Я понимал — это симптомы горной болезни, с которыми придётся бороться, чтобы оставаться бдительным.

— Да, запаздывают, — согласился я.

Вася Уткин, вернувшийся только что от лошадей, посмотрел вниз, в пропасть. Сказал:

— Если б на тридцать минут, ну на час, я бы ещё понял. Горы тут, всякое может случиться. Но они и правда долго уже.

Вася сглотнул, придерживая фуражку от ветра, чтоб не унесло.

— Что делать-то будем? Ждать?

Сагдиев выбрался из пещеры. Спросил:

— Воды принёс?

Вася сунул ему свою полную родниковой воды фляжку.

— Продезинфицировал?

— А то ж, — кивнул Уткин.

— Как там старик? — обернулся я к Ильясу.

К утру Айдарбеку стало хуже. Нога опухла, началась лихорадка. Если затянуть с помощью — может пойти гангрена. Ждать было нельзя.

— Бредит, — буркнул Сагдиев. — От анальгина отказывается. «Семечки» свои всё жуёт. Ну что там? Не видать наших-то?

Я ему не ответил. Прикрыл глаза рукой. Глянул вверх по тропе. Под сильным на такой высоте солнцем она казалась ослепительно белой.

— Ждать нельзя, — проговорил я тихо.

— Чего? — переспросил Вася, стараясь ловить каждое моё слово сквозь шум ветра.

— Значит, слушайте, как мы сделаем, — обернулся я к обоим пограничникам. — Вы возвращаетесь. Берёте лошадей, старика и езжайте на заставу. Ильяс, ты ж часто в горы ходил?

Ильяс, несмотря на то что выделялся он своим спокойствием и флегматичностью, граничащими иной раз с безразличием, удивлённо приподнял брови.

— Ходил. А ты, Саша? Ты что делать собрался?

— Ну вот и хорошо. Тогда доведёшь Васю с Айдарбеком до заставы. Как только до первой розетки дойдёшь, доложишь Тарану, что у нас тут творится.

Сагдиев нахмурился.

— А ты? — спросил Вася.

— На вот, — вместо ответа я протянул Уткину камешек-маяк. — Береги, как зеницу ока. Это важная улика. Передашь её начальнику. Сообщишь также, где остальные искать. Я тебе рассказывал. Запомнил?

Вася робко принял камушек. Покрутил его в толстых грязноватых пальцах. Буркнул:

— Запомнил.

— Ну и хорошо. А я вверх по тропе пойду, — сказал тогда я. — Найду наших. Сильно они запаздывают. Возможно, что-то случилось.

— Думаешь, нарвались ещё на кого из этих? — спросил Уткин, кивнув к пещере.

— Саша, — сказал вдруг Сагдиев строго, — я понимаю, ты у нас молодец, каких поискать. Но горы — дело другое. Ты тут первый раз ходишь. А одному, без помощи, в здешних местах тяжело. Давай все вместе пойдём. Пойду лошадей готовить к отбытию.

— Иди готовь, — согласился я. — Но вверх я пойду один.

Сагдиев, направившийся уже было к конскому укрытию, обернулся под удивлённым, ничего не понимающим взглядом Уткина.

— Нет, Саша. Это верная смерть.

— Если мы вместе пойдём — вот верная смерть. Как минимум для Айдарбека. Не выдержит он перехода, но если назад пойдёте сейчас, у него есть шанс дотянуть.

Сагдиев с Уткиным переглянулись.

— Тогда и ты пошли с нами назад, — выпятил грудь Уткин. — Втроем доберёмся до заставы. Тогда Таран к парням отправит группу на выручку.

— Группа может не успеть, — покачал я головой. — А мы втроем да ещё с раненым под боком станем лёгкой добычей, если вдруг что. Айдарбек быстро в седле ехать не сможет. Затормозит нас. Если с парнями беда — не успеем.

Пограничники молчали. Оба смотрели они на меня, не отрывая взглядов.

— Сашка… Куда ты, туда и я, — проговорил Уткин несколько нерешительно.

— Я знаю, Вася, — кивнул я. — Но сейчас случай другой. Если вы хотите помочь мне — сделайте, как я прошу. Возвращайтесь.

Вася Уткин сглотнул. Сагдиев, сжав губы, опустил взгляд. Потом снял фуражку, провёл пятернёй по тёмному ёжику своих коротко остриженных волос.

— А если ты не вернёшься? — спросил Ильяс Сагдиев, взглянув наконец на меня.

— Это Граница, Ильяс. Тут мы каждый день можем не вернуться, — я улыбнулся. — Вы должны бы уже попривыкнуть. Так что идите. От вас зависит, как скоро к нам помощь подоспеет.

Спустя два часа пути мой организм стал сильнее испытывать на себе всю тяжесть пребывания в высокогорных условиях. Теперь приходилось следить не только за окружающей обстановкой, но и за состоянием своим и Огонька.

Периодически я трогал шею жеребца, считал пульс его сердца. Лошади быстрее чувствуют гипоксию. Если сердце Огонька начнёт бешено биться, придётся останавливаться.

Кроме того, как только я отправился в путь, стал применять правило шестидесяти минут — каждый час спешиваться и некоторое время идти пешком, чтобы улучшить кровообращение в ногах.

В седле же я пытался синхронизировать своё дыхание с движением лошади — вдох, когда Огонёк заносил передние копыта, выдох — когда задние ноги отталкивались от камней. Через десять минут такого дыхания тело само дышало в такт, будто мы с жеребцом слились в одно единственное существо.

Хорошо помогала «поза чабана». Я ссутулился, перенёс вес тела на переднюю луку седла, чтобы упростить диафрагме её работу.

Я не смотрел на перевал, маячивший где-то выше. Только считал шаги Огонька: «Сорок три, сорок четыре…» Десантура научила — если думать о конце пути, горная болезнь съест тебя заживо.

Так мы с Огоньком и двигались по извилистым тропам всё выше и выше.

Первым доказательством того, что я был прав, и у наряда начались проблемы, стал звук выстрела, разнесшийся где-то в горах.

Громкий звук выстрела, казалось, отразился от самого неба и рассеялся по всем вершинам Бидо.

— Тпру… — лёгонько натянул я поводья. Прислушался.

Снова грянул выстрел. Звук его был странным, нехарактерным и непривычным моему уху — будто кто-то разбил толстое стекло кулаком. Звук не раскатился, а осел в скалах тяжёлым гулом, как будто гора вздохнула и замолчала.

Если работал снайпер, стреляли не из СВД. Может, из пулемёта? Но почему так редко и одиночными?

Грянуло снова, в третий раз. Теперь я обратил внимание на эхо. Постарался хоть как-то, хоть приблизительно оценить расстояние. Эхо почти не было.

Если брать во внимание погоду, можно было определить, что стреляли примерно на расстоянии от одного до четырёх километров от меня. Правда, сказать наверняка было сложно.

Тогда я решил не спешиваться. Пришпорил коня и повёл его дальше по тропе.

Она петляла. Мы с Огоньком прошли сквозь невысокое ущелье и вышли к пропасти, на новый серпантин. Всё это время звуки выстрелов сопровождали нас, повторяясь каждые несколько минут.

