Пограничник. Том 21: осколок "Зеркала". Часть II

Глава 1

Я обходил посты, когда ноги сами привели меня во двор к дому Фарука.

Не потому, что я ждал там чего-то конкретного. Просто это был один из ключевых узлов всего нашего стихийного лагеря, и мне хотелось убедиться, что всё в порядке.

Одинокий, не молодой уже Фарук, работавший по большей части наемным пастухом, вежливо предложил отдать нам свое бедненькое подворье, чтобы там могли разместить пленных.

Туман всё ещё висел над кишлаком, серый и влажный, и звуки в нём тонули, как в вате.

Во дворе горел небольшой костер.

Двое десантников сидели у огня и ждали, пока разогреется тушенка. Тянули к пламени руки, чтобы прогнать зябкую сырость из тела.

Увидев меня, оба подобрались, но вскакивать не стали, просто встали, заметив, что я иду к ним.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик, — сказал тот, что был помоложе. Долговязый парень с оттопыренными ушами, которые делали его похожим на летучую мышь. Он говорил быстро, словно боялся не успеть высказаться. — А мы тут как раз дежурим.

— Как обстановка, бойцы?

Десантники переглянулись. Долговязый пожал плечами.

— Да… Всё тихо, товарищ прапорщик. Пленные сидят смирно. Один только воду просил, но я ему не дал, потому что товарищ старший лейтенант приказали воду давать по расписанию, а до этого ещё полчаса. Вот я и не дал. Только пленный стал ругаться. Да и ладно. Я все равно не понимаю, че он говорит.

— Ты бы ещё про погоду доложил, Ларин, — лениво перебил его второй десантник. Он был постарше, скуластый, с узкими, почти азиатскими глазами и добродушной ухмылкой, которая не сходила с его лица, даже когда он молчал. — Всё тихо, товарищ прапорщик. Сидят, как мыши. Даже тот, который молился, и тот затих.

— Молился? — переспросил я.

— Всю ночь, зараза, бубнил, — пожаловался первый и поёжился. — Я уж думал, не выдержу, пойду его успокою. А Худояров говорит — он покосился на второго, — говорит: «Не тронь, это он не тебе, это он Аллаху». Ну, Аллаху так Аллаху.

Боец вздохнул.

— Тут и так последнее дежурство, перед рассветом, — самое гадкое. Так теперь еще и он со своим бубнежом.

— Ты, Митя, в карауле, — заметил Худояров. — Тебе такие мелочи должны быть побоку.

— Да? — боец, названный Митей, украдкой зыркнул на Худоярова. — Эт когда ты у нас такой дисциплинированный стал, а?

— А вот покажу тебе, когда, — все с той же ухмылкой проговорил Худояров.

— Так, братцы. Отставить, — беззлобно перебил его я.

Бойцы приосанились.

— Это… виноваты, товарищ прапорщик, — растерянно улыбнулся Митя Ларин, — мы ж это так… шуткуем…

Я усмехнулся. Эти двое напомнили мне моих пограничников — такие же разные, но притёртые друг к другу, как старые сапоги. Ларин, суетливый и болтливый, компенсировал неопытность разговорами. Худояров, невозмутимый и ироничный, прикрывал его тылы. Хороший экипаж.

— Кто сейчас на дежурстве? — спросил я.

— Так… Матвеев с Хмуриным, — пожал плечами Ларин. — Они внутри дежурят.

— А вы когда заступаете?

— После обеда. Через два часа.

— Ничего такого не видели? — я глянул сначала на одного десантника, потом на другого.

— Да… Никак нет, — покачал головой Ларин.

— Никак нет, товарищ прапорщик. Все спокойно, — подтвердил Худояров.

— А что американец? — спросил я.

— Сидит, — ответил Худояров. — Молчит. Я к нему утром заходил, проверял. Связан нормально, не ослабло. Только смотрит, как волк. И не жрет ничего.

— Я ему говорю: жри, мол, пока дают, — встрял Ларин. — А он зыркает. Наверное, по-нашему ни слова не понимает. Или притворяется. Вот я думаю, может, ему пальцем показать? На еду? Чтоб понял?

— Он понял, — сказал я. — Не волнуйся.

— Ага, — Ларин оживился. — Я так и думал. Он, наверное, специально молчит. Как шпион. Чтоб мы расслабились, а он потом — раз! — и сбежит. Но мы не расслабляемся. Мы бдим.

