Пограничник. Том 6: Шпионские игры

Глава 1

Бабахнуло ниже по склону.

Нас обдало пылью, землей и камешками. Осколки защелкали по валунам, ставшим нам спасением.

— Напали, падлы! — Крикнул Наливкин, оберегая голову. — Шарашат по ним из минометов!

— Видать, пристреливаются! — Закричал Маслов. — Может еще прилететь! Всем внимание!

Следом засветило и бабахнуло еще раз, но уже гораздо ниже.

Следующие взрывы раздались еще ниже по склону. Потом загремели уже у караван-сарая.

Тогда я поднял голову.

Воронка от первого взрыва оказалась метрах в десяти от валунов, за которыми мы залегли. Судя по ее размеру, «Аисты» шарашили из пятидесяти миллиметровых. Возможно, РМ-38 или РМ-40.

Такие минометы всадник без особого труда может перевозить на лошади. Да уж. А «Аисты» основательно подготовились. Если б не камни на склоне, нас бы осколками посекло.

— Сука… за малым, — выдохнул Наливкин, опасливо поднимая голову.

В караван-сарае и вовсе начался хаос.

Скрытые в горах минометные позиции продолжали вести огонь. Небо наполнилось свистом мин. Его эхо шумело в горах так, будто это завывали местные шайтаны.

Потом все вокруг наполнилось несмолкаемым гулом взрывов. Они гремели сначала вокруг древних стен караван-сарая. Потом минометчики скорректировали прицел.

Я наблюдал, как мина попала прямо по фасадной стене, у главных ворот, под которыми соорудили баррикаду.

Еще одна мина угодила во двор. Разорвалась на площади. Третья бабахнула у небольшого каменного здания, которых внутри Сарая можно было пересчитать по пальцам.

От взрыва плоская глиняная крыша дома провалилась внутрь. Над ним поднялось облако пыли. Спустя несколько мгновений весь сарай затянуло черно-серым дымом, вперемешку с пылью. Впрочем, афганский ветер быстро гнал всю эту гарь прочь, к вершинам гор, тем самым облегчая нам обзор.

— Надеюсь, они там пленных не держали, — пробурчал лейтенант Маслов, пронаблюдав за тем, как рушилась крыша домика, у которого легла мина.

Духи бесновались внутри своей базы. Ни окопов, ни блиндажей у них не было, поэтому часть из них пыталась укрыться за стенами. Другие — в каменных дворах и каких-то ямах. Тем не менее большая часть банды не покидала своих позиций.

— Они там сейчас все разбомбят, — пробурчал Наливкин, — кажется, твой план отменяется, Селихов.

— Единственное, что мы можем сейчас — переждать бомбардировку, — возразил я.

— Неизвестно, как долго они будут шарашить по караван-сараю, — отрицательно покачал головой Маслов.

— У вас есть идея получше моей, товарищ лейтенант?

Маслов выдохнул. Когда снизу в очередной раз шарахнуло, он вздрогнул, машинально прячась за камень. Потом глянул на капитана.

Наливкин же наблюдал за обстрелом, не опуская головы. Казалось, он вообще не двигался, превратившись, будто бы в каменную статую.

— Идеи лучше нет, — сказал Капитан, — будем надеяться, что пленные выживут. Когда завяжется перестрелка, пойдем вниз.

Маслов недовольно покривился. Засопел, надув ноздри.

— Эти Аисты сумасшедшие какие-то. Не понимают, что ли, что могут накрыть и нашего разведчика, что сидит там, внизу?

— Товарищ лейтенант, — начал я, — одноглазый, что казнил духов — их командир.

Маслов заинтересованно глянул на меня.

— И я встречался с ним в бою. Лицом к лицу. Помните, в тот раз? Когда мы уничтожили троих духов. Вы должны об этом помнить.

— Я помню, — кивнул Маслов.

— Их командир — отчаянный человек. Он уважающий только грубую силу. Привык идти напролом. Но и тактическая хитрость ему не чужда, — я глянул на лейтенанта. — Возможно, у него есть какой-то план. Давайте пока понаблюдаем.

Обстрел продолжался минут десять. Нападающие минометами очистили весь верхний левый угол древних стен. Пробили в нем брешь. Когда свист и взрывы прекратились, "Аисты" пошли штурмовать душманов.

Мы наблюдали, как стрелковая цепочка «Аистов», в пешем порядке, выдвинулась к стенам караван-сарая слева. Они появились непонятно откуда и тут же принялись заходить в пролом.

Защитники на стенах и у глиняных и каменных зданий, встретили их автоматным и пулеметным огнем. Началась перестрелка. Сквозь гул и треск автоматного огня я услышал громкий голос крупнокалиберного пулемета. Увидел в медленногустеющих сумерках вспышки трассеров. Это обороняющиеся пытались пресечь попытку штурма, паля из пулемета, установленного на крыше каменного здания, что прильнуло к правой стене.

— Товарищ капитан? — Позвал я Наливкина холодно.

Капитан «Каскада» колебался недолго.

— Спускаемся, — приказал он, — оружие к бою. Будем заходить. Старайтесь, чтобы вас не заметили. Задача — отыскать Искандарова. Если он жив — вывести его. Вопросы? Нет вопросов. Хорошо. Тогда вперед.

Мы быстро, но скрытно продвигались по склону, прячась за большими валунами, складками местности и немногочисленными кустами, произрастающими здесь.

Детали перестрелки мы уже не видели, однако, шум стрельбы все нарастал. Казалось, с каждой минутой бой шел все ожесточеннее и ожесточеннее.

Уже на середине пути к спуску, Наливкин определил точку входа. Мы заметили пролом с тыла караван-сарая, в южной, смотрящей на нашу гору стене. Там часть стены у правого угла превратилась в настоящие руины. Духи сделали в проломе наспех слепленную баррикаду из мешков с песком, каких-то досок и телег.

Заметить пролом с фронта было непросто. Видимо, «Аисты» еще о нем не знали. А вот нам он открылся почти сразу. Если бы там были силы защитников, пройти бы не получилось. Но внимание почти всей банды оставалось прикованным к нападающим «Аистам». Проход казался чистым.

Под шум стрельбы и взрывы гранат, мы достигли пролома. Прижались к стене.

— Селихов! — Крикнул Наливкин, — ты первый! Ты полегче будешь! Давай!

— Подсадите!

Наливкин сгорбился, сделал руки ступенькой. Я отошел на несколько шагов, коротко разбежался, прыгнул ногой ему в ладони. С них — на остатки стены.

Здесь она была невысокой. Меньше двух метров. Оказавшись на уступе, я осмотрелся.

Двор был пуст. Почти все защитники вели бой у главных ворот. Остерегаться нужно было только шальных пуль, которые нет-нет, да и хлопали о стену, рядом со мной.

Я торопливо поспихивал мешки, которые уложили в дыре, в стоящие под проломом телеги. Освободив больше места, для Маслова, прижался к стене, держа наготове автомат.

Маслов тоже разбежался, и Наливкин помог ему взобраться. Потом, вместе с лейтенантом мы втянули капитана наверх.

— Нужно понять, где держат пленных, — Крикнул Наливкин, стараясь пересилить шум перестрелки.

Мы быстро спрыгнули со стены и стали красться вдоль нее, скрываясь в сумерках и за палатками, немногочисленными глиняными и каменными, приземистыми строениями.

Когда крались у стены одного из домишек, и я шел последним, боковым зрением внезапно увидел, как за моей спиной появился душман.

На одном только рефлексе я обернулся, а потом врезал ему в морду прикладом. Дух тут же упал, схватился за лицо.

Маслов с Наливкиным переполошились, обернулись, держа наготове оружие.

За первым появился и второй. Его я уже застрелил двумя выстрелами в грудь. Потом быстро заглянул за угол, где уже был третий. Он открыл огонь.

Я отпрянул, спрятавшись обратно за угол. Пули, выпущенной невпопад очереди, стесали со стены штукатурку. Тогда я просто сунул автомат за угол и вслепую нажал на спуск.

Мой АК разразился очередью, задергался в руках. Звуки выстрелов вплелись в общий гул боя. Душман, сраженный пулями, не издал ни звука.

— Этот живой еще! — Крикнул Наливкин, указывая стволом автомата на того, которому я разбил лицо прикладом.

— Не стрелять! — Командным тоном крикнул я и бросился к духу.

Тот, болтая головой, словно заблудившийся телок, уже стоял на коленях и пытался подняться на ноги. Оружие он просто потерял.

Я схватил духа, зажал его окровавленный рот ладонью и потянул к стене.

— Языка взять?! Отличная идея, — сказал Наливкни, а потом приказал: Маслов! Спроси его про пленников!

Я оттащил духа к стене, заставил опуститься на колени, а сам прижался спиной к каменной кладке.

Остальные каскадовцы окружили нас.

Душман, несмотря на раненое лицо, слабо трепыхался. Пытался высвободиться из моих рук, но безуспешно.

Маслов опустился с ним рядом, пока капитан чутко следил за флангами.

Я прижал духа посильнее, свободной, левой рукой, с трудом вытянул штык-нож и приставил острие ему к сердцу.

Лейтенант злым, суровым тоном, принялся задавать духу вопросы.

Егозившийся дух вдруг затих, слушая Маслова. Покивал ему на очередной вопрос.

— Дай ему сказать, — кивнул мне лейтенант, — он знает, где пленники, и обещает не выдавать нас.

Сжав покрепче рукоять ножа, я отнял окровавленную руку ото рта моджахеда. Предательская падла тут же заорала что-то вовсе горло. Я прервал его крик, зажав рот рукой и вогнав нож в сердце.

Дух задергался, захрипел, но почти сразу затих.

— П-падла… — Протянул Наливкин сердито и торопливо огляделся.

— Вот тебе и язык… — Выдохнул Маслов.

Я сбросил с себя духа, глянул за угол. Кажется, душманского вопля никто не услышал. Мало ли крику сейчас? В таком-то бою.

— Что делать будем, товарищ капитан? — Спросил Маслов.

Капитан велел подождать, а сам аккуратно прошел к дальнему краю стены. Медленно заглянул за угол. Когда вернулся, сказал:

— Плохо дело. «Аисты» этих жмут. Еще минут десять, и защитники начнут разбегаться.

Маслов вымотерился.

— Идем дальше. Только быстро и аккуратно, — приказал Наливкин.

Так и сделали. Правда, теперь пришлось перебежать просторное открытое место, расширяющееся к фасадной стене в площадь. Перейдя его, мы спрятались за палатками. Осматривая все вокруг, двинулись к левой стене, что была прямо перед нами.

— Тихо! Стоять! — Наливкин замер, жестом приказав нам остановиться.

Сам капитан уставился куда-то вправо, за палатку.

Следующий последним, я выпрямился посмотреть, что же там происходит.

В левой стене, очень близко к пролому, который минометами разбили «Аисты», я увидел низкое строение, льнувшее к стене и наполовину погруженное в землю. Там были ступеньки вниз и вход, скрытый от наших глаз.

Бой шел почти рядом, в каком-то жалком десятке метров. Пойти туда, значило отправиться в пекло.

Кроме того, я заметил, как несколько душманов, вероятно, спасавшихся бегством, спустились по ступенькам пристройки и исчезли в ее входе.

Видимо, заметив это, Наливкин нас и остановил.

— Подвал, — сказал я. — Видать, для хранения товаров.

— Ты подумал о том же, а? Селихов? — Обернулся ко мне Наливкин.

— Да. Логично держать пленных там.

— Пробраться туда будет непросто, — напряженно вздохнул Маслов, — к тому же там, наверное, куча народу прячется.

— Выбирать не приходится, — снова обернулся к нам капитан, — если пленные еще живы, они там. Больше быть им негде.

— И что будем делать? — Спросил Ефим.

— Возвращаться назад, — вклинился я.

Оба спецназовца обернулись. Очень удивленно уставились на меня.

— Ты о чем это, Селихов?

— Нам нужно вернуться назад, к тем духам, которых я прикончил.

— Зачем? — Вопросительно вскинул брови Маслов.

— У меня есть план, — решительно сказал я.

Глава 2

— Видели, товарищ капитан? Туда спустились как минимум трое, — сказал я, торопливо натягивая рубаху погибшего душмана. — Проход там узкий. Ворвемся прямо так, встретим сопротивление. Рисковать мы не можем. А так попробуем сыграть на эффекте неожиданности.

Наливкин, уже нацепивший одежду того духа, которого мы пытались допросить, оттянул ее подол, демонстрируя всем кровавую дыру в области сердца.

— Маскировка, конечно, не идеальная, — хмыкнул он залихватски, — но должна сработать.

Маслов уже обматывал свое славянское лицо куфией.

Конечно, надетые прямо на форму и амуницию рубахи выглядели немного расхлябано, а сами мы казались в них громоздко-полными. Но такой маскировки должно было хватить, чтобы обдурить в темноте душманов. Вряд ли в подвале хорошее освещение. Кроме того, мы рассчитывали сразу расправиться с охраной, стерегущей пленников.

— Значит так. Заходим, прикидываемся духами, — начал Наливкин, когда мы с Масловым собрались вокруг него, пригнув головы и прячась за домишком, где наткнулись на душманов. — Дальше ложим всех, кто есть в подвале, а потом ищем, есть ли там пленные. Приказ ясен?

— Так точно.

— Так точно.

— Тогда выполнять! Ефим, давай на шухер. Глянь ход боя. Я должен знать, сколько у нас времени.

Маслов кивнул и отсоединил рожок АК-47, который забрал у мертвого душмана. Проверил патроны. Свою СВД он спрятал в домике.

А потом лейтенант метнулся к стене, глянул за угол и замер там наблюдая за обстановкой.

— Селихов, — Обратился ко мне капитан, пока я прятал за пазуху рубахи деревянный кулончик, что дала мне Тахмира.

Я повесил его на шею и носил под кителем. Но пока натягивал душманскую рубаху, не заметил, как тот выпал и болтался теперь поверх одежды.

Я поднял на Наливкина взгляд.

Капитан «Каскада» смотрел строго. Любой другой не различил бы в его взгляде тех эмоций, что я там видел. Любой другой подумал бы, что Наливкин хочет отдать еще какой-то приказ. Однако это было не так.

— Боец, какое у тебя звание на самом деле? Какое подразделение? — Спросил он.

Я не выдал своего удивления. Вместо этого ответил:

— Сержант. Четырнадцатая застава сто семнадцатого Московского погранатряда.

— Ты хочешь сказать, что ты обычный призывник? — Немного помолчав, недоверчиво ответил Наливкин.

— Так точно.

— Ладно ты одолел Зваду врукопашную. Я еще могу поверить, что простой погранец на это способен. Но пять минут назад ты в одиночку уничтожил троих духов. Притом сделал это быстро, технично и профессионально. Да еще и бровью не повел. После этого ты думаешь, я поверю в то, что ты простой призывник? О... Нет, Саша. Я не такой наивный человек. Итак. Кто ты такой? Откуда взялся и где служишь на самом деле?

— Товарищ капитан, вы правда считаете, что сейчас подходящий момент задавать мне такие вопросы? — Спросил я с ухмылкой.

Наливкин хмурился еще несколько мгновений. Потом вдруг улыбнулся.

— Товарищ капитан! — Обернулся Маслов, — Аисты уже вовсю хозяйничают внутри стен!

Наливкин бросил ему суровый взгляд. Кивнул. Потом снова обратился ко мне:

— Вы правы, товарищ сержант. Момент и правда не очень подходящий. Ну ничего. Поговорить нам с тобой еще доведется. А сейчас, выходим.

Мы присоединились к Наливкину и быстро пересекли площадь. Спрятались за палатками.

Интенсивность боя уменьшилась. Сложно было сказать, кто берет верх. Но я однозначно ставил на «Аистов». Нужно было поторапливаться.

Убедившись, что все спокойно, мы продвинулись к стене, а потом вдоль нее, к входу подвала.

Прижались справа от ступеней, уходящих вниз.

— Бьем быстро, — сказал Наливкин. — Гранаты использовать не выйдет, по понятным причинам. Потому заходим, рассредотачиваемся и проводим штурм. Всех, противников, оказавшихся внутри — уничтожить. Но смотрите, куда стреляете. Пленных зацепить нельзя.

Боковым зрением я заметил, палящий по «Аистам» пулемет. Тот самый, что стоял на крыше одного из каменных строений.

Это был крупнокалиберный ДШК, закрепленный на станке.

Гул его выстрелов давно потерялся на фоне остальных звуков перестрелки. Но сейчас ко всей этой какофонии добавился новый звук — хлесткий выстрел СВД.

Душман, стоявший за пулеметом, свалился с крыши, когда винтовочная пуля снесла ему большую часть черепа. Я заметил, как почти сразу, с криками и улюлюканьем «Аисты» полезли к пулемету.

Тот из них, что первым оказался наверху, почти сразу заметил нашу группу. Стал разворачивать оружие, норовя открыть огонь. Он просто принял нас за членов группировки обороняющихся духов.

— Пулемет! Справа! — Крикнул я.

Наливкин бросил туда взгляд, а потом заорал:

— Вперед!

Мы цепочкой юркнули по ступеням вниз. Спустя секунду заговорил пулемет.

Я шел последним и слышал, как тяжелые пули выбивали из стен и косяков входа в подвал большие куски камня.

Прежде чем пулеметчик смог бы нас достать, мы оказались в темноте. Потом помчались вниз, по длинной лестнице.

Примерно на полпути, пригнувшись, Наливкин остановился. Мы замерли следом.

