Пограничник. Том 4: Застава, к бою!

Глава 1

Миновав рогоз, я некоторое время шел бегом.

Пляж в этих местах был довольно открытым и хорошо просматривался. Укрытий тут почти не было.

Оставался риск, что духи просто залягут на землю, и возьмут меня, пока я двигаюсь по их следу. Однако я знал, что они ушли несколько дальше. Пока что мне мало что угрожало.

Тем не менее, спустя метров двести, я пригнулся и пошел короткими перебежками.

Я понимал, что тут происходит. Духи захватили Клима в плен, не чтобы убить и не ради выкупа. Хотя не зная всей подоплеки, так могло показаться.

Нет, он нужен им живым и здоровым. Его захватили, чтобы сделать некое предложение. А потом отпустить. Вернуть на заставу. Правда, тем самым бандиты и сами серьезно рисковали. Ведь просто освободить его теперь нельзя. Будет слишком много вопросов.

Будь я на их месте, попытался бы преподнести все так, словно пограничники отбили Клима силой. Сами спасли захваченного бойца.

Духам нужно вступить в бой, завязать его, а потом отступить за Пяндж, бросив Клима на этом берегу.

Однако, чтобы такое провернуть, нужно подходящее место и подходящее время. Нужный момент, когда сил пограничников будет достаточно, чтобы завязалась серьезная перестрелка, и в то же время, духи не рисковали погибнуть, встретившись со шквальным огнем превосходящих сил.

Единственное место, что приходило мне на ум сейчас — это брод у Красных Камней. Да, переходить его по такой погоде, тем более ночью — это риск.

Но под заставой они не захотели оставаться, понимая, что помощь к нашим придет слишком быстро. В то же время Камни расположены на другом участке, и шедший по нему дозор уже получил приказ двигаться в нашу сторону.

Значит, духи вступят в бой с ним, отойдут и попытаются перейти Пяндж с минимальными потерями. Да только я не дам духам такое провернуть.

Значит, чтобы вызволить Клима, я должен догнать духов аккурат тогда, когда они вступят в бой с нарядом. Догнать, и не дать им уйти на тот берег.

Никто из ублюдков, что ранили моего друга и обманом пытаются заставить другого пограничника придать Родину, не уйдут сегодня живыми на ту сторону.

Максимум, что им светит, если они хотят жить — это сдача в плен и чистосердечное признание в том, что они замыслили уничтожить мою заставу. Другого варианта я им просто не оставлю.

Ошибиться сейчас нельзя. Дать им уйти — нельзя.

Иначе духи поселят у нас на заставе «крота» в лице Клима, и тогда мне придется действовать жестко. Бескомпромиссно. Обличить Вавилова немедленно. А портить глупому парню жизнь — последнее, что я хотел делать.

Пусть, он пойдет на поводу у душманов вынуждено, не из злого умысла, но для меня всегда две человеческие жизни ценнее одной.

Однако, если была возможность спасти Клима от собственных действий, и не ломать ему жизнь — я пойду именно этим путем.

Я аккуратно, но быстро продолжал двигаться по берегу. Шел, пока на глаза мне не попался странный предмет, лежащий на плоском песочном берегу.

Издали он показался мне простым камнем. Однако, подобравшись немного ближе, я понял, что «камень» этот имеет совсем не свойственную камню форму.

Это оказалась пограничная фуражка.

Аккуратно подойдя к ней, я повременил ее трогать. Просто всмотрелся. Фуражка спокойно лежала околышем вверх. Дождь заливал так, что казалось, будто вода, скапливавшаяся в фуражке, вскипает на большом огне.

— Они останавливались здесь, — сказал я тихо, когда опустился рядом с фуражкой на колено.

Я поднялся. Через мгновение почувствовал, как что-то упало под ноги. Это нечто прилетело от реки и ударилось мне об сапог.

Рефлекс сработал раньше, чем в голове появилась мысль. Изо всех сил я пнул предмет обратно в реку. Я не слышал, как он упал в воду. Однако когда я рухнул на берег и прикрыл голову руками, немного дальше по течению хлопнуло. Разлетелись брызги. Только через мгновение после взрыва я осознал, что мне под ноги бросили гранату.

Не успел я подняться, как услышал странный всплеск. Обернулся.

Человек выбрался из воды, а потом тут же кинулся на меня. Мокрый, истекающий водой, он напоминал ожившего утопленника.

В следующее мгновение он вскинул руки. В продолговатом предмете, что он нес, я узнал нож.

В голове вмиг сложились два и два. Я понял: это душман. Он прятался в реке, ожидая, когда кто-то приблизится к фуражке-ловушке, чтобы кинуть ему под ноги гранату.

Вот извернулись, а! Видать, не знают, как ставить гранаты под собственным весом. Запарились и оставили целого человека в качестве «растяжки».

Дух бросился на меня с ножом. Я схватил его за руки, что было сил ударил головой в закутанное мокрыми тряпками лицо.

Ударил так, что на мгновение у самого все помутнело в глазах. Капюшон откинулся, фуражка моя свалилась с головы, и дождь в одно мгновение намочил волосы.

Душман, тем временем, обмяк.

Ноги его подломились, и он упал на меня. Вместе мы завалились на песок. Стали бороться за нож. Пересилив его, я почти сразу оказался сверху.

Душман кряхтел и рычал сквозь зубы. Он чувствовал, как гладкая рукоять ножа выскальзывает у него из пальцев.

Я стиснул его руки, пересилил, отвел нож в сторону, прижав его кулаки ему же к плечу. Потом, снова запрокинул голову так, что хрустнули шейные позвонки. Что было сил обрушил ему на лицо второй удар лбом.

Нос душмана с мерзким хрустом сломался. Враг замычал от боли и тут же ослабил хватку. Схватился за лицо.

Я немедленно забрал у него нож.

Душман вскрикнул, попытался вцепиться мне в одежду. Откинув его руку, я вонзил клинок ему в шею.

Когда я поднялся, враг еще сучил ногами по мокрому песку. Потом, наконец, затих.

Видимо, фуражку оставили как приманку. Дух рассчитывал, что погранцы отыщут ее. Может, по робкому следу, что еще не смыл дождь. Может, под светом фонаря. И если бы наряд приблизился, получил бы подарочек в виде гранаты прямо под ноги. Тем самым дух хотел дать остальным своим больше времени на отход.

Что ж. Мешкать было нельзя, и я пустился в погоню.

Когда я их догнал, Духи уже вступили в бой на Красный камнях. Я слышал, как началась перестрелка.

Видел, черные тени, залёгшие на берегу. Наряд, что вел с ними перестрелку, разместился дальше, и разглядеть их в такой темноте я уже не мог.

Кроме того, пули союзного огня засвистели у меня над головой. Погранцы не стеснялись стрелять, а меня они все еще не видели. Кроме того, даже заметив, совершенно точно, в такой темноте свои же увидят во мне лишь очередного духа.

Однако у меня был план, как себя обозначить.

Я приблизился к территории, на которой шел стрелковый бой чуть не гуськом. Пришло время внести сумятицу в ряды душманов.

Я залег на берегу, в удобной позиции, а потом достал сигнальную ракету. Зарядив случайный выстрел, который первым попался мне под руку, я задрал сигнальный пистолет к небу и нажал на спуск.

Хлопнуло. Сигнальная ракета, взвившись метров на сто пятьдесят, взорвалась красным огнем.

Ее свет развеял тьму. Окрасил все вокруг в адские цвета.

Перед моим взором предстала отвесная скала Красных камней. Предстали душманы, залегшие на берегу. Я увидел наших погранцов, прячущихся за камнями немного дальше.

И в этот миг все произошло ровно так, как я и предполагал. Душманы решили, что к пограничникам подходит подкрепление и побежали.

Они один за другим повскакивали и кинулись к воде. Я заметил и Клима, который тоже подскочил и побежал к Системе, упиравшейся в скалы Красных камней.

Однако смотреть на него у меня времени не было. Я взял первого душмана на прицел.

Под все тускнеющим светом ракеты, я выстрелил.

Первый из врагов, ближайший к реке, упал, покатился, замер. Второго я снял двумя точными выстрелами. Потом третьего.

Ко мне подключились вдохновлённые пограничники. Они явно решили, что пришла помощь и теперь они в большинстве. Погранцы осмелели, раня и убивая душманов, старавшихся скрыться.

К тому моменту, как ракета погасла, вся группа боевиков была мертва. Все они лежали теперь на берегу, убитые советскими пулями.

Над Границей снова воцарился шум дождя.

— Кто?! — Услышал я, приглушенный непогодой крик кого-то из наших на той стороне. — Кто там?!

Я отложил автомат, встал на колени и, сложив руки рупором закричал:

— Свои!

— Кто именно?!

— Селихов!

Пару мгновений было тихо. Потом я заметил черные силуэты погранцов, шедших в мою сторону. Подобрав автомат и поднявшись с земли, я пошел им навстречу.

— Сашка! Кто с тобой?! — Снова закричал один из наших.

Я его узнал. Судя по голосу это, был Витя Мартынов.

— Никого! Я один!

Погранцы остановились. Кажется, их удивил мой ответ.

— Как это, «один»?!

Я хмыкнул, не ответив, и просто продолжил топать к ним.

— Как «один»? — Настойчиво спросил Витя, когда я подобрался шагов на пятьдесят.

— Сейчас расскажу!

Когда я достиг позиции душманов и стал переступать их тела, нас с погранцами разделяли метров сорок. Витя снова позвал меня, но уже не таким громким криком:

— Сашка! Ты правда один?! Где твой наряд?!

— Ваську ранили! Я послал остальных доставить его на заставу. Сам пошел за нарушителями!

— А сука! — Выругался Витя и добавил крепким матом. Потом спросил: — Как он?!

Ответить я не успел. Все потому, что заметил, как одно из тел душманов, лежавшее недалеко от отрывистого в этих местах берега Пянджа, зашевелилось.

Когда я вскинул автомат, дух уже поднялся на четвереньки. Когда я нажал на спуск, он бросился бежать.

Автомат предательски щелкнул вхолостую, а душман тотчас же нырнул в воду.

— А, сука… — протянул я, и кинулся за ним.

В темноте увидел, как эта падла брасом преодолевает скорое тут течение. Еще немного, и душман просто раствориться в темноте. Его будет не найти.

Не сомневаясь ни на секунду, я откинул автомат, снял плащ-палатку и рыбкой нырнул следом.

Меня обдало холодной водой. Тело привыкло к ней почти мгновенно, а после, заработало на полную катушку, когда я принялся бороться с течением, чтобы переплыть Пяндж.

Тоже работая «брасом», я то и дело видел светлую куфию душмана, которой он обмотал свою голову.

Она мелькала перед глазами после каждого моего движения.

Наискось мы пересекли реку. Дух, выйдя на мелководье, устало побрел по пологому берегу на свою сторону. Я же зацепился за дно немного позже и причалил метров на десять дальше.

Душман, кажется, не понял, что его преследуют. Выходя на берег, я видел, как он рухнул на колени, а потом на спину, чтобы отдышаться.

Я выпрямился. Достал штык нож из зеленых ножен на поясе. Медленно и тихо пошел к нему. Эта падла от меня не уйдет. Если получится — я возьму сучка живым.

Дух оказался гораздо более чутким, чем я думал. Казалось, он просто почувствовал мое приближение, словно зверь. А потом вскочил. Уставился на меня блестящими, будто волчьими глазами. Пробормотал что-то на пушту.

— Шурави… — зашипел он, — ты зря сюда пришел.

— Говоришь по-нашему? — Сказал я, изготавливаясь к рукопашной. — Ну что ж. Можешь еще и помолиться на русском напоследок.

Душман выпрямился, повел плечами, а потом достал из-за кушака длинный кинжал. Сгорбился.

— Ты думать, я боюсь? Знай, кто сегодня резать тебе башка…

Я не ответил, пошел полукругом. Дух тоже не стоял на месте и принялся двигаться по дуге в обратную сторону.

— Меня звать Мухтаар. Я быть второй сын Юсуф, — протянул он холодно.

— Что ж. Теперь я знаю, кого нынче будет оплакивать твой отец, — ответил я ровным тоном.

Мухтаар скривился. Показал большие зубы. Даже зарычал, словно зверь. А потом пнул в меня песком и бросился в атаку.

Глава 2

Я прикрылся предплечьем, чтобы песок не угодил мне в глаза. Мухтаар же взмахнул длинным кинжалом, который больше походил на короткий меч.

Он расчертил им в воздухе две линии, будто бы стараясь отогнать меня подальше.

Я же совершенно спокойно отступил чуть-чуть назад. Не торопясь и внимательно наблюдая, я ждал момента, когда смогу вывести сына Юсуфзы из строя одним только своевременным приемом.

Видя мою невозмутимость, Мухтаар тоже посерьезнел. Если до первой своей атаки он кривил страшные рожи и ревел, как животное, то теперь успокоился. Сделался сосредоточенным и чутким.

Душманенок, видимо, понял, с кем имеет дело. Что ему не удастся меня просто напугать.

— Чего шурави ждать? — Прошипел Мухтаар.

Я услышал в голосе молодого мужчины, которому, по моим впечатлением, было не больше двадцати трех лет, какие-то нотки сомнения. Или даже страха.

Мухтаар пытался меня изучить. Он был внимателен и чуток. А еще совершенно не понимал, почему молодой советский боец-пограничник его не боится. Почему смело идет врукопашную, хотя обычно и шурави, и душманы ее избегают.

Непонимание рождало в душе душманенка сомнения. Он ожидал какого-то подвоха. И это играло мне на руку.

— Нападай, — подозвал я его, поманив пальцами. — Или ты трус?

Мухтаар оскалился. Он стянул с головы куфию, намотал на кулак так, чтобы использовать полотно как средство отвлечения внимания. Руку с кинжалом же, душман опустил низко и отвел чуть-чуть назад, спрятав за собственным корпусом.

Надо же. Мальчишка, видимо, нацелился драться насмерть.

В следующий момент он кинулся. Выбросил тяжелую от воды куфию, хлестким ударом перед собой, целя мне в лицо. Кинжал занес снизу, чтобы пропороть мне живот.

От куфии я защитился предплечьем. Ткань намоталась на руку. На мгновение я увидел черное, ликующее лицо Мухтара, который решил, что все идет так, как он задумал.

Однако спустя секунду лицо его переменило выражение. Оно сделалось удивленным.

Все потому, что я предугадал удар кинжалом и поймал его правую вооруженную руку своей. Стиснул ее в предплечье.

На несколько долгих секунд мы просто застыли друг напротив друга. Взгляды наши встретились. В том, что принадлежал Мухтаару, стояло непонимание.

А потом я дернул Мухтаара на себя, нагнул его, изловчился и влепил свое колено душману в солнышко.

Он согнулся, закашлялся.

Отступив, но не выпуская руки Мухтара из своей крепкой хватки, я ударил еще раз, в то же место.

Второго удара он уже не выдержал. Мухтаар согнулся в три погибели. Упал на четвереньки. Я спокойно подошел и пнул кинжал из-под руки молодого боевика.

Мухтаар тяжело, хрипло дышал, потом стал хрипеть и издавать такие звуки, будто бы его сейчас вырвет. Спустя мгновение, его действительно вырвало.

Я подошел к нему сзади, схватил за волосы и заставил подняться на колени.

Совершенно неспособный сопротивляться, душман просто хрипловато дышал и отхаркивался густой слюной.

Я похлопал ему по карманам. Оружия у духа не оказалось.

— Шурави меня убивать… — Протянул сквозь зубы Мухтаар.

— Убивать? — Холодно спросил я и вздернул его голову. Приставил лезвие ножа к горлу.

— Убить меня быстрее, шурави. Я проигрывать.

Я стиснул зубы. На миг перед глазами возник образ лежащего на мокром песке Васи Уткина. Образ маленькой ранки на его смугловатой коже. Образ тонкой струйки крови, что сочиться из нее, смываемая непрекращающимся дождем.

Я крепко сжал рукоять штык-ножа. Почувствовал, как эмоции моего молодого тела бурлят. Как кипят гормоны. Как оно само подталкивает душу на то, чтобы прирезать этого человека, словно пса.

Не сказав ни слова, я сильнее вцепился ему в волосы. Мухтаар зажмурился. Когда я нажал острым лезвием ножа на его плоть, душман застонал.

— Нет… Не делать… — Вдруг взмолился он сломавшимся голосом. — Не делать это, шурави!

— Мне казалось, — мрачным, низковатым голосом, которого сам не мог узнать, начал я, — ты хочешь смерти.

— Нет, шурави, — Мухтаар схватился за мою руку с ножом. — Не делать, шурави. Я не умирать.

— О чем же ты думал, мальчишка, когда пошел убивать советских людей? — Холодно спросил я. — Когда пошел воевать. Вести свой жалкий джихад против безбожников?

— Просить… Отец давать что угодно…

— Если ты готов убивать, — продолжал я, — значит должен быть готов умереть. Иначе ты трус. Трус и подонок.

— Не надо… — Душман всхлипнул. — Не надо, шурави…

— Только и можешь, что храбриться, сукин сын… Таким, как ты на земле нет места. Мир только лучше станет без вас, мерзких фанатиков.