— Бдим, — подтвердил Худояров с той же ленивой ухмылкой. — Особенно Ларин. Он даже во сне бдит.

— Да ну тебя! — Ларин пихнул напарника локтем. Тот только хмыкнул.

Я уже собирался уходить, когда появился Саша. Он нёс миску с едой — обычную порцию для Грейвза.

Однако я сразу заметил, что он идёт как-то не так. Саша был слишком напряжён. Шел как-то слишком прямо, будто бы нарочито показывая всем свою осанку. Смотрел он прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Рука, придерживающая миску, чуть подрагивала — едва заметно, но я уловил этот момент.

— Паша, — окликнул его я.

За долгое время службы, после того как мы поменялись с ним и именами, и биографиями, я думал, что уже давно привык быть Сашей. Однако, когда тут появился мой брат, нет-нет да и приходилось припоминать, как его позвать, чтобы не оговориться.

Саша будто бы сначала не заметил меня, но когда я позвал его снова, он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но я это увидел. Его глаза на мгновение расширились, потом сузились. Он поджал губы.

— Несешь Грейвзу обед?

— Ну… Да… Верней — так точно, — пробурчал Саша растерянно, — а что?

При этом Саша замедлил шаг, будто бы чего-то от меня ожидая.

— Все нормально? — спросил я.

Бойцы-десантники тоже переглянулись. Да так, будто бы и они почувствовали Сашины скованность и растерянность.

— Ну… Ну да — пожал плечами Саша.

Я промолчал. Что-то странное было в поведении брата.

— Пойдем вместе, — сказал я. — Я проверю Грейвза.

Саша будто бы испугался.

— Да… Да зачем? Я сам! Чего его проверять-то? Сидит да сидит…

— Пойдём, — повторил я и уже двинулся к сакле. — Вот и посмотрю, как он там.

Саша помедлил. Я чувствовал его лихорадочный, какой-то мечущийся взгляд. Потом он кивнул и пошёл следом.

Внутри сакли было темно и сыро. Пахло глиной и немытым телом. В первой, мужской скромной комнатке дежурили часовые. Во второй — за ветхой деревянной дверью, сидел пленник.

Я поздоровался с парнями, и мы с Сашей прошли во вторую комнату.

Грейвз сидел у дальней стены, руки связаны за спиной.

Когда мы вошли, он поднял голову и перевёл взгляд с меня на Сашу. Его глаза, холодные и настороженные, задержались на моём брате чуть дольше, чем на мне. Он что-то почувствовал. Может быть, напряжение. Может быть, его страх. У пленных часто обостряются чувства. Ведь они всегда чего-то ждут.

Саша поставил миску на пол. Выпрямился. Его рука на мгновение дрогнула у пояса — но не двинулась дальше. Он просто стоял, опустив плечи, и смотрел в стену. Грейвз не притронулся к еде. Он продолжал переводить взгляд с одного на другого, и в его глазах появилось что-то похожее на понимание.

Я задержался ещё на пару секунд. Просто чтобы убедиться, что всё спокойно. Потом вышел. Саша вышел следом.

Когда мы отошли достаточно далеко от сакли, я остановился и повернулся к нему. Протянул руку ладонью вверх.

— Дай сюда.

Он замер. Попытался изобразить непонимание.

— Что?

— Пистолет.

— Да ты че? Нету у меня никакого пистолета!

— За поясом, справа, — невозмутимо проговорил я. — Я заметил, ещё когда ты к сакле подходил.

Саша заколебался. Его лицо застыло. Потом он медленно, не глядя мне в глаза, достал ТТ и протянул его мне. Я взял оружие, патрончик и магазин. В патроннике остался патрон. Магазин тоже был полным. Я поставил пистолет на предохранитель и убрал за пояс.

— Совсем без оружия ходить — не дело, — пробормотал Саша угрюмо.

— Если потребуется, — ответил я, — я верну тебе автомат. А пока — приказ остаётся в силе. Никакого оружия.

Он ничего не ответил. Просто стоял, опустив голову, и смотрел в землю.

— Не дрейфь, — проговорил я уже тише, — скоро все закончится.

Саша посмурнел лицом. Не ответил.

— Ты должен понимать, для чего я все это делаю, — сказал я.

— Да-да, — нервно поспешил ответить Саша, — чтобы защитить меня и все такое… Можно мне уже идти?

Я поджал губы.

— Иди.