По открытому месту, где я мог легко стать мишенью для возможного стрелка, я не рискнул идти верхом.

Я спешился, накинул поводья Огонька на куст низкорослого можжевельника, выросшего в камнях чуть повыше тропы.

Взяв автомат, аккуратно пошёл к краю ущелья. Здесь оно заканчивалось. Начиналась пропасть, а тропа, бегущая под отвесной скалой, скрывалась от меня и заворачивала за неё.

Я прислушался. Стал внимательно наблюдать за горами, что выросли на той стороне пропасти. Стал ждать.

Хлопнуло снова. Я не заметил стрелка. Зато в следующий момент раздалась ответная очередь. Стреляли из АК.

— Наши, — прошептал я.

К сожалению, на тропе до самой скалы укрытий не было. Выйду — стану лёгкой мишенью. Конечно, при условии, что стрелок сможет заметить меня со своей позиции.

Тем не менее, за скалой началась перестрелка. Если раньше снайпер бил безнаказанно — а что это снайпер из группы лазутчиков, у меня не было сомнений, — то теперь ему отвечали.

Раздумывал я недолго. Стиснув автомат, короткими перебежками, пригнувшись, пошёл по тропе к скале.

Разреженный воздух быстро дал о себе знать. Буквально метров через сорок я стал чувствовать одышку. Принялся тщательнее контролировать дыхание.

Закончив очередную перебежку, я пошёл шагом, слушая окружение.

Перестрелка была весьма неспешной. Снайпер продолжал бить, а ответом ему всегда были вялые очереди или одиночные из автоматов Калашникова. Бойцы явно били наугад.

Через минуту я достиг скалы. Прижался к ней, переводя дыхание. Быстро помассировал виски, чтобы прогнать давящую боль из головы. Потом снова взял автомат, болтавшийся на моей груди. Стиснул его. Ринулся за скалу к первому попавшемуся укрытию — большому, но пологому камню, высившемуся у тропы прямо над пропастью.

Не рискуя приближаться к нему и опасаясь камнепада, я залёг за камнем. Стал осматриваться.

— С-с-с-ука… — протянул я, когда сумел рассмотреть остальную часть тропы, что скрывала от меня отвесная скала.

Нет, я не увидел стрелка. Перед моим взором открылась гораздо более ужасающая картина — трупы лошадей наряда, лежавшие на тропе или завалившиеся на пологий, рассыпчатый каменный склон, спускавшийся к ней.

— Вот падла, — прошептал я, шаря взглядом по горам, что протянулись на той стороне пропасти. — Где же ты, сукин сын?

Сомнений не было — снайпер застал наш наряд врасплох.

От автора:

________________

Рыжий, рыжий конопатый… убил СССР!

Ну а кто виноват, тот и спасать будет.

Хорошая скидка на первый том: https://author.today/work/442674

Глава 5

Когда выстрел грянул в очередной раз, я снова не заметил стрелка. Зато увидел, куда он целил.

Над тропой явно когда-то случился обвал. Скала там превратилась в одну сплошную и рыхлую осыпь из мелких камешков, земли и валунов.

Я видел, как пуля выбила из одного из валунов фонтанчик пыли. Всё потому, что за этими большими камнями укрылись пограничники.

С моей позиции я мог рассмотреть, как они спрятались за большими, словно зубы торчащими из осыпи валунами. Как Мартынов в ответ на выстрел вскинул автомат и выстрелил наугад через пропасть.

Я видел и Алима Канджиева. Он припал спиной к камню и сидел под ним, прижимая СВД и одновременно оберегая правую руку.

Радист Гамгадзе безуспешно работал с радиостанцией, спрятавшись за острым, похожим на клык валуном.

Однако я заметил вместе с троими пограничниками ещё двух человек. И как ни странно, они тоже прятались от снайперского огня. Один из незнакомцев сидел рядом с Мартыновым. Другой — с Гамгадзе.

Я быстро прикинул в уме два и два. Вероятно, пограничники наткнулись на вторую группу. Взяли её. Когда стали возвращаться с задержанными, попали под огонь снайперов.

Я посмотрел на застреленных лошадей. На тропе лежали два тела. Третьего не было. Вероятно, снайпер стрелял в лошадей, рассчитывая напугать, переполошить строй. Решил, что таким образом сэкономит патроны. Что погибающие лошади увлекут за собой пограничников прямо в пропасть. И, по всей видимости, одна из лошадей всё же сорвалась вниз.

После выстрела прошло не больше десяти секунд. Я засек время, стал ждать и наблюдать за тем, когда грянет новый.

Снайпер поставил пограничников в такие условия, что уже давно мог бы скрыться, но он этого не делал. Значит, преследовал какую-то определённую цель. Надо было понять, какую именно.

Стрелял снайпер не так часто, но достаточно для того, чтобы прижать наряд к земле и не дать ему скоординировать организованный отход в укрытие. Я стал ждать нового выстрела.

Он грянул по прошествии трёх минут. И я снова не заметил ни блика, ни дульной вспышки. Кто бы ни работал против нас — он был профи. Тщательно маскировался, а ещё постоянно менял позицию. Именно на это и тратил эти три минуты.

Некоторое время и три выстрела мне понадобилось, чтобы рассчитать максимально точный интервал между выстрелами.

А наш снайпер оказался педантом. Он стрелял почти точно каждые три минуты. Потом переползал, вероятно, на два-три метра. После смены позиции открывал огонь не сразу. Секунд пятнадцать наблюдал и целился. И всегда бил в одно и то же место — по камню, за которым прятались Мартынов и один из лазутчиков.

Но кто из них был его целью? Он вычислил и пытался убить командира? Или же целил в собственного товарища, не желая оставлять его нам?

Когда расчёт был закончен, я решил двигаться.

Прозвучал очередной хлопок. Мартынов с Гамгадзе в очередной раз открыли ответный огонь вслепую. Я стал действовать.

Поднявшись, я кинулся по тропе зигзагами, насколько позволяла её ширина. Делал два-три шага вправо, к пропасти, три-четыре влево, к скале. Двигался как мог быстро и пригибал голову, контролировал дыхание.

Снайпер наверняка уже заметил меня, и он не будет рисковать. А значит — выстрелит раньше.

— Саша?! — удивился Мартынов, когда увидел, как я бегу вверх по осыпающимся под ногами камням.

Лазутчик, сидевший рядом с ним, тоже глянул на меня. Я успел заметить его вытянутое, нетипично светлокожее для душмана лицо и солнцезащитные тёмные очки, за которыми тот прятал глаза. А потом прыгнул к ним за камень.

В этот раз между выстрелами не прошло и трёх минут. Когда я рухнул за укрытие и стал подтягивать ноги, хлопнуло.

Изумлённый Мартынов, наблюдавший за мной, аж вздрогнул. Потом, как по команде, задрал автомат над головой и дал в горы короткую очередь. Затем кинулся ко мне, топчась прямо по ногам лазутчика.