С каждым словом я чувствовал, как разум все сильнее скатывается в плен холодной ярости. Как все больше и больше растет желание вспороть этому человеку горло.

— Ты резал головы нашим? — Прошипел я. — Отвечай, сукин сын! Резал или нет?!

— Я не понимать… Я плохо по русскому языку… — Взмолился он.

— Все ты понимаешь, падла. Все ты прекрасно понимаешь. А значит, заслуживаешь прочувствовать, ту боль, что испытали наши ребята. Прощайся с жизнью.

Душман заплакал, когда я надавил ему на шею ножом и почувствовал на собственной руке теплую кровь этого человека.

Однако вместе с этим я почувствовал и кое-что еще. Почувствовал, а потом и осознал… Что излишне поддался эмоциям.

Что молодое тело на миг взяло верх над бывалой душою. Что на несколько мгновений я превратился в того самого молодого Пашу Селихова, что оплакивал смерть брата, и был оттого невероятно жесток с врагами. А еще, невнимателен к друзьям.

Усилием воли я подавил в себе этого человека, которым не был уже очень много лет. Которого давно уже перерос. По сравнению с которым стал мудрее, уравновешеннее, хладнокровнее. И теперь у меня достаточно душевных сил, чтобы держать любые свои порывы в узде.

С этими мыслями, я отвел заточенный клинок штык-ножа от шеи Мухтаара. Вместо этого одним метким тычком ударил его по затылку.

Сын душманского главаря даже не успел одуматься, как уже оказался на земле без сознания.

Сняв куфию с его руки, я быстро порезал ее на лоскуты, скатал. Получившейся веревкой стал вязать руки душманенку.

Пока я быстро работал над путами, увидел, как на том берегу заплясал желтоватый свет следовых фонарей. Это подкрепление подоспело к наряду, вступившему в бой с душманами.

Теперь мне предстояло доставить пленного нарушителя Границы на Шамабад. Но это еще не все.

Главное — меня ждет серьезный разговор с Климом. А еще с Тараном.

Когда я явился к Тарану, Клим уже был у него в канцелярии. Там же сидел и Пуганьков. Прапорщик Черепанов все еще находился на Границе.

— Садись, Селихов, — сказал Таран, оторвав взгляд от Клима, сидящего перед ним на стуле.

На Вавилове просто небыло лица. Он сидел белый, словно призрак. Его отсутствующий взгляд хоть и упирался в шефа, но будто бы просто проходил сквозь него, совершенно не замечая препятствий.

С Границы я прибыл всего полчаса назад. Вместе с нарядом Мартынова конвоировал пленного Мухтаара на заставу.

Таран отправил несколько поисковых групп обследовать участки, на которых случился стрелковый бой. И пусть, духи не трогали Системы и не собирались вторгаться на советскую территорию, ограничившись приграничной полосой, начальник решил перестраховаться.

Доложив в отряд, он заверил командование, что помощь не требуется, а вторгшиеся нарушители границы уничтожены или захвачены в плен.

Известным делом, на заставу выехал конвой, который должен был забрать душманенка в отряд.

Что же касательно Васи Уткина, боец был тяжелый. Стас с Алимом долго добирались на заставу, неся на себе могучее тело Уткина.

Им повезло. Наряд наткнулся на Шишигу тревожки. Черепанов, что возглавлял группу, принял решение двигаться пешим порядком, а на машине транспортировать Васю.

Шишига заехала на Шамабад только чтобы заправиться, и тут же, с заставы понеслась в отряд, где Васю уже ждал майор Громов, чтобы принять. Именно хирург будет решать, попытаться помочь Уткину на месте, или направить в госпиталь на вертолете.

Сейчас оставалось надеяться только на Васино крепкое здоровье. И я верил, что Уткин меня не подведет.

Когда я занял место на стуле, стоящем у стены, Таран снова посмотрел на Клима.

— Продолжайте, рядовой Вавилов. От вас мне нужна вся последовательность событий, от и до. Опишите, как обстояли дела.

Вавилов, среагировал как-то заторможенно. Он сфокусировал на Таране взгляд. Проморгался.

— Клим, — Позвал Таран уже мягче. — Мне нужно отчитываться в отряд.

— Дайте мне минутку, — сглотнул Клим. — Дух чуть-чуть перевести. Собраться с мыслями.

— Ладно, — Таран вздохнул. Глянул на меня, — Селихов, зачем вы хотели меня видеть?

— Если это по поводу ранения Уткина, — начал Пуганьков, сидевший справа от стола Тарана, за своим рабочим местом, — то вы бы могли узнать все у дежурного по заставе. Не стоит отвлекать офицеров, когда на нашем участке твориться такое.

— С чего вы взяли, что речь о Васе? — Спросил я холодно.

Пуганьков приподнял бровь.

— А разве нет? Я знаю, что вы, Селихов, с ним дружите.

— Дружу. Но мы сделали для Васи все, что в наших силах. Теперь остается надеятся на врачей и его самого.

Таран поджал губы. Покивал.

— Тогда зачем вы так настаивали поговорить с начальником заставы? — Заинтересованно спросил Пуганьков.

Я глянул на Тарана. Пристально заглянул ему в глаза. Таран нахмурился. К счастью, мне не пришлось ничего объяснять шефу. Старлей понял все сам.

— Товарищ лейтенант, — обратился он к Пуганькову, — Понятное дело, у нас ЧП, но и служба тоже службой. Я пока что занят. Старшина тоже все еще в поисковой группе. Но кто-то должен ставить нарядам приказы на охрану Границы.

Пуганьков недоверчиво посмотрел на Тарана.

— Товарищ старший лейтенант, вы уверены, что вам не нужна моя помощь?

— Уверен не уверен, а наряды должны по-прежнему выходить на охрану Государственной Границы Союза Советских Социалистических республик. Так что, будьте добры.

Есть, — сказал Пуганьков и встал.

Потом, как-то нехотя, вышел из канцелярии. Почему-то наградил меня недобрым взглядом. Впрочем, в последнее время он смотрел подобным образом на многих молодых парней. Чуть ли не в каждом видел любовника своей Светланы.

— Итак, Саша, чего ты хотел? — Спросил Таран.

— У меня два вопроса. Первый касается Вавилова, — кивнул я на Клима.

Услышав мои слова, Клим аж вздрогнул. Ссутулив плечи, он медленно обернулся ко мне. Уставился на меня ошарашенным взглядом.

— Что за вопрос о Вавилове? — Потемнел лицом Таран.

— Товарищ Старший Лейтенант, Клим знает, почему я пришел, — начал я. — Думаю, он сам должен вам все рассказать. А потом уже и я изложу свои мысли относительно всего этого дела.

Таран перевел внимательный взгляд своих маленьких, но живых глаз с меня на Вавилова.

— О чем говорит младший сержант Селихов, Клим? Что ты должен мне рассказать?

— Не бойся, Клим, — сказал я, — ты еще не сделал ничего, что можно было бы расценить, как предательство.

— Предательство? — Таран от изумления поднял Брови.

Мои слова подействовали на Клима как раз так, как я и хотел. Он не стал отпираться, не стал умалчивать. Он попытался оправдаться перед шефом. Дать ему понять, что ни о каком предательстве тут речи не идет.

Тогда Клим рассказал Тарану все. Он рассказал про Амину, которая, по словам душмана находится у них в плену. Про его с ней встречу и про теплые чувства, что они испытывают друг к другу. Рассказал про отца, которого угрожали убить, если Клим не совершит то, что ему приказали.

Рассказал о том, что от него требовали осуществить диверсию на заставе, а потом оставить свой пост. Только тогда духи отпустили бы его отца и Амину. В противном случае их ждала бы смерть.

— Они хотели, — начал Клим, — что бы я вывел из строя управляющий блок системы, — продолжал он. — А затем поджёг комнату связи и сигнализации. Только в таком случае папа и Амина остались бы в живых.

— Ты согласился? — Нахмурился Таран.

— Моего согласия никто не спрашивал, товарищ старший лейтенант. Просто поставили перед фактом: сделаю, они будут жить. А если нет — умрут.

Выговорившись, Клим поник. Опустил голову и плечи. Казалось, рассказав все, он просто иссяк, как иссякает солдатская фляга.

— Я знаю, что мой отец предпочел бы умереть, чем если бы его сын стал предателем… Товарищ старший лейтенант? Что теперь со мной будет? — Он посмотрел на Тарана. — Вы доложите обо всей моей беде в отряд?

Таран молчал. Он задумчиво сузил глаза, вглядываясь в никуда. Начальник заставы размышлял.

— Когда они попросили тебя совершить диверсию? — Спросил я.

Клим обернулся. Слабым, хрипловатым голосом ответил:

— Тот душман, что плохо говорил на русском… Он сказал, что я узнаю, когда придет время. А до этого должен держать язык за зубами.

Клим выдохнул. С трудом сглотнул неприятный ком в горле и продолжил:

— Он сказал: если Шамабад не будет гореть в назначенный срок, мой отец и Амина умрут.

— Слова Клима подтверждают мои догадки, товарищ старший лейтенант, — начал я.

— Догадки? — Удивился Таран.

— На Шамабад готовится нападение. Скорее всего, чисто с политическими целями. Духам нужно показать, что они способны биться с нами на равных.

Не ответив, Таран задумчиво опустил взгляд.

— Раньше у нас были только косвенные факты, подтверждающие это, — продолжал я, — была записка, попытки переноса оружия на наш берег и душманье в кишлаке Комар. Но прямо сейчас, в нашей бане сидит человек, который может дать самый прямой ответ на вопрос: готовится ли нападение на Шамабад или нет.

— Значит, Саша, говоришь, это один из сыновей Юсуфзы? — Спросил Таран.

— Он назвался Мухтааром, — покивал я.

— Ну тогда тут все предельно просто, — пожал плечами шеф, — особый отдел выбьет из него все, что тот знает, а потом наши попытаются обменять его на прапорщика Вавилова и девчонку, о которой ты говоришь, Клим.

Кажется, от слов шефа Клим как-то просветлел. Однако в следующее мгновение взгляд его снова сделался каким-то грустным.

— А что будет со мной? — Спросил он.

Мы с Тараном переглянулись.

— Расскажешь все как есть, — сказал шеф, — будешь настаивать на том, что отказался от предложения душманов. Я смогу это подтвердить. Доказательствами будет также то обстоятельство, что ты доложил обо всем мне сам. Без чужого давления. Ничего плохого ты не совершил, Клим. Возможно, отсидишь на гауптвахте несколько суток. Ну и получишь перевод.

— Перевод? — Удивился Вавилов.

— Да. На другой участок. Где поспокойнее, — кивнул Таран. — Я бы даже скажу тебе, что, пожалуй, буду инициатором такого шага. Сам напишу на тебя рапорт. Однако пока это все только вилами по воде.

Внезапно Клим перепугался. Расширил глаза от страха и быстро затараторил:

— Нет, так делать нельзя. Мне нельзя покидать Шамабад!

— Почему? — Спросил я строго.

Клим обернулся, глянул на меня.

— Почему? — Задал такой же вопрос и Таран.

— Потому… Потому что, духи сказали, что каждые три дня я должен оставлять им послание о том, что все идет по плану. Оставлять их надлежало в одном из уловленных мест.

— Если его переведут с заставы, заложников могут казнит, — сказал Таран.

— Могли бы казнить, если бы не одно но, — я улыбнулся.

И Таран, и Вавилов оба уставились на меня.

— У нас есть сын Юсуфзы. И теперь они не решатся трогать пленных. Кстати, мой второй вопрос касается именно Мухтаара.

Все в кабинете замолчали. Таран уставился на меня. Клим просто смотрел перед собой.

— Товарищ старший лейтенант, — позвал я.

— Какой вопрос у тебя о пленном душмане? — Спросил Таран.

Еще когда я конвоировал Мухтаара, находящегося в полубессознательном состоянии, на Шамабад, мне в голову пришла одна интересная идея. Вернее, даже, в захваченном отпрыске Юсуфзы, который находится вот тут, у нас в руках, прямо на Шамабаде, я увидел возможность. Возможность, попытаться сделать так, чтобы нападения на заставу и вовсе не было. Однако для этого нужно было…

— Товарищ старший лейтенант, — начал я, — разрешите поговорить с пленным, пока не прибыли офицеры особого отдела.

Глава 3

— Парни рассказывали, ты там один оказался, — сказал Малюга, стоящий конвоем у зданьица бани.

Второй пограничник-стрелок в звании ефрейтора, звали которого Владиком, поплевал на бычок сигареты. Кинул окурок себе под сапоги и, вдобавок, растоптал.

— Что, и правда рассказывали? — Ухмыльнулся я.

— Ну, мне тоже, — добавил Владик. — Витя Мартын говорил, когда они сцепились с духами у Красных камней, решили, что будут там до ишачей пасхи сидеть. Ждать подмоги. Ничего ж не видать. Темень.

— Когда дали ракету, — продолжил Малюга, утирая засопливившийся нос, — Витя решил, пришло подкрепление. А потом говорит, душманы кинулись к реке. Чужие выстрелы загремели, и духи стали падать один за другим мертвые.

— Димка Синицын был с Витей, — добавил Влад, — рассказывал, что решил, будто на подмогу пришло целое отделение.

— Ну, — покивал Малюга, — а потом оказалось, что это никакое не отделение! А один только Сашка Селихов к душманам подполз, и давай им на орехи раздавать!

— Расскажи, Сашка, как это у тебя так ловко все вышло? — С любопытством в голосе спросил Владик. — Как ты решился в одиночку на врага напасть? Это ж, считай, как самоубийство могло получиться!

Ответить я не успел. Со крипом отварилась дверь предбанника. Наружу, пригнув голову и придерживая фуражку, вышел Таран. Приблизившись к нам, он внимательно заглянул мне в глаза.

— Думаешь, мысль твоя сработает? — Спросил он холодно.

— Вы ведь тоже, товарищ старший лейтенант, считаете, что нам подвернулся пленник, которого очень удачно можно будет обменять на прапорщика Вавилова. Так ведь?

— Я бы так и сделал, на месте командования, — Таран пожал плечами, — но я ж не могу в голову начальству заглянуть.

— Я рассуждаю так, — начал я, — раньше у духов был пленный, которого мы хотели получить назад. У нас же с их стороны, только такой, что им и не нужен. Да мы и сами его отдать не можем. По понятным причинам.

Поняв, что речь идет о брате Тарана Сергее, шеф помрачнел лицом. Черты его стали жестче, а желваки принялись переваливаться под скулами.

— Это был отличный вариант для Юсуфзы затягивать переговоры, — продолжил я, не поведя и бровью, — и в то же время подготовиться к нападению на заставу.

— Какому нападению? — Удивился Малюга, стоявший за спиной Тарана.

— Разговорчики, — обернулся к нему шеф.

— Виноват…

— А теперь мы находимся в таких условиях, — продолжал я, — что обеим сторонам хотелось бы вернуть пленных.

— Это я понимаю, — Таран кивнул, — ну и что?

— А то, что теперь у нас есть рычаг давления на Юсуфзу. Если просить за целого его сына не только прапорщика, но и девушку, у них не останется никаких других возможностей навредить нам, кроме как устроить самоубийственную атаку на заставу. Причем такую, о которой мы будем знать. Тогда не придётся жертвовать ни Климом Вавиловым, ни девчонкой.

— Ты все же считаешь, что атака будет? — Задумался Таран.

— Вы говорили с Мухтааром? — Спросил я.

— Перекинулся парой слов.

— Я вытяну из него подтверждение моим догадкам, — сказал я. — а потом этим же займутся еще и особисты. Я уверен, начальство быстро сообразит, что к чему. Если даже у кого-то из штаба округа или отряда все еще и остались сомнения, то теперь их не будет.

Таран молчал. Ждал, что я скажу.

— Я постараюсь не допросить его. А поговорить, — дополнил я.

— О чем? — Удивился Таран.

— Подготовка душманов к нападению проваливается этап за этапом, — сказал я, — они это понимают, но подчиняясь слепой вере, отрицают. Я хочу это поправить. Хочу, чтобы душман это понял. А когда вернется домой — передал своему отцу.

— А он захочет тебя слушать? — С сомнением в голосе спросил начальник заставы.

— Я его заставлю, — улыбнулся я.

Таран нахмурился.

— Не волнуйтесь. Без рукоприкладства.

— М-да-а-а-а, Саша. Откуда у тебя в голове такие идеи берутся? И это, по-твоему, сработает? — Вздохнул Таран.

— Возможно, это их все же остановит. Ну а если они действительно решатся на атаку, то быстро поймут, что средний сын Юсуфзы Мухтаар был прав. И не станут сражаться слишком уж упорно, — продолжал я. — А они поймут это. Ведь уже потеряли все козыри, что у них были. Последним оставался эффект неожиданности.

— Это что-то вроде, психологической войны? — Подумалось Тарану, — психологическая накачка противника на поражение?

— Можно сказать и так, — я кивнул.

— Ну что ж. Пробуй, — старший лейтенант глянул на наручные часы, — только постарайся успеть за пятнадцать минут. Офицеры особого отдела скоро будут здесь. Не хотелось бы объясняться еще и с ними, если они увидят тебя беседующим с задержанным.