Саша развернулся и пошёл прочь. Ларин и Худояров, видевшие эту сцену, переглянулись, но промолчали. Я был им благодарен за это.

Палатка Абдул-Хакима стояла на окраине кишлака, у старой чинары. Десантники разбили её вчера, когда дом лекаря заняли под содержание Каримова. Абдул-Хаким не жаловался. Он вообще редко жаловался. Принял свою судьбу с тем спокойным фатализмом, который свойственен людям, пережившим слишком много потерь и невзгод.

Я откинул полог. Внутри пахло сухими травами и спиртом — запах, который я уже привык ассоциировать с этим человеком. Абдул-Хаким стоял у походного стола и помешивал варево в котелке, стоящем на походной печке. Увидев меня, он оживился.

— Саша! Заходи, заходи. Как раз вовремя. Оман почти готов.

Я сел на табурет. Лекарь суетился, переставлял пузырьки, что-то бормотал себе под нос. Я молча наблюдал за ним, давая мыслям отстояться.

— Как твои люди? — спросил он, не оборачиваясь. — Большой человек и хромой? Я всегда забываю их имена.

— Громила с Гороховым? Живы, — ответил я. — Даже веселы. Громила, оказывается, у нас салоед, опять сало у десантников выменял. На часы. Горохов ворчит, что нога болит, но ходит.

— Хорошо, — Абдул-Хаким кивнул. — Я дал им мази. От ран и от спины. Большому человеку особенно нужно. У него раны глубокие, хоть и заживают быстро. Медведь — это страшный зверь.

— Спасибо тебе, Абдул-Хаким.

— Аллах милостив, — он развёл руками. — И к вам, шурави, тоже.

— Как у тебя с десантниками? Парни не беспокоят?

— Ай… Я даже рад, что они пришли. Сначала боялся. А теперь ничего! Шурави приветливые. Нет-нет, да что-нибудь и выменяют: сахар, табак, мазь какую от мазолей, или еще что. Вон, дали палатку, чтоб мое добро под дождём не мокло! Аллах-Аллах, хорошие ребята!

Абдул-Хаким застучал какими-то горшками. Вдруг его суетливые движения исчезли, он замер на месте. Вздохнул.

— Но больше всего я остался рад, что живой до сих пор, — он вздохнул.

— Я тоже рад, — я улыбнулся. — Ты нам помог. И все еще помогаешь.

— Мне… — Абдул-Хаким погрустнел, — мне жаль, что не все остались живыми.

— Это война, Абдул-Хаким.

— Да. Война, — он глянул на меня. Но совсем мельком, будто бы боялся обжечь лицо моим взглядом. — Надира жалко. Он был хорошим человеком.

— Хорошим. Хоть и немного запутался.

Вдруг Абдул-Хаким собрался с силами, чтобы взглянуть на меня.

— Я буду молиться за него каждый день. Да упокоит Всевышний его душу.

Сказав это, Абдул-Хаким вернулся к своим горшкам. Потом он взял котелок, в котором остывал отвар, перелил густую тёмную жидкость во флягу и протянул мне. Я взял её, взвесил в руке. Фляга была тяжёлая. Полная.

— Отлей половину, — сказал я.

Абдул-Хаким замер.

— Ты решил отвыкать от омана?

— Да. Пора.

Он помрачнел. Взял флягу, аккуратно перелил часть обратно в котелок. Руки его чуть дрожали.

— От этого могут быть недомогания, — проговорил он. — Слабость, боль в костях, бессонница. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И ты всё равно хочешь?

— Да.

Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Протянул мне флягу — теперь вдвое легче.

— Ты упрямый человек, Саша. Но я тебя уважаю.

Я усмехнулся, принимая флягу. Сделал глоток. Горечь обожгла горло, но я уже привык к ней.

— Скажи, — Абдул-Хаким вдруг стал серьёзным, — ты не чувствовал в последнее время ничего странного? Проблем со сном? Рези в сердце? Тошноту?

— Всё хорошо, — ответил я.

Он посмотрел на меня недоверчиво, но кивнул.

— Ты молодой. Может быть, болезни после приёма омана обойдут тебя стороной. Иногда так бывает. Аллах милостив.

Я промолчал. Он вернулся к своему столу и вдруг упомянул, словно между прочим:

— Твой брат заходил сегодня.

Я насторожился.

— Когда?