— Сука… — Обернулся капитан, — кажется, с отходом будет незадача.

Пулемет все не умолкал. Он шарашил в проход, выбивая камни уже из потолка и внутренних стен спуска. Бьющий светом выход наружу окутала густая пыль.

Благо, мы оказались гораздо ниже сектора обстрела пулемета.

— Разберемся по ходу пьесы, — сказал я.

— Придется, — выдохнул Маслов мрачно.

— Ладно, бойцы. Не привлекаем к себе внимания, — понизил голос Наливкин, — идем вниз. Делаем вид, что спасаемся в подвале от «Аистов». Огонь по готовности.

Я поправил на лице куфию, кивнул капитану.

Мы торопливо принялись спускаться по лестнице и попали в мрачное, едва освещенное лучинами помещение. Воздух здесь был спертым. Стояла духота.

Размеры подвала определить было достаточно сложно из-за полутьмы. Я смог рассмотреть сводчатый потолок, широкий коридор и две большие арки в нем, ведущие в другие помещения. Одну из них перекрывала решетка, связанная из толстых высушенных жердей.

Почти сразу мы увидели пятерых духов, стоявших у стены, рядом с решеткой. Все были вооружены, но не выказывали никакой враждебности. Мой план сработал. Они приняли нас за своих.

Один из них обернулся и что-то у нас спросил.

Мы с Наливкиным переглянулись. Капитан пожал плечами и очень буднично бросил:

— Уничтожить противника.

Мы вскинули автоматы раньше, чем душманы успели хоть что-то осознать. А потом подвал наполнился грохотом очередей. Все вокруг осветили дульные вспышки.

Захваченные врасплох душманы умирали, не совсем понимая, что же происходит. Наши пули рвали на них одежду. Словно марионетки, плясали душманы, пока свинец терзал их тела.

За решеткой закричала какая-то женщина. Но даже этот пронзительный звук затерялся в оглушительном гуле стрельбы.

Все закончилось так же быстро, как и началось. Пять тел упали у стены, исколотой пулями, ушедшими мимо цели, а еще теми, что прошли навылет.

— Маслов, — приказал капитан Наливкин, стягивая краюшек чалмы с лица, — ты на лестницу. Если кто пойдет к нам, доложить. Селихов, за мной.

Мы с Наливкиным подошли к решетке. За ней было темное, но явно скромных размеров помещение.

Я снял лучину с держателя на стене. Пахнущий горелым жиром огарок горел мерным огоньком и давал хоть какой-то свет. Я поднес его к решетке.

— Там трое, — сказал я.

— Майор Искандаров?! — Позвал Наливкин.

Ему никто не ответил. Тогда он приказал:

— Реж веревки.

Наливкин и сам достал штык-нож, принялся перерезать толстые веревки, которыми к решетке привязали дверь, сделанную из жердей, скрепленных жилами.

Когда веревки поддались, я отбросил деревянную калитку. Вместе с Наливкиным мы вошли внутрь.

— Искандаров! Рустам Искандаров! — Снова позвал капитан, — есть тут такой?!

Потом снова спросил что-то, но уже на Пушту. Никто не спешил отвечать ему и в этот раз.

Внутри было три человека. Женщина, одетая в какие-то лохмотья, плакала в углу темницы. У правой стены сидел афганец. Он, казалось, воспринял наше появление совершенно равнодушно. Только поднял на нас белесые в темноте глаза.

По всей видимости, афганец торчал здесь довольно давно. Из одежды на нем осталась только тряпка, прикрывавшая бедра. А лицо этого человека заросло бородой до черноты.

Третьим оказался старик, лежавший в углу на куче гнилого сена.

— Искандаров! Майор Искандаров! — Повторил Наливкин. — Вы тут?!

Наливкин повел по пленникам внимательным взглядом. Потом плюнул и выматерился.

— Его тут нет.

Внезапно старик в углу зашевелился, закашлялся.

— Стойте, товарищ капитан, — остановил я Наливкина.

— А кто… — раздался очень сиплый голос, — а кто спрашивает?

— Сержант Селихов, — отозвался я, — Пограничные войска КГБ СССР.

Наливкин даже на несколько мгновений опешил. Видимо, он не ожидал застать Искандарова в таком виде.

«Старик» медленно, с трудом поднялся и сел на своей гнилой подстилке. У него были грязные, всклокоченные, как у лешего, волосы и небрежная борода.

— Селихов, значит? — Спросил советский разведчик, — пограничные войска?

— Да, товарищ майор, — я бросился к разведчику, стал помогать ему подняться. — Мы пришли за вами. Капитан, помогите товарищу майору встать.

— Капитан Наливкин. Спецназ КГБ СССР. Группа «Каскад» — Представился Наливкин, когда тоже подоспел к Искандарову и подлез ему под правую руку, чтобы поставить на ноги.

— Аккуратно, товарищи, — раскашлялся Искандаров, — у меня проблема с ногами.

— Своими ногами пойти не можете? — Спросил Наливкин.

Искандаров обратил к нему будто бы очень постаревшее лицо. Покачал головой.

— Тогда мы вас понесем, — решительно ответил я.

Искандаров тут же глянул на меня. Ухмыльнулся.

— Без них я не пойду, — кивнул майор на плачущую женщину. — Эта женщина рисковала жизнью, чтобы укрыть меня от духов. А вот он… Он научил нас, как протянуть на местном пайке…

Женщина не прекращала плакать. Казалось, ей было совершенно плевать, на то, что происходило в подвале. А заросший мужчина же, просто наградил нас очередным равнодушным взглядом.

Я поджал губы. Покивал. Потом глянул на пленницу.

«Мать Тахмиры?» — Промелькнуло у меня в голове.

Внезапно мы с Наливкиным встретились взглядами. В полумраке, при тусклом свете лучины, что я оставил на полу, лицо его выглядело каким-то другим. Ожесточившимся. Внимательные глаза смотрели строго и холодно. Губы были сурово сжаты.

Я понял, что капитан не в восторге от идеи забрать еще кого-то, кроме самого майора Искандарова. Ведь это усложнило бы наше отступление. А оно и без того обещало быть тяжелым.

Да только я не был согласен с таким развитием событий.

— Не волнуйтесь, товарищ майор, — сказал я, — мы заберем и их.

— Селихов… — Протянул сквозь зубы Наливкин.

Я не обратил на тон капитана «Каскада» никакого внимания. Обернулся.

— Подождите здесь.

— Селихов! Ты че удумал?.. — Изумился Наливкин, когда я направился к углу камеры.

Оставив их с Искандаровым, я подошел к женщине. Опустился рядом с ней.

Сидевшая в углу, у холодных стен, она спрятала лицо в ладони и безутешно плакала. Когда я коснулся ее плеча, женщина испуганно вздрогнула. Отвернулась, прижалась к стене.

— Я не причиню вам вреда, — сказал я, не надеясь, впрочем, что меня поймут.

Так, я хотел лишь привлечь ее внимание. Однако женщина не отреагировала.

Тогда я нащупал шнурок кулончика, что отдала мне Тахмира. Снял его, а потом проговорил:

— Тахмира.

Женщина вздрогнула еще раз и, наконец, отняла руки от лица.

— Тахмира, — повторил я, показывая ей деревянную коровку на шнурке.

Жензина округлила глаза. Настоящее изумление поселилось в ее взгляде. Казалось, она просто впала в ступор. Внезапно взгляд ее наполнился неподдельной злобой. Черты ее лица ожесточились, и она яростно принялась на меня кричать. Ругать меня непонятными уху русского человека словами.

— Что она говорит? — Обернулся я к удивленным Наливкину и Искандарову.

Капитан промолчал.

Зато заговорил Искандаров:

— Она говорит, что вы убили ее сына.

— Сын? — Нахмурился я.

— Селихов, что все это значит? — Крикнул Наливкин, — что ты вытворяешь? Нам нужно как можно скорее уходить!

— Сына… — Проигнорировав капитана, повторил я.

— Аллаху Акбар, — прозвучал тихий, наполненный болью голос за спиной у Искандарова и Наливкина.

Я обернулся. Они тоже.

В дверном проеме клетки стоял… душман.

Судя по худобе и комплекции, это был совсем юноша. Одетый в окровавленную рубаху, он был серьезно ранен. Скорее всего, смертельно. А еще держал в руках две гранаты Ф-1.

— Ясир! — Выкрикнула вдруг женщина.

Глава 3

В темнице все застыли, ожидая, что же будет дальше.

Мальчишка прижал взведенные гранаты к раненой груди и тяжело, хрипло дышал.

Наливкин, поддерживая Искандарова, внимательно следил за каждым движением душманенка.

Заросший афганец взирал на него с абсолютной безразличностью. Кажется, ему было совершенно все равно, взорвутся ли эти гранаты, или нет.

Женщина уставилась на мальчишку одуревшими глазами.

«Значит, он остался жив» — подумал я, прикинув два и два.

Значит, этот раненый парень, который все же выжил после штурма подвала, и был тем самым братом Тахмиры. Тем самым, который, как мы думали, погиб вместе со своим отцом. В действительности он ушел к душманам.

Я мог предположить, как было дело.

Не сразу, но я узнал в нем того самого парня, которого видел на мосту, когда мы передавали его отцу бычка. Уже тогда во взгляде этого человека читалась неприязнь к шурави.

По всей видимости, он понял, что его семья приютила шурави и, либо после этого ушел к душманам, либо к тому моменту уже был одним из них. Тогда банда пришла в кишлак мстить раненному Искандарову, за то, что он советский человек.

Уж чего не мог знать Ясир, так это того, что под горячую руку бандитов попадут его сестра и мать. А дальше, мальчишка стал жертвой обстоятельств, и просто не хотел, а может быть, и не мог ничего предпринять.

Впрочем, возможно, он считал и свою семью предателями, которые помогли шурави.

Сейчас от отношения мальчишки к его матери, к сестренке Тахмире, по сути, зависела наша жизнь. Решиться ли он убить и свою мать вместе с нами?

В следующее мгновение мальчишка что-то сказал.

Услышав эти слова, его мать вдруг завыла навзрыд. Потом схватилась за голову, принялась раскачиваться из стороны в сторону и выть так, словно ее подвергали нестерпимым пыткам.

Я поднялся от женщины. Глянул в глаза мальчишке.

На лице его застыло страдальческое выражение. Он едва стоял на ногах. Когда покачнулся и оперся плечом о косяк дверного проема клетки, Наливкин аж вздрогнул.

Гранат из рук парень так и не выпустил. Он прижал их к груди. На белой рубахе мальчишки, приобретшей немного желтоватый оттенок в свете лучины, от груди до паха росло огромное кровавое пятно.

— Без паники, — проговорил Наливкин, — спокойно…

Потом он сделал шаг к мальчику и что-то сказал.

Парень, занервничав, дернулся. Хрипловато, но решительно проговорил капитану что-то в ответ.

— Он не отдаст гранат, — констатировал Искандаров, висевший на плече Наливкина. — Он желает попрощаться с матерью перед смертью.

— Он медлит, — я выступил вперед, — потому, что не хочет умирать.

Я показал мальчишке кулончик.

— Видишь это? — Сказал я.

Парень, тяжело дыша, поднял на меня полуприкрытые глаза. Что-то пробормотал.

— Что он сказал, товарищ капитан? — Спросил я.

— Сказал, что не станет говорить с тобой, — кисловато ответил Наливкин.

Внезапно на лестнице зазвучали шаги. В коридор спустился Маслов.

— Товарищ капитан, Аисты добивают защитников. Сейчас они…

Лейтенант замер на месте, при виде всей этой картины. Потом поднял автомат.

— Нет, стой! — Крикнул я, вскинув руку, — у него гранаты! Убьешь его, и мы все погибнем!

Ефим Маслов злобно выматерился, но оружия не опустил.

Наливкин примирительным тоном что-то сказал парню. Тот уставился на капитана, и, повременив от слабости, покачал головой. Потом и вовсе осел на пол, не выпуская гранат.

— Если он умрет, мы взлетим на воздух, — констатировал Наливкин. — Нужно…

Он осекся, когда я шагнул к парню. Я видел, что душманенок до последнего цеплялся за жизнь. Что боялся отпустить предохранительные скобы гранат и отправиться к своему Аллаху. Слишком боялся. Не так это просто — расстаться с жизнью. Далеко не так, как многим кажется.

Но… может быть, он боялся лишить жизни свою мать?

Я опустился к нему. Снова показал кулончик.

Парень с трудом приподнял голову. Глянул на деревянную коровку.

— Мы советские солдаты. Мы спасли твою сестру. Если ты позволишь, спасем и мать.

Черные от крови руки парня дрожали. С каждой секундой жизнь покидала его молодое тело. С каждой секундой все больше сил требовалось ему, чтобы удерживать гранаты от взрыва.

— Товарищ капитан, — обратился я к Наливкину, — мне нужна ваша помощь.

— Он не уйдет, — возразил Наливкин. — не отдаст гранат. С ним нет смысла договариваться. Тронешь его, и мы все тут рванем.

— Прошу вас, капитан, — обернулся я.

Наливкин поджал губы. Переглянулся с Искандаровым. А потом стал пыхтеть, опускаясь и устраивая разведчика у стены, рядом с афганцем.

Когда капитан приблизился и сел со мной рядом, то сказал:

— Если ты хочешь отобрать гранаты силой, это плохая идея. Можем не успеть.

— Я не хочу. Прошу, переведите ему то, что я скажу.

Наливкин вздохнул. Кивнул.

Парень вдруг приподнял руки, и, казалось, он вот-вот разожмет предохранительные скобы, но Наливкин передал ему мои слова:

— Твоя сестра, Тахмира, жива. Мы спасли ее.

Парень замер, глянул сначала на Наливкина, потом на меня.

— Ты хочешь сказать, что та девчонка… — Спросил было у меня Наливкин, но недоговорил.

Я перебил его:

— Да. Пожалуйста, товарищ капитан. Не отвлекайтесь.

— Мы советские солдаты, — продолжал я, — мы спасли твою сестру, Тахмиру. Она в безопасности…

Наливкин медленно переводил. Истекающий кровью парень слушал. Дыхание его все слабело и, с каждой секундой, замедлялось.

— Мы спасем и твою мать тоже, — продолжал я. — Они будут жить. Я обещаю тебе это. Но если гранаты взорвутся — сегодня здесь погибнут все.

— Шурави… — прохрипел тихо мальчишка.

— Да. Шурави, — я приложил ладонь к груди. — Саша.

Потом указал на парня.

— Я… Ясир… — произнес он свое имя.

— Позволь мне забрать гранаты, Ясир.

Наливкин перевел. Парень не ответил.

Мы с капитаном переглянулись, и я медленно потянулся к гранатам. Схватил парня за кисти, сам надавив на скобы.

Слабо приподняв голову и посмотрев на меня взглядом, в котором едва виднелось сознание, парень заговорил.

— Он говорит, что считает себя виноватым, — стал переводить Наливкин. Лицо капитана сделалось скорбным. — Он не хотел, чтобы его сестра и мать оказались в беде. Он не думал, что моджахеды заберут и их.

Парень замолчал, раскашлялся и сплюнул кровь. Когда снова принялся хрипло дышать, большой кровавый пузырь появился у него на губах.

Ясир заговорил, и пузырь лопнул.

— Он говорит, что тут есть тайный проход, — Наливкин стал переводить его слова, — проход ведет к старому арыку, что за южной стеной караван-сарая. Мы сможем выйти там.

Я заглянул парню в глаза, покивал. Потом медленно и аккуратно отобрал гранаты.

— Маслов! — Крикнул Наливкин.

Лейтенант подоспел, взял у меня сначала первую Ф-1, и вставил на место чеки новую, видимо, взятую с какого-то запала. Потом, тоже самое он сделал и со второй гранатой.

— Аисты скоро будут здесь, товарищ капитан, — сказал он, засовывая гранаты в подсумок, под рубаху, — нам нужно торопиться.

Я же тем временем взял руки парня и покрепче прижал ими его же раны. Мальчишка опустил глаза, чтобы посмотреть, что я делаю. Потом снова поднял на меня взгляд. И заговорил.

— Он говорит, что ненавидел русских, — начал Наливкин свой перевод, — что считал, что от нас на его земле одни беды. Теперь он не знает, как ему считать. И…

Начальник осекся. Парень замолчал, дыхание его стало звучать болезненно и очень тяжело.

— И теперь у него больше нет сил кого-то ненавидеть, — закончил капитан Каскада.

Еще несколько мгновений глаза мальчишки Ясира блестели в темноте. Он уставился прямо на меня.

Не сказав парню больше ни слова, я только кивнул.

А потом Ясир закрыл глаза. И умер.

Мы продвигались по узенькому каменному туннелю. Света здесь не было, и я прихватил лучину, чтобы подсветить нам путь.

Воздух в туннеле был еще более затхлым и будто бы стоячим. Казалось, этот проход не открывали много лет.

Узкие стены и низкий потолок давили на грудь, затрудняя дыхание. От этого каждый шаг давался гораздо сложнее, чем на поверхности.

— А если это засада? — Пыхча и ведя всхлипывающую женщину, спросил Маслов, — мы что, поверим душману? Вдруг там тупик!

— Вариантов у нас немного. Как говорится, дареному коню в зубы не смотрят! — Кричал ему Наливкин, помогавший Искандарову, идти.

Разведчик держался молодцом. Пусть, каждый шаг давался ему с трудом, но он превозмогал боль в своих загноившихся ступнях и шел вперед.