— Хорошо. Но у меня еще есть одна просьба.

— М-м-м-м? — Таран вопросительно приподнял бровь.

— Попросите Алима Канджиева мне помочь. Мухтаар плохо знает русский язык. А мне надо, чтобы он понял каждое мое слово.

Шев хмыхкнул.

— Хорошо. Сейчас его пришлю, — Таран хотел было уже уйти, но замер, позвал меня: — Знаешь, Саша, если бы я от какого другого сержанта услышал тоже самое, что от тебя, решил бы, что он бредит просто. Но учитывая твои прошлые заслуги…

Начальник заставы отвел глаза. Вздохнул, а потом продолжил:

— Но учитывая твои прошлые заслуги, Саша, я тебе верю. Вот глянешь тебе в глаза, и сразу, кажется, будто ты знаешь больше, чем говоришь.

— Пришлите Алима, пожалуйста, — ответил я с улыбкой. — Время не ждет.

В бане было прохладно. В выделанной сухой древесиной парилке стоял сухой смолянистый запах.

На длинной лавке, у стены, сидел связанный по рукам Мухтаар.

Пограничники сняли с него буквально все лишнее, чем сын главаря банды мог бы воспользоваться для побега.

Отобрали военную куртку защитного цвета, куфию, кушак, которым он подпоясал свою длинную рубаху. Даже жилетку. Да что там говорить — вытащили шнурки из ботинок.

Сейчас этот молодой мужчина сидел в одних только все еще влажных после купания в Пяндже шароварах и рубахе.

Язычки его крепких армейских ботинок, скорее всего, импортного производства, безвольно оттопырились вперед. Ослабшие берцы торчали в стороны.

Всклокоченный, с грязной и мокрой бородой, он наградил Алима суровым взглядом, когда Канджиев вошел первым.

А вот когда вслед за ним в парную зашел я, в глазах Мухтаара блеснул страх. Потом он сменился явным стыдом. Духу было стыдно за наш с ним рукопашный бой на берегу реки.

Тем не менее Мухтаар попытался скрыть эти эмоции. А потому вновь сделал очень бесстрастное лицо. Взгляд сына главаря душманов стал отстраненным.

Эмоции эти было крайне сложно уловить. Слишком уж мимолетно Мухтар их показал. Но главное — показал. И именно на них я и хотел сыграть, чтобы добиться своей цели.

— Ну привет, Мухтаар, — сказал я, — узнаешь?

Мальчишка молчал. Он уставился в одну точку, сделав вид, что нас с Алимом нет в бане.

Я пожал плечами. Ну что ж. Видимо, сначала парня придется разговорить.

Пройдя глубже в помещение и заняв лавку напротив душманенка, я сел. Уперся кулаком в бедро, другим — подпер подбородок.

Алим сесть не решился. Чуткий и внимательный, словно сторожевой пес, он остался стоять, не сводя колкого взгляда с Мухтаара.

— Алим?

— М-м-м? — Глянул на меня Канджиев.

— Я буду говорить, а ты переводи. Этот умеет изъясняться на русском, но слабо. Боюсь, может что-нибудь не так понять.

Не ответив, Алим кивнул.

— Ну как тебе тут дышится, Мухтаар? — Спросил я очень сухим, очень неприятным тоном прокурора-обвинителя. — Хорошо ли себя чувствуешь?

Мухтаар снова не отреагировал. Монотонно моргая, он продолжал сверлить взглядом пол перед собой.

И хотя он делал вид, будто не слышит, или не понимает меня, а Канджиев переводил каждое мое слово, я видел, как от одного только моего голоса у молодого душмана едва заметно подергивается веко.

— Знаешь, что я хочу сказать? — Продолжил я. — Жаль, что ты не решился принять смерть там, на берегу Пянджа.

Мухтаар на миг поджал губы. Он сделал этот мимический жест сразу после того, как прозвучали мои слова. Он прекрасно понимал меня.

— Ты бы мог погибнуть с честью, как настоящий воин, — пожал я плечами. — Однако — струсил. Теперь твои отец и братья не встретят тебя, как это у вас там говориться: «По правую руку Аллаха».

Мухтаар раздул ноздри, выдохнул.

— Я знаю, что замыслил твой отец, — продолжал я. — Знаю, что вы хотели перебросить оружие на этот берег Пянджа, чтобы взять его с собой в бой, когда придет время. Знаю, что на Белой Скале, у кишлака Комар, ваши люди должны были организовать артиллерийскую позицию. Ни то ни другое у вас не вышло.

Душман все еще молчал. Однако я заметил, как побелели костяшки его пальцев, когда он стиснул кулаки.

— А еще знаю, что тринадцатого мая вы собираетесь напасть на заставу.

Тут я попал в точку, ведь Мухтаар, внезапно вздрогнул и заглянул мне в глаза.

— Да, знаю, — продолжил я. — Это тебя удивляет?

— Ты и твой народ умирать, безбожник, — показав большие, кривоватые зубы и неприятно растягивая слова, проговорил Мухтаар.

— Пока что «умирать» только твой народ, — я пожал плечами, — «Джихад» ничего не поделать, да? Ну что ж, ты бы мог к ним присоединиться и стать мучеником. Если бы у тебя хватило духу принять смерть от моей руки. Однако ты не смог. И теперь в глазах твоих людей ты останешься лишь трусом.

Мухтар хмыкнул, делая вид, что ему все равно. Однако я прочитал в его глазах то, на что и рассчитывал. В них туманной дымкой колебалось беспокойство.

— Твой отец и твои братья придут на Советскую землю в середине мая, — продолжил я, — здесь их будут уже ждать шурави. И тогда погибнут много моджахеддин. Много будут схвачены. А знаешь, что в этот момент будешь делать ты?

— Шурави может говорить что хочет, — подался вперед Мухтаар.

— А ты будешь сидеть за решеткой и жалеть, что у тебя не хватило духу умереть в нашем с тобой бою.

— У шурави в рот гнилой язык, — бросил Мухтаар уже раздражительнее.

— И ты, сын лидера, будешь понимать, что твои люди отправились к Аллаху… — невозмутимо продолжал я.

— Молчать… — Протянул сквозь зубы сын Юсуфзы.

— … А ты остался здесь из-за собственной трусости. Из-за того, что не решился принять достойную смерть в бою. Все будут знать Мухтаара, сына Захид-Хана Юсуфзы, как простого труса, что сидел в застенках, пока его отец и братья гибли под Шамабадом.

— Молчать! — Крикнул Мухтаар и вскочил с лавки.

Я тоже резко поднялся. Алим подступил к нему на шаг.

Мухтаар глубоко дышал, скалился, словно зверь, и смотрел на меня, не отрывая полных злобы глаз. Однако кинуться в драку явно боялся. Слишком яркими были воспоминания о том, как я победил его на берегу реки.

— Но ты еще жив, — продолжил я холодно, — жив, потому что в тебе взыграл страх. А еще здравый смысл. Он же, этот здравый смысл, может спасти твоих людей. И тогда ты уже не будешь трусом. Ты будешь человеком, кто сохранил жизни своих моджахеддин. Не дал потратить их просто так.

Я говорил, а Алим торопливо дублировал мои слова на пушту. Мухтар слушал внимательно. Внезапно он отвел взгляд.

— Они пойдут на заставу боем, — продолжил я, — пойдут и все бесславно погибнут. Мы знаем каждый их шаг. Однако у тебя все еще есть возможность с честью выйти из этого боя. Спасти души своих людей. И мы, шурави, поможем тебе в этом.

Проговорив эти слова, я просто пошел на выход. Краем глаза заметил, как Мухтаар проводил меня взглядом.

— Шурави могут только убивать, — протянул Мухтаар, — вы прийти на нашу землю. Вы ставить на ней свои правила. Вы оскорблять, как мы живем.

Я замер, обернулся. Совершенно наобум бросил:

— За то время, что люди твоего отца воюют с нами, погиб один пограничник. Сколько погибло людей твоего отца? Сколько раз твои браться были на волосок от смерти?

Дослушав перевод Алима, Мухтаар сузил глаза, сморщил нос, словно оскалившийся пес.

— Сейчас, здесь, мы защищаем свою землю, — продолжил я, — а вы на нее нападаете. Вы воюете на нашей территории. Сейчас вы — никакие не защитники «своей земли». И теперь скажи мне, Мухтаар, кто гонит твоих людей под советские пули? Твой отец? Сомневаюсь, ведь с каждым погибшим он становится только слабее. Тогда кто?

Мухтаар вдруг опустил взгляд. Сел на лавку и свесил голову, оперев ее на кулаки связанных рук.

— Подумай, кто твой враг на самом деле, Мухтаар, — сказал я и отправился навыход из бани.

— Шурави, — внезапно позвал пленный душман.

Я замер на месте. Обернулся.

Дверь в парную приоткрылся. К нам заглянул Малюга.

— Саша! — Проговорил он вполголоса, — шухер!

— Тихо, — невозмутимо ответил я.

— Особисты…

— Тихо.

Удивленный Малюга несколько мгновений таращился на меня, а потом исчез за дверью.

Я глянул на Мухтаара.

— Что ты хотел сказать?

— Мой отец много говорить с американец, — проговорил Мухтаар.

Я молчал, ожидая, пока он закончит. Алим медленно переводил напряженный взгляд от меня, к задержанному душману.

— Алла-Да, Абба и я думать, американец управляет. Думать — отец беда, — продолжал сын Юсуфзы, — Наби и Имран думать — американец помогать убивать шурави.

— Ты знаешь имя американца? — Спросил я.

— Да. Как это правильно сказать? Стон… Его звать Стон. Американец давать песи… — замялся парень, — то есть, как это по-русски? А… деньги. Еще давать оружие…

Прятавший все это время от мня взгляд душман, поднял глаза. Уставился прямо на меня и добавил:

— Взамен требовать, чтобы на Граница быть война.

— Ты можешь закончить войну. Покрайней мере на нашем участке. А можешь ждать весть о смерти своего отца и братьев. Выбирай.

Внезапно после моих слов глаза парня заблестели. В лице его читалось настоящее отчаяние. Отчаяние, а еще страх.

Тогда я просто вышел из парной в предбанник. И… совсем не удивился, когда наткнулся на внимательный взгляд Рюмшина, стоящего там, прямо передо мной.

Глава 4

— Итак, товарищ старший лейтенант, — прищурившись начал Шарипов, — я бы хотел получить от вас объяснения.

В канцелярию набилось куча народу. Особисты стояли по правую руку от сидящего за своим столом Тарана. В уголке, на своем рабочем месте, с перепуганным лицом сидел Пуганьков.

Мы с Алимом стояли смирно посреди комнаты.

— Нарушитель границы буянил, — очень будничным спокойным тоном начал Таран и пожал плечами, — вот я и отправил двух бойцов его утихомирить.

Особисты переглянулись. Рюмшин сузил внимательные глаза. Посмотрел на Тарана очень недоверчиво. Лицо Шарипова, при этом, оставалось совершенно бесстрастным.

— Так что, я не вижу ничего крамольного в том, что бойцы находились в бане вместе с задержанным, когда вы туда прибыли, товарищ капитан, — продолжил Таран.

— Знаешь, Толя, — вздохнул Шарипов, — в любой другой ситуации я бы тебе поверил. Но сейчас извини, не поверю.

— Это почему же? — Приподнял бровь Таран вопросительно.

— Все очень просто, — Шарипов кивнул на меня, — Рядом с нарушителем Государственной Границы, опознанным, как сын Захид-Хана Юсуфзы, терся ни кто-нибудь, а Селихов.

— А если где-то трется Селихов, — подхватил Рюмшин, — это неспроста. Уж что-что, а такую науку я уже успел усвоить.

— А чем вам не угодил младший сержант Селихов? — Спросил Таран суховатым тоном.

— Да, собственно говоря… — Начал Шарипов, пожимая плечами.

Однако капитан не успел договорить. Все потому, что в разговор сразу вклинился нетерпеливый Рюмшин:

— Да тем, что он демонстрирует поразительное любопытство в вопросах, которые не должны его интересовать!

Шарипов наградил коллегу раздражённым взглядом, но промолчал. Вместо ответа ему, он обратился к Тарану:

— Толя, объяснись, пожалуйста. Чего вы затеяли?

— Товарищ старший лейтенант, — заговорил я, приковав к себе всеобщее внимание, — разрешите обратиться к товарищу капитану Шарипову.

— Разрешаю, — сказал Таран.

— Товарищ капитан, я лично задержал этого нарушителя границы. Как вы знаете, он представился Мухтааром, одним из сыновей Захид-Хана Юсуфзы.

Я открыто рассказал особистам о том, что по моему мнению, в скором времени на заставу будет совершено нападение. Что мои слова подтвердит сын Юсуфзы.

Офицером особого отдела было известно о том, что произошло сегодня вечером. О том, что душманы пытались захватить пограничный наряд.

— Они хотели шантажировать Вавилова смертью его отца, — продолжал я, — чтобы тот совершил на Шамабаде диверсию.

Особисты слушали внимательно. Шарипов даже взял себе стул. Вслед за ним на другой присел и Рюмшин.

— Однако Вавилов отказался, — закончил я.

— Тем не менее душманы все еще ждут от него решительных действий, — подхватил Таран.

— О чем вы говорите? — Удивился Рюмшин, — что все это значит?

— Допросите Мухтаара и вы все поймете, — сказал я, — поймете, почему они перешли Пяндж сегодня. Почему затягивают переговоры об обмене прапорщика Вавилова.

Оба особиста спокойно слушали. Они были внимательны и не перебивали. Не перебивал даже вечно говорливый Рюмшин.

Когда я закончил, Шарипов задумался. Потом глянул на Тарана.

— Толя, прикажи явиться Вавилову, — сказал он.

Таран приказал.

Вавилов пришел через несколько минут. К удивлению всех присутствующих, нас с Алимом не попросили на выход. Шарипов стал задавать Климу вопросы о той девушке, с которой он виделся.

— Как ее звали? — Спросил он наконец.

— Фамилии я не знаю, товарищ капитан, — пожал плечами Клим, вставший рядом с нами посреди канцелярии, — но она назвалась Аминой.

Услышав это имя, оба особиста явно напряглись. Стали странно переглядываться. Шарипов поджал губы.

— От тебя требовали совершить диверсию взамен на то, что ее и твоего отца оставят в живых? — Мрачно спросил Шарипов.

— Так точно, — на выдохе ответил Клим.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я, — разрешите обратиться к товарищу капитану Шарипову.

Таран кивнул:

— Разрешаю.

— Если ты, Селихов, хочешь спросить о том, кто же такая эта девушка, то я не могу ответить тебе прямо, — опередил мой вопрос Шарипов. — Однако она замешана в том деле, которое мы с тобой, Нарывом и товарищем старшим лейтенантом не так давно обсуждали.

— Она явно непростой гражданский человек, — невозмутимо сказал я, покачав головой, — и сейчас мне этого достаточно.

— В общем и целом, — Вздохнул Шарипов, когда мы покончили с разговорами, — хочу тебе сказать, Саша, что ход мыслей у тебя на удивление правильный.

— Что удивительно, — немного скрипуче проговорил Рюмшин, перебив Хакима.

Особист холодно посмотрел на Рюмшина.

Я вздохнул.

— Товарищ капитан, неужели вы все еще в обиде на меня за то, что я обвел вас вокруг пальца? Ну тогда, с собакой.

— Еще чего, — зло хмыкнул Рюмшин, — больно много чести обижаться на солдата.

— А чего же вы тогда исходите желчью? — Пожал я плечами.

— Селихов. Это лишнее, — без энтузиазма и скорее ради приличия, пожурил меня Таран.

— Тогда при всем уважении, — продолжил я, — попридержите свои глупые комментарии при себе. Они не к месту.

— Как разговариваете со старшим по званию, Селихов?! — Возмущенно подпрыгнул Рюмшин.

— Валя, сядь, — бесстрастно сказал ему Шарипов.

— Да ты посмотри, как он со мной разговаривает! Зазнался совсем со своими медальками! Про всякую субординацию позабыл!

— Я правильно понимаю, что «медальками» вы обозвали, например, медаль «За Отвагу»? — Холодно проговорил я. — скажите, никто из ваших родственников такой «медальки», случаем, не носит? Скажем, ваш отец? Их заслуги вы тоже решили принизить?

С каждым моим словом тон мой становился все более холодным и колким, словно битое стекло.

— Ты зазнаешься, боец… — Очень мрачно и даже зловеще протянул Рюмшин. — Я…

Договорить он не успел. Шарипов встал и перебил его.

— Валентин, выйдем на пару слов.

Рюмшин даже вздрогнул от внезапных слов капитана Шарипова. Немного удивленно уставился на него снизу вверх.

— Ну давай выйдем.

— Прошу нас извинить, — вежливо сказал капитан Шарипов шефу и особисты вышли.

Не было их несколько минут.

— Думаешь, ты правильно сделал, что все им рассказал? — Шепнул мне Алим, все еще стоявший рядом. — А вдруг они станут искать в действиях Клима преступный умысел?

— Они и так все узнали бы от Мухтаара. Лучше рассказать самим. Это вызовет у них больше доверия. Раз уж нам нечего скрывать, значит, злого умысла не было с самого начала.