— Часа два назад. Просил мазь от стёртых ног. Я дал. Но он был какой-то… странный. Нервный. Смотрел в сторону, всё время молчал. Я спросил, всё ли у него хорошо, а он только рукой махнул и ушёл.

— Он тебе что-нибудь ещё говорил?

— Ну… Нет… Спрашивал только, какие у меня сегодня планы. А так больше ничего. Он хотел зайти попозже еще раз, если ему не хватит мази. Просто...

— Он кажется тебе странным?

Абдул-Хаким вздохнул.

— Мне кажется, его что-то беспокоит, Саша.

Я кивнул.

— Так и есть. Но я приглядываю за ним.

— Хорошо. Инша Аллах. Просто я хотел предупредить. Хотел, чтобы ты обратил на это свое внимание.

Я кивнул, стараясь не показывать своей настороженности.

— Ладно, спасибо тебе, Абдул-Хаким, — я встал, — надо идти.

— Кстати. Если понадоблюсь, я буду тут до трех часов дня, — снова засуетился лекарь, — потом пойду к Мустафе Хуруму. Он просил продать ему средство от крыс.

— Спасибо, учту, — сказал я, направляясь к выходу из палатки.

Абдул-Хаким тем временем снова засуетился у стола. Я уже поднялся, собираясь выйти на улицу, когда его движения стали резкими и какими-то нервными. Он принялся перебирать пузырьки, заглядывать под бумаги, шарить руками по столу.

— Что такое? — обернулся я. — Что-то потерял?

— Я помню, что оставил его здесь, — пробормотал он. — Вот тут, с краю. Маленький такой пузырёк, тёмного стекла.

— Что оставил?

Он поднял на меня глаза, и в них была растерянность пополам с тревогой.

— Крысиный яд, — сказал он. — Пузырёк с крысиным ядом. Он пропал.

От автора:

__________

Дорогие читатели! До конца отпуска график выхода прод следующий: с 11 на 12 - выходной; с 12 на 13 - новая глава; с 13 на 14 - выходной. После 14 выкладка продолжается в обычном порядке. Большое спасибо за понимание!

Глава 2

Вечер опустился на кишлак так быстро, как это всегда происходит в горах.

Солнце зашло за перевал, и серый туман, висевший над дувалами весь день, стал гуще, и будто бы даже холоднее.

Я шел через дворы, мимо костров, мимо десантников, чистивших оружие, мимо афганских мужчин, молча сидевших у стен своих домов и дувал.

Тело слушалось не так охотно, как обычно. Уменьшенная доза омана давала о себе знать: в висках поселилась тупая, ноющая боль, во рту пересохло, а мышцы то и дело сводило легкой судорогой.

Я не показывал этого. Просто шел, стараясь не замечать недомогания. Боль — это всего лишь сигнал. И его можно игнорировать.

Во дворе дома лекаря горел костер.

Ларин и Худояров уже заступили на вечернее дежурство и теперь стояли у стены, наблюдая за пленным.

Каримов сидел на корточках у старого жестяного корыта, заменявшего здесь умывальник. Он неторопливо, даже с каким-то удовольствием, плескал воду на лицо и шею. Связанные его руки двигались скованно, но он приспособился.

Рядом с корытом стоял Худояров с автоматом на изготовку. Ларин держался чуть поодаль, у сарая с пленными духами. Увидев меня, он приосанился и, кажется, хотел что-то доложить, но я жестом остановил его — все потом.

Саша стоял у стены сарая, скрестив руки на груди. Он смотрел на Каримова, но взгляд его показался мне каким-то отсутствующим.

Я заметил, как он поджал губы, когда я вошел во двор. Заметил, как отвел глаза. Он не хотел со мной говорить. Что ж, бывает. Саша был молод, и я прекрасно понимал, что он чувствует сейчас.

Понимал и то, что потом, через какое-то время, возможно, через много лет, он взглянет на все мои дела иначе. И поймет, что я никогда не желал ему зла.

Особенно сегодня. Ведь сегодня нам с ним предстоит неприятный разговор.

Я прислонился к дувалу и стал ждать, когда Каримова уведут обратно.

Стоун сидел на перевернутом ящике у дальней стены. Он не дежурил, но пришел сюда сам — то ли от скуки, то ли по привычке наблюдать за всем, что происходит вокруг. Его ленивая полуулыбка скользнула по моему лицу и погасла. Он, казалось бы, почувствовал мое состояние. Но ничего не сказал и не подошел.