Пуля угодила в камни едва ли не в пяти сантиметрах от моего сапога, прежде чем Мартынов помог мне быстро вползти за широкий, но невысокий камень. Я даже почувствовал, как мелкая каменная крошка щёлкнула по голенищам.

— Сашка! — крикнул Мартынов, когда мы все втроём примастились за камнем, — ты тут каким боком?!

— Подкрепление подоспело, пляши, — сказал я, борясь с собственным дыханием, угнетённым разреженным воздухом.

— Мы ж вас оставили…

— Опаздываете, — хмыкнул я Мартынову, — не пришли к сроку. Я отправил остальных на заставу, а сам — к вам.

Мартынов нахмурился, но соображал он недолго. Придержав панаму, приподнял подбородок и оглянулся, как бы пытаясь пробить взглядом плотное тело камня.

— Ладно. У нас тут вон чё творится. Снайпер прижал, сука. Шли-шли нормально, от самого конца участка. Эта падла, видать, за нами наблюдала. Когда поняла, что мы вышли на открытое место — стала жать. Головы поднять не даёт!

Мартынов говорил быстро и отрывисто, при этом запыхивался и глубоко дышал, стараясь наполнить лёгкие воздухом.

Старший сержант грубо выругался матом, сухо сплюнул и добавил:

— По лошадям, падла, стрелял. Мы с Гамгадзе и пленными успели спешиться. А вот Алим — нет.

Я глянул на Канджиева. Тот молчал, но уставился на меня, придерживая свою руку.

— Упал? — спросил я Мартынова.

— Да. Под кобылу свою угодил. Сломал руку. Стрелять нормально не может. А этих… — он кивнул на притихшего рядом с собой лазутчика, — этих мы взяли…

— Про этих потом. Давай сейчас со снайпером решать.

— План есть, — кивнул Мартынов. — Кидаем дымовые шашки на тропу. Потом отходим по-пластунски под прикрытием дыма.

— Медленно, — покачал я головой, — да и ветер. Он меняется каждые две-три минуты — то туда, то сюда. Может случиться так, что без прикрытия останемся. Да и ползком — долго. До укрытия метров пятьдесят.

Лицо Мартынова ожесточилось. Он раздул ноздри и нервно выдохнул.

— А что ещё делать?! У тебя план получше есть?! Сидеть тут ждать?! Так долго не просидим!

— Атаковать, — сказал я, решительно заглянув старшему сержанту в глаза.

Взгляд его на миг сделался удивлённым. Он вскинул белесые, едва заметные брови.

— Как? Как атаковать? Мы с Алимом пытались высмотреть, где этот гад засел. Ничерта не выходит! Он, сука, хитрый как шакал.

Снова грянул выстрел. Все втроём мы пригнули головы.

Гамгадзе снова дал короткую очередь в ответ. Мартынов стрелять не стал. Вместо этого сказал:

— Связи нету! Мёртвая зона! А это тебе явно не душманский снайпер-самоучка. Этот дело своё знает!

Я задумался на несколько мгновений. Подался вперёд, глянул на лазутчика.

Встретился с ним взглядом. Сквозь тёмные линзы его очков совершенно не просматривались глаза. Его угловатое, вытянутое лицо и правда показалось мне каким-то «нечеловечьим», как бы выразился старик Айдарбек. Будто бы сквозь эти линзы смотрело на меня не живое существо, а какое-то устройство, в голове которого только схемы да лампочки.

— По-русски говоришь? — спросил я у него строго.

— Говорю, — отрывисто ответил тот.

У него был сипловатый монотонный голос.

Я смог рассмотреть одежду незнакомца. Он носил объёмный тёмно-коричневый чапан, подпоясанный плетёным кушаком, серый паколь и шерстяные шаровары. Ну, типичный пастух, ничего не скажешь. Вернее, он был бы типичным, если бы не очки, что так сильно портили образ.

— Ну и хорошо. Тогда снимай свой халат, — приказал ему я.

— Что? Зачем? — удивился Мартынов.

— Нет времени, — бросил я быстро, хватая лазутчика за рукав, — стягивай с него чапан. Я высчитал интервалы между выстрелами. Знаю, что сделать, чтобы застать его врасплох.

Лицо Мартынова вытянулось от изумления, а мужчина в очках ничего не сказал. Казалось, он даже не очень сопротивлялся, когда мы стали суетиться, стягивая с него халат прямо за камнем.

— Алим! — крикнул я Канджиеву.

Тот уже наблюдал за нами, но всё равно отозвался:

— А!

— Стрелять сможешь? Левой сможешь?

Алим нахмурился. Отнял винтовку от груди. Я заметил, как на его угловатом, квадратном лице заиграли желваки.

— Если надо — смогу, — сказал Канджиев решительно.

***

Зубаир залёг между камней. Устроил тут же свою винтовку «Мосина», снабжённую советским прицелом ПУ. Смахнул какую-то мошку, усевшуюся на грязноватую ткань, которой снайпер обернул длинный ствол винтовки. Потом тихо шепнул таскавшемуся рядом с ним пастуху Джамилю:

— Патроны.

Юноша дёрнулся, словно от удара, но не проронил ни звука. Его пальцы судорожно сжали матерчатую сумку, будто в ней лежало нечто большее, чем просто патроны. Он вытащил несколько патронов, пригнулся ниже и протянул их снайперу — небрежно, с каким-то странным озлоблением, как будто хотел швырнуть, но не посмел.

— Ты ненавидишь шурави сильнее, чем боишься меня. Это хорошо, — тихим, шипящим голосом проговорил снайпер.

Джамиль не ответил. Только стиснул зубы, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то звериное — не страх, не покорность, а та самая старая, глухая ярость, из-за которой он и покорился этому чужаку. Из-за которой так легко согласился вести его в горы.

Молчун медленно и по привычке аккуратно отвёл затвор оружия. Пусть эта винтовка мало что для него значила, и использовал он её только для конспирации, чтобы походить на местного охотника, снайпер всё равно относился к ней бережно. Он привык с уважением обходиться с любым оружием, что оказывалось у него в руках.

Зубаир медленно сунул патроны в карман, достал единственный и вложил его в окно ствольной коробки.

Не успел он дослать патрон, как увидел за камнями, на той стороне пропасти, странное капашение пограничников. Что-то показалось из-за того валуна, где скрывался от него Марджара.

Марджара — радист в отряде Тарика Хана — никогда не нравился Зубаиру. Пусть и был он отличным профессионалом в технике, но Молчун считал его откровенно слабым бойцом. Слабым звеном в их цепи.

А рвётся всегда там, где слабо.

Так вышло и в этот раз, когда Марджара попался шурави. Теперь Молчуну пришлось, как это бывало много раз до этого, «прибираться» за радистом. Вот только «мусором» теперь был сам Марджара.

Зубаир знал — Марджара хитер. Он не станет терпеть пыток в плену. Не станет упираться и выдаст сразу всё, чтобы обезопасить себя. И тем не менее, Зубаир понимал, почему Тарик Хан взял его с собой. Слишком талантлив был этот Марджара в своём деле. Талантлив настолько, что майор согласился идти на риск.