— Если надо, пусть меня задержат и судят, — внезапно вклинился Клим, опустивший остекленевший взгляд к полу, — если я виноват… Пусть сажают в тюрьму.

Мы с Тараном переглянулись.

Я положил Вавилову руку на плечо:

— Не дрейфь, Клим. И твой отец, и Амина, в конце концов, будут в безопасности.

— Откуда ты знаешь? — Недоверчиво и с какой-то горечью в голосе спросил Клим.

— Я тебе обещаю.

В этот момент в канцелярию вернулся особист Шарипов. Он пришел один.

Видя это, я глянул в окно, ведущее во двор заставы. Увидел злого, как голодный пес, Рюмшина, торопливо шедшего куда-то в сторону бани.

— Капитан Рюмшин займется другими, не менее важными делами, — прочистив горло, сказал Шарипов. — На чем мы остановились? Ах да.

Особист глянул на меня холодным и безэмоциональным взглядом.

— Хочу сказать, Саша, что считаю ход твоих мыслей верным. Поделюсь твоими соображениями с начальством. Конечно, преподнести их мне придется, как свои. Мухтаар — действительно шанс вернуть старшего прапорщика Вавилова из плена. Твои догадки, относительно нападения на Шамабад мы проверим. Если они окажутся верны — я сделаю все, чтобы в отряде приняли меры.

Шарипов помолчал, обвел всех присутствующих в канцелярии суровым взглядом. Продолжил:

— Было бы очень неплохо, если сведения, которые ты, Саша, выяснил у Мухтаара, окажутся правдой. Если в банде Юсуфзы и правда раскол.

Особист вздохнул.

— Ладно. Служба не ждет. Всем спасибо и доброй ночи. Мне пора.

С этими словами он было пошел на выход, но вдруг остановился по мою левую руку. Шепнул:

— Разреши тебя на пару слов, Саша. Выйдем на улицу.

Когда мы покинули здание заставы, Шарипов направился к бане. По дороге закурил. Я шел рядом.

— Саша, — вздохнул особист, — у меня к тебе вот какой вопрос: я правильно тебя понимаю, что сын Юсуфзы упоминал имя какого-то американца?

— Да.

— Как он его назвал?

— Стон. Хотя, я полагаю, правильно будет «Стоун».

Шарипов остановился, покивал.

— Вот значит как. Очень интересно. Спасибо. С каждым твоим словом, у меня к Мухтаару появляется все больше и больше вопросов.

— А у меня есть вопрос к вам, — сказал я.

— Задавай, Саша, — Шарипов пожал широкими, но немного покатыми плечами.

— Кто такая эта Амина? — Спросил я. — И, если уж она так важна, знают ли духи о ее важности? Как вы думаете?

— Это уже целых три вопроса, — Шарипов показал в улыбке золотую коронку на зубах.

— И я бы был благодарен, если бы вы ответили на все.

— На все не могу, Саша, — вздохнул особист.

Потом он бросил свой взгляд к бане.

Караул стоял на своем месте. Дверь в предбанник распахнули настежь. Видимо, внутри хозяйничал Рюмшин.

— Но кое-что, все же расскажу, — докончил Шарипов, заглядывая мне в глаза.

Мост через пограничную реку Пяндж тянулся с нашей стороны к берегу сопредельного государства.

Бетонный, низкий и не очень широкий, он, тем не менее, был под постоянной охраной. По крайней мере, с нашей стороны.

Здесь, на его советской стороне стояли пограничные будки, шлагбаумы и тянулась Система. Въезд перекрывали тяжелые железные ворота с колючей проволокой.

Мост находился в самом конце правого фланга, едва не на стыке с участком наших соседей с заставы «Хирманджоу».

На мосту всегда дежурил наряд «Часовой у шлагбаума», состоявший сначала из двух, а теперь из трех-четырех человек.

С Афганской же стороны все было печальнее. Там остались заброшенные строения небольшого пограничного поста. Пустовали они уже давно — с момента, когда одной ночью духи обстреляли пост из автоматов.

Зеленые, в свою очередь, не оказали им никакого сопротивления. Более того, наутро выяснилось, что на посту нет ни души. С тех пор правительственные войска так и не добрались до своего пограничного поста.

Случилось это еще до моего назначения на Шамабад. Однако слухи о посте зеленых иной раз, обсуждали даже сейчас.

Особенно они оживились после подрыва другого пограничного поста правительственных войск. Того самого, на левом фланге, в мой первый день на заставе.

Пограничники поговаривали, что пост у моста пустовал к утру, потому что духи проникли туда ночью и захватили всех зеленых. Другие ребята считали, что зеленые просто ушли к душманам. Ведь как известно: «пока один брат служит в правительственной армии, другой прячется в горах, воюя с шурави».

У меня самого по этому поводу не было какого-то мнения. В конце концов, сегодня мне было совершенно безразлично, куда делись афганские пограничники с поста на том берегу.

Все потому, что сегодня проходил второй обмен пленными. И на этот раз я в нем участвовал.

Таран тоже присутствовал на нем лично. Я, и еще группа бойцов с Шамабада обеспечивали конвой во время обмена.

Среди нас были Канджиев, Мартынов, Ваня Белоус и Нарыв со своими собаками. Были Стас Алейников и Дима Синицын. А также еще несколько бойцов.

Из отряда приехало стрелковое отделение резервной заставы на БТР-70.

Бронированная машина грозно урчала двигателем на пограничной тропе, за Системой. Ее мощный пулемет КПВТ, ствол которого рос из вращающейся башенки в передней части бронетранспортера, при необходимости мог обеспечить серьезную огневую поддержку и просто смешать с землей любого, кто вздумает открыть огонь по нам с того берега.

УАЗик привез начштаба майора Филипенко. Майор должен был руководить обменом пленными.

Машина прошла сквозь распахнутые ворота Системы, миновала поднятый шлагбаум, подъезжая к мосту. Мы уже ждали их у переправы.

Афганская сторона моста тоже давно уже не пустовала. В назначенное время там появился отряд конных примерно из двадцати человек.

Пестрая, разномастная группа душманов застыла с той стороны. Кони их волновались, притаптывали непослушными копытами.

Когда Филипенко вышел из машины, задние двери уазика распахнулись. Я увидел, как какие-то лейтенант с сержантом вывели из УАЗика скованного наручниками Мухтаара.

Одетому в свои шаровары и рубаху, ему накинули на плечи старенький китель защитного цвета без каких-либо опознавательных знаков.

— Клима что-то не взяли, — шепнул мне Стас, таращась на Мухтаара, которого повели к мосту.

Парень шел с совершенно каменным лицом и отсутствующим взглядом. Тем не менее выглядел он опрятным, и казалось бы, даже поднабрал в плену. Во всяком случае, его смуглые щеки заметно округлились.

— Правильно сделали, — сказал я, — Таран распорядился не брать. Слишком уж Клим расклеился.

— Его бы домой отправить, — вздохнул Алим.

— Домой не положено, — жестко заметил ему Мартынов, — хай переводят, где попроще служить.

Тем временем Мухтаара подвели к нам, занявшим свои места по обе стороны въезда на мост. Мы со Стасом, Мартыновым и Канджиевым как раз стояли у пограничной будки.

Майор подозвал Тарана, а потом глянул на часы. Приказал начинать.

— Селихов, Мартынов, — обернулся к нам Таран, — Алейников, Канджиев, за мной шагом марш.

Наша «делегация» построилась и двинулась по мосту.

Невысокий, он пробегал над совсем мелким в этих местах Пянджем. Если постараться, совершенно просто было спрыгнуть с моста в речку. Труда бы это не составило. Всего пару движений, и вот ты уже по пояс в воде.

Да и забраться обратно, при определенной сноровке было возможно. Настолько низко этот мост висел над рекой.

Тем временем с той стороны бандиты Юсуфзы спешились и отправились к нам навстречу.

Около десятка человек, одетых кто как и вооруженных чем бог послал, двинулись к советской стороне.

Наши офицеры, шедшие чуть впереди нас, о чем-то зашептались.

— А где пленный? Где старший прапорщик Вавилов? — Спросил Стас, вглядываясь в ряд душманов, топавших к нам. — Среди конных я их не видел.

— Могли замаскировать, — сказал я.

— Могли, — задумчиво кивнул Мартынов, — но для чего?

— А девчонка? Они привели девчонку? — Не унимался Стас.

Ни Амины, ни старшего прапорщика мы не видели.

Мы не знали подробностей передачи. Не знали, о чем именно договорилось с Юсуфзой начальство. Однако, если передачу все же начали, значит, ее исход удовлетворил обе стороны.

К слову, после того, что рассказал мне Хаким Шарипов в день, когда я задержал сына Юсуфзы, я серьезно засомневался в том, что передача пройдет так, как мы с Тараном видели ее изначально. Стало ясно, что ситуация сложнее, чем я мог думать. Стало ясно, что, что предпринятых мной усилий будет недостаточно, чтобы получить тот исход, которого я ожидаю. В общем, еще придется поднапрячься.

Когда мы с Душманами сошлись примерно на середине моста, передача началась.

С их стороны я даже кое-кого узнал. Это был Аллах-Дад, с которым мы виделись не так уж и давно.

Одетый в странного вида военную форму одежды камуфляжной расцветки, он носил на груди полный рожков разгрузочный жилет «Чи-Ком» китайского производства.

Аллах-Дад, тут же узнал и меня. Он одарил меня холодным, очень угрожающим взглядом своих черных глаз. Я легко выдержал его. Ухмыльнулся в ответ, и тогда старший сын Юсуфзы глянул на своего брата. Поджал губы.

До этого момента я никогда не видел самого Юсуфзу. А сейчас готов биться об заклад — возглавлял их группу именно он.

Это был высокий мужчина с пышной и густой окладистой бородой. Он носил одежду, напоминающую ту, в которой пришел Аллах-Дад. Такая же разгрузка украшала его грудь. Да только вместо армейского ремня, талию мужчина, возрастом примерно под пятьдесят, обмотал светлым кушаком, за которым держал большой изогнутый нож.

На голове Юсуфза носил чалму богатой ткани, концом которой, словно шарфом, закрыл шею. Глаза от солнца он защитил узкими солнцезащитными очками.

За его спиной стояли вооруженные бандиты. Однако был среди них один человек, который совершенно не походил на боевика.

Полноватый мужчина в длинной рубахе и скромной жилетке, расстегнутой на объемном животе, тихо стоял у левого плеча Юсуфзы. Кругленькие очки, которые носил он на большом и обрюзгшем короткобородом лице, казались на фоне него еще меньше, чем были на самом деле.

— Захид-Хан Юсуфза приветствует вас, — сказал полный мужчина очень мягким высоковатым голосом.

Забавно, что мужчина говорил на русском почти без акцента.

— И вам здравия желаю, — ответил кисловато майор Филипенко.

— Если вы не сочтете это недостойным, пред началом обмена Захид-Хан хотел бы передать вам небольшой подарок, — проговорил полноватый мужчина и поклонился.

Офицеры переглянулись.

— Покажите прапорщика Вавилова. Остальное подождет, — ответил майор.

— Вавилова? — Шепнул мне Стас, — А как же девчонка? Как же Амина?

— Тихо, — ответил я, сосредоточенно наблюдая за душманами.

Полный мужчина что-то сказал Юсуфзе. Тот кивнул. Проговорил несколько коротких, резких, словно собачий лай, слов на Пушту.

Душманы расступились. Один из них, вышел вперед. Вывел отца Вавилова, все это время стоящего где-то за спинами духов.

В момент, когда мы увидели старшего прапорщика, в нашей группе повисла гробовая тишина. Майор Филипенко мрачно нахмурился. Таран засопел, не в силах сдержаться.

— Вот с-с-с-ука… — шепотом протянул ошарашенный Стас.

Я молчал. Просто крепко стиснул зубы. А еще сжал автомат так, что скрипнуло его цевье.

Глава 5

И хотя я видел старшего прапорщика Сергея Вавилова только один раз и только на черно-белой фотографии, которую показывал мне Клим после того, как ему в первый раз пришла похоронка, я все равно не смог узнать этого человека.

На фотографии я видел крепкого, крупнотелого и высокого мужчину с веселым округлым лицом и аккуратными усами.

Сейчас же душманы показали нам едва не скелета, на котором, словно на палке, болталась грязная ХБшка.

Лицо прапорщика походило на череп с впалыми щеками. Под глазами, казавшимися выпученными на фоне исхудавшего лица, появились суровые синяки.

Отросшие его волосы повисли на лбу грязными сосульками.

У меня было несколько мгновений, чтобы рассмотреть отца Клима. И все это время, я не мог понять, что с ним не так. Человеческий образ его казался мне каким-то неестественным. Каким-то не таким.

Спустя пару секунд, я понял, в чем было дело. Левая рука прапорщика висела в несколько неестественном положении. Даже в расслабленном состоянии слишком сильно топорщился локоть, а кисть, казалось, излишне вывернута к телу.

— Сукины дети, — протянул тихо Стас, — они его что, не кормили совсем?

— В прошлый раз пленные выглядели лучше, — констатировал Мартынов бесстрастно.

Тем не менее, к моему удивлению, взгляд прапорщика не стал потерянным. Не стал загнанным, каким становится у людей, если с ними обходятся, словно с животными.

Глаза Вавилова оставались живыми и внимательными. А еще были счастливыми. Он был счастлив видеть своих, советских людей. Явно радовался нашим лицам. Мне даже показалось, что он подавил в себе улыбку, стараясь не показывать лишних чувств.

«Пусть, тело его они и истязали, — подумалось мне, — но душу прапорщика ранить не смогли».

В один миг я проникся глубоким уважением к человеку, попавшему в плен в неравной схватке, и выдержавшему его, не дав сломить свою волю. Несмотря ни на что.

— Ваш человек жив, — сказал полноватый мужчина в очках, — вам не о чем беспокоиться. Теперь, может, перейдем к подарку?

Майор Филипенко не ответил. Только наградил переводчика очень холодным взглядом.

Не дожидаясь ответа, Юсуфза бросил пару слов своему сыну Аллах-Даду. Тот отвязал от пояса длинный прямой кинжал в украшенных красивым тиснением кожаных ножнах.

Аллах-Дад передал оружие отцу искусно сделанной рукоятью вперед. Юсуфза принял и тут же протянул его майору Филипенко.

Я слышал о таких кинжалах, которые носили с собой некоторые душманы. К слову, похожим оружием дрался со мной Мухтаар.

Еще из прошлой моей жизни я четко помнил, что духи редко носили с собой такое оружие. Редко, потому что боялись его потерять или утратить в бою. Что ни говори, а советские солдаты любили подобные ножи. По правде сказать, они любили любые афганские ножи, потому что их легко было достать. Но такие в особенности.

У пленных душманов подобное оружие измывалось сразу же. У афганцев тоже, ведь сегодня он простой крестьянин, а завтра может резать этим самым кинжалом какого-нибудь советского бойца.

К тому же некоторые советские офицеры «грешили» традицией выпендриваться такими подарками перед вышестоящим начальством, преподнося трофейные кинжалы подполковникам, полковникам и прочим генералам в качестве сувенира.

Короче, охотились за душманским холодным оружием как надо.

Это сейчас Юсуфза и его люди щеголяют своими диковинными кинжалами и ножами, открыто демонстрируя их шурави. Пройдет еще два-три года, и духи станут просто прятать их по домам, или в тайниках, боясь, что дорогой нож, передававшийся много лет из поколения в поколение, попадет в руки к шурави.

Кроме того, был еще один занятный «обычай», связанный с этими кинжалами.

В своей прошлой жизни мне доводилось сходиться в рукопашной с духами, пытавшимися зарубить меня кинжалом. Именно что «зарубить», а не заколоть. К слову, на берегу Пянджа зарубить меня хотел и Мухтаар.

Как я потом узнал, дело было в том, что колоть кинжалом, очевидно, предназначенным именно для этого, считалось «западло» у некоторых народов Афганистана. Ведь каждый дурак сможет заколоть врага такой злой штукой. А вот зарубить… Зарубить, это уже настоящая доблесть.

Я когда-то немножко размышлял на этот счет. И пришел к выводам, что такой обычай, на самом деле был сугубо практичным. Колотые раны тяжело лечить. Особенно в условиях почти что каменного века, в которых жили большинство афганских племен.

Люди, получившие колотое ранение длинным клинком кинжала просто чаще умирали. А вот рубленые раны давали человеку шанс выкарабкаться. Со временем гуманистические причины «трансформировались» в сознании людей в «воинские». Якобы в том, что бы заколоть врага — нет чести. Вот какие интересные «фортели» проделывает иной раз человеческий ум.

Филипенко холодно уставился на кинжал. Нахмурился.

— Думаю, мы не сможем принять такой подарок. Более того, нам нечего подарить вам взамен, — сказал майор.

— В этом нет ничего страшного, — поклонился полный мужчина в очках, — Захид-Хан предлагает вам его исключительно по доброй воле. Подарок ни к чему вас не обязывает.

Лицо майора сделалось суровым, словно бы высеченным из камня. Он гневно вдохнул воздух, поджав губы. Медленно выдохнул.