Что ж. Стоун всегда был проницательным парнем. Понимает, что, как бы ни чувствовал себя командир, подчиненным об этом знать не следует.

Каримов вытер лицо рукавом и выпрямился. Худояров тронул его за плечо, указывая на дверь сакли. Пленный подчинился. Его небольшая фигура, все еще сохранявшая офицерскую выправку, скрылась в темном проеме. Я выпрямился от стены и подошел к Саше. Заметил, что он занервничал еще до того, как я приблизился.

— На пару слов, — сказал я негромко.

— Чего такое? — бросил он резко, нервно и обеспокоенно. — Случилось что-то?

— Ничего такого. Просто поговорим.

Саша вздохнул, но пошел за мной. Мы отошли в дальний угол двора, к пустому навесу для коз. Я скрестил руки на груди и посмотрел на брата. Он стоял напротив, засуетившись, достал сигарету. Закурил.

— Я был у лекаря, — начал я. — Он сказал, ты заходил к нему.

— Ну да, — Саша пожал плечами. — Просил что-нибудь от мозолей. Ноги на тер, сил нету. Он дал какую-то мазь, — Саша затянулся, выпустил дым в сторону. — Воняет так, что остальные парни от меня шарахаются, — он пожал плечами. — Ну а что делать?

— Помогает хоть?

— Да черт ее знает. Не понял пока что.

Я помедлил, глядя на Сашу. Тот, устремив взгляд куда-то в сторону, нервно утер нос. Сунул сигарету в губы.

— И больше ничего? — спросил я.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление, но он не очень умело попытался скрыть его. Нахмурился.

— А что еще? Зашел, взял мазь, ушел. Обычное дело.

— Абдул-Хаким говорит, что у него пропал пузырек с крысиным ядом.

Саша моргнул. Нахмурился еще сильнее.

— А я здесь при чем?

— Я не говорю, что ты его брал, — сказал я спокойно, покачав головой, — но, по моему опыту, такие штуки просто так не пропадают. Может, ты что-то видел?

Саша помолчал. Потер лоб, глаза. В очередной раз затянулся.

— Ты решил, что это я взял. Так?

— Если бы я так решил, — похолодел я голосом. — Я бы сказал тебе об этом напрямую.

— Но ты об этом спрашиваешь, — повторил он. — Ты меня спрашиваешь! А значит, так и думаешь!

— Саша…

— Ты стал другим, — покачал он головой, — ты стал подозрительным и изворотливым, Паша. Ты сильно изменился. Подозреваешь собственного брата!

— Так ты видел что-нибудь? — невозмутимо повторил я.

— Нет! Не видел! — отрезал Саша. — И ничего не брал! На кой черт он мне сдался?! Зачем? Чтобы потравить крыс? Или, может, ты думаешь, я кого-то отравить собрался?

Он говорил громче, чем нужно, и в его голосе звенела обида и злость.

— Саша…

— Нет, погоди, — он выставил ладонь. — Ты мне даже пистолет не доверяешь. Забрал, как у мальчишки! А ты ведь мне даже не командир! А теперь еще и в воровстве обвиняешь?! Отлично! Просто отлично! Что дальше? Может, меня вообще под замок посадить, чтобы я тут без тебя ничего не натворил?

Я молчал. Он развел руками:

— Я не брал твой яд! Хочешь — обыщи меня. Нет у меня ничего. Ни пистолета, ни яда. Ничего!

Он похлопал себя по карманам, по поясу — сделал это демонстративно и зло.

Я молчал, сверля его взглядом.

Саша вздохнул. Снова тронул глаза.

— Я тебе не вру, — добавил он уже тише. — И если ты мне не веришь, это твои проблемы.

Я смотрел на него. Его лицо раскраснелось, глаза блестели. Он был обижен. Искренне обижен.

И это показалось мне странным. Саша после плена в принципе вел себя необычно. И это было объяснимо. Он стал молчаливым, угрюмым, резким и необщительным.

Но в последнее время сделался к тому же еще и нервным.

Это должно что-то значить.

Мне нужно было быть аккуратным, чтобы не отвернуть его от себя еще сильнее. Чтобы он не закрылся.

И потому я решил не давить на него.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Я спрашиваю. Это разные вещи.

— Ага, конечно, — он фыркнул. — Разные. Только звучат одинаково.

Я не ответил, заглядывая ему в глаза.

— Я могу идти? — нетерпеливо бросил Саша.

— Да. Можешь.