Доля секунды потребовалась Молчуну, чтобы даже с такого расстояния распознать выглянувшую из-за камня, ссутулившуюся спину Марджары. Распознать его неверное, неловкое движение, который тот совершил, должно быть, потому, что за укрытием появился третий человек — пограничник, взявшийся не пойми откуда. Упускать такой момент было нельзя. Счёт шёл на секунды.

Молчун быстро вернул затвор на место. Несколько быстрее, чем привык. Быстро припал к прицелу винтовки. Несколько быстрее, чем привык. Быстрее, чем привык, навёл метку на цель. А потом выстрелил. Выстрелил небрежно. Не так, как он привык стрелять.

И всё равно попал.

А потом очень удивился, когда пуля разорвала ткань халата, и из дыры посыпалась каменная крошка.

Глава 6

— Ай! Сука! — крикнул Мартынов, втягивая набитый камнями кафтан, который только что прострелила снайперская пуля, за валун.

Я тем временем залёг слева, наблюдая за горами, протянувшимися через пропасть. Через бинокль, который я взял у Мартынова, увидел, как между скал мимолётно блеснуло. Он выдал свою позицию. Как я и ожидал — поторопился.

Снайпер был крайне педантичен. Он вёл огонь почти через равные промежутки времени. Каждая смена позиции, каждый акт заряжания винтовки — всё для такого человека было определённым, выверенным ритуалом, который он очень не любил нарушать. Единственным вариантом одолеть такого профи было использовать его привычки против него же. Надавить, заставить действовать быстрее, чем он привык. Так я и сделал.

Конечно, пришлось немного рискнуть — я не знал наверняка, станет ли он стрелять именно в своего. Но в конце концов моя догадка оказалась правдой: он хотел достать товарища, оказавшегося в нашем плену.

Снайпер всегда стрелял из такого положения, чтобы скрыть возможный блик от окуляров своего прицела. Теперь он поторопился.

— Алим?! — крикнул я, торопливо поднимаясь и глядя на нашего снайпера.

Канджиев был уже на позиции. Он лежал за камнем. Стрелял с левой руки. Представляю, какую боль ему пришлось сейчас испытывать, чтобы устроиться на стрелковой позиции правильно. Тем не менее Канджиев готовился стрелять. И внимательно следил за горами.

— Видел?! — крикнул я. — Да!

В следующий момент грянул выстрел СВД. Один-единственный выстрел. Он раскатился по горам, хлёстким эхом отразился от них, поднялся к небу.

Я припал к биноклю. Увидел, как над позицией снайпера хлопнула пуля. Как подняла она едва заметный фонтанчик пыли из небольшого валуна, на котором лежала не слишком выдающаяся, но большая плита породы, окружённая рыхлой землёй — результат когда-то прошедшей там сели.

— Куда он стреляет?! — крикнул Мартынов, сидевший за камнем. — Снайпер же ниже!

Даже лазутчик в очках, который вёл себя почти безучастно, повернулся и припал к камню руками, задрал голову, наблюдая за всем происходящим.

— Тихо, — сказал я напряжённо. — Ждём.

Не прошло и трёх секунд, как камень, по которому стрелял Алим, раскололся. Осколки его принялись падать вниз, задевая другие камни. Плита, не меньше четырёх метров в ширину, соскользнула, но не упала. Зато валуны, что её поддерживали, потеряли устойчивость, и один за другим «высыпались» из склона и с грохотом принялись катиться вниз, сталкиваясь с другими, выбивая из тела горы третьи.

Редкий, но сильный камнепад обрушился вниз, туда, где была позиция вражеского снайпера.

На площадку за приподнятыми скалами, где он засел, стали падать большие камни. Они рушили всё на своём пути — ломали гребни, сбивали острые пики каменистых скал.

Было непонятно — усилится ли лавина или же всё окончится этой и без того страшной «бомбардировкой» камнями.

Мартынов уставился вверх, на это жуткое зрелище, показывающее нам во всей красе всю силу природы. Он даже стянул панаму с головы. Лазутчик в растерянности поджал губы, обнажая сжатые зубы.

Камни грохотали. Грохотали и падали вниз с гулом, который мог по силе поспорить со звуком выстрела из любого стрелкового оружия.

Я наблюдал, как каменные глыбы накрывали позицию снайпера. Как поднимали там облака жёлто-серой пыли.

***

Молчун понял, что его заманивают в ловушку почти сразу, как выстрелил.

Ещё чуть больше секунды он наблюдал в оптический прицел за тем, как поддельную «спину» Марджары затягивают за камень.

Тогда Зубаир осознал, что совершил какую-то ошибку. Какую? Сейчас снайпер не мог этого понять. Знал он только одно — нужно затаиться как можно скорее. Что же приготовили для него советские пограничники? Эти шурави?

Молчун вынужденно стал делать то, чего не любил больше всего на свете — торопиться.

Обычно он медленно, оберегая прицел, втягивал винтовку под себя и принимался переползать в другое место. Теперь же он стиснул цевьё и рукоять винтовки, быстро перекатился на спину, вскинул «Мосинку» через себя и быстро уложил её вдоль тела.

— Лежать. Быстро, — бросил он Джамилю.

Молодой мужчина, присевший и сгорбившийся за камнем, тут же подчинился и распластался на земле.

Зубаир собирался затихнуть. Притвориться, что его здесь уже нет. Что он, согласно собственному порядку действий, уже движется на другую позицию. Он быстро понял, что каким-то чудом пограничники выявили его порядок. А значит, теперь его следовало нарушить, чтобы снова сбить их с толку. Но сначала — залечь. Дать им иллюзию того, что они в безопасности. Что Зубаир ушёл.

Не мог он знать, что его торопливая работа с винтовкой выдала его. Что окуляр блеснул, отразив прямые, сильные лучи солнца.

Не прошло и десяти ударов сердца с момента выстрела, как он увидел над собой, под каменистым козырьком, нависшим над ним метрах в шести, облачко пыли. Это была пуля. Спустя долю секунды до него донесся хлёсткий и сухой звук выстрела из СВД.

А потом началось.

Несколько мгновений Зубаир, как заворожённый, наблюдал за медленно начинавшимся, нараставшим, словно снежный ком, камнепадом. Когда первые, ещё не такие большие камни стали падать на козью тропу, по которой они с Джамилем двигались, Зубаир понял, что произошло.

Его перехитрили.

Снайпер вскочил на ноги, быстро бросил мальчишке: — За мной!

Тот тоже изумлённо уставился наверх, стискивая мешок с патронами и припасами.

Когда большой валун сорвался из-под плиты-козырька, а сама она съехала немного ниже, когда земля под ней принялась осыпаться и по-настоящему большие камни сдвинулись с места и стали падать вниз, они побежали.

Побежали, невзирая на возможный огонь снайпера с позиции пограничников.

— Бегом! За мной! — кричал Зубаир, когда всё вокруг наполнилось страшным грохотом камнепада, а воздух загустел от пыли. — Бегом!

Они понеслись по тропе, уходя от обвала. Не успели пробежать и десяти метров, как камни завалили предыдущую стрелковую позицию снайпера.