— Передайте Захид-Хану, что мы не принимаем его подарок. Если бы он хотел показать свою добрую волю, ему стоило лучше обращаться с пленным, — потом он обратился к Вавилову, — товарищ старший прапорщик, как вы себя чувствуете?

— Кхм… — Прочистил горло Вавилов, стараясь удержать эмоции, потом глянул на майора блестящими глазами, — кушать немного хочется. А так ничего. Жить можно.

— Что у вас с рукой?

— Сломал… — Хрипловато сказал он и поморщился, видимо, от боли. Потом, замявшись, добавил: — сломал в бою, когда попал в плен. Рука начала срастаться, но, кажется, неправильно.

Филипенко поджал губы и покивал.

— Ничего. Подлатаем вас, — затем он обратился к переводчику: — мы желаем поскорее завершить обмен пленными.

Переводчик слегка поклонился. Передал эти слова Юсуфзе.

Взгляд Захид-Хана стал злым и холодным. Он сунул кинжал-подарок себе за кушак, стиснул его рукоять до белых костяшек.

Все бойцы-пограничники напряглись.

Я внимательно следил за каждым действием душманов, стаявших перед нами. Бегал взглядом по их рукам, чутко оценивая, готовы ли они, в следующий момент, схватиться за оружие.

Захид-Хан, наконец, кивнул. Один из духов аккуратно подтолкнул старшего прапорщика Вавилова к нам. Вавилов обернулся. Одарил его в ответ злым взглядом.

В этот самый момент незнакомый мне лейтенант щелкнул наручниками на запястьях Мухтаара и подтолкнул его к душманам.

Тот, словно заблудившийся телок, медленно потопал к своим. Юсуфза очень сурово посмотрел на сына. Что-то бросил ему, и того увели куда-то за спины боевикам.

Старший прапорщик, тем временем, приблизился. Стал напротив майора Филипенко. Пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом Вавилов внезапно обнял офицера. Удивленный майор неловко растопырил руки, но все же ответил на объятье и похлопал прапорщика по спине.

— Господи… Неужели я… — Глаза Вавилова заблестели пуще прежнего, и он недоговорил. Вместо этого шмыгнул носом, потом принялся обнимать остальных погранцов, не разбирая звания и чина. Внезапно кинулся ко мне и тоже обнял.

— Молодой, — кривясь от боли в плохо срастающейся руке, отстранился он, держа меня за плечи, — молодой, как мой сынишка. Одного, считай, с ним возраста!

— Я знаю вашего сына, товарищ прапорщик, — улыбнулся я, — мы вместе на заставе служим.

— Знаешь?! Ты знаешь его?! — Глаза Вавилова расширились. Скупая слеза побежала по грязной щеке, и тот поспешил ее утереть, — как он там? Как ему служится?!

— Он вас ждет, товарищ прапорщик, — сказал я с улыбкой. — Ждет, когда вы вернетесь домой.

***

Внутри десятиместной армейской палатки советского производства, было довольно тепло. В ее центре стояла железная труба, разогретая до рубинового цвета горением солярки внутри.

Интересное инженерное решение душманы позаимствовали у русских. И оно, к слову, оказалось крайне удачным.

Кустарная печь, представлявшая из себя трубу с заваренным дном и отверстием для циркуляции воздуха сбоку, могла работать до пяти суток лишь на четырех-пяти литрах солярки. Она освещала и обогревала полевое жилище. Одна была беда — высокая пожароопасность.

Да только и советские солдаты, и душманские моджахеддин, предпочитали простоту и эффективность собственной безопасности.

— Что еще ты им сказал? — Спросил Юсуфза, оторвав взгляд от раскаленного метала трубы.

Мухтаар, вздохнул. Сидя на коврах, подушках и скатах, что разбросали на некотором расстоянии от печи, стоявшей в центре палатки, сын Юсуфзы приосанился. Он не хотел выглядеть недостойным в глазах отца.

— Они будто бы знали все и без меня, отец, — начал Мухтаар, — особенно тот шурави, что победил меня на берегу реки.

— Так, что ты им рассказал?

Мухтаар поджал губы. Решился:

— Почти все. Они знали, что спрашивать. Молчать было бессмысленно.

— Ты рассказал им про девчонку и ее отца?

Мухтаар засопел.

— Нет. Про это они ничего не спрашивали.

Юсуфза выпрямился, стал развязывать кушак на талии. Сказал:

— Очень хорошо. Хотя бы один козырь у нас еще есть.

— Отец, я хочу тебе кое-что сказать, — снова решился Мухтаар.

— Я тебя слушаю.

— Я думаю, мы должны уйти из этих мест. Думаю, нам нельзя нападать на заставу.

Юсуфза глянул на своего сына из-под полуприкрытых век. Взгляд Захид-Хана показался Мухтаару надменным.

— Почему же ты так считаешь? — Спросил Юсуфза, изобразив живой интерес.

— Понимаю, раньше у нас был повод мстить шурави с заставы, — начал Мухтаар, торопливо, — у них были Аллах-Дад и Аббас. Но теперь они снова на своей земле. Тогда зачем нам идти в самоубийственный набег на Шамабад? Мы можем уйти на Пакистанскую границу. Можем набраться новых сил, чтобы продолжить джихад во всеоружии. А что сейчас? Сейчас мы просто пойдем через Пяндж и все там погибнем. Вот что я думаю. И все ради чего? Ради какого-то неверного чужака из Америки?

Юсуфза вздохнул.

— Я понимаю твои опасения, Мухтаар. Но скажи мне, где мы возьмем еду и фураж, чтобы выдержать такой поход? Кто нам их даст?

— Американец, — решительно сказал Мухтаар, — обманем его! Сделаем вид, что готовы напасть, а сами уйдем! Да, мы привыкли к деньгам, оружию и припасам, что он и его Пакистанский друг дают нам! Но теперь мы ему должны за это! И он хочет, чтобы мы все погибли за его подачки!

Захид-Хан молчал. Потом хитровато хмыкнул. Улыбнулся сыну. Только он хотел что-то сказать ему, как снаружи, из дождя и ветра, что трепали брезентовые стены палатки, пришли четверо.

Это были остальные сыновья Юсуфзы. Они собрались сегодня вместе, чтобы поучаствовать в обмене пленными.

Первым заговорил Аллах-Дад:

— Разреши войти, отец.

— И чего же хотят мои славные сыновья? — Кисловато и даже несколько понуро спросил Юсуфза.

— Мы хотим взглянуть в глаза нашему предательскому брату, — дерзко бросил Имран, второй по старшинству, после Аллах-Дада.

Имран был крепким и невысоким мужчиной с широкими торсом и конечностями. Нравом и телом он пошел в свою покойную мать. Был таким же резким на язык и нетерпеливым по характеру.

— Ответь, Мухтаар, — показал щербатый рот Имран, — ты ведь сам отдался в руки шурави, ведь так? Аллах подтвердит, ты мог биться до смерти! Но сдался, как предательский пес!

— Да, — зло прошипел Наби, третий сын Юсуфзы.

Высокий и тонкокостный, он отличался особенной надменностью. Все потому, что хоть род Захид-Хана был очень знатным и восходил к местной аристократии, мать Наби была лишь простолюдинкой. Красивой девушкой, которая когда-то приглянулась Юсуфзе.

Потому с младых ногтей остальные братья относились к Наби с некоторым пренебрежением. Это заставило третьего сына Юсуфзы стать заносчивым и высокомерным, постоянно отстаивая перед ними свое право быть сыном Захид-Хана.

— Любой из нас, окажись на его месте, сражался бы до последней капли крови, — Продолжил Наби.

Мухтаар спрятал взгляд от братьев, застывших у входа палатки. Он почувствовал, что устыдился их слов, и оттого не может смотреть в глаза ни Имрану, ни Наби.

— А часто ли вы сами бывали в бою с советскими пограничниками? — Процедил холодно Аллах-Дад, — а? Скажите-ка мне, дорогие братья.

— Я убивал шурави везде! От Тахара до Фарьяба! — Похвалился Имран.

— Не хвались попусту, — покривился Аллах-Дад, — мы оба знаем, что ты привык держаться подальше от врага, и уж точно ни разу не сходился с шурави на длину ножа.

Имран выпучил глаза на Аллах-Дада, оскалил щербатый рот. Хотел что-то сказать, но старший сын Юсуфзы его перебил:

— А я сходился, — сказал Аллах-Дад, — враг стоял передо мной, прямо как ты сейчас. И Мухтаар сходился. Даже Аббас сходился.

С этими словами Аллах-Дад указал на младшего из всех братьев — шестнадцатилетнего Аббаса.

— Да, сходился и проиграл, — просипел Имран, — в этом немного повода для гордости.

— Тихо! — Громогласно остановил перебранку Юсуфза.

Все четверо братьев разом глянули на своего отца.

— Зачем вы пришли? — Спросил он. — Если только поругать вашего брата, то уходите. У меня самого с ним серьезный разговор.

— Среди людей ходят дурные слухи, — проговорил Наби, — мы бы хотели убедиться, что они… Что эти слухи лживы, отец.

— Или что правдивы, — возразил Аллах-Дад.

Юсуфза вздохнул.

— Присаживайтесь, сыновья мои, — повременив несколько мгновений, сказал Юсуфза, — я отвечу на ваши вопросы.

Братья переглянулись. Прошли вглубь палатки и устроились на коврах и подушках вокруг раскаленной «печи».

— О каких слухах вы говорите? — Начал разговор Юсуфза, видя, что никто не решается заговорить первым.

Взгляд Имрана быстро забегал от Аллах-Дада к Наби, после второй сын Юсуфзы сказал:

— Люди говорят, что ты отец, растерял свою решительность. Растерял свой праведный гнев и больше не можешь вести джихад против неверных.

Юсуфза нахмурился. Видя это, Имран быстро добавил:

— При всем уважении к тебе, отец.

— Кто так говорит? — Медленно спросил Юсуфза.

— Много кто, отец, — подхватил Наби. — Говорят, ты тянешь с нападением. Что у твоей руки больше нет той твердости, что была в ней прежде.

— Вот как… — Мрачно буркнул Юсуфза.

— А я слышал другое, — возразил Аллах-Дад, — слышал, что моджахеддин считают — мы слишком зависим от чужой помощи. Что ты, отец, стал слишком несамостоятельным лидером. Что ты обязан американцу, и потому идешь в бессмысленный набег, в котором не будет ни доблести, ни добычи. Только смерть.

— Добычи не будет, если глупец-неверный перестанет давать нам свои деньги! — Взорвался Имран, — мы должны выдоить из него столько, сколько сможем! И если для этого нужно убить десяток другой шурави, мы обязаны это сделать!

— Мы не выйдем живыми из этого боя, — мрачно покачал головой Аллах-Дад, — вы знаете, братья, что я никогда не приветствовал бессмысленных жертв.

— Ты всегда был трусом, — приподнял подбородок Наби.

— Попридержи язык, — мрачно сказал ему Аллах-Дад. — Иначе я укорочу его тебе прямо здесь.

Наби ограничился надменной ухмылкой, но за нож хвататься не стал.

— Разве ты не видишь? — Продолжал Аллах-Дад, — Моджахеддин считают, что мы стали пешками чужеземцев. Этому нужно положить конец. Показать всем, что гордость и вера нам важнее, чем грязные деньги неверных!

— Ты всегда был глуп, Аллах-Дад, — гневно засопел Имран, — отказаться от денег? Сохранить гордость? Нужно взять все, что мы можем взять! Что не можем — отобрать силой! Чужеземцы слишком самонадеянны! Они считают, что держат нас на коротком поводке! Но придет день, и мы обратим оружие уже против самих американцев! Причем их же оружие!

— Да только ты до этого дня можешь не дожить, — стиснул зубы Аллах-Дад.

— Молчать! — Громогласно приказал Юсуфза, терпеливо слушавший споры своих сыновей.

Потом он вздохнул, успокаивая нервы. Поудобнее уселся на ковре.

— Сегодня идет одиннадцатое мая, — начал он, — до момента, когда мы должны напасть на русских, остается всего два дня. Однако они разоблачили мои планы.

С этими словами Аллах-Дад посмотрел на притихшего Мухтаара. Продолжил:

— Завтра утром мы уходим дальше в горы. Хватит с нас бессмысленных смертей. Хватит лить кровь наших братьев попусту.

— Что? Но отец! — Изумился Имран.

— Ты не понимаешь, что ты делаешь, — прошипел Наби. — Ты обещал Стоуну и Абади, что…

— Молчать… Мое слово тут — закон, — сказал Юсуфза угрожающие, — если кто-то считает иначе…

Захид-Хан потянулся за своим оружием и взял кривой нож в черных лаковых ножнах, что носил обычно за кушаком.

— … Может его оспорить прямо сейчас. Но знайте, мои возлюбленные сыновья, что я не стану щадить того, кто дерзнет усомниться в моей правоте.

Имран глубоко дышал, стараясь удержать свои чувства в руках. Наби колко сузил глаза, не сводя взгляда с отца.

— Это мудрый поступок, отец, — сказал Аллах-Дад. — Пусть чужаки подавятся своими деньгами. Пусть американец сам идет убивать пограничников шурави.

Захид-Хан обратил к Аллах-Даду бесстрастное лицо. Наградил сына холодным взглядом.

— Выйти всем, — сказал он. — Я должен отдохнуть перед завтрашним переходом.

Снаружи бушевало. Пряча лица от непогоды, сыновья Захид-Хана покинули большую отцовскую палатку. Отправились к своим.

— Он выжил из ума, — перекрикивая ветер и дождь, сказал Наби, догнав Имрана, — он сам не понимает, отчего отказывается!

— Без достаточного числа припасов мы все умрем в горах, — угрюмо сказал Имран. — Люди уйдут от нас, а старые враги станут искать. Ты был прав. Отец стал слишком стар и нерешителен. Он боится. И его страх будет стоить нам и денег, и жизней.

— Шамабад должен гореть? — Спросил Наби, украдкой оборачиваясь и провожая взглядом остальных своих братьев.

— Должен, — согласился Имран, замерев у входа в свою палатку, — Но чтобы это случилось, нам нужно показать им всем — время Захид-Хана Юсуфзы прошло.

Глава 6

— Ну как ты, Клим? Разговаривал с отцом? — Спросил я.

Клим утер чумазое после земляных работ лицо. Вздохнул, наблюдая за тем, как бойцы выбираются из, недавно вырытого ими капонира для БТР-70, что должен был остаться на Шамабаде на следующие несколько дней.

Это была та самая машина, что присутствовала у моста, в момент обмена пленными. Вместе с ней на Шамабаде осталось и стрелковое отделение под командованием белобрысого старшего сержанта с очень хищным, тонкокостным лицом и узковатыми глазами.

После того как Мухтаар побывал в руках особого отдела, начальство окончательно убедилось в том, что на нашу заставу может осуществиться нападение.

И хотя, душманам и самим стало ясно, что всякий эффект неожиданности их план по вторжению потерял, наши все равно решили лишний раз перестраховаться. Потому Тарану поступил приказ, что приданное подразделение стрелков на БТР на время поступает под его командование.

Соседние заставы также были предупреждены о возможном нападении, потому им приказали принять соответствующие меры. А в случае чего — немедленно выдвинуться на помощь Шамабаду.

Хотя, по правде сказать, мало кто верил в то, что какое-то нападение действительно случится. Банда Юсуфзы оказалась в слишком уж невыгодных условиях для таких решительных действий.

Тем не менее риск все же был. Лично я считал, что вторжение все еще может состояться, но, скорее всего, в другой день и в другой час.

— Видел, — едва заметно улыбнулся Клим, — я счастлив, что он жив.

Внезапно двигатели БТР завелись. Выхлопные трубы машины, тяжелыми бронированными валами, растущие по обе стороны кормы, выбросили облачка выхлопных газов.

Большие колеса стали медленно вращаться, заставляя мощную машину сдать назад.

Сержант с хищным лицом, звали которого, вроде бы Вовкой, жестами стал показывать мехводу, насколько нужно продвинуться назад, чтобы БТР мог въехать в новый танковый окоп.

Вырыли его, к слову, на господствующей позиции, над самым укрепом. Там БТР предполагалось замаскировать. В случае нападения, его крупнокалиберный пулемет должен был сослужить заставе хорошую службу.

— Но я!.. — Решил было перекричать двигатель БТРа Клим, но замолчал. Отвернулся.

— Боишься за Амину?! — Спросил я, тоже перекрикивая гул мотора.

— Ее не поменяли!.. Я не могу понять, почему!

Он хотел сказать еще что-то, но передумав, махнул рукой. Пошел к заехавшему на свое место бронетранспортеру.

Клим очень ждал, что девушку привезут на заставу вместе с его отцом. Однако этого так и не произошло.

К слову, старшего прапорщика Вавилова продержали на Шамабаде совсем недолго. Ему дали увидеться с сыном, а поворенок Гия попытался накормить побывавшего в плену человека нажористыми макаронами с тушенкой и копченой колбасой.

Мне даже пришлось отругать его за это.

— Саша, генацвале, — удивился тога Гия, — да откуда, дорогой, я знать могу, что голодающих плотно кормить нельзя?! Что им от такого плохо будет! Тут, на товарища старшего прапорщика посмотришь, первым делом накормить его хочется!