Вот только, как известно, группа движется со скоростью самого медленного ее члена. Так выходило и у нас.

Я шел последним. Передо мной топал молчаливый афганец.

Несмотря на то что этот человек казался очень равнодушным ко всему происходящему, он обрадовался, что мы взяли его с собой. А вот женщина — дело другое.

Мы с Наливкиным еле оторвали ее от груди мертвого сына. Да и то, только когда услышали голоса спускающихся в подвал душманов. Были ли это «Аисты», или кто-то другой, мы не знали. Да и проверять особо не хотелось.

Тайный ход, о котором нам рассказал погибший Ясир, мы отыскали быстро. Он, заваленный какими-то досками и палками, находился во втором помещении подвала, под другой аркой. Вероятно, именно наличие тайного хода отвратило духов от того, чтобы и эту комнату сделать узилищем.

Внезапно туннель, по которому мы шли, завернул налево, под прямым углом. Мы не остановились. Пройдя еще не меньше двадцати метров, оказались у выхода. Правда, тот был закрыт.

Наливкин, шедший первым и несший на себе Искандарова вцепился в железное кольцо тяжелой деревянной двери. Подергал ее.

— Закрыто! — Выкрикнул командир и стал светить себе лучиной, чтобы рассмотреть замок. — Зараза! Видать, с той стороны закрыли! Ану, Фима, подержи-ка товарища майора и отойди! И-е-е-е-х!

Грохнуло. Это Наливкин попытался выбить дверь ногой. С первого раза у него не вышло. Тогда командир «Каскада» попытался сделать это еще и еще раз. Все безуспешно.

— Тихо! — Крикнул я, когда услышал душманскую речь где-то позади нас.

Все затихли. Прислушались.

— Сука… Они знают, что мы тут. Они услышали нас… — Протянул Наливкин.

— Что будем делать, товарищ капитан? — Спросил Маслов недоуменно.

— Попытайтесь выбить дверь вместе, — сказал я, — а я их задержу! Товарищ лейтенант, мне нужны ваши гранаты!

Маслов торопливо извлек из подсумка обе Ф-1, которые я забрал у погибшего Ясира, протиснулся ко мне, через афганца. Протянул их.

Я принял липкие от крови гранаты, которые Маслов отнял у Ясира. Сунул себе в подсумок.

— Ну, давай, Фима! — Скомандовал Наливкин.

Спецназовцы схватили друг друга за рукава и принялись плечами долбиться в дверь.

— И… Раз! — Кричал при этом Наливкин. — И… Раз!

Я, на всякий случай, заменил магазин своего автомата на новый. И помчался назад, к углу коридора. Шел без света.

Когда нащупал угол, прислушался. Где-то у входа в туннель болтали душманы. Их голоса становились все громче. А потом принялись отдаваться эхом. Враги вошли в коридор.

Я аккуратно выглянул. Знал, что меня не заметят. Они зашли слишком быстро и глаза их еще не привыкли к темноте. А вот мои — да.

В туннеле заплясал тусклый свет лучины. Показались многочисленные тени. Навскидку я насчитал не меньше шести духов. Они были в черном. За нами шли «Аисты».

Как их встретить, я долго не думал. Просто взял гранату Ф-1, разжав предохранительные усики, выдернул чеку, а потом, закинул ее из-за угла в проход, прямо под ноги душманам.

Спрятался за угол от взрыва и закрыл уши.

Духи даже не заметили гранаты. Они злобно кричали, возбужденные грохотом, что устроили Наливкин с Масловым, пытаясь выломать двери.

Когда граната рванула так, что эхо хлопка больно ударило мне по черепу, все затихло. Даже грохот выламываемой двери, казалось, прекратился.

Через секунду раздались стоны, потом оглушительные крики боли. А за ним новые — уже ярости. А потом кто-то из «Аистов» принялся шарашить в проход туннеля из автомата.

Я слегка отлез от стены, чтобы не получить осколком камня или рикошетом. Враг , затаившийся у входа в туннель, заливал его, от пола до потолка, автоматным огнем.

А я и не собирался прикасаться к своему АК. Вместо этого, просто отправил за угол еще одну гранату. Спустя несколько секунд бабахнуло снова и стрельба тут же прекратилась.

Внезапно раздался хруст и скрежет. Ветерок тут же протолкнул затхлый, застоявшийся воздух по всему туннелю, прямо к входу в подвал. Я почувствовал прохладный ночной сквозняк.

— Саша! — Закричал мне Наливкин, — Выходим!

Не ответив ему, я подскочил, бросил мимолетный взгляд за угол. Успел заметить, что там больше нет движения. Только тела, застывшие на полу туннеля. Тогда я бросился за группой.

Из туннеля я вышел последним. Наружный вход расположился в фундаменте задней стены, вывел нас в какую-то низину. Рядом с ним поднимался от караван-сарая старинный, заваленный каменной крошкой, ветками и мусором арык. Вел он куда-то в горы. По всей видимости, когда-то давным-давно тут бежала ключевая вода.

Мы с Наливкиным захлопнули тяжелую дверь. Маслов спустился в арык и отыскал там какую-то подгнившую доску. Подставил ее под петлю железного дверного кольца.

— Ненадолго, но это их все ж задержит, — сказал лейтенант.

Наливкин быстро сориентировался на местности, а потом определил путь отхода.

— Уходим как можно быстрее, — сказал он, — они нас уже ищут.

Мы стали уходить вверх по склону. Шли медленно. Искандарову было тяжело идти по камням. А потом и вовсе у женщины случилась истерика.

Она раскричалась, расплакалась, порываясь вернуться назад и выкрикивая что-то на Пушту. Маслов, вместе с афганцем смогли кое-как ее унять.

А потом стало ясно, что мы потеряли много драгоценного времени.

Поднявшись едва ли метров на сто в гору, мы услышали позади крики и возгласы проследовавших нас душманов.

Я не знал, понимали ли «Аисты», с кем имеют дело, или же они считали, что преследуют остатки банды душманов, которые, по их мнению, увели пленных.

По большому счету это было неважно. Важно то, что в определенный момент Искандеров не смог идти дальше.

Разведчик застонал, стискивая зубы.

— Нога… М-м-м-м…

Потом повис на плечах у Наливкина. Я подстраховал разведчика, и вдвоем с капитаном мы протащили его еще метров пятьдесят.

— Нет… Я не могу идти… Извините, братцы, — выдохнул Рустам Искандаров.

— Зараза… — Протянул Наливкин сквозь зубы, когда мы с ним опускали разведчика на землю.

Майор Искандаров скривился от боли, когда уселся на каменистой тропе.

— Хреново дело, — покачал головой Наливкин, — так мы не уйдем.

— Оставьте мне автомат, патроны и гранаты, — вдруг заявил Искандаров, — положите, где повыше. А сами уходите. Они знают, где мы вышли. Знают, куда пойдем. И скоро будут тут. Единственный шанс… Ых…

Исканадаров лег, оперишься на локоть.

— …единственный шанс спастись будет, если вы пойдете быстрее, а я отвлеку врага.

Наливкин с Масловым мрачно переглянулись.

— Не пойдет, товарищ майор, — сказал я. — Мы рисковали жизнями, чтобы вытащить вас. А потому вы выйдете с нами.

Искандаров удивленно поднял пушистые, широкие брови.

— Селихов верно говорит, — кивнул Наливкин, — но бой принять, по всей видимости, придется. Если мы даже понесем вас, товарищ майор, уйти далеко нам не выйдет.

— Там, выше по склону, — Маслов махнул рукой, — вроде есть пещера. Если укрыть пленных там, и организовать оборону, у нас будет шанс…

Он осекся. Недоговорил. Глянул на Наливкина.

— Мы организуем оборону, — кивнул Наливкин, — если нас настигнут отходящими без всякого строя, то всех просто перебьют. А так, у нас будет хоть какой-то шанс.

Когда крики духов стали громче и к ним прибавились хлопки выстрелов, Наливкин с Масловом быстро схватили Искандарова, повесил его на загривок капитану «Каскада». А потом мы продолжили отход.

Я шел последним, следя, чтобы ослабшие после плена афганцы не отбились от нас.

Когда мы добрались до пещеры, она оказалась вовсе не пещерой. Это была каменистая расщелина. Скальный выход на склоне горы раскололся надвое в этих местах. Образовал скрытую тропу.

Как только я увидел ее, у меня созрел план отхода.

— Вы укройтесь там, попытаетесь уйти. Мы прикроем ваш отход, — сказал капитан Наливкин майору, пока Маслов помогал Искандарову отцепиться от командира «Каскада».

— Так, у вас будет шанс…

— Товарищ капитан, — перебил я Наливкина.

Тот недовольно зыркнул на меня.

— Втроем они далеко не уйдут.

Наливкин нахмурился. Глаза его блеснули смесью раздражительности и злости.

— А у тебя что, Селихов, есть другие предложения?

— Так точно. Есть.

— Не говори ерунды, — выдохнул Наливкин, — лучше займи позицию вон там…

— Мне нужны все гранаты, плюс еще четыре магазина, — проигнорировал я слова капитана, — отдайте их. Тогда вы сможете выйти.

Глава 4

— Еще один, — выдохнул Наливкин раздраженно, — товарищ майор уже порывался пожертвовать собой, чтобы мы отошли! Теперь и ты туда же?!

За спинами снова закричали душманы. Сумерки уже давно перетекли в темный афганский вечер, и мы заметили, как у задней, южной стены караван-сарая маячат желтоватые лучи фонарей. А «Аисты» неплохо подготовились к преследованию. Ничего не скажешь.

Наливкин, оторвав взгляд от приближающихся преследователей, снова заглянул мне в глаза. На его скулах заиграли желваки.

— Мне в группе герои не нужны, Селихов. Мне нужны солдаты, которые выполняют поставленную задачу. Ясно тебе?

— Вы решили, что я собираюсь пожертвовать жизнью? — Хмыкнул я.

Наливкин удивленно округлил глаза. Приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередил:

— Нет. Я просто обеспечу отход и вернусь. У меня есть идея, как нам оторваться. Но для этого кто-то один должен остаться в этом ущелье.

— Какая идея? — Решительно спросил Наливкин.

Крики и улюлюканье шедших по нашему следу врагов, усилились. Снова началась стрельба, и мы все аж присели, оберегая головы.

— Нет времени, — сурово покачал я головой, — давайте гранаты.

Наливкин уставился на меня так, будто хотел прожечь взглядом. Я глаз не отвел. Тогда капитан не выдержал и обернулся. Уставился на удивленно вытянувшего лицо Маслова и сказал:

— Дай Селихову гранаты! А потом отходим!

Оба офицера принялись рыться в своих подсумках. Я получил от них еще три Ф-1. РГД-5 они почти не носили, отдав маломощные «шутихи» на откуп Зваде и Малинину.

Я распихал гранаты и полученные магазины по карманам. Если все пойдет по моему плану, патроны мне не пригодятся. Однако стоило перестраховаться на случай, если нужно будет прорываться к своим с боем.

— А теперь идите, — Сказал я. — Встретимся с вами в условленном месте.

— Маслов, поднимай товарища майора! — Не сразу распорядился Наливкин, — мы отходим!

Когда Ефим помог разведчику подняться и бросил пару слов афганцу, чтобы тот увел с собой тихо плачущую женщину, Наливкин снова обратился ко мне:

— Если ты не вернешься, Селихов, Таран меня придушит. А потом уж и я найду тебя на том свете, и тоже придушу, понял?!

— Не найдете, — ухмыльнулся я.

Наливкин даже кисловато прыснул:

— Это еще почему?

— Атеист я, товарищ капитан. Не верю я в тот свет.

— Вот как. В наших окопах затесался атеист? — Как-то горько рассмеялся Наливкин.

— Хотя знаете, что? — Сказал я, после секундного раздумья.

— Что?

— Кое-во что я все же верю.

— Во что?

— В судьбу, товарищ капитан. А еще в то, что каждый из нас — и есть ее творец. И сегодня мне не судьба помирать. Уж я это знаю.

***

Нафтали вел свой отряд в горы. Чтобы найти врагов, освободивших пленников, он взял с собой тех моджахеддин, кого мог бы назвать элитой.

В этой семерке воинов были те немногие «Аисты», что своей свирепостью и воинской доблестью заслужил уважение главаря «Чохатлора».

На счету каждого из них числился не один и не два убитых шурави. Не раз и не два, советские солдаты просили у них пощады. Просили, чтобы «Аисты» сохранили им жизнь. Но «Аисты» не знали пощады. И те воины, что шли сейчас за Нафтали, были воплощением этой простой истины.

Штурм караван-сарая дался «Чохатлору» несложно. Бандиты, что защищали его, оказались ни рыба ни мясо. Они не стояли до конца. Они плохо стреляли и небыли обучены воинской грамоте. Не отличались солдатской смекалкой. Потому гибли легко.

«Аисты» без особого труда выдержали перестрелку с ними, потом опрокинули и заставили бежать и сдаваться. Тех, из них, кто рассчитывал сохранить себе жизнь, сложив оружие, Нафтали приказал казнить.

Этим и занималась прямо сейчас основная группа «Аистов». К слову, после перестрелки под скалой, Нафтали приказал всему своему отряду выдвинуться по следу шурави, заставших их врасплох у старой пастушьей стоянки.

Спецназ советов «Аисты» так и не нашли. Но нашли конный разъезд душманов, что выехал из караван-сарая на сигнал бедствия — голубя, что успели отправить своим, переправлявшие пленников, моджахеды, которых Нафтали, вместе с людьми Абади, успел захватить у стоянки.

«Аисты» уничтожили и разъезд тоже. Но не весь. Нескольких моджахеддин отпустили сознательно, чтобы проследить, куда они приведут солдат «Чохатлора». Они привели «Аистов» к караван-сараю.

Нафтали надеялся, что к этому моменту, спецназ шурави тоже будет там. То обстоятельство, что советов тут не оказалось, несколько расстроило командира «Черного Аиста».

А когда в конце боя, он узнал от своих людей, что пленных, в том числе и советского шпиона, вывели из темницы, то даже обрадовался. Обрадовался, потому что сразу понял, чьих рук это было дело.

По всей видимости, спецназ проник в караван-сарай незаметно и прямо во время боя. Незаметно вошел и также мастерски вышел. Да… Нафтали хотел бы убить этих советских спецназовцев. Хотел бы зарезать каждого из них собственным ножом.

Ведь для умелого воина нет больше счастья, чем убить другого умелого воина.

Нафтали надеялся, что сегодня ночью ему доведется шанс уничтожить командира этого спецподразделения лично. Даже не так. Он не надеялся. Он был почти уверен в этом.

Раз шурави зашли в караван-сарай незамеченными, значит, их было немного. Малой группой они, несомненно, могли двигаться быстро и скрытно. Но сейчас шурави обременены слабыми, изможденными и, возможно, ранеными пленниками. И с такой ношей далеко они не уйдут.

«Чохатлор» настигнет их. Это лишь вопрос времени.

— Нет, они туда не пошли! — Крикнул широкоплечий, но невысокий Абу, указывая выше, в горы, — слишком крутой подъем. Они скрылись здесь, на тропе!

Аисты достигли расщелины в скалах, выросших на горе. По ее дну шла неприметная каменистая тропа.

Нафтали слышал шурави еще в тот момент, когда его люди только поднимались к этой тропе. Командир «Черного Аиста» даже видел тени советских солдат. Пригнувшиеся силуэты, двигавшиеся вверх по склону, а потом растворившиеся в темноте.

У тропы «Аисты» стали медлить. Принялись спорить о том, в каком направлении им продолжать преследование. Часть были убеждены, что шурави поднялись выше, в горы, чтобы запутать след и затруднить преследователям работу. Другие настаивали на том, что спецназ все же пошли по тайной тропе.

— Они хотят, чтобы ты так думал, Абу! — Кричал Редай, высокий, но худощавый душман, с уродливым шрамом на подбородке. — Хотят, чтобы мы думали, что они не станут подниматься выше!

Как обычно, любые споры тут же пресек Нафтали.

— За мной, — сурово сказал он, снимая с плеча автомат и направляясь к тропе.

А потом командир «Чохатлора» вдруг застыл у начала тропы. Поднял голову и прислушался.

Нафтали был сыном пустыни. Он рос без отца, умершего от лихорадки, когда командиру «Черных Аистов» было лишь пять весен отроду. Его слабая мать не могла в одиночку содержать хозяйство, и потому оно запустело настолько, что иногда им нечего было есть.

Уже с малых лет Нафтали боролся за собственное выживание: воровал еду, отбирал ее у тех, кто был слабее. И так сам становился сильней.

Становился подобен животному. Зверю, что каждый день живет лишь затем, чтобы не умереть. Звериная жизнь отразилась на Нафтали звериным нутром. Нутром жестоким, безжалостным, но чутким до любой опасности.

Вот и сейчас «Аист» чувствовал эту опасность. Это его нутро просто выло о ней. Да только глаз не видел, откуда опасность могла исходить.

— Абу, что встал? — Огрызнулся он на одного из своих самых преданных «Аистов» — Пошел! Веди людей вперед!

Абу вздрогнул. Его округлое, испещренное шрамами, после суровых и тяжелых тренировок по рукопашному бою, лицо вытянулось от удивления. И все же, возражать он не стал. Только перехватил автомат и пошел первым. За ним последовали и остальные Аисты.

Когда случилось то, что случилось, Нафтали уже понял, что совершил ошибку. Но было поздно.