Камнепад не успокаивался. Грозил он в любую минуту накрыть и их с Джамилем. Однако Зубаир уже понял — они обгоняют камни. Ещё несколько шагов, ещё несколько метров, и они смогут выйти из опасной зоны.

— А-а-а-г-х-р! — вдруг услышал Молчун сквозь шум камней.

На бегу, сжимая винтовку, он обернулся. Глянул на Джамиля, под ноги которому рухнул очередной камень. Потом подпрыгнул, отскочил от тропы и полетел прямиком в пропасть.

Молодой пастух не удержался на ногах и упал навзничь. Вскрикнул: — Помоги!

Зубаир колебался недолго. Пастух нужен был ему, чтобы и дальше действовать в этих горах.

Тогда снайпер бросился к нему.

— Вставай, — сухо сказал он Джамилю, хватая того за рукав. — Вставай. Пошли.

Мальчишка неловко поднялся. Зубаир стал толкать его в спину, видя, что ещё немного — и их накроет и на этом участке тропы.

Джамиль побежал на своих, все еще непослушных после падения ногах. Зубаир последовал за ним.

Ещё не меньше минуты они спасались от камней, пока наконец от гула камнепада не осталось одно только эхо, быстро рассеявшееся в горах.

Когда они остановились, Джамиль упал на тропу, переводя дыхание. Зубаир присел почти у края, за камнем. Стал наблюдать за той стороной пропасти.

Здесь позиция для стрельбы никуда не годилась. Пограничная тропа уходила в ущелье и заворачивала, скрывалась с глаз.

Зубаир знал, что дальше она снова шла по краю пропасти, но расстояние и ветер в тех местах исключали любую возможность прицельной стрельбы. Нужно было действовать иначе.

Однако снайпер чувствовал нечто, что раньше ему почти не приходилось испытывать — досаду, неприятный скрежет уязвлённой гордости. Уязвлённой от того, что его переиграли в собственной игре. По собственным же правилам.

Нет, опытному стрелку и раньше приходилось терпеть неудачи. Отступать под массированным огнём или перед превосходящими силами противника. Но такие «поражения» всегда переносились им просто.

Но если игра шла по его правилам — он всегда выходил безоговорочным победителем.

Никогда в жизни Зубаир не думал, что кто-то будет способен перехитрить его. Переиграть в снайперской дуэли. Неприятное чувство — желание мести, желание отыграть своё, которое обычно чуждо было эмоционально стабильному и холодному человеку, оказалось не так-то просто подавить. Даже больше — практически невозможно.

«Как эти сосунки умудрились перехитрить меня? — крутилось у него в голове. — Эти срочники. Эти полудети могут разве что за родину умирать. Но не тягаться со мной».

Зубаиру даже пришлось напрячь волю, чтобы отбросить нахлынувшие самокопания: как я мог ошибиться? Как мог пойти у них на поводу? Зачем выстрелил? Ведь цель казалась слишком лёгкой. Неоправданно лёгкой.

— Ты… ты спас меня, — глубоко дыша и валяясь на спине, пролепетал Джамиль.

Зубаир на него не посмотрел, продолжая наблюдать за той стороной. Только сказал: — Ты знаешь, как перейти через пропасть?

Мальчишка тяжело уселся на задницу. Выдохнул, утирая пыльное лицо. — Да. Брат говорил мне, что… — Хорошо, — перебил его Молчун. — Тогда пойдём. Мне нужно закончить моё дело.

***

— Возможно, сукин сын не сдох, — проговорил Мартынов, выглядывая из-за камня и рассматривая то, как в горах, через пропасть, рассеивается пыль. — Мог уйти, да, — согласился я, поднимаясь из-за камня. — Но мог и погибнуть. Как минимум — он потерял преимущество.

Когда начался камнепад, я заметил в бинокль, как вражеский снайпер и его проводник отступают по тропе, стараясь спастись от камнепада.

К сожалению, пыль быстро застила всё на той стороне, и сложно было сказать наверняка — погиб ли снайпер.

Ясно одно — нам нужно оставаться начеку.

Алим Канджиев с трудом и помощью захваченного пограничниками Расула поднялся на ноги. При этом винтовку он бросил на земле, не в силах поднять её одной рукой.

— Алим! — бросил ему я. — Ты молодец! Отлично придумал с камнепадом!

Канджиев глянул на меня и едва заметно улыбнулся, но тут же подавил улыбку. — Да ладно. Я б всё равно в него не попал. Не видел. Только заметил блик и всё. — И всё равно додумался, куда стрелять надо. Как рука?

Канджиев махнул здоровой рукой. — Жить буду.

Мартынов переглянулся с молчаливым задержанным лазутчиком. — Сашка, а ты как понял, что снайпер будет в своего стрелять? — Ну, — я отряхнулся от пыли, — либо ты, либо этот очкастый. Да только на тебе бушлат казённый. Портить было жалко.

Мартынов удивлённо уставился на меня. А потом нервно рассмеялся, даже хлопнул задержанного лазутчика по плечу. Тот не дрогнул ни единой мышцей на лице. Только обернулся и поднял взгляд на старшего сержанта.

— Ну даёшь, Сашка, — смеялся Мартынов. — Ну даёшь! Вот же придумал, а? — Ну! — отозвался Гамгадзе, запаковывая радиостанцию в сумку. — Если б не ты, генацвале, чёрт его знает, сколько бы нам тут сидеть пришлось! Ох, ёлки-палки!

Гамгадзе кинулся к Канджиеву, который вдруг не выдержал боли. Ноги снайпера подкосились, и тот сполз спиной по камню. Радист принялся торопливо доставать аптечку и перевязочный пакет. Стал заниматься рукой Алима.

— Давай помогу, — предложил Расул тихо.

— Знать бы ещё, сдох этот сукин сын или нет, — пробурчал Мартынов, возвращая панаму на голову. — Что б не было у нас проблем дальше, по пути.

— Держи так. Ага, — сказал Гамгадзе Расулу и встал, чтобы поискать, из чего сделать Алиму шину на руку. Потом крикнул нам: — Лучше б сдох! Он, падла такая, мою Платвичку застрелил! А очень мне, понимаешь, лошадь эта нравилась! Умная была! Добрая. Жалко её!

— Зубаира так просто не убить, — внезапно для всех подал голос пленный лазутчик.

Мы с Мартыновым, стоя над ним, глянули на всё ещё сидевшего под камнем задержанного.

Тот медленно поднял голову. Посмотрел на меня сквозь свои тёмные очки. — Он высокий профессионал. Обучение проходил у американских советников ещё до войны, — сказал лазутчик в очках.

— Хайло своё брехливое закрой, — пробурчал ему Мартынов. — Говорить на заставе будешь. И то, когда тебе разрешат, вражина. А до того — молчи в тряпочку.

Мартынов пнул полный камней халат лазутчика, мешком лежащий рядом. — Вытряхивай и одевайся. Не хватало, что б ты ночью ещё пневмонию на холоде подхватил и сдох. Зря из-за тебя что ли шкуру подставляли? А мы теперь пешие. Нам дорога долгая предстоит.