Конечно, прапорщика покормили, однако более приемлемой для слабого организма пищей — легкой похлебкой без специй. А после увезли в отряд, где ему окажут первую медицинскую помощь и переправят в госпиталь.

Когда БТР тяжело вкатился в капонир, над землей осталась его крыша и бронированная башенка пулемета. Старший сержант приказал своему отделению уложить вокруг брони машины мешки, а сам бронетранспортер накрыть маскировочной сеткой.

Мы со Стасом, Климом и Синицыным тоже принялись им в этом помогать.

— Я думаю, зря они все это затеяли, — пробурчал Стас Алейников, когда мы с ним подошли к мешкам с песком, которые свалили вблизи окопа другие бойцы. Мешки надо было оттащить к окопу, в котором стоял БТР.

— Душманы не придут, — продолжал Стас, — кишка у них тонка! Только лишнюю работу нам подкинули.

Я взял двадцатипятикилограммовый мешок, взвалил его на плечо.

— Начальство так распорядилось, — сказал я. — Значит, считают, что риск есть. Жаловаться нет никакого смысла.

— Ну знаешь что? — Алейников тоже поднапрягся, взял мешок, прижав его к груди, — Уж что-что, а жаловаться я право имею! Ты меня такого удовольствия не лишишь!

— Жаловаться ему захотелось, — хмыкнул Синицын, — вон, Васю Уткина ранили, а он и то не жалуется! Лежит в госпитале да лечится молча.

— А может быть, если б был тут, и мешки эти сраные с нами таскал… — Сквозь зубы процедил Стас, скидывая мешок у борта БТР и размещая его получше, чтобы прикрыть броню, — так жаловался бы пуще меня!

— Васька никогда не жалуется, — я ухмыльнулся, укладывая свой мешок рядом со Стасовым. — Он в таких вещах удовольствия ну совсем не находит. Не то что ты.

— Так Васе хорошо! Его может быть, раньше домой теперь отпустят! — Ответил Стас, когда мы пошли за новыми мешками.

Стрелковое отделение старшего сержанта Вовы, тем временем, суетилось с другой стороны капонира. Кто-то из них выкидывал лишнюю землю, что осыпалась, когда большая машина заехала внутрь, другие разворачивали маскировочную сетку, чтобы укрыть ею БТР.

Я заметил, что командир отделения Вова, фамилии, которого, я не знал, очень странно на меня поглядывает. Взгляд его был холодным и каким-то неприязненным. Рассуждать о том, обидел ли я чем-то командира стрелков отделения резервной заставы, или же у него было просто плохое настроение, мне было совершенно недосуг.

— Вася, может быть, останется инвалидом на всю жизнь, — грустно добавил Синицын, — бог знает насколько у него ранение серьезное. Лучше мешки потаскать, чем как он.

— Семипалов, Малюга! — Крикнул прапорщик Черепанов, — я вас че сюда пригнал?! Кончаем перекуры! Вон мешки! Давай их к окопу!

Малюгу с Семипаловым он поймал аккурат в окопе укрепа. Видя его сердитое лицо, они явно расстроились. Потому лениво повылазили из окопа и отправились к нам на помощь.

Прапорщик пошел с ними и остался следить за нашей работой, и при этом демонстративно и даже немного нахально закурил сигарету, поглядывая на Малюгу с Семипаловым, которых застукал за куревом.

— Резче! Резче, говорю! До боевого расчета работы все надо закончить! — Подгонял он.

— Чего вы? Таскаете? — задал очень глупый вопрос Малюга, подходя к нам.

— Очевидно — таскаем, — без особого энтузиазма сказал Синицын и взвалил новый мешок себе на плечи. Пошел к БТРу.

— Вот скажи, Малюга, а ты, как думаешь? — Пристал к вновь прибывшему пограничнику Стас, — правильно ли я говорю, что вся эта возня в земле — пустая трата времени. Никакие душманы к нам завтра ночью не придут.

— Да мне почем знать? — Пожал плечами Малюга, выбирая себе мешок, — может, придут, а может и нет.

— А я тоже думаю — не придут, — сказал Семипалов и схватился за один из мешков, сдвинул его, потом примерился к другому так, будто выбирал себе, какой полегче.

— Ну вот! Хоть один здравомыслящий человек в нашем дружном коллективе! — Обрадовался Стас.

— Если Богдан такой же любитель пожаловаться, как и ты, это не говорит, что он, видите ли, здравомыслящий, — поморщился Малюга.

— А ты че?! — Стас даже удивился, — хочешь, чтобы душманы к нам все-таки пришли?

— А может быть, и хочу! — Малюга нахмурился, взял мешок и, в раскоряку, на согнутых локтях, потащил его к окопу.

— Тоже мне, чудак человек, — хмыкнул Стас. — Под пули ему лезть охота, что ли?

Я вздохнул. Взял новый мешок. Думалось мне кое-что сказать Стасу. Однако решил я, что нет никакого смысла переубеждать Алейникова. А ведь я знал, почему Малюга дал именно такой ответ.

Белорус Малюга за время пребывания в учебке и потом, на заставе, очень сдружился с Васей Уткиным. Были эти ребята очень друг на друга похожи.

Оба крупнотелые, высокие. Со спины их можно было даже принять за братьев. Да и норов у обоих был чем-то схож. Хотя, конечно, Вася гораздо спокойнее и уравновешение Малюги. Объединяло их другое — простота мыслей.

Оба они: и детдомовец Вася Уткин, и обычный деревенский парень Гена Малюга отличались по-детски простым, совершенно бесхитростным нравом. Оба были прямые как палка. Как говорят, «что в уме, то и на языке».

Потому и сдружились. Потому Малюга так сильно переживал за Васю Уткина.

Не раз, и не два я слышал от него такие вот слова:

— Жалко мне, Сашка, что ты там был, а не я. Что ты того бармалея застрелил, который Ваську ранил. Пусть, я тебе за это и благодарен, да только места себе не нахожу! Если уж буду в бою, бить стану этих сукиных сынов беспощадно!

Ну что ж. В этом я Гену понимал. В этом и мне Гена был близок, хотя таким крепким другом, как для Васи, он мне так и не стал.

— Вот я под пулями уже не раз бывал. И не два, — похвалился Алейников, — и что-то обратно под обстрелы мне совсем не хочется. По мне, так нету ничего лучше, чем в рабочей группе горячий шиповник из котелка потягивать да любоваться закатом на Границе!

— Хех… Романтик, блин, — хмыкнул Синицын, вернувшись от боевой машины и услышав «философские» размышления Стаса.

— Радуйся, Стас, — улыбнулся я, — что тебе пока что такого пережить не довелось.

— Какого, такого? — Удивился Алейников.

Я очень пристально глянул на Стаса, да так, что Алейников даже удивился, округлив глаза. Улыбочку, как ветром сдуло с его губ.

— Ты чего это, Сашка? — Приоткрыв рот, пробормотал он.

— Такого, когда близкий человек в беду попал, а ты сделать ничего можешь. Тогда душа свербит так, что места себе не находишь. Вот и Малюга не находит.

— Саша, — посерьезнел Стасик, — ты ж знаешь, что я за каждого из наших душманам буду грызть глотки до последнего, если придется.

— Знаю, — сказал я, — будешь. А если случиться так, что окажешься ты бессилен по каким-то причинам? Если не сможешь прямо тут, прямо сейчас, обидчику «горло перегрызть». Что тогда?

Глаза Стаса сделались грустными и задумчивыми. Он отвел взгляд.

— А тогда ты будешь, как Малюга, — сказал я. — Тогда ты его точно поймешь. И тех, кто под пули идут, тоже поймешь.

Парни, что стояли у кучи мешков, притихли, слушая мои слова. Все они погрустнели и задумались о чем-то своем. И, показалось мне, что Клим Вавилов погрустнел сильнее всех остальных.

— Так, бойцы, чего застыли?! — Заметил нашу заминку Черепанов, — давайте, за работу! У мешков от вашей лени ноги не поотрастают!

***

Когда далеко в ущелье зазвучвла стрельба, Юсуфза остановил караван.

Лошади его верховых, что шли в голове колонны, заволновались. Имран придержал своего большого вороного жеребца, когда тот стал непокорно топтаться на месте.

— Что это было? — Удивленно спросил второй сын Юсуфзы, стараясь напрячь слух сквозь громкий храп и ржание многочисленных лошадей и крики обеспокоенных мулов и ишаков.

— Нападение, — мрачно проговорил Мухтаар, ехавший по правую руку от отца. — Там идет стрелковый бой!

Юсуфза нахмурился. Он быстро понял, что к чему.

Когда закончился утренний намаз, его лагерь снялся с места, и колонна людей, лошадей и вьючных животных двинулась в путь, Юсуфза послал вперед себя конный разъезд с Аллах-Дадом во главе.

Второй отряд, который возглавил Наби, отделился от каравана, когда они вошли в скалистое ущелье.

Меры предосторожности были необходимы. Что ни говори, а подразделения сводных отрядов советских пограничников все еще могли охотиться за моджахеддин Захид-Хана. Это не говоря о других бандах, что тоже захотят позариться на добро, которое Юсуфза вез с собой.

— Они напали на конный разъезд! — Крикнул разгорячившийся Имран, повторяя мысли Захид-Хана.

Стрельба нарастала. Захид-Хан обернулся, глянул на своих сыновей, оставшихся при нем.

Имран ехал рядом с ним. Мухтаар и Аббас чуть позади.

— Мы не видели тут шурави, — проговорил задумавшийся Мухтаар, — ни вертолетов, ни самолетов, ни колонн. Ничего такого. Маленький отряд русских не зашел бы так далеко!

Юсуфза нахмурился. Глянул теперь на длинную колонну своих людей. Конные и пешие войны, слуги, что вели ишаков и верблюдов — все волновались, кричали. Кто-то схватился за оружие. Другие вопрошали, чтобы понять, что же происходит. Спрашивали у своего лидера, как им быть.

— Захид-Хан, — поправив очки, к нему обратился Фазир, ехавший на спокойном муле, — мы в ущелье! Нас могут взять врасплох!

— Я говорил тебе, отец, что без связи отправлять разъезд нельзя! — Крикнул Мухтаар, — ты же знал, что у нас в рациях не осталось заряженных батарей!

— Ты ничего не сделаешь, отец?! — Прокричал Юсуфзе Имран, — а что, если мои братья, твои сыновья умирают прямо там! Прямо сейчас!

Юсуфза встретился взглядом с Имраном. В глазах его сына бурлила настоящая ярость.

— Я был прав! Ты стал слишком слабым! — Заявил Имран, — если ты медлишь, я поеду сам!

— Стоять! — Зло крикнул ему Юсуфза, — стоять, Имран!

Имран сделал вид, что уже готов пришпорить коня, но остановил его, натянул поводья. Красивый жеребец своенравно заплясал под ним от этого.

— Готовь людей к обороне, — Юсуфза стянул с плеча автомат, — ждите гонца от меня. Как дождетесь — следуйте приказу.

С этими словами Юсуфза крикнул своим доверенным людям скакать за ним и пришпорил коня.

Отряд из пятнадцати человек, в котором был и Мухтаар, помчались по дну ущелья, усыпанному мелким битым камнем.

Они шли галопом несколько минут. Все это время впереди звучали выстрелы. Потом появились первые следы перестрелки.

На дне ущелья, среди камней, лежали убитая лошадь и несколько мертвых моджахеддин из отряда Аллах-Дада.

Юсуфза осмотрел их, не слезая с коня. Мухтаар же спрыгнул на ходу, подбежал к трупам и опустился рядом с ними.

— Застрелены! Их расстреляли в упор!

Захид-Хан нахмурил густые черные брови. Злым, внимательным взглядом повел по вершинам скал.

— Всем держать ухо востро, — сказал он, — враг может быть неподалеку.

— Что будем делать? — Поднялся Мухтаар.

— Малек! — Крикнул Юсуфза одному из своих.

Моджахед, ехавшей на небольшой белой в яблоках лошади подступил к нему с правого крупа.

— Езжай к колонне. Скажи, чтобы Имран выводил их из ущелья.

— Как прикажешь, — кивнул воин, — а ты, господин?

— Я найду моих сыновей. Ну! Скачи!

Малек снова поклонился, развернул беспокойную лошадь и пустился с места в карьер.

Отряд поехал дальше. Очень скоро наткнулись на Наби и троих его людей. К счастью, живых.

Те выглядели потрепанными. Один из моджахедов ощупывал окровавленное лицо. Его арафатка тоже пропиталась кровью.

— Отец! — Наби, пришпорил коня, и его люди последовали за ним.

Четверо всадников быстро приблизились.

— Спецназ шурави! Мы попали в засаду! — Крикнул он.

— Где твой брат? Ты его видел? — Грозно спросил Юсуфза.

— Они, и часть моих людей попали в окружение! Я помчался назад, чтобы предупредить!

— Где?!

— Дальше, на том конце ущелья! Но… — Наби помрачнел, — больше не стреляют. Кажется, бой кончился.

Не проронив ни слова Юсуфза бросился в галоп. Остальные помчались за ним вслед.

Там, где ущелье переходило в широкие тропы, что вели выше в горы, Юсуфза нашел остальных воинов из разъездов.

Больше десятка мертвых людей и коней лежали на широкой дороге, что тянулась по дну ущелья. Они просто валялись тут и там: кое-где сгрудившись в кучи, а кое-где по-одному, по два.

— Аллах, спаси и сохрани, — ошарашенно проговорил Наби. — Они все погибли!

— Где? Где ты видел шурави? — Судорожно перебирая удела, бросил ему Юсуфза.

— Всюду! Они появились из-за скал! Открыли огонь с возвышенностей!

— Шурави так по горам не ходят, — с сомнением сказал Мухтаар.

— Глупец! На нас могут напасть в любую секунду! — Закричал на него Наби.

Братья принялись браниться, пока молчавший и смотревший на тела погибших Захид-Хан не крикнул:

— Молчать!

Перебранка тут же прекратилась. Братья уставились на отца.

— Где Аллах-Дад?.. — Медленно проговорил Юсуфза.

— Вон! Вон его мертвый конь, отец! Его сразила пуля шурави! — Поторопился ответить Наби и указал на павшего могучего жеребца, под брюхом которого лежало мертвое тело.

— Всем быть начеку, — приказал Захид-Хан ледяным тоном и спешился.

— Отец! — Крикнул Мухтаар и тоже слез с коня.

Юсуфза медленно пошел к мертвым телам, чтобы отыскать среди них Аллах-Дада. «Если мой сын пал, — думал он, — я должен забрать его, чтобы похоронить, как праведного моджахеда».

Переступая кучно лежащие трупы людей, он повел по всем погибшим взглядом.

— Отец! Здесь что-то не так! — Догнал его Мухтаар, — Шурави так по горам не ходят! Они не знают этих мест!

— Возвращайся к остальным, Мухтаар, — хрипловато бросил ему Юсуфза.

— Но отец!

— Я сказал, — обернувшись, зло крикнул ему Захид-Хан, — возвращайся! Кто бы не был повинен в смерти моего сына, он за это ответит!

И потом добавил едва слышно:

— Но сейчас я должен позаботиться о тех, кто отдал души Аллаху.

Мухтаар застыл на месте в нерешительности. Захид-Хан подошел к коню Аллах-Дада. Опустился у человеческого тела, лежавшего под ним.

— Аллах-Дад… Мой первенец… — протянул Юсуфза.

— Отец?.. — Мухтаар прошел за отцом, ослушавшись его приказа. Встал за его плечом.

— Мой первенец… — Захид-Хан поднял полный боли и скорби взгляд на Мухтаара. — Мой наследник… Да примет твою душу Аллах…

Мухтаар видел могучее тело Аллах-Дада лежавшее на животе. На его одежде на спине красовались несколько грязно-красных отметин от кровоточивших ран. Казалось, кто-то выпустил в спину Аллах-Дада целую очередь.

— Мой сын… Мой наследник, — хрипло повторил Захид-Хан и потянулся к нему.

Аккуратно даже нежно взял за плечо погрубевшей рукой. Забормотав молитву полушепотом, он попытался перевернуть погибшего сына на спину, чтобы посмотреть ему в лицо.

Когда ухо Мухтаара уловило знакомый хлопок капсюля-воспламенителя гранаты, было уже поздно.

Захид-Хан не успел ничего сказать.

Как только мертвый Аллах-Дад оказался лицом к солнцу, Мухтаар увидел связку гранат у него на груди.

— Отец! — Только и смог крикнуть он, протягивая Захид-Хану руку.

Спустя мгновение эхо взрыва прокатилось по всему ущелью.

***

— Саш?

— М-м-м?

Клим подошел ко мне после ужина. Сегодня меня ждал ночной наряд, а потому нужно было еще кое-что сделать в питомнике.

По пути туда меня Вавилов и перехватил.

На заставе работала светомаскировка. Фонари, которыми обычно освещали двор, выключили. Сумерки все загустевали, медленно сменяясь привычной пограничной теменью.

— Да я тут… Сказать кое-что тебе хотел, — замялся Клим.

Вавилов выглядел каким-то обеспокоенным. Даже нервным. Он мялся на месте, вздыхал. Движения его были суетливыми и дергаными.