Он не знал, кто угодил в ловушку первым. Взрыв гранаты прозвучал внезапно и прямо в центре группы, углублявшейся дальше по тропе, в неширокое ущелье.

Ф-1, а то, что это была именно она, Нафтали не сомневался, грохнула с такой силой, что сразу перебила Гатолу и Абдулахаду нижние конечности. Остальные «Аисты» стали заваливаться на землю, израненные осколками.

Нафтали не успел ничего предпринять, прежде чем прозвучал второй взрыв. Новая граната разорвалась уже ближе к нему. Теперь Нафтали не защитили камни узкого ущелья. Он почувствовал, как осколки впиваются в тело, и упал на четвереньки.

Несколько мгновений огромный «Аист» силился встать, но, оглушенный взрывом, почувствовал, что не может. В ушах у него зазвенело так. Что казалось, голова вот-вот лопнет. Зрение помутилось. Все плясало перед глазами.

Нафтали завалился вперед, потом набок. С трудом перевалился на спину. Не чувствуя ни рук, ни ног, он так и замер у входа в ущелье.

Когда развеялось эхо взрывов, гробовая тишина повисла над горами. Казалось, ни один зверь или сам шайтан, не осмеливался нарушить эту тишину. И все же, ее нарушили. Нарушили раненные гранатой бойцы «Чохатлора», принявшись дико стонать и выть от боли.

Нафтили лежал на спине и слышал их вопли приглушенными, словно бы доносились они ни с этого, а с того света. Из самого ада.

«Эти собаки устроили нам засаду, — подумал Нафтали, — они не стали уходить, поджав хвосты, а расставили растяжки. Установили где-то в камнях гранаты. Знали, что мы их не заметим. Сейчас они нападут».

Нафтали совершил ошибку. Нет, ошибка была не в том, что он направил своих людей в это крохотное ущелье. Не в том, что не приказал хотя бы с фонарями осмотреть его, перед заходом. Он ошибся, потому что решил, что шурави не решаться идти в бой. Что станут его бояться.

А они не стали.

Вся группа из восьми, включая Нафтали, моджахедов, лежала на земле. Большинство из них были уже мертвы. Умерли мгновенно от двух прозвучавших взрывов. Остальные слабо шевелились, звали напомощь.

Нафтали не шевелился. Он понимал, что у него были силы, чтобы подняться. Чтобы встать и… Что тогда? Бежать? Отходить? Он не знал.

Первый раз в жизни, шок от такого стремительного поражения сковал его волю. С таким чувством командир «Чохатлора» еще не сталкивался. И как и любое животное, первый раз столкнувшееся с новыми обстоятельствами, он впал в ступор.

Даже когда отряд советских солдат стал выползать из своих укрытий где-то в камнях, ступор не отступил.

Нафтали видел темную, стройную фигуру, спустившуюся по левой стене скалы и спрыгнувшую на тропу, прямо к лежащим там «Аистам».

«А где остальные?» — Промелькнуло в голове вожака «Черных Аистов».

Тень опустилась к одному из еще живых моджахеддин, отобрала и отбросила автомат, которым тот неуклюже пытался воспользоваться. А потом Нафтали отчетливо услышал, как нож зашелестел в ножнах.

Расстояние до шурави было приличным, не меньше десяти метров. Нафтали знал, что не мог бы услышать звука вынимаемого ножа. Не мог, но услышал.

Шурави был один. Он опустился к душману и добил его ножом. Потом встал, медленно переступая погибших, опустился к другому раненному. Убил и его.

Нафтали поразило, как Шурави делал это. Он убивал совершенно непривычным для командира «Аистов» образом. Нет, движения его были четкими и быстрыми, как того и требовалось. Однако, в них не было ни ярости, ни жажды убийства. Шурави не наслаждался смертью своих врагов. Он убивал их с холодной головой, чтобы закончить их страдания.

— Стой! Стой! — Внезапно Нафтали услышал изломанный болью, хриплый голос одного из своих людей.

Он узнал этот голос. Кричал воин по имени Садо. Он был хорошим моджахедом. Убил много шурави. А еще немного говорил на русском языке. Откуда он знал язык врагов, Нафтали не знал. Да и никогда не интересовался этим. До сегодняшнего дня, это умение его «Аиста», казалось, Нафтали совершенно бесполезным. Ведь зачем разговаривать с тем, кого ты должен убить? А теперь все изменилось. Сейчас Нафтали хотел бы знать, о чем они с шурави повели разговор.

— Стой! Ты… Я… — Захлебывался Садо, — не надо убивать…

— Ты и так уже умрешь, — раздался в ночи тихий голос шурави.

Голос был моложавым, но тон его оказался холодным. Таким, каким обычно не говорят молодые, полные огня в душе мужчины. Так говорят старые, бывалые войны, пережившие большую войну.

Их манеру речи, являющуюся отражением внутреннего спокойствия и хладнокровия ни с чем ни спутать. Нафтали и раньше слышал такие голоса. Слышал среди своих «Аистов», а еще у бывалых советских офицеров, которых ему доводилось убивать.

Но этот мужчина был слишком молод для офицера. Молод для того, кто успел бы пережить немыслимое военное время.

— Пощады… — Взмолился тогда раненный душман, — не убивать… Пощады…

— Ты истечешь кровью раньше, чем тебе успеют помочь, — сказал Шурави. — Такая смерть будет очень неприятной.

Нафтали лежал на спине, обратив лицо направо, к тропе. Он хорошо видел темный силуэт худощавого советского солдата, возвышавшегося над умирающим «Аистом», лежавшим у его ног.

А потом шурави опустился.

— Меня… Меня звать Садо… — залепетал «Аист», — Садо. Как тебя?… Как звать тебя?

— Как меня звать, нет никакой разницы, — спокойно ответил солдат.

— У меня есть мать. Есть жена… Они…

— У тех советских людей, кого ты убил, тоже были матери. У многих были жены.

— Нет… Пощада… Нет…

В этот раз шурави не ответил Садо. Тогда «Аист» простонал свои последние слова:

— Ты… как шайтан…

«Шайтан» — единственное слово из их короткого разговора, которое понял Нафтали.

Садо затих, когда солдат ловким движением вонзил ему нож прямо в сердце. Потом солдат поднялся, осмотрелся. Живых аистов не осталось вокруг. Никого, кроме Нафтали.

Командир «Чохатлора», не двигая головы, глянул вниз. Увидел свой АК-74, лежавший рядом.

Не так много времени нужно было, чтобы схватить оружие, подняться, и выстрелить в этого шурави. Но Нафтали медлил.

С изумлением он понимал, что не может решиться на такой шаг. Что он боится проиграть. Боится, что если схватится за оружие, солдат убьет его.

И это чувство было в новинку для Нафтали. Раньше, в любом бою, перед лицом любой опасности, Нафтали знал — он выживет. Но сейчас эта уверенность покинула командира боевиков.

Нафтали напряг всю свою силу духа, чтобы перебороть этот страх. Чтобы взять автомат и выстрелить. И все равно не решился.

«Он пришел один, — все крутилась в голове «Аиста» мысль, ставшая какой-то навязчивой, — он пришел один. В одиночку убил всех моих лучших людей. Как он решился на такой самоубийственный шаг? Кто он такой?»

Внезапно эту мысль заменила новая. Она была короткой и лаконичной. Была, как просветление, словно бы объясняющее все, что сейчас произошло.

«Шйтан. Это Шайтан, — завертелось в голове у главаря «Чохатлора, — это Шайтан. Шайтан, вернувшийся с того света и поселившийся в человеческом теле.»

А потом Шайтан глянул на него. У Нафтали забилось сердце так быстро, как не билось никогда. Он молился Аллаху, чтобы тот дал ему сил случайно не пошевелиться. Казалось, вся воля Нафтали вмиг улетучилась. Осталась одна лишь звериная натура, жаждущая любыми способами остаться в живых.

Нафтали просто задержал дыхание. Притворился мертвым, чтобы Шайтан не пошел к нему.

Перед тем как закрыть глаза, чтобы не смотреть в черное в темноте лицо этого шурави, Нафтали все же посмотрел. И, к ужасу своему успел уловить некоторые черты его лица: овал, линию подбородка, форму скул, носа. Он уже видел этого человека. Этого юношу. Этого пограничника. Того самого пограничника, что не так давно ослепил его на один глаз. Он запомнил его хорошо. Очень хорошо.

При любых других обстоятельствах Нафтали бы предпринял все, чтобы убить его. Но сейчас у вожака боевиков даже не возникло такой мысли. Лишь желание выжить билось у него в душе.

Нафтали чувствовал, что Шайтан смотрит на него. Чувствовал и молился про себя, чтобы шурави не приблизился и не вонзил ему нож в сердце.

Нафтали не ощущал больше ничего: ни боли от ран, ни теплой крови, что сочилась из них, ни воинской ярости. Только страх.

А потом Нафтали услышал шаги. Шум камешков и гальки, хрустевших под сапогами Шайтана.

Нафтали на миг показалось, что он не самостоятельно задержал дыхание. Что от страха он просто потерял возможность дышать.

С диким, животным ужасом, стиснувшим ему горло, командир «Чохатлора» осознал, что Шайтан направился к нему, чтобы убить.

Глава 5

За десять минут, до предшествующих событий

Мой план против преследователей был прост по сути, но сложен в исполнении.

Прежде чем вскарабкаться немного выше по скале, на широкую площадку, я установил внизу, в ущелье, три гранаты.

Это было очень деликатное дело. Приходилось взводить их и аккуратно устанавливать под своим весом или между камней, чтобы прижать предохранительную скобу. Однако в то же самое время, поставить их необходимо было таким образом, чтобы любое, даже самое легкое движение, заставило гранату пошевелиться и сдвинуться с места, освободив скобу.

При этом работать пришлось быстро. Аисты были уже на подходе.

Гранаты я расставил так: одну недалеко от входа в ущелье, между камней. Туда, куда, вероятнее всего, наступит враг, чтобы обойти неудобный обвал небольших булыжников, лежавший на пути.

Чтобы преодолеть его, человек, должен будет переступить эту кучу. И именно за обвалом я и поставил гранату.

Следующая легла примерно в середине ущелья. Ее я поставил под своим весом на узкой части тропы, за камнем. Там тропка петляла между камнями, и враг, оберегая ноги, точно пойдет по ней.

Последнюю, у выхода, тоже пришлось подставить под собственным весом, но прикопать, присыпать камнями на тропе и лишь надеяться, что на нее наступят.

Я не знал, сколько за нами выдвинулось врагов. Однако ущелье было узким. Тут от взрыва не спрятаться. Вероятно, большая часть врагов попадет в мою западню. Если же нет — у меня был запасной план.

Закончив с гранатами, не без труда я забрался на левую часть скалы. Метрах в трех над землей, там расположилось плоское место, поросшее травой и несколькими тоненькими и молодыми акациями, вцепившимися корнями в более пологую в этом месте скалу.

Там я залег с автоматом так, чтобы хорошо просматривался вход и середина тропы. Правда, чтобы вести огонь по выходу, пришлось бы переползти немного ближе.

Здесь от осколков меня должна была защитить стена. В то же время я мог пулей добивать тех духов, кто останется боеспособным после взрыва.

Однако был у моего плана и вынужденный изъян. Если врагов останется слишком много, то пути отхода не будет. Я не смогу незаметно для них спуститься со скалы и уйти.

Оставалась надежда еще на две РГД-5, что были у меня с собой с самого начала моего пути.

Когда «Аисты» появились у входа в ущелье, я затих. Сначала там замелькали лучи фонарей. Потом я увидел неразборчивые, нечеткие в темноте тени, что следовали за лучами. Дальше, услышал голоса.

Сердитая, гавкающая речь душманов приглушенная расстоянием, донеслась до моего уха.

Они о чем-то спорили. Потом один из них, видимо, командир этой группы, рявкнул на остальных.

По его приказу они принялись продвигаться в ущелье. Я приготовился.

Первую гранату душманы умудрились обойти. Вернее, им просто повезло на нее не наткнуться.

Я стиснул рукоять автомата, прицелился в одного из духов, что следовал в середине группы. К слову, я насчитал всего восемь человек.

Если они пройдут и вторую, придется открыть огонь, чтобы создать смятение в их отряде. В неразберихе кто-нибудь да зацепить гаранту.

Я взял на мушку высокого, худощавого духа в большом тюрбане. В темноте казалось, что это и не тюрбан вовсе, а огромная голова, покоящаяся на тонкой шее.

Задержав дыхание, я мягко положил указательный палец на спуск. Приготовился давить.

А потом услышал краткий хлопок. Один из «Аистов» наткнулся на гранату.

Душамны ничего не поняли сразу. Когда прогремел взрыв, понимать было уже поздно.

Ф-1 рванула, сразу сложив двоих духов, оказавшихся прямо над ней. Остальные, пораженные осколками, принялись валиться на землю, словно мешки.

Упав, один из них, зацепил и первую гранату. Тогда она тоже сработала — рванула, оставив от душмана непонятное месиво, лишь отдаленно напоминавшее человеческое тело.

Привычным делом, прогремевшие взрывы сменились абсолютной тишиной. Уже через секунду ее разорвали крики и стоны раненных.

Я приподнялся на локте. Стал осматривать то, что осталось от отряда.

Духов вошло восемь. Четверо погибли сразу. Еще трое слабо шевелились, стонали, звали на помощь. Один крупный дух, лежавший у захода на тропу, оказался под вопросом. Он не подавал признаков жизни, но в то же время в момент взрыва был далековато от эпицентра.

Большая часть осколков ушла в его дружков и скалы. Ему тоже наверняка перепало. Но смертельная ли оказалась рана, судить было нельзя.

Духи кричали и выли от боли. Исступленно звали своих.

Но я видел их ранения и знал, что свои, выдвинись они сейчас, не успеют прийти к ним на помощь. Да даже если успеют, все эти люди умрут еще до рассвета.

Я медленно и тихо поднялся. Повесил автомат в положение «на спину», чтобы он не мешался. Потом хотел было уйти, но замер.

Ничто не мешало мне уйти прямо сейчас и не тратить ни минуты времени. Ничто, кроме моих собственных принципов.

Я вздохнул.

— Когда-нибудь, Паша, ты наживешь себе проблем этими своими принципами, — прошептал я тихо.

А потом принялся спускаться.

Пусть, там, внизу, лежали в агонии мои враги, но я не мог просто бросить их сейчас в таком состоянии.

Когда постоянно видишь смерть, начинаешь относиться к гибели людей особым образом. С одной стороны, смерть становится обыденностью. Становится частью твоей повседневности. Но с другой, ты приобретаешь определенное уважение к жизни, когда видишь, как тяжело люди парой с ней расстаются. Лучше уж оборвать их муки. Пусть хотя бы уйдут спокойно.

Я спрыгнул на землю. Осмотрелся и прислушался. Потом пошел к первому душману.

Тот полулежал на спине на груде каких-то камней, осыпавшихся когда-то с вершины. Одна его нога оказалась перебита осколками. Он дышал тяжело, со странным свистящим звуком. Видимо, его легкие, пронизанные осколками, коллапсировали.

Когда я извлек штык-нож и опустился к нему, тот попытался поднять свой автомат.

Потянул его, попробовал вскинуть. Я отобрал его АК, откинул. Потом добил его ножом в сердце. Дух затих, откинул голову.

Когда я пошел ко второму и опустился уже к нему, тот застонал. Взгляд его остался решительным, а лицо, хоть и искаженная секунду назад гримасой боли, сделалось серьезным.

Душман, тяжело дыша, едва слышно что-то проговорил. Потом оторвал руки от ран в области сердца и живота. Указал на них взглядом.

Он был слаб. Я видел, что каждое движение давалось духу с невероятным усилием. Он не протянет долго.

Душман снова с трудом бросил мне несколько слов, указав взглядом на мой нож, потом его стала колотить дрожь.

Я не понимал значения этих слов. Но по взгляду понял суть.

«Аист» понимал, что умирает. Что жить ему осталось несколько минут. Понимал и просил дать ему уйти спокойно.

Я перехватил нож обратным хватом, чтобы спрятать от умирающего окровавленный клинок. Потом едва заметно кивнул. Душман произнес на пушту еще одно слово. Его значение было мне знакомо.

— М-мананах… — Прошептал он и, откинув голову, закрыл глаза.

«Спасибо», значило это пуштунское слово.

Когда «Аист» умер, я поднялся к следующему. Последний не подавал признаков сознания, но его грудь все еще прерывисто вздымалась и также прерывисто опускалась. Я закончил и его муки.

Потом осмотрелся. Прислушался.

В ущелье было тихо. Однако где-то ниже, у караван-сарая, уже звучала человеческая речь. Видимо, другие «Аисты», услышав взрывы, поспешили проверить, что же твориться. Поспешили выяснить, нужна ли погибшему от моих гранат отряду, помощь.

Тем не менее я решил проверить и последнего, лежавшего у тропы.

Это был крупнотелый душман. Силуэт его, валявшегося на спине, напоминал мне образ убитого охотниками медведя.

Приготовив штык-нож, я направился к нему. Шел медленно и как можно тише, чтобы не привлечь к себе внимания «Аистов», уже несомненно двигавшихся сюда.

Когда до тела осталось не больше двух метров, я увидел, как свет фонарей замелькал совсем рядом. Душманы были близко.