Мы двигались пешими по ущелью, где я оставил Огонька. На единственную лошадь, оставшуюся у наряда, усадили Алима.

Лазутчик шёл первым, под конвоем Мартынова. А вот Расула под конвоем вести не стали. Даже рук ему не связали. Он свободно шёл за моей спиной, перед Гамгадзе.

— Вот значит как. Передатчики раскладывают, — задумчиво пробурчал Мартынов, когда я рассказал ему всё, что произошло после того, как они отправились дальше по тропе и оставили нас у пещеры.

При слове «передатчики» лазутчик замедлил шаг. Едва заметно повернул голову.

Мартынов рассказал мне, что при нём не было оружия и никаких документов. Что назвался он капитаном Надимом Хусейном. Однако подробностей о себе выдавать не спешил. Сказал, раз уж взяли, говорить будет только с начальством. Нам — ни слова больше о себе не проронит.

Мартынов и не настаивал. Лазутчик был спокойным, и, казалось, даже не думал сопротивляться.

— Значит, ты остальных отправил на заставу, — сказал Мартынов. — А тот, молодой пастух, который вовсе и не пастух — он всё? Помер? — Попытался убить нас, но погиб сам, — кивнул я. — В пропасть упал. — Вот падла такая, — плюнул Мартынов и толкнул в плечо Надима. — Ну ничего, сука очкастая. Ты нам всё расскажешь — и зачем вам эти камни-маяки, и кто твои дружки будут.

Надим пошатнулся на ногах, но даже не обернулся.

— Кстати, я тебе рассказывал, как мы этих двоих взяли? — хмыкнул Мартынов недобро.

— Да когда бы?

Он вздохнул, наполняя лёгкие разрежённым воздухом. Начал: — Идём мы, значит, дозором. Идём спокойно. Всё нормально, никаких проблем. И тут на тебе! Выпрыгивает дед какой-то из ущелья, что справа от тропы протянулось. Руками машет.

Ну мы, значит, все опешили, за автоматы похватались. А дед и кричит: — Стойте! Не стреляйте! У меня тут дух! Гамгадзе ему: че? Какой дух? А Алим: так от него козами воняет. Я отсюда чую. Вот тебе и дух! Старик тогда тюбетейку стянул, сорвал бороду, ну мы — хоть стой, хоть падай. Хорошо — в седлах были. Никакой это не старик оказался. Расул, вон.

Мартынов кивнул назад, туда, где шёл старший сын Айдарбека. — Ну он нам и говорит, — продолжал старший сержант, — я, мол, заметил вас ещё на той стороне ущелья. Увидел, как идёте. Ну вот и завёл врага, которого вёл в горы, в низину, между скал. А потом сбежал от него.

Мартынов сдержанно улыбнулся и продолжил: — Ну и повёл нас Расул к нему, к нарушителю этому. Мы его и взяли. Так что — Расул молодец. Единственное, вот что мне сказал: я вам его помог схватить, а вы, взамен, пришлите кого-нибудь, чтоб с этой бандой душманов разобраться, кто моей семье угрожает. А я ему — не боись, боец. Начальник заставы у нас умный. Придумает, как тебе помочь.

Я обернулся. Глянул на Расула, который молча шёл в середине цепочки. Вот он был похож на своего отца. Парень был молодым, однако возраст пастуха определить сложно. Слишком сильно горы и тяжёлые условия жизни старят людей. Ему одновременно можно было дать и тридцать лет, и тридцать пять, и сорок.

Как и у отца, у Расула было кругловатое, смуглое и плоское лицо с маленькими глазами. Он носил короткие чёрные волосы и короткую же редковатую бороду.

Одевался похожим образом, как и лазутчик — в чапан с шароварами, только на голове носил войлочную тюбетейку с заковыристым узором.

— А я тогда ещё спросил его, — вклинился Гамгадзе, слушавший наш разговор, — для чего тебе борода? Для чего морду сажей натёр? От кого маскируешься? А что ты мне сказал? А? Что сказал, Расул, генацвале?

— Чтоб за деда сойти, — протянул Расул немного мычащим, низковатым голосом. — Чтоб не узнали.

Пограничники кратко, но звонко и немного нервно рассмеялись. — Кто не узнал? Козлы горные? — сквозь смех спросил Мартынов.

Внезапно развеселившиеся пограничники замолчали. Всё потому, что заговорил Надим Хусейн. — Зубаир не умер. И вас так просто не оставит.

Мартынов даже остановил шаг. Я нахмурился, поправил ремень автомата на плече. Остальные парни тоже остановились. Алим натянул поводья, заставив Огонька застыть на месте.

— Он… — начал было лазутчик, но Мартынов прервал его. — Че ещё за Зубаир? Ты че несёшь? Тебе что сказали, падла? — разозлился старший сержант. — Помалкивать тебе сказали! Вот что! Говорить будешь, когда спросят! — Тихо ты, Витя, — осадил я старшего сержанта. — Он про снайпера. — Саша! Да он же за одно с этой сукой снайперской! — Пусть говорит. Тихо, — я положил руку на плечо обернувшемуся ко мне Мартынову. — Наплетёт! — ответил тот. — Витя, не надо.

Мартынов не выдержал моего пристального взгляда, отвел глаза. — Ладно, шпиён недоделанный. Че ты сказать хотел? — обратился он к Хусейну.

Тот повернулся к нам, держа связанные руки низко опущенными. Смотрел он внимательно, и из-за очков казалось — совершенно не моргал. — Он вас не оставит. Станет охотиться на вас. Убивать одного за другим, — монотонным, спокойным тоном проговорил лазутчик. — А ты только и рад, да? — кивнул ему Мартынов задиристо. — Нет, — Хусейн покачал головой. — Потому что первым он убьёт именно меня. Не допустит, чтобы вы доставили меня на заставу.

Я вышел вперёд Мартынова, заглянул ему в глаза. — Поверю, — сказал я холодно. — У тебя, как я понял, предложение какое-то имеется? — Имеется, — Хусейн кивнул. — Я слушаю. — Я знаю, как его остановить, молодой шурави. Знаю и помогу.

Глава 7

Мартынов смерлил взглядом Хусейна. Остальные пограничники и Расул не проронили ни слова. Изумленные словами загадочного капитана, они просто нахмурившись уставились на него.

— И как же ты нам поможешь? — спросил я холодно.

Несмотря на то, что Хусейн действительно имел определенный мотив против своего товарища, я не доверял ему. Недоверял исключительно по причине моей природной подозрительности. Привычки во всем видеть подвох. Тем не менее, я решил выслушать этого человека. Как ни крути, а мне было любопытно, что же он хочет нам сказать.

— Я служу с этим человеком очень давно, — проговорил Хусейн монотонным, словно азбука Морзе, голосом. — Знаю, как он думает. Знаю все его привычки, которые он возвел в статус ритуальных. Врагам Зубаир может казаться непредсказуемым. Но если ты его долго знаешь — поймешь, как против него действовать.