Он развернулся и пошел прочь — быстрым, злым шагом. Я смотрел ему вслед. Ларин и Худояров, видевшие эту сцену, переглянулись, но промолчали. Я был им благодарен.

Стоун все так же сидел на ящике. Он не сказал ни слова, только проводил Сашу взглядом и снова посмотрел на меня. Его лицо было непроницаемым.

Я остался стоять у сарая. Громила и Горохов ничего не знали о яде — я уже говорил с ними раньше, аккуратно, не называя причин. Они не брали. Саша тоже клялся, что не брал.

Абдул-Хаким мог просто потерять пузырек — он был суетлив, вечно все переставлял. Мог закатиться под стол. Все могло быть случайностью. Но что-то подсказывало мне, что это не так.

Поведение Саши буквально кричало, что нужно быть настороже.

Я потер висок. Головная боль усиливалась.

Я направился к Стоуну.

— Хреново выглядишь, командир, — проговорил он с едва заметной улыбкой. — Все нормально?

— Ты выглядишь не лучше, шпион, — улыбнулся я.

— Д-а-а-а, — Стоун понюхал подмышку и поморщился. — Мне бы не помешала ванна. Это точно.

Мы помолчали.

— Я слышал, как там распинался твой брат, — сказал вдруг Стоун. — Парень, по-моему, с катушек съезжает.

— Значит, ты тоже заметил, что он ведет себя странно.

— Тут сложно не заметить, — пожал плечами Стоун. — Ходит нервный, как будто налоги не заплатил, — Стоун вздохнул. — Я знаю, что ты хорошо за ним присматриваешь, но мне кажется, что нужно еще лучше.

— Знаю. Потому я и пришел.

Стоун нахмурился. Глянул на меня с подозрением.

— Да?.. И... И чего ты хочешь от меня, товарищ прапорщик?

— Хочу, — начал я невозмутимо, — чтобы ты кое-что для меня сделал, Уильям.

***

Джавед стоял в тени дальней стены, там, где дувал смыкался с покосившейся саклей, и смотрел во двор.

Он не прятался — просто ждал. Джавед знал, что никто здесь, в этом месте, не ждет от него подвоха. И не считает угрозой.

Туман, густой и холодный, скрадывал очертания, но не настолько, чтобы Джавед не мог разглядеть тех, кто был во дворе дома лекаря.

Однако его не интересовали ни конвоиры, ни пленные душманы.

Интерес вызывали лишь два человека.

Один сидел у корыта — связанный, но сохранявший достоинство. Это был Карим-Паша. Тот, чьи люди убили Сабира. Тот, кто обманул Хаджи. Тот, из-за кого совсем недавно погибли десятки людей. Его людей — жителей Дараи-Шифо.

Второй стоял у стены, чуть поодаль, и чего-то ждал. Это был советский прапорщик — Дагдар.

Он прислонился плечом к глине, скрестил руки на груди и наблюдал за Каримом-Пашой с тем же холодным, оценивающим спокойствием, с каким Джавед наблюдал за ними обоими.

Дагдар не сводил глаз с пленного, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Только усталое внимание человека, который умеет ждать и не привык ошибаться.

Джавед переводил взгляд с одного на другого. Эти двое были врагами. Каримов — убивал его людей, Дагдар — был шурави.

Но сейчас, глядя на них, Джавед чувствовал странную разницу.

Каримов сидел у корыта, беспомощный, но не сломленный — змея, которая ждет своего часа.

Дагдар стоял у стены — свободный, вооруженный, но почему-то казался таким же пленником, как и тот, кого он сторожил. Пленником собственного слова. Собственного долга.

Каримов поднялся. Конвоир тронул его за плечо и увел внутрь дома.

Дагдар же подошел к своему брату, который лицом был похож на прапорщика как две капли воды. Они долго разговаривали.

Потом Джавед еще какое-то время наблюдал, как Дагдар разговаривает с американцем.

Дальше он смотрел, как Дагдар уходит со двора — прямой и спокойный. Невозмутимый.

Джавед подумал о том, что завтра все решится. Должно было решиться, ведь иначе он не мог.

Джавед уже убил того душмана, что расстрелял его брата. Убил много других душман. Однако не почувствовал успокоения, которого так ожидал. Месть не унимала его беспокоящуюся душу.

И тогда он решил, что просто отомстил еще не всем.