Я бросил последний взгляд на лежавшего передо мной душмана. В темноте я не видел его лица. Но комплекция показалась мне знакомой. Это был одноглазый. На первый взгляд, он лежал без движения, словно мертвый. Но я уже понял, что это было не так. Дух был ранен, но он только притворялся мертвым. Притворялся, потому что боялся смерти.

Глянув на тропу, что вела вдоль арыка к ущелью, я увидел, как тени душманов торопливо двигались вверх. Они были уже близко.

Я быстро прикинул два и два. Убить его ножом я не успею. Застрелить из автомата? Тогда тут же привлеку к себе внимание приближавшихся «Аистов» и рискую нарваться на погоню.

К тому же то обстоятельство, что одноглазый, предводитель «Чохатлора» еще жив, сыграет мне на руку. Его люди будут заняты его же эвакуацией. Будут заняты тем, чтобы понять, жив ли кто-то из тех, кого я сегодня убил. Это задержит преследователей, и даст нам возможность уйти. Я понимал, что мой поступок будет рискованным, но сейчас этот ход был тактически верным. И я пошел на риск.

«Мы еще встретимся, — подумал я, — и тогда, я тебя убью. Но пока что, поживи еще немножко. Поживи, чтобы и мы могли уйти и выжить.»

С этими мыслями я поднял его автомат. Дух тут же выдал себя, едва заметно вздрогнув. Тогда я разрядил и выкинул его оружие подальше.

А потом обернулся и торопливо, но тихо стал пробираться по ущелью, чтобы догнать своих.

***

— Товарищ капитан, — Малинин позвал Наливкина полушепотом, — он совсем плох.

Наливкин глянул на Искандарова.

Мужчина лежал на расстеленной на земле плащ-палатке. Еще одну, скомканную, ему положили под голову. Он был в сознании, но его сильно лихорадило.

Разведчик перенес недолгий, но достаточно сложный переход очень тяжело. Группе пришлось подниматься в гору, по пологому склону, а потом торопливо спускаться в ущелье, чтобы отыскать остальных.

Группа оставила Селихова примерно сорок минут назад. Уже на подходе к стоянке — расщелине почти у самого входа в ущелье, они услышали два взрыва. Это Селихов задерживал «Аистов», чтобы выиграть им время.

По неровной, причудливой формы скале, спускался узенький водопад. Он падал в небольшое озерцо у основания скалы и мелким ручьем уходил куда-то в ущелье.

На правом берегу ручья, на мелкой гальке и устроили они свою стоянку.

Стоянка была неплохо скрыта. В темноте ее было тяжело обнаружить, если, конечно, не знать о ее существовании.

Наливкин глянул на лошадей, опустивших морды к ключевой воде, чтобы напиться.

Собак устроили в удачно подвернувшейся «естественной конуре", под нависшим над землей со скалы камнем, напоминавшим причудливый сгусток сначала расплавленного, а потом застывшего металла.

Стоянка была довольно удачной. Одна беда — радиостанция тут совершенно не работала. Когда Малинину придется выходить на связь с нашими, он должен будет выйти из расщелины, обойти ее и подняться по склону выше, чтобы можно было попробовать поймать хоть какой-то сигнал.

— Что с ним? — Спросил тихо Наливкин.

— Инфекция в ногах. Довольно тяжелая, — вздохнул Малинин, — у него высокая температура. Я дал ему хлортетрациклин. Обработал и перевязал ступни. Это все, что я мог сделать сейчас.

— Правильно ли я понимаю, что нам следует поторапливаться? — мрачно спросил подошедший Шарипов.

Наливкин наградил особиста тяжелым взглядом.

— Малинин, — вместо ответа позвал Наливкин.

— Я, товарищ капитан.

— Возьми с собой старшего сержанта Нарыва. Поднимитесь, где повыше и попытайтесь выйти на связь с кем-нибудь из наших.

— Есть.

Малинин пошел за Нарывом, что отводил лошадей от водопоя, и сейчас накидывал поводья на большую сучковатую и сухую корягу, давным-давно упавшую в эту расщелину откуда-то со склона горы.

Вместе они отправились вдоль ручья, чтобы попытаться выйти на связь.

— Селихов еще не вернулся, товарищ капитан, — сказал Наливкин.

Шарипов вздохнул. Покивал.

— Селихов — отличный солдат. Немного своенравный, но отличный. Этого у него не отнять.

— Верно. Не отнять, — согласился Наливкин, с некоторым недоверием поглядывая на особиста.

— Разговор будет тяжелым, но вы же понимаете, о чем он пойдет.

— Вы хотите бросить Селихова и отходить, — догадался Наливкин.

Шарипов помолчал.

Капитан «Каскада», хотя и заподозрил поначалу что-то неладное, сейчас поймал себя на мысли, что несколько удивлен.

Шарипов, либо мастерски отыгрывал свою роль, либо, ему и правда было тяжело вести такой разговор.

Неужели этот скрытный и хладнокровный человек и правда жалеет о том, что он собирается сейчас предложить Наливкину?

— Вы не хуже меня знаете, что без жертв нет победы, — начал Шарипов. — Если мы не сдвинемся с места прямо сейчас, то майор не доживет до утра. Он слишком слаб. Ему нужна срочная помощь. Нужно немедленно выдвинуться туда, где нам смогут обеспечить хотя бы его эвакуацию.

— Вы не хуже меня знаете, — парировал Наливкин, — что мы своих не бросаем. Не бросим и Селихова. Если б ни он, Искандаров попал бы в руки Аистам. Более того, мы все попали бы в руки Аистам. Потому я прошу вас отбросить все эти мысли.

— Искандаров — советский разведчик, — возразил особист. — Он обладает серьезным опытом и знаниями в своей профессии. Под его руководством в Кабуле работала целая сеть информаторов. А связь даже с некоторыми из них будет весьма полезна советской разведке в этой войне.

— Мы остаемся, Хаким, — твердо сказал Наливкин.

Шарипов поджал губы и засопел. Опустил взгляд.

— Думаете, мне легко такое предлагать? Думаете, легко осознавать, что чтобы сделать правильный выбор, придется обречь кого-то на смерть? Но подумайте головой, товарищ капитан. Прислушайтесь к здравому смыслу. Все говорит о том, что нужно как можно скорее уходить.

— Я своих не бросаю, Хаким, — повременив несколько мгновений, ответил Наливкин. — Не бросаю и точка.

— Селихов — храбрый и умелый воин. У него вполне достаточно силы духа и тела, чтобы выбраться самостоятельно, — не сдавался Шарипов.

— Я все сказал.

Шарипов заглянул капитану «Каскада» в глаза.

— Вы, наверное, считаете, что мне плевать на Селихова? Ведь мы с ним постоянно цапались. Да и с вами тоже цапались. Потому я так легко отказываюсь от сержанта Селихова, чтобы спасти Искандарова?

Наливкин молчал, но взгляда не отводил.

— Если вы так думаете, то ошибаетесь, — продолжил Шарипов, не дождавшись ответа. — Да. Не так давно я подозревал Селихова в том, что от него могут быть проблемы…

Особист осекся. Сглотнул тяжелый ком, застрявший у него в горле, а потом продолжил:

— Да, что греха таить? Я его боялся.

Наливкин удивленно приподнял бровь.

— Знаешь, — особист перешел на «ты», — какие штуки этот Селихов отмазывал? В первый же день на заставе он попал в стрелковый бой. Попал без оружия, потому как Таран их, под защитой стариков, отправил привести в порядок перепаханную медведем КСП…

Шарипов вдруг повеселел. Даже улыбнулся и сдержанно рассмеялся:

— Так, Селихов умудрился зарубить душмана тяпкой, потом застрелить еще нескольких из автомата, что занял у раненого товарища, а потом увел группу душманов от своих, чтобы те могли уйти. В одиночку увел. Представляешь?

Наливкин молчал. Если бы капитан не знал Селихова лично, то решил бы, что особист рассказывает ему какие-то байки. Однако несколько часов назад Наливкин сам видел, как сержант Саша Селихов, девятнадцати лет от роду, в одиночку уничтожил троих душманов. И при этом даже бровью не повел.

— А знаешь, чем все закончилось? — Шарипов показал Наливкину золотой зуб в улыбке, — тем, что он взял в плен ханского сынка. Вот чем. Ну разве ж часто таких солдат встретишь?

— Ты думал, что он не тот, за кого себя выдает?

Наливкин признался сам себе, что в этом вопросе он понимал особиста. Ведь тоже думал о Селихове подобным образом.

Шарипов покивал.

— Да только сейчас я и не знаю, что о нем думать. Я все ждал, что Селихов что-нибудь эдакое выкинет. Когда он без приказа стал стрелять по духам, решил: вот оно. Но, видать... я ошибся.

Офицеры замолчали. Наливкин глянул под скалу, где сидели на камнях спасенные группой люди. Девочка обнималась с мамой. Вместе они тихо плакали. Освобожденный Афганец молчал. Казалось, он дремал, слушая мерный шум водопада.

— Селихов много хорошего сделал. Много полезного, — сказал Шарипов. — И сейчас я понимаю, что мне горько предлагать тебе такое решение проблемы. Но Селихов — солдат. Он давал присягу отдать саму жизнь за нашу страну. А вот Искандаров… Искандаров может сегодня умереть зря. Тогда и жертва Селихова будет напрасной.

Наливкин задумался. Поджал губы и спрятал взгляд. Сейчас ему почему-то стало неловко смотреть в глаза особисту. А еще странно было осознавать, что в чем-то Шарипов действительно прав.

— Я не оставляю своих, капитан, — не поступился Наливкин принципами.

— Очень хорошо, — вздохнул Шарипов. — Но тогда ты рискуешь потерять и сержанта Селихова, и майора Искандарова.

Шарипов хотел было уже уйти, даже обернулся. А потом задержался, потому что они услышали шаги. Кто-то шел вдоль ручья.

— Малинин с Нарывом возвращаются, — констатировал Наливкин. — Быстро они. Думал, будут дольше сигнал ловить.

— Да нет, — напрягся Шарипов, — это не они. Там один человек.

Офицеры замерли. Темная фигура приближалась.

Человек непринужденно шел у ручья, неся на плече автомат.

— Кажется, товарищ капитан, — вздохнул Наливкин, — наш с вами спор больше не имеет никакого смысла.

— Согласен, — улыбнулся Шарипов. — Сейчас я с вами искренне согласен.

Глава 6

Галька хрустела под ногами. Спокойный ручеёк нёс свои воды куда-то в ущелье, разделяясь там на узенькие, едва заметные потоки. Где-то впереди шумел горный водопад. Стоянка была уже близко.

Я поправил ремень автомата, висевшего за спиной. Когда я обошёл неширокую, вдававшуюся в берег ручья скалу, увидел силуэты наших, маячившие вдали, у водопада.

Кажется, меня уже встречали.

Двое мужчин — кто именно это был, я различить не мог — пошли мне навстречу.

— Селихов! — раздался вдруг голос капитана Наливкина. — Ты?!

— Я, товарищ капитан.

По невысокому росту и широким плечам второго мужчины я понял, что это был Шарипов. Оба капитана немного ускорили шаг, поспешив мне навстречу.

Когда мы встретились, они замерли передо мной. Ни Наливкин, ни Шарипов несколько мгновений не говорили ни слова. Первым эту тишину нарушил капитан "Каскада".

— Живой, — с каким-то облегчением в голосе проговорил он. — Живой, зараза!

— Так точно, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Я...

Наливкин не дал мне договорить. К моему удивлению, "каскадовец" шагнул ко мне и заключил в крепкие объятия. Сильно похлопал по спине.

— Ух! Молодчина! — радостно сказал он. — Молоток! Один остался и вышел! Наш отход прикрыл!

Повесив руку мне на плечи, он обратился к Шарипову:

— Ну вот, капитан, а ты сомневался в нём! Представляешь, Сашка?! Товарищ капитан думал, ты не вернёшься!

Я заглянул в глаза Шарипову. Тот не выдержал моего взгляда. Смутившись, опустил глаза и едва слышно прочистил горло.

— А ведь он мне про тебя, Сашка, сам рассказывал разные истории! — не унимался развеселившийся "каскадовец". — Сам же рассказывал, а сомневался!

— У товарища капитана работа такая — сомневаться.

Я кривовато ухмыльнулся.

— Как? Как ты умудрился всё это провернуть? — допытывался Наливкин. — Я, грешным делом, думал, что ты уже и не жилец! Умом, понимаешь ли, думал. А душа подсказывала, что вернётся Селихов! Что душманскому отродью его так просто не взять!

— На некоторое время они отстанут от нас, — сказал я. — Но всё же могут возобновить преследование.

— Могут, — кивнул Наливкин, посерьёзнев. — Но будут как слепые котята. Они не знают, по какому пути мы зашли. Я вообще сомневаюсь, что они хорошо ориентируются в этих местах. Ай! Да ладно! Что мы заладили?! Пойдём, поешь. Нарыв с Малининым пошли выйти на связь с нашими. Минут десять — и будем сниматься с места. Всё равно нужно поторапливаться. Времени всё меньше.

— Как Искандаров? — догадавшись, к чему клонит Наливкин, спросил я.

Капитан тут же помрачнел. Мне показалось, что и особист тоже. Их молчание оказалось красноречивее любого ответа.

— Понятно, — сказал я холодно. — Тогда нам надо скорее выходить.

Глядя, как Наливкин подтягивает подпругу своего гнедого в яблоках жеребца, я ложкой поковырялся в банке с тушёнкой. Выбрал самый, как мне показалось, жирный кусок и отправил его в рот.

Потом глянул на наших спасённых пленников. Тахмира со своей мамой притихли, сидя на каком-то брёвнышке. Афганец, расположившийся прямо на земле, казалось, спал. Кто-то из наших дал ему плащ-палатку. Он укутался в неё чуть не с головой. Весь сжался калачиком, стараясь защититься от ночной прохлады.

Мать Тахмиры тоже спала. А вот девочка — нет. Я видел, как её взгляд, неотрываясь, упирался прямо в меня.

Я отставил пустую банку тушёнки. Поднялся. Медленно, выбирая место, куда наступить, чтобы выходило не слишком громко, пошёл к ним.

Потом опустился рядом с девочкой. Тахмира моргнула. Глаза её были большими и беловатыми в темноте.

Не сказав ни слова, я полез за пазуху. Достал её деревянную коровку и снял с шеи. Протянул девочке.

Та уставилась на мою грязноватую руку, в которой покоился медальончик. Потом снова подняла на меня взгляд. Я ей ухмыльнулся. "Не бойся. Возьми. Это принадлежит тебе", — говорила моя улыбка.

Тахмира пошевелилась, чтобы забрать коровку. Движение её, мягкое и едва слышное, всё же разбудило женщину. Та сонно закопошилась, но, увидев меня, вздрогнула, вся сжалась, обхватила девочку руками.

— Тихо. Всё хорошо, — спокойным, доброжелательным тоном проговорил я. — Я не хотел вас разбудить. Вот.

Я показал медальончик и ей.

Мать девочки смотрела на меня сначала испуганно, а потом с настороженностью.

— Это Тахмиры, — сказал я.

Женщина что-то бросила девочке на пушту. Та тихо ответила. Отвернулась.

Потом Тахмира потянулась своей тонкой, словно тростинка, ручкой к коровке. Аккуратно взяла медальон с моей ладони. Я ей ухмыльнулся. Когда хотел уже убрать руку, увидел, что женщина тянется ко мне.

Удивлённый, я смотрел, как она сухими своими, плосковатыми от тяжёлой работы руками сжимает мою ладонь.

А потом она заговорила на пушту. Говорила долго и тихо. Растягивая каждое слово так, будто от этого я смогу их понять. Конечно же, я не понял.

— Она сказала... — внезапно раздался голос Наливкина у меня за спиной.

Я обернулся.

— Сказала, что никогда не сможет простить нас за смерть её сына.

Голос капитана звучал тихо. А ещё — скорбно.

— Но она благодарна, что мы спасли её дочь.

— Скажите ей, товарищ капитан, что я это понимаю.

Он передал. Женщина кивнула.

Как я узнал позже от Наливкина, разговаривавшего с матерью Тахмиры, когда мы уже отправились в путь, девочка спаслась благодаря Ясиру.

Когда душманы остановились в подгорном кишлаке, парень видел, что его новые "товарищи" сделали с девочкой. А потому попытался спрятать её от них.

Рискуя жизнью, Ясир стянул попону у одного из "духов". Отдал её Тахмире, чтобы та не замёрзла ночью, после того как душманы уйдут.

Когда большая часть разъезда уснула, Ясир с Тахмирой на руках умудрился проскользнуть мимо часовых и выйти из лагеря, чтобы отвести девочку в безопасное место — в небольшую пещеру, что подвернулась ему на самом верху кишлака, у усадьбы. Как оказалось, пещера эта вела в систему колодезных туннелей под кишлаком.

Мать Тахмиры, которую, к слову, звали Муслима, знала, что Ясира наказали за то, что его сестра убежала. Наказал его лично один из душманов, побив палкой.

Муслима говорила, что Ясир очень сожалел о том, что произошло. Сожалел, но не знал, что ему делать. Он не думал, что всё обернётся так, как обернулось. И даже несмотря на всё это, он старался помогать своей оказавшейся в плену матери. Помогать хотя бы тем, что он будет рядом с ней.

Именно поэтому Ясир и оказался у темницы. Он был одним из тех молодых душманов, кому предписывалось стеречь пленников.