Как ни странно, но Хусейн удивительно чисто говорил на русском языке. Он правильно расставлял ударения, не глотал слова, грамотно строил предложения. Если бы не едва заметный акцент, можно было бы подумать, что этот человек с рождения говорит на русском языке.

— Неубедительно, — покачал я головой.

Хусейн никак не отреагировал на мои слова. Ни единой мышцы на его худощавом, вытянутом лице не дрогнуло. Губы со слегка опущенными уголками ни на миллиметр не изменили своего положения.

— Он нам зубы заговаривает, — зло бросил Мартынов, — пока мы тут стоим да трындим, этот хрен с винтовкой уже нам новую ловушку готовит!

А потом Хусейн заговорил вновь:

— Вы совершенно правы, старший сержант Мартынов.

Витя Мартынов неприязненно искривил губы. Посмотрел на Хусейна с немым укором в глазах.

— Он уже готовит новую ловушку, — продолжал Хусейн. — И медлить нам нельзя. Но все же, я скажу вам одну вещь: хорошо знать Зубаира Малчуна, еще не значит победить его. Я победить его не смогу.

Хусейн кивнул на меня.

— А вот у вас, сержант, есть такая возможность. Один раз вы уже разгадали его план и смогли отпугнуть. С моими знаниями, вашими умениями, — Хусейн повел взглядом, казавшимся отсутствующим из-за его темных очков, по остальным пограничникам, — и вашими товарищами, мы способны избавиться от этого опасного врага.

— Он твой товарищ, — сказал вдруг Алим с седла, а потом придержал забеспокоившегося Огонька. — Если он убьет всех нас, то ты можешь свободно уйти. Сбежать с гор. И мне кажется, в таком случае этот твой Зубаир тебе же и поможет.

— А ведь верно, — кивнул Мартынов. — Зачем тебе валить своего, если гораздо логичнее будет нас переубивать?

Хусейн вздохнул.

— У нас с Зубаиром довольно сложные отношения. Понимаете ли, мы с ним оба начинали как… — Хусейн снял очки. Его глаза оказались большими, больше, чем я ожидал. А еще очень карими, словно бы собачьими, — как снайперы. Да только я не выдержал подготовки. И получил другую специальность. Я специалист по связи. Радист.

Вот теперь безэмоциональное лицо Хусейна изменилось: я заметил, как уголки его губ едва заметно дернулись.

— И с этого момента Зубаир считает меня… Как это по-русски говорят? Слабым звеном…

Мы с Мартыновым переглянулись.

— И для него достаточно, что я открыл вам свое имя, звание и позывной. Для него это уже предательство, — продолжал Хусейн. — Потому обратной дороги у меня нет.

— А я ему верю, — вдруг подал голос Гамгадзе.

Все обернулись к нему, стоящему за плечом Расула.

— Это как это… доверяешь? — спросил Мартынов с укором.

— Ну… — Гамгадзе помялся. — Ведь этот снайперский сукин сын хотел его… — Он кивнул на Хусейна, — пристрелить. Все это видели. Видели, как он без всяких колебаний открыл огонь по его халату, набитому камнями. А мне, понимаешь ли, на месте этого, в очках, очень неприятно стало бы, знай я, что меня собственный товарищ готов укокошить.

— Складно мелишь, — скривил губы Мартынов, обращаясь к Хусейну.

Сержант поправил ремень автомата на плече, сунул большие пальцы за армейский ремень и приблизился к Хусейну.

— Да только кажется мне, что ты свистишь. У наших-то тебя тюрьма ожидает. А может быть, и пуля! И я бы очень обрадовался второму исходу.

Хусейн в первый раз с момента, как я его увидел, улыбнулся. И снова казалось, единственным на его лице, что могло двигаться и хоть как-то показывать эмоции радиста, были губы. Вернее, их уголки. Они слегка поднялись. Глаза остались холодными и внимательными.

— Все зависит от того, как договориться, — загадочно сказал Хусейн. — А договариваться я умею, товарищ старший сержант.

Мартынов насупился. Сплюнул.

— Какой я тебе товарищ?

Он было попер грудью на Хусейна, но я быстро оказался перед Витей, уперся ему рукой в плечо.

— Витя, тихо. Нечего тратить на это время.

— Ты что, Сашка? — с подозрением глянул он мне в глаза, — веришь этому?

— Нет. Не верю, — я покачал головой. Потом обернулся, глянул в холодные глаза Хусейна. — Но я думаю, он может быть нам полезен.

— Если не заведет в ловушку, — возразил Мартынов.

— Уверяю вас, — слегка поклонился Хусейн, — от того, сможем ли мы одолеть Зубаира сегодня, моя жизнь зависит не меньше вашей.

Мартынов ничего ему не сказал. Только отвернулся.

— Так что? Работаем вместе? — Хусейн показал мне связанные руки. — Если не сложно, освободите. Мне уже запястья натерло.

— Обойдешься, — сказал я холодно. — Рот-то тебе никто не закрывает. А чтобы рассказать нам об этом Зубаире Молчуне, руки тебе не понадобятся.

Старый веревочный мост через обвал в тропе раскачивался на ветру. Мы уже миновали ту самую пещеру, в которой на нас напал Карим. Там у нас был небольшой привал. Потом пошли дальше.

По пути я снова спустился в расщелину, из которой мы вытащили Айдарбека. Забрал оттуда мешок с камнями-маяками.

Некоторое время пограничники рассматривали интересную находку. Мартынов даже попытался выспросить у Хусейна, для чего предназначены эти странные устройства.

— Я расскажу, — ответил ему радист, — но только вашему начальству.

Тогда мы приторочили мешок к седлу Огонька и двинулись дальше.

Когда достигли старого моста, по которому наряды переходили этот обвал, солнце уже клонилось к закату.

— Зараза, — сплюнул Мартынов. Потом стал осматриваться. — Терпеть не могу эту переправу.

— По одному пойдем, как верхом? — спросил Гамгадзе неуверенно.

Когда-то в этих местах случился камнепад. Каменные глыбы обрушили тропу, и тогда пограничники соорудили в этих местах переправу.

Стояла она здесь уже не знаю сколько лет. Таран все порывался обновить ее, да руки не доходили. Потому нарядам и приходилось переходить здесь пропасть.

Несмотря на печальный внешний вид, мост все еще оставался проходимым. Мог выдержать всадника на коне, ну или наряд пограничников. Правда, если пешком, то больше чем втроем по нему ходить все равно опасались.

Хусейн, снявший свои очки, щурился от солнца. Осматривался, придерживая свой паколь от ветра.

— Ну давайте, как всегда. По трое пойдем, — сказал Мартынов и обернулся к Алиму, — Алим! Ты конный! Последним пойдешь!

— Есть!

— Это хорошее место, — пробормотал вдруг Хусейн.

Я глянул на него, но промолчал.

— Че? Нравится тебе? — хмыкнул ему Мартынов. — Да, живописно тут. Вся пропасть как на ладони! Если хочешь, чтоб я тебя туда не скинул, иди давай, а не болтай.

— Хорошее место, — Хусейн глянул наверх, — для засады. Зубаир любит такие места.