— Что? — Глянул я на него вопросительно.

Клим в очередной раз вздохнул.

— Я уже несколько дней сам не свой хожу. Не знаю, что мне делать. Думал, что если не замечать, само собой, пройдет. А вот не проходит.

— Говори уже яснее, чего тебе не так? — Я сложил руки на груди.

— Короче, я помню, что ты сегодня сказал. Ну, когда мы мешками капонир укрепляли. Сказал о том, что душа бывает не на месте, если хочешь близкому человеку помочь, а не можешь, — Клим опустил глаза. Добавил: — Или не если знаешь, не поздно ли оказывать ему помощь.

— Клим, — сказал я требовательно, слыша, как Вавилов ходит вокруг да около.

— Короче… Короче, это про Амину. Ее же так и не поменяли.

— И не поменяют. Я догадывался об этом, — кивнул я.

— В смысле, догадывался? — Округлил глаза Вавилов.

— Вот встретишь капитана Шарипова, у него расспроси, если получится. Может, и поделится секретной информацией. А сейчас скажи наконец толком: что тебя беспокоит?

— Короче, — решился Клим, — мне душманы сказали, если все сделаю, как они требуют, она будет жить. А иначе — ее обещали убить.

Я молчал, ожидая, пока Вавилов закончит.

— А вдруг, — он поднял на меня взгляд, — а вдруг действительно они нападут? Вдруг ждут от меня того, что я… Подожгу заставу? От особого отдела поэтому поводу небыло ни слова. А вдруг капитан Шарипов в этом направлении вообще не работал? Вдруг…

Клим осекся. Лицо его, выделяющееся светловатой кожей в темноте, внезапно сделалось очень мрачным.

— Вдруг я буду сидеть в укрепе и ждать атаку бандитов, — хрипловатым, каким-то низким голосом заговорил Вавилов, — а Амину, в этот момент, где-то там будут убивать?

— Это ведь не все. Так? — повременив пару мгновений, спросил я, — ты ведь поделился этим не просто так. У тебя ведь есть повод мне все это рассказывать. Так?

— Да, — Клим кивнул. — Тебе я могу доверять. Даже… Хочу доверять. Если бы не ты… Отца бы не на кого было бы обменять…

Он осекся. Сглотнул. Потом начал уже решительнее:

— Короче. Тогда, на берегу, Мухтаар рассказал мне, где именно я смогу найти Амину, когда сделаю то, что они от меня требовали.

Глава 7

— Почему не доложил раньше, рядовой Вавилов? — Спросил Таран холодно, — Почему утаил эти сведения?

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — пролепетал Вавилов, опустив голову, словно провинившийся школьник.

В канцелярии нас было лишь трое. Таран, сверливший Клима взглядом, словно стараясь прожечь в его лице дырку, сидел за столом. Мы с Климом стояли перед ним, посреди комнаты.

Когда мы говорили с Вавиловым во дворе заставы, он рассказал мне, что очень жалеет о своем поступке. Жалеет, что не сообщил ни Тарану, ни особистам о том, что ему известно, где должны были держать Амину.

Сначала, когда после поимки Мухтаара, вскрылось, что бандиты собираются напасть на Шамабад, Климу показалось, что теперь то, что он знал, стало несущественным. Что он не в силах никак помочь девушке, ведь и сам сознался офицерам, что его хотели подтолкнуть к диверсии. А позже, когда многие заговорили, что никакого налета на заставу не будет, он убедил себя, что даже расскажи он все кому-то из офицеров, это уже ничего не изменит.

Чем больше носил Клим эти мысли в голове, тем сильнее его съедали сомнения.

Когда же он не выдержал, то решил признаться мне. А потом попросил, чтобы я помог ему всю эту информацию как-то представить Тарану. Один к начальнику заставы он идти боялся. Конечно, я согласился.

Почему не доложили раньше? — Оперев голову о руки и спрятав половину лица за сомкнутыми пальцами, повторил начзаставы.

— Испугался, — выдохнул Клим. — Сначала решил, что уже нет никакой ценности в этих сведениях. Раз уж я во всем и так признался, то не придется мне… заставу поджигать. А потом вдруг подумал: а вдруг душманы думают, что я не признавался? Вдруг считают, что я им все еще должен? И… вдруг все же придут напасть на заставу? Что тогда будет с Аминой?

Внимательный взгляд Тарана на мгновение скакнул с Вавилова на меня. В глазах начальника заставы читалась мрачная раздражительность.

— Испугался он, — вздохнул Таран и откинулся на спинку стула. — Испугался, значит…

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант, — сказал я.

— Разрешаю. Что такое, Саша?

— Капитан Шарипов обмолвился со мной как-то, что девушка не так проста. Что она важный человек. И сейчас судьба ее висит на волоске.

Таран снова заглянул мне в глаза. Мелко покивал и сказал:

— Это правда.

Начзаставы поднялся со своего места, заложив руки за спину, пошел к окошку, откуда открывался вид на Пяндж и сопредельную сторону.

— Капитан Шарипов делится кое-какой информацией не только с тобой, Саша. Причем зачастую информация эта не предназначается ни для моих, не, тем более, для твоих ушей.

Клим как-то опасливо посмотрел на меня. Я не ответил ему своим взглядом. Он был прикован к Тарану.

Обратившись лицом к пейзажу за окном, Таран продолжил:

— Амина Искандарова, является дочерью Рустама Искандарова — сотрудника КГБ, направленного в Кабул еще в середине шестидесятых.

Я хмыкнул, понимая, что мои догадки относительно девчонки оказались верными.

— Он был послан в Афганистан под видом советского строителя. Однако его настоящей задачи я не знаю. Знаю только, что, уже проживая там, он женился на местной девушке. Гражданке Афганистана по имени Фатима Амали. О ней мало что известно, кроме того, что она состояла в Народно-Демократической партии Афганистана и… погибла в семьдесят третьем году.

Быстро сложив в уме два и два, я спросил:

— Правильно ли я понимаю, что Амина находится здесь, на Границе, не просто так?

— Правильно, — кивнул Таран.

— Значит, и ее отец здесь?

— Я не должен был рассказывать вам подобного, но, думаю, и так несложно понять, что да. Он тоже здесь, — покивал начзаставы. — И не просто здесь, а в лапах Юсуфзы.

— Особый отдел с разведкой планировали какую-то «операцию». Связана ли она именно с Рустамом Искандаровым и его дочерью?

— А вот этого, Саша, — сказал мне Таран, вздохнув, — даже я не знаю.

— И все же, есть вероятность, что девочка остается в опасности, — сказал я.

— Остается, — покивал Таран и обратился к Климу: — и раз уж ты, Вавилов, в курсе, где она может оказаться в ночь нападения…

— Мы не можем не воспользоваться такой возможностью, и не проверить, — ухмыльнулся я.

— Правильно мыслишь, Саша, — покивал начальник заставы. — И раз уж у нас на заставе лишнее стрелковое отделение, я могу выделить наряд для одного важного дела.

***

— Ну же, старик! Скажи, что ты видел?! — Имран схватил тощего старца за ворот простой льняной рубахи, потащил его в круг моджахеддин, собравшихся здесь.

Со смерти Захид-Хана Юсуфзы и двух его сыновей, Аллах-Дада и Мухтаара, прошло едва ли несколько часов.

Когда в ущелье прозвучал взрыв, Имран собрал людей и помчался туда, чтобы выяснить, что же произошло. Прошло не так много времени, прежде чем гонец вернулся к каравану.

— Юсуфза мертв! Юсуфзу убили шурави! — Провозгласил он.

Советских солдат не стали искать. Вместо этого моджахеддин забрали своих погибших и ушли из ущелья.

По дороге Наби заметил и приказал схватить старика-пастуха, что гнал своих овец по склону ущелья в низину, к пастбищам.

— Он видел шурави! — Вещали при этом Имран и Наби, — этот человек видел, как шурави напали на Аллах-Дада!

Чуть позже караван остановился у разрушенного древнего кишлака пастухов. Имран приказал разбить тут лагерь, чтобы решить, что же делать дальше.

Верные Захид-Хану люди волновались. Они спорили, требовали объяснений от выживших сыновей их главаря. Те выдали им «доказательство», которое во всеобщей суматохе должно было, по мнению Наби, убедить людей в вине шурави.

— Я привел вам того, кто сможет доказать, что это шурави напали на нас! Что это они убили моих возлюбленных отца и братьев! — Остервенело закричал Имран, а потом обратился к перепуганному старцу: — Говори, старик! Что ты видел?!

Худощавый мужчина, с костлявым и очень морщинистым лицом повел по вооруженным моджахедин полным ужаса взглядом.

— Господин… я… — Пролепетал он, но подошедший Наби его перебил.

— Как тебя зовут, старец? — спросил он, высокомерно приподняв подбородок.

Имран нетерпеливо посмотрел на брата.

— Я… Я… господин… — Заикаясь, стал блеять старый пастух.

— Да говори уже! Или у тебя на старости лет отсох язык?! — Крикнул Имран.

Душманы, окружившие их, заволновались еще сильнее.

— Это были шурави?! Как они смогли подобраться к нам так незаметно?!

— Это были грязные безбожники! Они напали, как мерзкие крысы!

— Шурави не знают этих мест! Они не могли подойти к нам близко!

— Месть! Отомстить! За Захид-Хана нужно отомстить! Аллах Велик!

— Слава Аллаху!

— Аллах Велик!

Моджахеддин превратились в бурное море. Кричали, вскидывали руки, сжимающие оружие. Потом раздались выстрелы в воздух.

Довольный тем, как все обернулось, Наби улыбнулся. Глянул на своего брата, что все еще не выпускал из рук ворота несчастного старика.

«Аллах Велик!» — Раздавался вокруг клич праведных воинов.

Окинув их взглядом, Наби уперся лишь в одно мрачное лицо. Это был Малек, близкий соратник Юсуфзы.

Он стоял в бушующей толпе, словно бы в одиночестве. Через мгновение беснующихся моджахеддин растолкали его люди — личная охрана Юсуфзы.

С суровым видом эти войны вошли в круг. Взглядами заставили остальных замолчать.

— Имран! — Крикнул Малек, — где тело Захид-Хана?! Его нужно похоронить как полагается!

— Разве ты не видишь, Малек, что тут происходит?! — Имран потряс за грудки старика. — Мы слушаем свидетеля! Этот человек видел шурави, напавших на разъезд Аллах-Дада! Ведь так, старик?!

Имран зло зыркнул на пожилого мужчину. Тот, будто бы опомнившись, быстро-быстро закивал.

— Что ты видел, старый человек? — Спросил Имран беззлобно.

Остальные воины затаили дыхание. Замолчали.

Наби заметил, что полнотелый переводчик Фазир протиснулся сквозь широкие плечи моджахеддин. Лицо его было скорбным и испуганным. Дрожащей рукой Фазир поправил маленькие очки.

— Я… Я… Видел, как… — Борясь с собственным языком, начал старик, — видел как…

— Говори немедленно! Что ты лопочешь…

— Брат, тише, — прервал Имрана терпеливый Наби и обратился к старику: — Пожалуйста, старец. Продолжай.

— Я видел, как шурави спустились с гор и напали на ваших людей! — Торопливо проговорил старый пастух. — Напали на них! Они их убивали! Стреляли им в спины!

— Как они выглядели? — Кивнул старику Малек.

Тот осекся.

— Ну… Ну… Как воины… С оружием…

— Это были шурави! — Перебил пастуха Наби, — он сказал, что это были шурави! Кто бы еще мог напасть на нас здесь, в этих местах?! Кто еще охотился за нами все эти месяцы?! Это сводные отряды безбожников! Они забрали жизни моих славных отца и брата!

— Да! Забрали! — Закричал Имран, вторя брату, — забрали и теперь за это поплатятся!

— Аллах Велик! — Закричал Наби.

«Аллах Велик!» — подхватили моджахеддин.

— Если вы пойдете на заставу русских, то все умрете, — продираясь голосом сквозь общий крик и улюлюканье, сказал Малек.

— Тебя и твоих людей тут никто не держит, — приосанился Наби, — вы свободны и можете идти куда хотите. Можете бежать. Но тем самым вы покажете, как верны были моему отцу на самом деле!

— Молчи, мальчишка! — Крикнул Малек, и шум голосов тут же прекратился. Моджахеды затихли.

— Молчи, мальчишка, — повторив эти слова, Малек пошел к Наби и Имрану, схватился за нож, что носил за солдатским ремнем советского производства, — ты ничего не знаешь. После смерти моего сына Малека, Захид-Хан Юсуфза стал самым важным человеком в моей жизни! А потому я требую его тело! Требую тела Аллах-Дада и Мухтаара! Отдай мне их, и я уйду!

— Ах ты зазнавшаяся вошь… — Протянул сквозь зубы Имран и выхватил кинжал из-за кушака, — ты забыл, где твое место!

— Тихо, брат. Тихо, — остановил его Наби. — Хватит на сегодня смертей. Довольно.

Имран сплюнул. Вернул кинжал в ножны.

— Уходи Малек, — покачал головой Наби. — Твоя верность нам больше не нужна. Завтра мы идем убивать шурави. Мстить за смерть моего отца. Если у тебя не хватает доблести остаться с нами — уноси свои ноги. Но тел членов моей семьи тебе не видать.

— Либо ты уйдешь, либо погубишь своих людей, — Сказал Имран угрожающе, — и умрешь сам!

Малек огляделся. Остальные моджахеддин, что стояли вокруг, стали напряженными, словно заряженные винтовочные бойки. Они внимательно следили за каждым движением, каждым жестом Малека и его людей. Ждали хоть одного повода, чтобы напасть и растерзать их.

Малек, с чуть более, чем десятью душами под командой, не мог ничего противопоставить моджахеддин, которых в банде было почти под две сотни.

Не проронив ни слова, Малек обернулся и пошел прочь. Его люди последовали за ним.

— Аллах Велик! — Воскликнул тут же Имран. — Завтра мы идем лить кровь неверных во имя Его!

«Аллах Велик!» — принялись кричать войны, повторяя за Имраном.

Наби проводил Малека взглядом. Потом глянул туда, где несколько минут назад стоял переводчик Фазир. Полного мужчины среди моджахеддин уже не было.

В небольшой палатке было темно и холодно. Амине бы хотелось обхватить свои плечи, чтобы хоть чуть-чуть согреться, однако она не могла. Руки ей связали веревкой, другой конец которой приладили к длинному железному пруту, забитому в землю.

Уже стемнело. Девушке хотелось пить. Она дрожала, наблюдая, как при каждом выдохе изо рта вырывается белое облачко пара.

Когда она услышала шаги снаружи, то не обратила на это внимания. Это мог быть ее сторож, а может быть какой-нибудь душман решил отойди по нужде.

Когда полный мужчина в маленьких очках заглянул внутрь палатки, ее это удивило.

На мгновение они замерли, встретившись взглядами.

Когда мужчина достал короткий нож из-за пояса, девушка вздрогнула. Принялась отползать к дальнему краю своей палатки.

— Тихо, Амина, — заговорил мужчина на пушту. — Я тебя не трону. Только разрежу путы.

— Что? — Удивилась она.

Ей даже сложно было понять: дело было в неожиданном намерении этого человека, или в том, как непривычно хрипло прозвучал ее голос. Она не говорила ни с кем уже несколько дней.

— Я хочу помочь тебе, — мужчина нагнулся и прошел глубже в палатку, присел рядом с Аминой. Принялся резать веревку.

— Вы, Фазир, да?

— Да.

— Вы отведете меня к отцу?

Фазир поднял к Амине взгляд. Шмыгнул носом.

— Нет. Если бы я даже и хотел отвести тебя к нему, сейчас это не возможно.

— Почему?

Фазир не ответил, поджал губы. Сказал вместо этого:

— У меня есть знакомые по ту сторону Пянджа. Они нам помогут.

***

— Значит, он думает, что духи придут, — сказал Малюга и утер пот со лба.

Там самым он размазал по лицу копоть, оставшуюся на его руках после большой железной бочки, которую мы только что притащили от навеса Шишиги и поставили аккурат за строением генераторной.

— А ты как думаешь, Саша? — Спросил у меня Малюга.

— Я не знаю, — сказал я и повернул тяжелую железную бочку, чтобы поставить ее поровнее, — но застава готова к бою.

Малюга молча покивал.

— На вчерашнем боевом расчете я слышал, что тебя отправляют в наряд. В ночную засаду, — глянул на меня Малюга.

— Отправляют, — пожал я плечами.

— Странно это, — задумался Гена, — ведь Таран ждет вторжения. Разве время сейчас для засад, да еще так далеко от пути следования вероятных нарушителей границы?

— Не вижу ничего странного, — я улыбнулся. — Ну что, пойдем за мазутом? Дымить должно как надо.

— М-да-а-а-а… — Протянул Малюга, и мы отправились к складу, — дымить должно как надо. Как никак, пожар имитируем. Это тебе не хухры-мухры.

Глава 8

Вечерело. После того как мы установили и наполнили бочку мазутом, прошло уже несколько часов. Прошел ужин. Ночные наряды ушли на службу. Несмотря ни на что, Граница должна была оставаться на замке.

Тем не менее службу мы сегодня несли особенно внимательно и чутко.