Ну что тут можно было сказать? Мальчишку обманули. Он стал жертвой предрассудков и антисоветской пропаганды. А потом поплатился за это. И всё же мне было жаль парня. В конце концов, он не заслуживал того, что с ним случилось. Оказался лишь очередной жертвой этой войны.

Минут через пять пришли Малинин с Нарывом. К этому моменту мы уже собирали лагерь, чтобы немедленно отправиться в путь.

— Ну? Как обстановка? Докладывай, — спросил капитан "Каскада".

Малинин ответил не сразу. Он переглянулся с Нарывом. Я заметил, что оба солдата были чернее тучи.

— Не всё у нас так радужно, товарищ капитан, — вздохнул Малинин, поправляя лямку сумки радиостанции на своём плече.

Наливкин не выдал беспокойства:

— Давай, не мни сиськи. Что у нас пошло не по плану?

— Наших не подобрали, — решился Малинин. — "Новобад" за ними не пришёл.

Наливкин, собравшийся опуститься, чтобы начать паковать свой вещмешок, замер. Переглянулся сначала с особистом, потом со мной.

— Так, — выдохнул он. — Давай-ка поподробнее.

***

Нафтали лежал на большом ковре из верблюжьей шерсти. Сплетя руки на груди, он сощурился. Отвёл взгляд от лампочки, висевшей под тентом палатки и питающейся от аккумуляторов.

Он не обращал внимание на боль. А она была серьёзной. Каждый осколок, что доставал из его ног и торса санитар, отдавался невероятной, острой болью во всём теле.

Нафтали было всё равно. Голову его занимали совершенно другие мысли. Душу терзали другие чувства, доселе незнакомые командиру "Чохатлора".

"Почему я испугался? — крутилось у него в голове. — Почему этот мальчишка заставил меня испытывать такой страх?"

Не было больше ни Саида Абади, которого нужно вытащить из советского плена. Не было больше разведчика, который являлся главной целью пребывания "Чёрного Аиста" в этих местах.

Только он наполнил весь разум Нафтали. Шайтан.

Командир "Чохатлора" сам не мог поверить в то, что с ним случилось у той расщелины. Не мог понять, как произошло, что Нафтали не поднял оружие против врага, а притворился мёртвым, чтобы выжить.

Смесь стыда и злости на самого себя терзали его душу. Он устыдился того, что струсил.

"Нет. Это какое-то наваждение, — думал Нафтали. — Я ничего не боюсь. Меня все боятся!"

Операция длилась больше двух часов. Раны командира "Аистов" вычищали от осколков и обрабатывали. Кое-где накладывали швы.

Всё это время стыд и злость только нарастали в уме Нафтали. Нарастали, пока не вылились в непреодолимую решимость. Нет. В настоящую одержимость.

"Я найду его. Найду и убью, — думал он. — Я докажу всем, что не испугался. Докажу себе, что ничего не боюсь. Докажу, что даже Шайтан мне не соперник".

Из собственных мыслей его вырвал шелест полога, с которым кто-то вошёл в палатку.

Нафтали оторвал взгляд от лампочки. Поморщился, когда в глазах заплясали светлые пятна.

— Командир, — начал "Аист", вошедший внутрь. — Мы разобрались с телами. Очистили караван-сарай от трупов.

Нафтали знал этого "Аиста". Его звали Торйалай. Не слишком высокий, не слишком широкоплечий, он всё же был умелым и ловким воином с хищным горбоносым лицом убийцы. Под руководством Торйалая состояло отделение из десяти бойцов.

— Прикажите разбить лагерь? — повременив, спросил Торйалай.

Нафтали засопел. Поджал губы.

— Собери свой отряд, Торйалай. Выдвигайтесь немедленно. Вы должны найти след этих шурави до рассвета. Дальше мы выступаем в погоню. Они не уйдут от нас.

Желтоватое в свете лампочки лицо "Аиста" потемнело. Торйалаю явно не слишком понравился приказ Нафтали.

— Но... командир, — начал он несколько несмело. — Мы только недавно из боя. Всю ночь собирали мёртвых во дворе. Мои люди валятся с ног. Им нужен отдых.

— А кони? — спросил Нафтали строго.

Торйалай удивлённо приподнял широкие брови, одна из которых была изуродована шрамом.

— Кони... Кони накормлены. Мы устроили коновязь у...

— Тогда по коням и в погоню, — Нафтали откинул голову, снова уставился на слепящую глаза пружинку лампочки.

— Но командир...

— Псарлай, — обратился вдруг Нафтали к санитару, обрабатывавшему его раны.

Немолодой уже "Аист", чьё лицо было украшено пятнистой от седин бородой, поднял взгляд от бедра Нафтали, в котором копался щипцами.

Санитар не сказал ни слова. Он только удивлённо уставился на Нафтали.

— Подай мне мой пистолет. Я прямо сейчас застрелю этого шелудивого пса, — буднично проговорил Нафтали.

Псарлай нахмурился. Глянул на изумлённого и напуганного Торйалая.

В палатке повисла тишина.

— Пистолет! Быстро! — вдруг яростно выкрикнул Нафтали и даже поднялся на локтях.

Оба "Аиста" вздрогнули. Пожилой санитар принялся шарить взглядом по палатке, чтобы найти оружие своего командира.

Торйалай торопливо поклонился.

— Слушаюсь, командир, — залепетал он, пятясь из палатки. — Ваш приказ будет выполнен.

***

— К воде нельзя, — возразил Шарипов, ведя свою лошадь под уздцы.

В седле его рыжей кобылки ехали Тахмира с мамой. Искандарова Наливкин усадил на своего коня.

К утру, когда стало холодно, но ночная тьма даже и не думала оборачиваться предрассветной серостью, разведчик почти выбился из сил. Он всё ещё держался в седле, однако постоянно клонился к конской гриве. Несколько раз даже чуть не выпал, и нам пришлось поддерживать его, не снижая темпа продвижения.

— Если за нами будет погоня, то они пойдут по рекам и озёрам. Отправятся по направлению к советской границе, — продолжал особист. — Других следов у них не будет. Они понимают, что и нам, и лошадям нужна вода.

Мы с Булатом ехали рядом с офицерами. В середине группы, позади нас, шёл афганец. Нарыв с Малининым закрывали наш разъезд.

— Что-то он совсем плох, — сказал я, кивнув на разведчика, клонившегося на бок.

— Тпру! — приостановил свою лошадь Наливкин, при этом разведчик покачнулся в седле, и капитану "Каскада" пришлось его придержать.

— Привал пять минут!

Мы шли всю ночь почти без остановок. Горы, где состоялся бой, теперь высились позади. Там же остался и подгорный кишлак. Тем не менее в этот раз наш путь немного изменился.

Малинин, вышедший на связь с заставой СБО новобадцев, сообщил неприятные новости: вторую часть нашей группы так и не забрали.

Силы, что выдвинулись к ним навстречу, встретили сопротивление какой-то душманской банды и завязли в бою. Командир БТРа не рискнул продвигаться дальше, и с боем им пришлось отступить. Времени на новую вылазку больше не было.

Наша вторая группа должна была встретиться с новобадцами на новой точке — у разрушенной мечети километрах в пятнадцати отсюда. Древняя мечеть расположилась в долине, за горной цепью, что высилась у нас по левую руку. По равнине, где мы двигались сейчас, попасть к ней можно было через перевал.

Путь был неблизкий. И всё же это ближе, чем идти к советско-афганской границе.

Тем не менее была и хорошая новость. После рассвета, примерно к восьми или девяти часам утра, туда прибудет вертолёт с "Московского".

Птичка заберёт Искандарова и остальных, освобождённых нами пленных. Главное — поспеть туда к сроку. А потом нам придётся идти своим ходом, конно. И самостоятельно пересечь границу.

А вот добраться к нам, сюда, вертолёт не мог. Всему виной непредсказуемость ветров над горами. Потому сначала придётся пересечь перевал.

— Плохо дело, — сказал Малинин, когда мы спустили Искандарова с коня и уложили на плащ-палатку, чтобы он мог передохнуть. — Майору нужно пить много воды. Это не говоря уже о перевязке. Воду кипятить негде, а пантоцид я использовать не рискую. Мало ли что.

— Да и с антибиотиками проблемы, — сказал я задумчиво. — Будем постоянно пичкать его тем, что есть у нас — только навредим.

Мы с Шариповым и Нарывом переглянулись.

— Зараза... — тихо прошептал Наливкин и добавил матом. — Зря я Зваду отправил с другой группой.

— Там тоже были раненые, — возразил ему Шарипов. — На тот момент решение казалось верным.

Наливкин глянул на разведчика, лежавшего немного в отдалении. Потом тяжело вздохнул.

— Кажется, не дотянет он. Видать, нам только чудо какое-то поможет.

Я нахмурился. Глянул поверх плеча Шарипова, чтобы рассмотреть кое-что интересное, появившееся в темноте за его спиной.

Вдали, на равнине, что мы пересекали, вдруг зажёгся крохотный огонёк.

— Костер, — прошептал я вполголоса.

— Чего? — удивился Наливкин и обернулся, проследив за моим взглядом.

***

— И где их искать? — Ахтар устало сел на большой камень.

Торйалай же уставился вдаль, стараясь пробиться взглядом сквозь темноту.

Солнце не взойдёт ещё долго. Ночная тьма только начала медленно сереть, превращаясь из непроглядной в почти непроглядную.

— Эти шурави хитрые, — сказал Ахтар, опершись о колени и свесив руки. — Они не оставляют следов. Как их искать?

— Я не знаю, — недовольно выдохнул Торйалай. — Но знаю вот что: с пустыми руками возвращаться нельзя. Иначе Нафтали нас просто убьёт.

— Нафтали убьёт тебя, — разулыбался Ахтар, но улыбка быстро сползла с его губ, когда Торйалай зыркнул на него злым взглядом.

Они объездили почти все окрестности караван-сарая и ущелья, что протянулось за горой. Никаких следов шурави найти не удалось.

Они не знали, куда пошли советские спецназовцы. Не знали, куда им самим следует держать путь. Кроме того, люди Торйалая уже валились с ног от усталости.

Однако выполнять приказ было нужно.

Сейчас Торйалай был готов ухватиться за любой намёк на то, куда могли отправиться шурави.

Чтобы хоть чуть-чуть осмотреть окрестности, они с Ахтаром взобрались на не очень высокий, но пологий горный гребень. С него открывался отличный обзор всей равнины, что расстилалась внизу под ним. Вернее, открывался бы, если бы не ночь.

Торйалай полагал, что шурави пойдут именно через долину. Он знал, что советские солдаты плохо ходят по горам. По крайней мере, гораздо хуже моджахедов. Кроме того, шурави лишний раз не сунутся в горы, остерегаясь засады.

— Пойдём вдоль рек, — предложил Ахтар. — Они конные. Им нужна вода. Да и нам тоже.

— Каких? — обернулся к нему Торйалай. — Да и куда? На восток? Или, может быть, на юг?

Ахтар поджал губы. Недовольно отвернулся.

Несколько минут Торйалай всматривался в темноту. А потом, наконец, кое-что увидел.

— Ахтар, спускаемся, — сказал он возбуждённо и принялся пробираться вниз по склону.

— Что? Ты что-то увидел?

— Свет костров. Там, в долине. Возможно, это они.

***

Стало холодно. Здесь перед рассветом всегда холодно.

Когда мы добрались до широкого ручья, спускающегося с гор в долину, темноту заменила утренняя серость.

Всё утро мы шли на огонёк. Когда тьма начала рассеиваться, ориентиром нам стало кое-что другое — небольшое овечье стадо, отдыхавшее на берегу ручья.

Ночной костёр был пастушьим. И он оказался не единственным. Пастух разжёг несколько, чтобы обогреть овец. Чтобы уберечь их от утреннего холода.

— Пастух, — констатировал Шарипов, ведя свою лошадь и топая рядом со мной и Наливкиным.

Я, уставший от верховой езды, тоже спешился. Снял я и Булата, чтобы тот выгулялся, и следил за ним, чтобы пёс не отходил слишком уж далеко.

— Пойдём к нему? — спросил особист у Наливкина.

— У местных пастухов часто есть много полезного, — сказал я. — Они знают лечебные травы. Природные антисептики. А без них майор не протянет.

— Выбора нет, — сурово сказал Наливкин. — Искандарову нужна хоть какая-то помощь. Иначе никак.

Пастух заметил нас раньше, чем мы его. Вернее, заметили нас пастухи. Их было двое.

Немолодой мужчина с посохом и в подбитом овечьей шерстью кожушке поднялся от одного из костров и, разгоняя прижавшихся друг к другу на земле овец, пошёл нам навстречу. А потом стал ждать у ручья. Он смотрел на нас внимательно и, казалось, пытался понять ещё издали, чего же ждать от пришедших шурави.

Вторым пастухом оказался невысокий и худощавый парнишка в овчинном жилете и папахе из серой шерсти. Он пришёл с другой стороны, вместе с собаками. Встал рядом со стариком, положил руку на пояс с недлинным ножом в кожаных ножнах.

У ног пастухов неподвижно застыли две крупные пушистые собаки. Это были афганские овчарки. Так и стояли они у ног своих хозяев — чуткие, грозные, готовые кинуться на незнакомцев по первому приказу.

Мы встали в нескольких десятках метров от пристально смотревших на нас пастухов. Я придержал Булата, уставившегося на чужих собак.

Пёс утробно заурчал, навострил уши.

— Тихо, Буля. Не балуй, — сказал я ему строго и пристегнул поводок.

Наливкин, ведя своего коня, вышел вперёд. Крикнул что-то на пушту.

— Можешь не ломать язык, шурави, — беззлобно ответил пастух. — Я немного говорю на русском.

Наливкин с Шариповым переглянулись. Капитан "Каскада" помедлил что-то отвечать. А вот я вышел вперёд:

— Ты работал с шурави? — спросил я.

Пастух тоже не ответил сразу. Однако мальчишка, что был рядом с ним, что-то сказал пожилому пастуху. Тот не ответил и ему.

— С чего ты взял, шурави? — сказал наконец пастух.

Навскидку, старику было за пятьдесят. Хотя сказать точно сложно. В горах люди стареют рано. Тем не менее он держался на удивление живо для его возраста. А главное — я заметил солдатскую выправку, которую после долгих лет службы сложно было скрыть отставному офицеру.

Но это было ещё не всё. На посохе старика, у самого навершия, я заметил розоватую ленту, обвивавшую древко. И сдавалось мне, что когда-то эта лента была красной.

— Красная лента на твоём посохе говорит сама за себя, — ответил ему я.

— Он проводник, — сказал Наливкин задумчиво. — "Красный караван". Вон она, лента. А я и не заметил сначала.

— Мне кажется, бывший проводник, — со скепсисом в голосе сказал Шарипов.

Старик молчал долго. Думал. Сомневался. Потом спросил:

— У вас раненый?

— Да! — крикнул ему Наливкин. — Нам бы не помешала помощь. Но многого мы не возьмём. У нашего товарища лихорадка! Кроме того, у него загноились ноги. Если у тебя есть чем помочь, мы отблагодарим. У нас есть патроны. Кое-какие медикаменты. Сухпайки.

— Шурави в этих местах — плохой знак, — повременив несколько мгновений, сказал старик. — Они приносят за собой только беды.

— Он не поможет, — поджал губы Шарипов, обращаясь к Наливкину. — Мы только теряем время.

— Если ничего не предпринять, Искандаров умрёт, — сказал Наливкин ему вполголоса. — Мы должны сделать хоть что-то.

— Можем приставить ему пистолет к виску, — иронически заметил особист.

— Ты солдат, старик, — выступил я вперёд. — Это сразу видно. Ещё в королевской армии служил, ведь так?

Пастух молчал.

— Потом был в "Красном караване", помогал советским солдатам. Тайными тропами их водил. И от красной ленты не избавился до сих пор. А ведь знаешь, что носить её сейчас — опасная затея.

Большой пёс у ног парня заволновался. Гавкнул. Мальчишка опустился, чтобы взять его за ошейник.

Буля уставился на чужого пса, готовый защищать меня. Снова заурчал, но не показывая клыков. Я нагнулся и запустил пальцы в его маслянистую холку. Пёс глянул на меня.

— Тихо, Булат.

Потом я обратился уже к старому пастуху:

— Знаешь что, старик. Сейчас ты прав. Мы и правда принесли тебе беду. Случилось так, что за нами хвост. Через несколько часов тут, вполне возможно, будут головорезы...

— Уходите! — с явным акцентом вдруг выкрикнул парень. — Уходите отсюда! Нам нечем вам помочь! У нас ничего нет!

Старик строго сказал несколько слов парню. Они стали спорить, но старый пастух всё же осадил своенравного мальчишку. Тот отвернулся, забубнил себе что-то под нос.

— Если так, — снова крикнул старик, — то вам точно следует уходить.

— Думаешь, это тебя спасёт? — прокричал я. — Они не знают, куда мы идём, и будут допрашивать каждого, кого встретят.

Старик молчал.

— Встретил бы ты нас или нет, но ты уже в опасности. В опасности просто потому, что решил выгнать своё стадо на выпас в этих местах. Банде, что идёт за нами по пятам, плевать, шурави ты или местный. Для них все вокруг — враги.

— Не дави на него, Селихов, — шепнул мне Наливкин тихо. — Если будешь продолжать, он точно откажет.

А потом Наливкин закричал пастуху:

— Мы уйдём быстро! Не оставим тут никаких следов! За помощь можешь взять, что захочешь!

Старик не ответил и ему.