Пограничники тотчас же напряглись. Тоже стали оглядываться. Прислушиваться, держа наготове автоматы.

— Этот твой Молчун на той стороне пропасти, — буркнул Алим, поудобнее устраиваясь в седле.

Хусейн ему не ответил. Казалось, он просто проигнорировал слова Канджиева.

— Там дальше, — задумался Мартынов несколько опасливо, — там есть переход с той стороны на эту…

— Неужто ты ему веришь, Витя? — хмыкнул я.

— Этому? — Он зло кивнул на Хусейна. Потом проговорил уже тише: — верю-не верю, а ухо востро все равно держать надо. Бдительность никогда никому не мешала.

— Согласен, — я глянул на мост, — тогда развяжи ему руки.

Мартынов округлил глаза.

— Кому?! Этому?!

Хусейн снова улыбнулся в своей жутковатой манере. Глянул на Мартынова.

— Это единственная переправа в здешних местах, — сказал я.

— Если по другой дороге обходить, — вклинился Гамгадзе, — то это только назад возвращаться, почти до конца пограничной тропы. А там через горы в обход. Пешими — несколько суток.

— У нас на столько припасов не хватит, — сказал я холодно, — придется идти тут. И если он прав…

Я указал на Хусейна.

— Если он прав, и его дружок может нас тут поджидать, то лучше освободить Хусейна. Вдруг что? Ветром сдует, или по мосту откроют огонь. Потеряем языка.

Мартынов развел руками.

— Откуда огонь? С той стороны, через пропасть, далеко. А вокруг нормальной стрелковой позиции, чтоб нас выцелить, нету!

— Зубаир работает не только пулей, — мрачно и загадочно сказал Хусейн.

Мартынов зло уставился на него. Засопел, раздув ноздри.

— Думаешь, мне хочется рисковать? — сказал я. — Но, видать, придется. Выбор невелик.

Мартынов некоторое время колебался. Потом снова плюнул, подошел к Хусейну и стал развязывать ему руки.

Я предусмотрительно наставил на лазутчика автомат. На всякий случай.

Хусейн даже не дрогнул. Когда ему освободили руки, он только размял запястья. Монотонно проговорил:

— Спасибо. Так лучше.

— Ну тогда топай! — Мартынов пихнул его в плечо. — Первым пойдешь!

— Давай, Витя, — кивнул я. — Ты за ним. Я — следом. А потом остальные.

Так и сделали.

Хусейн медленно пошел по мосту. Доски скрипели у него под ногами. Он хватался за толстые грубые канаты, что протянулись по обе стороны моста.

Я следовал за Мартыновым. Мост опасно шатался от ветра. Дуло не переставая. Казалось, масса воздуха, гонимая по протянувшемуся у нас под ногами ущелью, имеет волю и постоянно норовит сдуть любого проходящего по мосту путника.

— Двигай давай быстрее! — крикнул Мартынов Хусейну, переступая большую дыру, где сдуло доску настила, — хватит любоваться окрестностями!

Вопреки тому, что Хусейна подгонял Витя, радист, наоборот, замедлился. Будто бы прислушался, стараясь уловить что-то сквозь гул ветра. А потом поднял голову.

— Он здесь, — сказал вдруг Хусейн.

Мартынов тут же глянул наверх, уставился туда же, куда смотрел радист. А потом стянул с плеча автомат.

Когда на скале, что высилась над мостом, что-то заскрипело, я крикнул:

— Ходу-ходу!

Хусейн сорвался с места, помчался вперед, на ту сторону. Мартынов за ним. Я — последним.

Не успели мы пробежать и трех метров по раскачивающемуся от наших шагов мосту, как сверху, с каменной короны скал, на нас полетели булыжники.

Один промчался мимо моста. Другой — рухнул перед Хусейном, когда до той стороны радисту оставалось меньше четырех метров. Булыжник пробил дощатый настил и улетел в пропасть.

Третий камень, которого мы сразу не заметили, угодил в каменный столб с кольцом, за который держался правый канат.

Сагдиев с Расулом, стоящие на тропе, аж отскочили. Огонек заволновался, и Алим, кривясь от боли, принялся успокаивать жеребца.

Железное кольцо в опоре тем временем лопнуло. Вся правая сторона моста провисла. Мартынов заскользил по доскам к пропасти, забаллансировал свободной от автомата рукой.

— Хватай левый канат! — крикнул я тому, кто услышит.

Потом схватился сам. Уперся в настил ногами, чтобы сместить центр тяжести моста и выровнять его.

Когда оглянулся посмотреть, кто же еще последовал моей команде, увидел Хусейна, который в точности повторил мои движения, став, как и я, живой распоркой.

Мост все еще шатался, но уже не кренился вправо.

— Продвигаемся вперед! — крикнул я. — Витя! Прикрой с того конца!

— Есть! — машинально крикнул старший сержант и неловкой, валкой походкой побежал через переправу.

Когда он преодолел ее и оказался на тропе, мы с Хусейном аккуратно стали продвигаться вперед, держась за оставшийся непровисшим канат и упираясь в край досок настила.

Потом пришла новая напасть.

Сверху прогремел настоящий взрыв. Теперь не просто несколько камней — целый камнепад полетел вниз.

Хусейн обернулся посмотреть, что же происходит. До тропы ему оставалось меньше шага. Мне — треть пути.

Тогда лазутчик бросил канат и юркнул на каменистый выступ, уходя с моста.

А я вот понимал — мне не успеть.

Когда груда камней: больших, мелких, разных осколков и пыли рухнула на мост и окончательно разломала его, оставшийся натянутым канат лопнул. Я успел вцепиться в него что есть мочи. А потом полетел, на нем, как на тарзанке, к каменистой стене той стороны.

Ударился о нее я так, что щелкнули зубы. Но я не отпустил грубой веревки. Обхватил ее еще и ногами. Глянул вниз.

Камни, вперемешку с досками, все еще летели в пропасть.

Когда откуда-то слева прозвучал знакомый звук выстрела снайперской винтовки Малчуна, я вскинул голову.

— Лежать! Всем залечь! — орал Гамгадзе сверху и с той стороны рухнувшей переправы.

Как там залегали пограничники, я не видел. Только слышал все повторяющиеся выстрелы. Слишком быстро повторяющиеся.

Тогда, невзирая на мешающие автомат и вещмешок, я полез вверх по веревке. Чтобы добраться до тропы, мне нужно было преодолеть несколько метров.

Несмотря на звуки выстрелов, я преодолел.

Оказавшись почти на вершине, я закинул одну руку на тропу, вцепился в какой-то камень. Подтянулся и увидел перед собой… пару армейских сапог, стоявших на щебне пограничной тропы. Незнакомых сапог.

Когда я поднял голову, увидел Хусейна. Разведчик стоял надо мной, держал в руках автомат Мартынова и смотрел на меня своим холодным взглядом.

Стараясь удержаться на обрыве и нащупать ногами какую-то опору, я нахмурился. Посмотрел на него волком.

Надим Хусейн по прозвищу Марджара ничего не сказал мне. Вместо этого он только вскинул автомат.