Джавед дождался, пока двор опустеет, развернулся и ушел в темноту, так же бесшумно, как появился.

Завтра все должно было решиться. И тогда Аллах наконец успокоит его душу.

***

Поздний вечер опустился на кишлак, и туман, висевший над дувалами весь день, казался теперь почти осязаемым.

Саша шёл к сакле Каримова, сжимая в руке миску с ужином. Его шаги были тяжёлыми, плечи опущены. Разговор с братом не выходил из головы. «Ты не брал у него пузырёк с крысиным ядом?» — этот вопрос жёг его изнутри.

Саша помнил, как почувствовал, что его лицо вспыхнуло, когда брат спросил его о яде. Помнил, как кричал на Пашу, разыгрывая обиду.

Он сам почти поверил в свою невиновность. Но пузырёк, согретый его телом и маленький, лежал сейчас в нагрудном кармане его кителя.

Он казался тяжелым и… И неправильным. Казался не тем предметом, который должен носить в своем кармане советский солдат.

Но Саша нес.

Он вошёл в саклю.

Каримов сидел у стены, вытянув ноги. Масляная лампа чадила, отбрасывая на глиняные стены рваные тени.

Увидев Сашу, пленный чуть выпрямился, и на его лице появилось знакомое выражение — лёгкая, едва заметная усмешка. Саша поставил миску на пол и замер. Ему хотелось уйти, но ноги, казалось, отказывались двигаться. Саша стоял, опустив руки, и смотрел куда-то в угол.

Каримов ждал. Уж что-что, а ждать он умел.

— Ты уверен, что Грейвза нужно убить? — спросил наконец Саша. Голос его прозвучал глухо, почти хрипло. Он не смотрел на Каримова, но чувствовал на себе его взгляд.

Этот вопрос был последней соломинкой, за которую цеплялся Саша. Если бы Каримов сейчас сказал «нет, есть другой путь», Саша немедленно отступил бы. Но Каримов молчал. Он смотрел на Сашу и молчал.

— Если бы был другой путь, — заговорил он наконец, и голос его был мягким, почти сочувствующим, — я бы сказал тебе. Но его нет.

Каримов выдержал паузу, словно бы давая словам уложиться в Сашиной голове. Саша не двигался.

— Твой брат спас тебя, — продолжал Каримов. — Он рисковал всем. Он пошёл против приказа, против системы, против целой армии врагов. Он вытащил тебя из плена, хотя мог погибнуть сам. И ты знаешь, что будет, если Грейвз заговорит.

Саша знал. Он уже слышал это от Каримова в прошлый раз, но теперь, после разговора с братом, после того, как Паша забрал у него пистолет и смотрел на него этим своим спокойным, всё понимающим взглядом, слова Каримова звучали иначе.

Они будто бы стали тяжелее. И весомее.

Саша не хотел себе в этом признаваться, но в глубине души он знал — его брат делал все, что делал, не оглядываясь ни на какие преграды. Ничего не было ему помехой, чтобы спасти Сашу.

Так почему же сам Саша должен действовать иначе? Ни преступление, на которое он собирался пойти, ни строгие взгляд и голос Паши не должны были его останавливать. Он должен идти до конца. Ровно так же, как это делал его брат.

И все же что-то не давало Саше отринуть все сомнения.

— Когда появится переводчик, Грейвз расскажет о списках «Зеркала», — говорил Каримов. — Он расскажет, что вы с братом — в этих списках. Что вы — потенциальные агенты. Что вы — потенциальное орудие против вашей же Родины. Что вы без пяти минут предатели. Понимаешь, что сделает КГБ?

Саша молчал.

— Я знаю, как это работает, — сказал Каримов тихо. — Я прошёл через это сам. Мне обещали защиту, а сделали марионеткой. Мне обещали лечение для жены, а взамен потребовали отдать все, что у меня есть. Я стал тем, кем стал, потому что у меня не было выбора. У тебя выбор есть. Пока Грейвз молчит, у тебя есть шанс. Когда он заговорит — шанса уже не будет. Твоего брата сломают. Тебя сломают. И всё, что он сделал для тебя, — всё будет зря.

Каримов замолчал. В сакле стало тихо.

— Твой брат спас тебя, — повторил Каримов. — А теперь ты колеблешься? Ты хочешь, чтобы его жизнь сломали из-за того, что ты не решился?

Саша сжал кулаки. Его пальцы дрожали. Он чувствовал, как пузырёк с ядом, спрятанный в кармане, будто бы давит на грудь.