— Но мы можем сделать так, — крикнул я, проигнорировав слова капитана, — что вы останетесь в живых. Сделать так, что вы будете выглядеть в глазах головорезов, которые идут за нами, своими! Вы им поможете. Тогда, как минимум, они вас не убьют. — Что? Что ты такое говоришь, Селихов?! — понизив голос, возразил мне Наливкин. — О чём ты говоришь, шурави? — спросил заинтересовавшийся старик. — Как мы будем выглядеть для них «своими»? — Селихов, что ты несешь? — зло зашептал Шарипов и даже приблизился ко мне, дёрнул за рукав. — Не мешайте, — бросил я ему, отмахнувшись. Наливкин молчал. Видимо, ждал, чего же я скажу старику. — Когда они появятся здесь, — снова крикнул я пастуху, — вы добровольно расскажите душманам, куда мы ушли.

Глава 7

— Спокойно, спокойно Памир, — Кабиль придержал своего пастушьего кобеля, зарычавшего на отряд конных шурави, стоящих вдали, у ручья.

Потом парень глянул на отца. Его острокостное, грубое лицо, испещренное застарелыми оспинами, казалось задумчивым и напряженным.

— Ты ведь не поверишь им? — Спросил Кабиль тихо, — ведь прогонишь?

Старый пастух по имени Вахид ответил ему не сразу. Он думал долго. Молчал.

Лишь шум равнинного ветра, да редкое блеяние овец некоторое время было ответом молодому Кабилю.

— Тот молодой шурави говорил мудрые вещи, Кабиль, — тихо проговорил старый пастух. — От войны не убежишь, если она уже царствует вокруг. То, что произойдет сегодня, было лишь вопросом времени. Рано или поздно мы бы столкнулись с бандитами.

— Я им не верю, отец, — отвернулся Кабиль.

— С ними женщина и ребенок, сын, — сказал ему Вахид. — Шурви их не тронули, а даже, наоборот, кажется, стараются им помочь.

— Шурави убили дядю Дауда, — резковато бросил Кабиль.

Отец медленно обратил к нему свое лицо с густой, сероватой от седины бородой. Устало посмотрел на сына.

— Мой брат доверился не тем людям, Кабиль. Принял не ту сторону. За это он и поплатился. Мы с тобой не повторим тех же ошибок.

— Но отец… Если бы не шурави, мы бы…

— Если бы не шурави… — Взгляд Вахида, обычно спокойный и задумчивый, сделался вдруг жестче, — мы бы умерли с голоду. У нас не было бы столько овец. Не было бы совсем никакого будущего. Я обязан многим советской власти, сын. А пророк Мухамед, да благословит его Аллах и приветствует, учит нас быть благодарными и никогда не забывать добра. Вот и мы тоже не забудем.

***

Глинобитная, сложенная из грубых камней хижина пастухов расположилась на пригорке у самого края низины, где протекал ручей.

Внутри царил полумрак. Пахло сушеными травами, висевшими на стенах и потолке, а также вытопленным жиром. Свет проникал сюда лишь через дымоход в потолке, да узкие оконные щели.

Пастух сказал положить Искандарова на войлочный матрас, у дальней стены. Под голову ему старик по имени Вахид, скомкал и подложил свою бурку. Укрыл покрывалом из шкур горных козлов.

А потом принялся заниматься ранами Искандарова.

Разведчик, к слову, заснул почти сразу, как его уложили на матрас. Дорога измотала раненого человека.

Шарипов и Наливкин уселись у двери. Худощавый парень с лицом, поросшим смешным редким пухом, по просьбе отца нехотя поставил им деревянные ящики. Впрочем, мальчишка, звали которого Кабиль, почти сразу вышел на улицу следить за лошадьми и овцами.

Нарыв и Малинин устроились у оконной щели, время от времени наблюдая за тем, что твориться снаружи. Альфа, легла между ними и лакала воду, предложенную ей старым пастухом в деревянной миске.

Девочка с мамой расположились на втором матрасе, у стены. Пастух предложил им жареный курдюк, но они отказались. А вот нелюдимый афганец уселся в углу, недалеко от входной двери.

Мы с Булатом уселись у очага. Напившийся кипяченой, но остуженной воды пес, положил голову мне на бедро. Прикрыл глаза, когда я стал почесывать его выпуклый лоб.

На подбитой овечьими шкурами стене, над низкой полкой, полной какой-то мелкой утвари, я заметил висевшую фотографию в рамке. На ней, старой и почти выцветшей, были изображены два человека. Два солдата.

— Он был хорошим проводником, — вдруг сказал старик, омывавший ноги разведчика душистым отваром из лечебных трав.

Казалось, старый пастух не отвлекался от дела. Тем не менее он как-то заметил, куда я смотрю.

— На фотографии вы? — Спросил я.

— И мой старший сын. Год назад его убили душманы, когда поняли, что он водит шурави по тайным тропам, в горах.

— Примите мои соболезнования, — сказал я.

Старик промолчал, но кивнул

— Значит, семейное дело у вас такое, — заметил Наливкин, немного погодя.

— Было семейным. Но я слишком стар, чтобы ходить по горам. Да и с овцами иметь дело безопаснее, чем с душманами или шурави.

— Безопаснее, в первую очередь, для вашего сына, — не спросил, а утвердил я.

Руки пастуха, которыми он ловко работал, обрабатывая раны разведчика, вдруг вздрогнули. На мгновение замерли, но вновь проворно задвигались.

— Кабиль мечтает быть воином, — сказал старик. — Таким же, каким был я, его брат и его дядька. Но он не той породы. Не подходит для войны.

Старик замолчал на несколько мгновений, а потом добавил:

— Когда-нибудь он это поймет.

Когда старик закончил, он спросил у Малинина бинты. Спецназовцы стали рыться в вещмешках, но ничего не нашли. Кажется, все уже извели на гноящиеся раны Искандарова.

Тогда Вахид встал, направился к небольшому сундучку, что стоял у стены, рядом с уголком святыни, где на деревянной подставке лежал потрепанный Коран.

Потом пастух достал из сундучка рубаху. Вернувшись к разведчику, старик опустился и стал рвать ее на бинты.

— Можете взять у нас что захотите, перед тем как мы уйдем, — Сказал Наливкин, наблюдая за тем, как старик рвет рукава рубахи.

— Ничего не нужно. Ваш смелый сержант, — старик глянул на меня, — верно сказал по дороге сюда — любая ваша вещь, что тут останется, может дать бандитам повод напасть на нас.

— Спасибо, — помедлив несколько мгновений, с горечью в голосе сказал Наливкин.

Когда старик закончил с Искандаровым, он подсел к очагу. Помешал в армейском котелке, что висел над ним на железном крюке, какой-то остывший отвар.

— Значит, вы идете к старой мечети?

— Да, — сказал я. — Через перевал Чахар-бад.

Внезапно открылась дверь. Пригнув голову, внутрь зашел Кабиль. Присел у очага на выцветший ковер, которым был устлан земляной пол.

— Ты перегнал овец? — Спросил у него старый пастух.

— Да, отец, — проговорил тот суховато и покосился на Нарыва с Малининым, сидящих у оконной щели.

— Как кони?

— Напоил.

Старик засопел. Казалось, он не собирался продолжить наш разговор.

Я быстро понял, что Вахид явно не хотел сказать лишнего при сыне.

— Мы скоро уйдем, — сказал я, — дорога не ждет.

— Пусть чабрец начнет делать свое дело, — проговорил старый пастух.

— Пусть, — согласился я. — Но все же, нам следует поторопиться. И вполне возможно, скоро тут будут душманы.

Кабиль нахмурился и потемнел лицом. Зло зыркнул на меня. Когда наткнулся на мой взгляд, в глазах его тут же блеснул страх. Он поспешил опустить их.

— Значит, смотрите, как мы поступим, — продолжил я. — Если они придут и будут спрашивать о нас, скажите, что мы тут были. Что заставили вас силой оружия показать нам дорогу к Пянджу.

Старик слушал внимательно. Кивал.

— Саш, им лучше просто отбрехаться, — вмешался Шарипов. — Пусть скажут, что не видели нас здесь. И вся недолга.

— Не пойдет, — покачал я головой.

— Это еще почему?

— Потому что они нам не поверят, — продолжил мою мысль старый Вахид. — И тогда начнут пытать.

— Верно, — кивнул я. — Вы должны сообщить им, куда мы пошли. Причем добровольно. А мы, в свою очередь, оставим им несколько следов на ложном пути. Пусть думают, что мы торопимся. Подыграйте им. Расскажите о нашем тяжело раненном товарище.

С этими словами я кивнул на Искандарова.

— Если вы подыграете им, они поверят. А еще будут слишком заняты погоней за нами, чтобы обратить на вас с сыном какое-то внимание.

Старик снова кивнул.

Внезапно Кабиль заговорил о чем-то на Пушту. Он обращался к отцу, но тот быстро его одернул:

— У нас гости, сын. Невежливо говорить при них на языке, которого они не понимают.

— Некоторые понимают, — хмыкнул Наливкин.

Кабиль резко обернулся. Удивленно глянул на командира «Каскада».

— Кабиль, — очень спокойно позвал я.

Мальчишка также резко и даже как-то испуганно бросил на меня взгляд.

— Просто слушай своего отца. Тогда все обойдется.

Парень опустил глаза и не решился мне ничего ответить. Тогда, погодя немного, заговорил старый пастух:

— Кабиль, принеси воды из ручья.

— Отец, — недоумевая, приподнял бровь мальчик, — но наши хумы еще полны. На лошадей я истратил лишь один.

— Принеси, пожалуйста, — настоял Вахид. — У нас много гостей, и им тоже нужна вода. А еще они, наверное, захотят омыть лицо и руки, чтобы очиститься от дорожной пыли, перед тем как снова отправиться в путь.

— Было бы неплохо, — разулыбался Наливкин, потирая шею.

Мальчик вздохнул. Поднялся от очага и понуро вышел из хижины. Мы с Вахидом проводили его взглядом. Выждав полминуты в тишине, старик спросил у Нарыва:

— Он пошел к ручью?

Нарыв заглянул в щель.

— Да, вон он топает.

Тогда старый пастух потянулся к очагу и убрал один камень. А потом выкопал из земли небольшой мешочек. Развязав его, вытрусил перед собой какие-то мелочи: советские значки, монетки, пуговки с офицерского кителя. А потом достал старую маленькую и очень ветхую карту.

— Смотрите, — сказал он.

Я подался вперед, чтобы рассмотреть карту подробнее. Наливкин с Шариповым тоже приблизились, встали над нами.

— Вот, видите эту линию?

— Вижу, — сказал я.

— Это старая козья тропа, — продолжил старик. — Если вы пойдете здесь, а не через перевал, это сократит вам добрых два часа пути.

По просьбе Наливкина, Старик передал карту ему. Командир «Каскада внимательно всмотрелся в нее».

— Я никогда не видел этих троп на наших картах, — задумчиво сказал он.

— Потому что о них мало кто знает, — Вахид улыбнулся. — Эти тропы нашел я. Я внес их на карту. Долго хранил ее, скорее, как память, чем для дела. Но теперь она сослужит вам добрую службу.

— Мы можем взять? — Несколько удивленно спросил Нливкин.

Старик кивнул.

Капитан бережно свернул небольшую карту, сунул в карман кителя.

— Спасибо, — сказал я. — Эта карта может спасти много жизней.

— Может, — кивнул старик. — Спасала раньше, спасет и теперь.

В ответ на это я улыбнулся старику. А потом благодарно кивнул в ответ.

— Сашка, ты часы мои не видал? — Спросил Наливкин, завязывая вещмешок, — как сквозь землю провалились. Помню, снимал, когда умывался, а куда положил, черт его знает! Запамятовал!

— Не видал, товарищ капитан, — пожал я плечами.

— Хреново, — вздохнул Наливкин, — Слава, Нарыв! А ты не видал?!

Мы собирались в путь. Перед тем как идти дальше, мы с Нарывом конно поехали по дороге в сторону Пянджа. Там отъехав примерно полкилометра, сымитировали короткую стоянку, как бы случайно оставив то тут, то там, следы своего пребывания: консервные банки, упаковки от медикаментов и солдатских галет. Лошадь Нарыва даже щедро подкинула душманам конских яблок.

Вернувшись к лагерю, мы застали остальных наших собирающимися в путь: немного взбодрившийся разведчик уже был в седле. На лошадь усадили и девочку с мамой. Все готовились отъезжать.

Только Наливкин бродил вместе с Кабилем за хижиной, там, где стояли большие глиняные сосуды, в которых хранили воду пастухи.

Наливкин с Малининым изъявили желание умыться перед отъездом. Они разделись по пояс и торопливо помылись ключевой водой, стараясь таким образом освежиться перед новым жарким днем пути.

Да только капитан «Каскада» где-то потерял свои часы. Впрочем, искал он их недолго. Походил, поспрашивал у своих да у пастухов. А потом махнул рукой, плюнул и решил не задерживать группу. Все же, время поджимало.

Утро было теплым. Солнце, как только окончательно утвердилось над горизонтом, стало греть афганские горы. Сначала пригревало оно нежно, но с каждой минутой пекло все упорней. День нынче будет жарким.

— Спасибо вам, Вахид, — сказал я, погрузив в седло Булата и собираясь сесть сам, — благодарю за помощь. И берегите себя. Помните о нашем с вами плане.

— И ты себя береги, юный шурави, — улыбнулся мне пастух, — ты мудр не по годам. Я вижу это в твоих глазах. Пусть удача в пути преследует тебя, не отставая ни на шаг.

Распрощавшись, мы сели в седла и погнали лошадей не на юг, к Пянджу, а на восток, где ждала нас тайная тропа, указанная старым пастухом.

Уходя по неприметной дорожке, петляющей среди холмов, я еще долго мог видеть, как Вахид и его сын Кабиль провожают нас взглядами, ожидая у своей хижины, когда же мы совсем скроемся в горах.

***

— Памир! Памир, ко мне! — Крикнул Кабиль большой овчарке, что только что не позволила двум упрямым овцам отбиться от стада.

Пес вернулся к своему хозяину. Мальчишка погладил его по объёмной холке. Потом осмотрелся.

Отец смотрел за овцами на том берегу ручья. Следил, чтобы они не ушли далеко.

Тайком от него, Кабиль приподнял рукав рубахи. Полюбовался часами, которые украл у одного из шурави.

Часы на кожаном ремешке красиво блестели на утреннем солнце. Кабилю нравилось, как они смотрятся на его запястье. Ему казалось, что офицерские часы будто бы и его самого делают значительнее.

«А что? От шурави не убудет! — Думал он, любуясь ими. — Что ж нам, совсем задаром помогать? Отец на них рубашку свою потратил. Сколько трав извел он на этого русского! Часы — это даже малая плата за нашу помощь».

— Вы по нашей земле ходите, — прошептал он тихо себе под нос, — ее богатства забираете. У вас воровать не стыдно.

Когда отец позвал Кабиля, тот вздрогнул. Спрятал часы, чтобы отец ничего не заподозрил. Ведь отберет же.

— Что ты там делаешь, Кабиль?! — Крикнул ему отец.

— Н-ничего, отец!

— Помоги завернуть стадо, что б все на тот берег не пошли!

Не прошло и часа после того, как ушли шурави, а на горизонте появились новые конники.

Их было десять. Верхом на гнедых конях, одетые в черное, вооруженные, они, не стесняясь, подъехали к стаду так близко, что первые из лошадей чуть не грудью разогнали овец.

Стадо забеспокоилось. Овцы испуганно заблеяли.

Кабиль остолбенел при виде вооруженных мужчин. Его Памир заурчал, прижимаясь к бедру парня и скалясь на незнакомцев.

— Если ты не прикажешь этой шавке спрятать зубы, — Гордо выпрямившийся в седле черноглазый душман с большим шрамом на брови и лбу, достал наган. Взвел курок, — я застрелю ее прямо сейчас!

— Памир. Фу, Памир… — Испуганно залепетал Кабиль, стараясь успокоить собаку. — Нельзя.

— Чего вы тут ищите, добрые люди? — Подоспел старый Вахид.

Всадник посмотрел на пастуха с презрением. Сузил черные глаза.

— Твои костры горели нынче ночью?

— Да господин, — Вахид поклонился и заставил поклониться сына.

Испуганный до бледных щек Кабиль покорился без всякого своеволия. Он чувствовал, как страх неприятно ползает по его нутру. Всей душой хотел он, чтобы мужчины в черном скорее ушли.

— Мы грели овец ранним утром, еще до восхода солнца.

Конник в черным неприятно скривил губы.

— Мы ищем отряд шурави. От трех до десяти человек. Они двигаются конными. У них есть заложники. Не видали ли таких?

— Видал, господин, — без колебаний и очень спокойно сказал старый пастух. — Они пришли к нам еще до рассвета. Угрожали оружием, чтобы мы выдали им воды и еды с собой. Дали лечебных трав для их раненого спутника. Грозились… — пастух зыркнул на перепуганного Кабиля, — Грозились убить моего сына, если им не помочь.

— И ты помог? — Вздернул подбородок всадник в черном.

— Пришлось, — поклонился вновь пастух. — Я мирный человек. Мой сын — моя единственная семья, а эти овцы — все, что у меня есть. Но я ждал вас, мой господин.

— Ждал? — На лице душмана отразилось удивление.

— Ждал. Шурави говорили, что за ними погоня. Что если мы выдадим воинам, что следуют за ними, куда шурави идут, они вернуться и покарают нас. Но я знаю, что вы покараете их первыми.