Таран выставил несколько секретов на вероятном пути следования противника. Остальные наряды должны были, при выходе на Границу, двигаться только с применением мер маскировки. При малейшем намеке не пересечения Пянджа, предполагалось подать сигнал на заставу и организованно отходить к Шамабаду, чтобы присоединиться к обороняющимся.

Танкисты, сидевшие на заставе, сегодня дежурили у своих танков. Таран с Жуковым рассудили, что если атака случится, бронемашины должны быть уже наготове и прикрыть занимающих укреп пограничников.

А вот задача нашего наряда была иной. Мы должны были уйти в засаду.

Клим поведал, что Мухтаар говорил ему — девчонка будет ждать Вавилова у Волчьего камня.

Именно там, у Волчьего камня я участвовал в «операции» капитана Сорокина и «познакомился» с сыном Юсуфзы Аллах-Дадом.

Наша задача была проста: устроить засаду и посмотреть, приведут ли духи девчонку. А дальше действовать согласно обстоятельствам.

А вот чтобы у душманья был повод и правда ее привести, Таран придумал хитрый план с имитацией пожара на Шамабаде.

Несколько бочек, наполненных мазутом, должны были поджечь ночью, чтобы над заставой взвился столб дыма. Это должно было создать видимость того, что Клим Вавилов выполнил свою часть договора.

А вот, выполнят ли душманы свою — это уже предстояло выяснить нашему наряду.

Таран отправлял в засаду отделение пограничников. Пятеро из них были с Шамабада, остальные — стрелки с резервной заставы отряда. Вести нас должен был Черепанов.

— Здорова, Саша. Ты же, Саша, да?

Подошел ко мне старший сержант Вова, фамилии которого я не знал. У Вовы были острые скулы и узковатая челюсть. Такой же острый нос и тонкие губы. Глаза тоже были узковатыми. А еще маленькими. Белые его волосы светлым ежиком топорщились на голове, и от этого он казался каким-то лысым.

Вова перехватил меня, когда я шел с питомника после чистки Булата.

— Здорова, — ответил я суховато. — Саша, да. А ты?

— Владимир. Владимир Паулускус, — сказал Вова таким тоном, будто хвастался именем, — командир стрелкового отделения.

Ребята из резервной роты были у нас совсем недавно, и почти ни с кем из них я не общался. Времени не было. Служба. Потому я искренне не понимал, чего от меня хотел Паулускус.

Старший сержант говорил приветливо. Тон его был вполне беззлобным. Однако взгляд… Взгляд оставался несколько неприязненным. Вова смотрел на меня как-то свысока. Я сразу понял это, стоило только посмотреть ему в маленькие глазки.

— Ты ведь солдат первого года службы, так? — Спросил он.

— А что, в этом есть проблема? — Приподнял я бровь вопросительно.

Паулускус помолчал немного, потом, наконец, заговорил:

— По правде сказать — да. В засаду обычно старики ходят. Молодым там не место. Потому мне и интересно стало, зачем это старший лейтенант Таран тебя к нам засунул. Мне кажется, это не дело.

— Когда, кажется, креститься надо, — пожал я плечами и пошел было по своим делам.

— Стой. Старший по званию с тобой еще недоговорил! — Бросил мне вслед Паулускус.

— Сержантам вредно выделываться при младших по званию, — я даже не оглянулся на него, — особенно званием «козырять».

— Ты молодой солдат, — сказал Паулускус, — еще и года не отслужил. Уж не знаю, как ты умудрился дослужиться до младшего сержанта, но такое бывает, только когда боец — карьерист. А я карьеристов на дух не переношу и ни капли им не доверяю!

Я, наконец, обернулся к Вове Паулускусу. Наградил его суровым взглядом.

— Карьерист, не карьерист, — начал я. — можешь считать, как тебе нравится. Но моя служба тебя не касается. Точка. Твоего мнения, сержантик, тут никто не спрашивает.

— Сержантик? Да ты, боец, обурел! — Зло выдал Паулускус.

Однако видя, что его «наезд» меня ни капли не впечатлил, торопливо добавил:

— Да как ты не поймешь? Там, может, случится бой, — выступил на шаг вперед Паулускус, — вполне себе настоящий бой, Селихов. И в таком бою, в условиях, когда мы будим сами за себя, молодому места нету.

— Можешь изложить свои претензии товарищу старшему лейтенанту Тарану, — сказал я холодновато, — поспрашивать его обо мне поподробнее. Тогда и посмотрим, куда он тебя пошлет. Скорее всего, туда же, куда и я.

— Чего? — Удивился Паулускус.

— Того. Нечего по незнанию лезть в чужой монастырь со своими правилами. Потому, Вова, иди-ка ты в баню со своими претензиями.

***

— Тоже мне, умник… — Ругаясь себе под нос, Паулускус пошел прочь от питомника.

Отделение его должно было сидеть на заставе всего несколько суток, а потому ночевали они кто в БТР, кто в палатках, а кто прямо в укрепрайоне. Только принимать пищу ходили на заставу.

Паулускус подошел к своим, плюнул себе под сапоги и сел прямо на мешки капонира, в котором покоилась его бронемашина.

— Ты че, Вовка, горюешь сидишь? — Высунулся из люка мехвод Владик Хворостинин. — Че тебе опять не так?

— А че мне не так? — Мрачно глянул на него Паулускус. — Да все так.

— Врешь, сержант. Чего я, не знаю, что ль тебя? Рассказывай уж, чего ходил к ним на заставу?

Паулускус осмотрелся, нет ли кого еще из его парней поблизости. Потом вздохнул.

— Да душа у меня не на месте. А вдруг правда бой нынче будет?

— А может, и будет, — пожал узковатыми плечами Хворостинин. — Ну и что с того? Мало ли боев нынче бывает?

— Да предчувствие у меня дурное, — признался старший сержант. — Будто кошки на душе скребут. Будто сегодня в наряде у нас случится беда.

Хворостинин задумался. Потом поднапрягся и выкарабкался из люка, перешагнул с брони на землю.

— Ну, тут, я б сказал, — продолжил улыбчивый мехвод, — это нормальная ситуация. Бог знает, придут сегодня эти духи, или нет. Вот все и ходят нервные, как черти. Вон, Мишка Северин уже трижды с Мухиным ругались. Вот и немудрено, что и ты сам не свой ходишь.

— Да я-то че? — Паулускус махнул рукой. Потом снова закурил. — Я б так может быть, и не маялся бы, если б не сон этот дурацкий. Да и Таран, как на зло засунул к нам зеленого сержантика. Зеленого, а наглого! Сразу видать — шкурник. А вдруг он подведет? Вдруг будет бой, а он дров наломает?

— Эт ты про которого? — Застелив свой люк маскировочной сеткой, спросил Хворостинин.

— Про младшего сержанта Селихова, — кисловато проговорил Паулускус, — с ним явно что-то не так. Еще и года не прослужил, а уже лычки сержантские нацепил! Я вон, что б их носить, полгода жопу в училище рвал! А он что?

Хворостинин удивленно посмотрел на Паулускуса.

— Сержант, да ты никак шутишь? — Спросил мехвод, приподняв бровь.

— Чего? — не понял Паулускус.

— Ты че, про Селихова не слыхал?

— А че мне про него слыхать-то? — Помрачнел Вова.

— Вов, ну ты чудак, конечно.

Мехвод сел на мешки рядом со своих командиром. Попросил огня и тоже закурил.

— В отряде одно время про Селихова только и болтали. Уж не знаю, где ты тогда был.

— Где-где… На службе. И че болтали? — Заинтересовался Вова.

Обычно улыбчивый и веселый Владик Хворостинин стал вдруг серьезным. Его не очень красивая, немного похожая на обезьянью рожица приобрела жесткие, даже суровые черты.

— Селихов в первый день на службе в одиночку увел душманов от своего наряда, — начал он серьезным, ровным тоном, — увел, что б спасти от окружения.

Внезапно Хворостинин погрустнел. Продолжил:

— В том наряде был мой друг. Миша Глушко. Его Селихов тоже спас.

Паулускус даже открыл рот от удивления.

Все больше и больше дивился старший сержант, когда мехвод рассказывал ему истории, что сам слышал про Селихова. О том, как он вытащил командира хвостов из-под вражеского огня. О том, как гранатой пугал душманов. Как добровольно пошел к ним в плен, чтобы его наряд отпустили. Как собственными портянками навел на духов поисковую группу, что б тех взяли пограничники.

— Это все вот этот? Вот этот парень? — Округлил глаза Вова. — Да Селихову ж и двадцати лет не дашь! Пацан пацаном!

— Вот этот парень, — пожал плечами Хворостинин.

— Да врешь! Байки это все! Кто-то просто так шутит!

Мехвод пожал плечами.

— Да я б, Вова, и сам бы подумал, что байки. Если б лично не видал, как Селихову начотряда вручал медаль «За Отвагу».

Паулускус удивленно поднял брови. Потом снова помрачнел и задумался. Не по себе ему стало. В душе у старшего сержанта зашевелились сомнения: а справедливо ли он на Селихова напал со всеми этими обвинениями в «зелености»?

— Слышь, Вов?

Голос Хворостинина вырвал Вову из собственных мыслей.

— М-м-м?

— А что тебе за сон такой приснился-то?

Паулускус вздохнул. Поджал губы.

— Очень неприятный сон, Владик.

— Какой?

Старший сержант Паулускус мрачно глянул на мехвода. Тот моргнул большими любопытными глазами.

— Что я, брат, — ответил Вова, — нынче ночью на гранате взорвался. А может быть, и на мине.

— М-д-а-а-а-а… — Протянул Хворостинин. — И правда, тот еще сончик…

***

Над Шамабадом клубился густой черный дым. Даже на фоне ночного черного от тяжелых туч неба его можно было увидеть невооруженным взглядом.

Такая картина стояла у нас перед глазами, когда отделение загружалось в Шишигу.

С Шамабада нас было шестеро. В засаду уезжали я, Стас Алейников, Ваня Мартынов, вооруженный пулеметом ПКМ, Алим Канджиев и Марат Сагдиев. Командовать нами должен был прапорщик Черепанов.

Остальную часть отделения составляли ребята из резервной заставы.

Шишига высадила нас у первых ворот на участке, там где находился Волчий камень. Это был скалистый левый фланг.

Дальше наряду предполагалось идти в пешем порядке, применяя меры маскировки.

К двум часам ночи, двенадцатого мая, сомнения многих в том, будет ли атака, стали потихоньку развиваться. Все потому, что на том участке, куда мы направлялись, секрет этим вечером уничтожил двух душманов, пытавшихся пронести к системе противопехотную мину «итальянку».

Духи оказали серьезно сопротивление, потому пограничники их просто уничтожили. А жаль. Живыми, боевики могли рассказать что-нибудь интересное.

Когда мы добрались до Волчьего камня, плоским навесом растущего у подножья отвесной скалы, то быстро распределились по местности.

Сагдиев, Мартынов и парень из отделения резервной заставы по имени Саша Богдинь обошли скалы по крутой тропе, чтобы забраться наверх и составить группу огневого обеспечения.

Стас Алейников и Алим Канджиев, назначенные наблюдателями, ушли вперед, ближе к берегу и спрятались там, чтобы сообщить о возможном приближении духов и девушки.

Остальные, в том числе и я, остались в группе нападения и залегли в зарослях молодой акации, которыми поросла сопка напротив скалы. Там нам предстояло выждать некоторое время и проверить, придет ли кто из-за реки.

— Саша? — Подлез ко мне Вова Паулускус.

Я оторвал взгляд от ониксово-черного в темноте Волчьего камня и каменистой тропы, что тянулась рядом с ним и уходила вдоль скалы к берегу Пянджа.

— М-м-м-м?

— Я… Это… Хотел извиниться.

— Поговорил с Тараном? — Хмыкнул я.

— Да не, — старший сержант покачал головой. — Мне про тебя мои же бойцы рассказали. Это правда, что про тебя говорят? И про гранату? И про то, что ты душманов в одиночку задерживал?

— Было дело, — суховато сказал я.

— А чего ж ты молчал? — Удивился Вова.

— Вова, — я глянул на него бесстрастным взглядом. — Больше бессмысленной болтовни я не люблю только хвастовство.

— Принял, — кивнул Паулускус. — Но ты все равно прости, что я так к тебе несправедливо…

Он не договорил. Все потому, что где-то вдали прозвучали хлопки выстрелов.

— Который час? — Бросил я Вове.

Тот быстро глянул на свои часы, которые носил по-солдатски, циферблатом к телу. Разглядев зеленые точечки фосфорных стрелок, он быстро ответил:

— Два часа тридцать минут.

«Началось, — подумал я, — они все-таки пришли».

Позади едва слышно зашуршало. Это к нам подлез прапорщик Черепанов.

Он нес с собой рацию и нацепил на уши гарнитуру. Сейчас, приложив к круглому наушнику пальцы, прапорщик слушал передачу и кивал.

— Да. Понял. Есть.

Договорив с заставой, он тихо начал:

— Плохо дело. Правда, эти сукины дети перешли Пяндж. Уже три наряда на границе вступили с ними в бой. Сейчас отступают до заставы.

— Были какие-то указания, товарищ прапорщик? — Спросил я.

— Ждать, — на выдохе сказал он. — Пока что ждать. Когда надо будет, я прикажу, что делать.

Минут десять мы слушали хлопки далекой стрельбы. С каждым новым выстрелом я все сильнее сжимал цевье автомата. Душа моя все сильнее рвалась к заставе, стать плечом к плечу с товарищами.

— Чего ж они, сукины дети, не идут? — Процедил Черепанов, глядя в темноту, что окутывала тропу, бегущую от берега.

— Посмотрим, что дальше будет, — сказал я.

В следующий момент где-то вдали засвистело и бабахнуло так, что Черепанов с Вовой Паулускусом аж вздрогнули.

Я приподнял голову, прислушался к остаточному гулу взрыва.

— Шарашат из миномета, — сказал Черепанов мрачно.

— С того берега, — ответил я. — И не прицельно.

Мы сидели в засаде, а где-то у заставы свистели и рвались мины. Я насчитал еще два минометных выстрела.

Буквально спустя минуту после первого, бабахнуло громче, но уже без свиста. Я быстро догадался, что это наши ответили из танка. Тогда минометный огонь прекратился.

Вряд ли точку накрыли. Возможно, спугнули расчет.

— На связи, да, прием — тронул вдруг Черепанов наушник гарнитуры. — Да. Понял, товарищ старший лейтенант. Есть.

Прапорщик стянул гарнитуру на шею, поправил фуражку.

— Значит, слушай мою команду, — начал он. — Таран приказал осмотреть местность у Волчьего камня. Если ничего странного не найдем — отходим. Возвращаемся на заставу. Душманы подходят. Наших всех по приказу «к бою» уже подняли. Нам надо к ним.

Прапорщик поочередно глянул на меня и на Паулускуса.

— Значит так. Бойцы, вы вдвоем спускаетесь к камню. Осматриваете все там и докладываете. Дальше — снимаемся и уходим. А мы за вами присмотрим.

— Есть.

— Есть.

С этими словами мы с Вовой, не нарушая маскировки, медленно спустились вниз по сопке. Вышли на каменистую тропу. Держа оружие наготове, стали красться к Волчьему камню.

Широкая устланная мелкими скальными осколками тропа, что пробегала тут, тянулась от тыла и Системы к берегу Пянджа.

Мы аккуратно пересекли ее. Чутко слушали тишину Границы, далекие хлопки стрелкового боя и неприятный сырой предгрозовой ветер, что шумел в верхушках деревьев.

Подойдя к камню, мы замерли у него. Бегло осмотрели все вокруг. Никаких следов того, что до нас тут ходила хоть одна душа, не было. Казалось, никто это место сегодня не посещал.

— Загляни под плиту, — шепнул я Вове. — Я понаблюдаю за тылами.

Тот кивнул. Осмотрелся. Потом достал большой следовой фонарь и лег на гравий. Быстро дал свет под плоский камень, где была нора. Тут же выключил фонарь.

Тем временем я что-то услышал. С тыла доносились, чужие шаги.

— Внимание, там кто-то есть, — шепнул я, напрягшись и указывая стволом автомата в тыл.

— Где? — Подскочил Паулускус и вдруг как-то странно споткнулся, выругался себе под нос. — А, зараза, на что это я наступил?!

— С берега тоже… — Сказал я, услышав неразборчивую человеческую речь, доносящуюся от реки.

Люди приближались к нам с обеих сторон. И явно все еще не знали, что мы тут.

— Сука… чуть ногу не вывихнул, — жаловался Паулускус, стараясь вырвать сапог из какой-то ямины, в которую попала его нога.

Внезапно мысль, словно электроток пронзила мне мозг.

— Вытягивай ногу, быстрее! — Вполголоса бросил я и кинулся к Вове, чтобы помочь ему.

— Чего?! — Удивился тот.

«Эти сукины дети подготовились, — промелькнуло у меня в голове, — душманы, которых уничтожил сегодня наряд, приходили сюда не зря. Они добились своего и устроили нам ловушку».

— Мина! Ты стоишь на мине!

Подскочив к Вове, я схватил его за одежду. А потом изо всех сил дернул на себя.