Всадник едва заметно улыбнулся, но тут же подавил улыбку.

— Куда они пошли?

— К югу, — старик махнул рукой, — по той тропе, по равнине. Если вы поторопитесь, то быстро настигнете их.

Душман, словно хищная птица, устремил свой взгляд вдаль, туда, куда указал ему пастух.

— Если ты лжешь, мы вернемся…

— Клянусь вам собственной головой, — осмелился перебить его Вахид, — что я говорю вам правду.

— Это так, мой господин! — Почувствовав, что всадник им поверил, осмелел Кабиль, — они ушли в ту сторону!

Он тоже махнул левой рукой к равнине.

Вдруг черные глаза душмана блеснули. Он сузил их, словно змей, готовящийся к рывку.

— Что это у тебя на руке, мальчишка?

Ужас вмиг сковал сердце Кабиля. Он почувствовал на себе тяжелый взгляд отца. Словно ребенок, спрятал руку за спину.

— Ничего! Ничего, господин!

Душман приказал одному из своих спешиться. Тот приблизился к парню, но пес зарычал на него, стал скалить зубы. Душман в черном без колебаний достал пистолет и застрелил пса.

Кабиль изумленно вздрогнул.

Когда вторая овчарка продралась сквозь стадо и помчалась на душманов, другой конник застрелил и ее.

— Прошу, добрый господин, он ничего не сделал вам! — Бросился было старый пастух к духу, но тот ударил его.

Вахид упал на землю.

— Отец!

— Заткнись, щенок!

Душман в черном пнул Кабиля под колено. До нестерпимой боли выкрутил ему руку и снял часы. Бросил их предводителю духов. Тот осмотрел трофей.

— Побрякушки шурави, — протянул тот с отвращением и даже сплюнул.

— Я… Я нашел их у нашей хижины! — Закричал Кабиль, — клянусь вам! Нашел! Должно быть, кто-то из шурави забыл их! А может быть, просто потерял!

— Или, это была оплата за помощь, не так ли? — Хмыкнул черноглазый. — Оплата за то, что вы поделились с врагом водой, едой и кровом. Так?!

— Нет! Я вам клянусь! — Взмолился Кабиль.

— Прошу, отпустите моего сына!

— Вы солгали нам о том, куда они ушли, не так ли? — Прошипел душман. — Пытались навести на ложный след… Махбуб, Мухамад! Взять старика!

Еще двое сошли с коней. Кинулись к старому пастуху, принялись избивать его. Потом поставили на колени.

— Говори, старый пес! — Рявкнул на него черноглазый душман со шрамом в брови, — Куда пошли шурави?!

— Я вам не лгал… Они пошли на юг… — Протянул Вахид, которому уже подставили нож под бороду.

Черноглазый перевел свой хищный взгляд на Кабиля. Душман, что его держал, тут же подчинился немому приказу и выхватил нож. Приставил к горлу парня. Тот зажмурился, чувствуя, как лезвие царапает горло.

— Куда они пошли? — Повторил черноглазый душман в черной рубахе.

— На… На Юг… — выдавил мальчишка через силу.

Черноглазый сжал губы.

— Ну что ж. Может быть, вы и не лжете. Но вы торговали с шурави. Получили от них это.

Он показал мальчишке часы, а потом бросил их под ноги своему жеребцу.

— Потому вас нужно наказать. Мухамад! Убей старика в назидание этому выродку!

Перепуганный Кабиль уставился на отца. В глазах старого пастуха не было страха. Только смирение и… гордость? Гордость за него? За Кабиля?

От этого взгляда душа мальчика просто сжалась в груди.

Прежде чем душман приготовился резать горло Вахиду, парень вдруг вскрикнул:

— Стойте! Прошу! Молю вас! Не убивайте моего отца!

Черноглазый ухмыльнулся.

— Это почему же?

— Я… Мы… Шурави отправились в другую сторону… — Выдохнул Кабиль, — прошу, не убивайте отца! Я все вам расскажу! Все!

Улыбка предводителя душманов стала еще гаже.

— Говори. И тогда, возможно, твой отец будет жить.

Кабиль снова бросил взгляд на отца. В глазах старого пастуха больше не отражалась та гордость, что он испытывал за Кабиля минуту назад.

Теперь в них, в этих уставших глазах, можно было увидеть только горькое разочарование.

Не сказав больше ни слова, Вахид отвернулся. Отвернулся, чтобы больше никогда не видеть сына.

Глава 8

К восьми утра поднялся сильный, но тёплый ветер. Он шумел в нешироком ущелье, по дну которого тянулась тропа, показанная нам Вахидом. Первым вёл свою лошадь под уздцы Шарипов. За ним двигались мы с Нарывом и Наливкиным. Всем, кроме Искандарова, пришлось спешиться. Мы со Славой Нарывом сняли собак с седел и разрешили им шнырять вокруг под нашим присмотром.

Тропа была извилистой и каменистой. И люди, и лошади, следуя по ней, тщательно выбирали, куда поставить ногу. Наливкин с Искандаровым о чём-то тихо разговаривали. Разведчик всё ещё выглядел измученным, но его жар спал, и он гораздо увереннее держался в седле. У майора теперь даже были силы на праздные разговоры, которые он вёл с капитаном «Каскада».

Шли преимущественно в молчании. Иногда вели беседы, в сущности, ни о чём. Так мы и достигли равнины.

Преодолев последний изгиб тропы, мы вышли из-за скал. Перед нами развернулась выжженная солнцем степь, протянувшаяся на множество квадратных километров вокруг. Она казалась почти пустынной. Лишь кое-где виднелись редкие, иссушенные солнцем кусты верблюжьей колючки да клочки стойкой, жёсткой и очень низкорослой травы.

Если на тропе, между скалами, было ветрено, то здесь, казалось, злой афганский ветер набрал полную силу — поднимал пыль над степью, крутил её в буро-жёлтых вихрях. Складывалось ощущение, что разозлись ветер ещё хоть на каплю сильнее — и поднимется настоящая пылевая буря.

— Она там, — сказал Наливкин, указывая вперёд, — мечеть.

Я присмотрелся. Примерно в нескольких сотнях метров от нас, на фоне далёких бугристых холмов, увидел здание, одиноко стоящее в пустыне. Казалось, солнце выжгло всё вокруг, пощадив только эту мечеть.

Когда мы приблизились к ней, быстро стало ясно — если солнце и пощадило старое здание из тёмного камня, то у времени к мечети не было никакой пощады. Её древние стены оказались испещрёнными трещинами и проломами. Купол провалился внутрь, то ли от времени, то ли от упавшего на него снаряда. Минарет, некогда стоявший посередине двора, обрушился. Его изъеденное дождями и солнцем каменное тело лежало у входа. Всю эту древность окружал полуразвалившийся, мощённый глиной забор.

— А где все наши? — спросил Нарыв, что ехал на своей лошадке у меня за спиной. — Они ведь должны быть здесь? Так?

Старший сержант получил ответ очень быстро.

— Капитан! — крикнули нам, когда мы собирались уже въехать во двор.

Все как один подняли головы, пытаясь рассмотреть, откуда кричат. Оказалось, это Звада появился в проломе стены второго этажа.

— Капитан! Вы добрались!

— Здорово, Звада! — закричал ему Наливкин, разулыбавшись. — Как у вас обстановка?! Все живые?!

— Так точно! Живые! Ждём вертолёт! Сейчас вас встретят, товарищ капитан!

Ветер шумел в древних дырах, что зияли в стенах. Мы рассредоточились внутри мечети. Наливкин с Шариповым организовали что-то вроде штаба в большом, полном развалин зале, раскинувшемся на первом этаже.

Капитан «Каскада» распорядился укрыть Искандарова, Саида Абади и других бывших пленных в небольшом подвале мечети. Потом Наливкин выставил наблюдательные посты на втором этаже и вокруг мечети. Нужно было организовать оборону.

Всё потому, что вертолёт опаздывал. Время подходило к одиннадцати утра. Малинин пытался выйти на связь с нашими, но так и не смог поймать никакого сигнала. Его радиостанция оказалась полностью бесполезной.

А ветер, тем временем, усиливался. Порывы поднимали и тащили по воздуху сухие пучки перекати-поля. Взвихряли пыль. От этого, казалось, воздух вокруг мечети приобрёл грязно-красный оттенок.

Наш с Булатом пост был на втором этаже, у большого пролома, из которого Звада обращался к Наливкину. Тут, посреди не столь широкого, как на первом этаже, зала, лежали обломки купола, некогда венчавшего мечеть.

Когда подошло время обеда, Шарипов устроился как раз на большом куске купола. Я, сидя в тени, на фрагменте отколовшейся стены с остатками мозаики, следил за горами, откуда мы пришли. Одновременно намазывал галеты тушёнкой.

Булат с интересом наблюдал за всем этим моим ритуалом. Наблюдал и, стоило мне посмотреть на него, заглядывал в глаза голодным взглядом.

— Что? — не отводя взгляда от далёкой горной гряды, спросил я. — Проголодался? Я тоже. Ну ничего, сейчас перекусим.

Закончив с галетами, я приказал Буле: — Сидеть.

Пёс послушался. Уселся передо мной и стал облизываться. Притоптывать передними лапами от нетерпения.

— Сидеть, Буля, — повторил я, а потом аккуратно положил ему на нос жирно намазанный тушёнкой галет.

Буля сидел так, словно бы и не замечал угощения. Лишь время от времени едва заметно сучил лапами. Это его движение — единственное, что выдавало нетерпение пса.

— Сидеть, — повторил я в третий раз. Потом, выждав ещё несколько секунд, отдал команду: — Можно!

Буля резко дёрнул нос из-под галета, поймал лакомство налету и принялся с аппетитом им хрустеть.

— Нравится? — Я тоже откусил кусочек. — Щас намажу и ещё дам.

— Саша, — раздался за спиной голос особиста.

Я услышал его хрустящие шаги уже давно. Знал, что он приближается. Да только не подавал виду.

— Товарищ капитан?

— Разговор есть, — Шарипов опустился рядом с Булей. Глянул на пса с опаской и интересом. — Не кусается?

— Пока я рядом — не укусит.

Особист опасливо поднял руку. Медленно потянулся к холке пса. Буля, дожевывавший галет, казалось, не обращал на Шарипова никакого внимания. Когда капитан коснулся его шкуры, Булат всё же с интересом уставился на него.

— Хороший пёс, — улыбнулся Шарипов, трепля овчара по загривку. Потом он обратился ко мне: — Ты хорошо его натренировал, Саша.

— Он уже был натренированный, — сказал я. — Я лишь показал ему, что мне можно доверять.

— Что ж, ты показал это и мне тоже, — неожиданно бросил Шарипов.

Я вопросительно приподнял бровь. Особист заглянул мне в глаза. Казалось, он боролся с собственным характером. Решался сказать мне что-то.

— О чём это вы?

Шарипов вздохнул. — Я пришёл извиниться.

— За что? — спросил я, в общем-то понимая, что он имеет в виду.

— За то, что сомневался в тебе.

Шарипов поджал губы. Помолчал ещё немного.

— Понимаешь, Саша, смущали меня твои способности. За всю мою карьеру я не встречал такого бойца-срочника, как ты. Ты держишься и действуешь так, будто всю жизнь провёл на войне. А ведь ты только дослуживаешь свой первый год. Иным бойцам на восьмом месяце службы и автомат страшно доверить. А ты вот не таков.

Я не ответил особисту. Не дождавшись, что же я скажу, он продолжил сам:

— И как тут понять? Удача это или талант? Врождённая смекалка или, может быть, всё же выучка? Потому и закрались сомнения у меня. Но сомнения такие, которые я ни понять, ни объяснить не мог.

Я кивнул. — Что ж, тут вас можно понять. Вы решили, что я не тот, за кого себя выдаю, ведь так?

— Так, — признался Шарипов.

— Я отвечал вам когда-то, — сказал я, бросив Буле новую галету и устремив взгляд к горам, — кто я такой. Отвечу то же самое и сегодня. Я солдат, товарищ капитан. Я пограничник. И кроме как солдатом, я никем больше быть не умею. Да и не хочу. Вот и всё.

— Я помню этот разговор, — улыбнулся Шарипов. — Тогда, после боя на Шамабаде. Тогда я тебе не поверил.

Я пожал плечами.

— А теперь верю, Саша. Знаю, что ты что-то скрываешь. Что недоговариваешь всего. Но теперь я просто верю. Потому что знаю — ты за нас…

Шарипов осекся. Хмыкнул.

— «Просто верю», — повторил он свои собственные слова. — Странно слышать такое от офицера особого отдела, не так ли?

— Немного, — улыбнулся я.

— А я верю. Ты жизнью рисковал, чтобы мы могли увести Искандарова от «Аистов». Этим и доказал.

Шарипов ещё раз потрепал Булата по холке. Потом встал и протянул мне руку.

— Я прошу у тебя прощения, Селихов. Если что было не так, не держи на меня зла.

Я снизу вверх глянул Шарипову в глаза. Потом отложил банку тушёнки и последний галет. Встал. Пожал ему руку.

— Я не держу, — ответил я. — И не держал никогда. Ни на вас, ни на кого бы то ни было ещё.

Особист покивал. — Верю.

Потом он невзначай глянул в проём дыры. Тут же нахмурился. Я проследил за взглядом капитана особого отдела.

— Кажется, гости у нас, — сказал он холодно и напряжённо.

***

«Аист» был один. Он быстро скакал на своей гнедой лошади к мечети. Чёрная рубаха его хлопала на груди от ветра. Надувалась с одной стороны и липла к телу с другой.

— Сукин сын, чего ему тут надо? — прошипел Наливкин, рассматривая его в бинокль.

Мы с Шариповым стояли по левое и правое плечо от капитана, следили, как конник приближается к мечети.

— Он один, да не один, — предположил я. — Возможно, переговорщик.

— Похоже на то, — кивнул Шарипов. — Больно смело едет.

— Ничё, если будет дёргаться, Маслов его быстренько выбьет из седла, — не убирая бинокля от глаз, сказал Наливкин.

Наши предположения подтвердились, когда душман на скаку стянул автомат со спины, перехватил его у приклада и задрал вверх, показывая тем самым, что он не хочет стрельбы.

— Дело ясное, — кивнул Шарипов. — «Аисты» как-то на нас вышли.

— Пастухи?.. — мрачно спросил было Наливкин, но не успел договорить.

Всё потому, что заговорил подъехавший душман:

— Шурави! Мы знаем, что вы здесь! — закричал всадник на ломаном русском, не опуская автомата. — Я не стрелять! Я говорить с ваш главный от имени мой командир!

— Ну, я главный! — закричал ему Наливкин чуть погодя.

Душман несколько мгновений искал взглядом, откуда ему кричат. Натянул поводья непослушно пляшущего под ним коня. Когда наконец понял, где Наливкин, то стал кричать ему:

— У нас много миномёт! Много мин! Если меня убивать, вы тоже все умирать!

Мы с Наливкиным и Шариповым переглянулись. Капитан «Каскада» закричал:

— Можешь свои мины знаешь куда себе засунуть?!

— Но вы можете быть живые! — продолжил «Аист», сделав вид, а может быть, просто не поняв, что ему кричит капитан. — Нафтали очень великодушный!

— Пришли поставить нам ультиматум, — задумчиво сказал Шарипов, с хрустом почесав подбородок.

— Наверное, — Наливкин кивнул. — Хотят, чтобы мы обменяли Искандарова на собственные жизни.

— Давайте не делать поспешных выводов, товарищ капитан, — сказал я. — Послушаем, что он дальше скажет.

— А что тут думать? Другого варианта я не вижу, — засопел Наливкин. — Им нужен наш разведчик. Они понимают, что незамеченными не подойдут. Что бомбить нельзя, иначе не найдут они разведчика. Что будет тяжёлый бой. Вот и хотят навязать нам свои условия.

— Нас в три раза больше! У нас снайперы! У нас мины! — тем временем продолжал кричать «Аист». — А вам не уйти отсюда! Из эта мечеть нет выхода! Если вы воевать, то все умирать!

— Товарищ капитан, — подлез к Наливкину Глушко, — мож, его этого… прибить, да и дело с концом?

— Тихо. Давай послушаем, что говорит. Прибить его мы всегда успеем.

— Но если мы договариваться, — кричал душман, — вы все уходить! Нафтали обещает отпустить вас с миром! Вас и всех ваш заложник!

— Ты смотри, какой умный, — хмыкнул Наливкин.

— Я бы их не недооценивал, — суховато ответил ему Шарипов. — Их и правда больше. Караван-сарай они обстреляли из миномётов. Если будут нас бомбить — и правда рискуем все тут остаться. Да и выхода отсюда действительно нет. Когда будет птичка? Да чёрт её знает.

Особист вздохнул, а потом добавил: — Мы заперты в этой мечети.

— Не нагнетай, капитан, — мрачно заявил Наливкин.

Однако по его взгляду видно было, что он прекрасно понимает — Шарипов прав.

— Что-то тут не так, — проговорил я задумчиво.

— Что не так? — приподнял Наливкин бровь вопросительно.

— Почему он говорит, что отпустит всех заложников?

Наливкин нахмурился. Поджал губы, а потом крикнул душману:

— Что вы хотите?! Какие ваши условия?!

— Вы выдавать нам один человек, — обратился к нему «Аист». — Один-единственный человек! Вы отдать нам Шайтан! Тогда вы жить. А мы — уходить!