Саша достал его. Показал Каримову.

— Что это? — недоверчиво глянул на него бывший подполковник.

— Яд.

— Для…

— Да.

Каримов едва заметно выдохнул.

— Ты всё правильно понял, — сказал он. — Иди. Пока не поздно.

Саша было обернулся, чтобы выйти, но вдруг застыл.

— Зачем ты говоришь мне все это? — бросил он.

— Что? — Каримов нахмурился.

— Зачем ты говоришь мне о Грейвзе? Зачем это тебе? — Саша пристально посмотрел на Каримова.

Каримов поджал губы. Саше показалось, что его взгляд сделался каким-то злым. Жестким и колким. А потом он так же быстро смягчился.

Каримов опустил голову.

— Этого быть не должно, — покачал головой Каримов. — Операция «Зеркало» — это противная человеческой натуре, лицемерная вещь. Люди страдают от нее. Я сам… Пострадал, — он поднял взгляд на Сашу. — Я мертвец, Павел. Я разговаривающий, живой мертвец. У меня не осталось ничего. А скоро — не будет и жизни. Потому что меня расстреляют. Но знаешь что? Я хочу, чтобы все это закончилось. Чтобы Грейвз больше не мог творить свои грязные дела. А пока он жив — все еще может продолжать. Штаты будут за него бороться. Будут торговаться с Союзом, чтобы получить его обратно. Понимаешь?

— Тебе… Тебе жаль?.. — тихо спросил Саша.

Каримов поджал губы. Он молчал долго.

— Если бы… Если бы я мог вернуть время назад, — заговорил он тихо, но осекся. Снова замолчал, словно бы подбирая слова. Потом заговорил вновь: — Моя жена сказала мне однажды, что она лучше бы умерла, чем жить вот так. Чем быть изгоем в чужой стране. Чем быть заложницей там. Теперь я ее понимаю…

Саша сглотнул. И почувствовал, что ему жаль Каримова. Жаль этого сломленного человека, который сидит сейчас перед ним и боится поднять голову.

И тогда, не проронив больше ни слова, Саша вышел вон из комнаты.

Он не мог видеть, что в этот момент Каримов поднял голову и проводил его взглядом. И, конечно же, не мог видеть, что бывший подполковник, бывший Карим-Паша, растягивает на своем лице холодную ухмылку.

***

Джавед шел через темный кишлак, и шаги его были почти беззвучны. Он привык ходить тихо. Война научила его этому — война и горы.

Он думал о брате. О Сабире, который ушел к Карим-Паше за защитой, а получил пулю. Которого расстреляли, как бешеную собаку, и бросили в лесу.

Он думал о том, как искал его тело, как копал могилу, как мулла читал молитву, а земля падала на завернутое в ткань тело глухими, тяжелыми комьями. Он думал о том, что человек, из-за которого началась вся эта бойня, человек, который виновен во всем, — еще дышит.

И мысль эта не давала ему покоя.

Дом Хаджи Абдуллы стоял на краю кишлака, у старого тутовника.

Когда-то здесь кипела жизнь: Хаджи командовал людьми, его жена пекла лепешки, маленький Масуд бегал по двору с палкой, изображая воина. Эти воспоминания детства яркими вспышками проносились у Джаведа в памяти, но не приносили ни теплоты, ни спокойного удовлетворения.

Только заставляли засевшую в сердце тревогу крепнуть все сильнее.

Дом Хаджи был теперь пуст и темен. Жена Хаджи умерла несколько лет назад, а сам он погиб, пытаясь спасти свой кишлак от душманов.

Теперь здесь жил только его сын Масуд.

Когда Джавед постучал в калитку, никто к нему не вышел. Тогда он сам зашел во двор, а потом и в дом.

Масуд сидел на полу, привалившись спиной к стене. Он не спал, хотя было уже поздно. Его глаза, красные и сухие, смотрели в одну точку.

Казалось, ему все равно, что кто-то пришел.

Перед Масудом на старом ковре лежал кинжал отца — тот самый, которым Хаджи когда-то дрался с Дагдаром. Масуд просто смотрел на него. Он не плакал. Не плакал, потому что уже выплакал все, что мог. Джавед видел, что теперь внутри у него была только пустота.

Джавед сел напротив. Он не торопился начинать разговор. Он знал: слова должны быть правильными. Нельзя давить. Нельзя приказывать. Мальчик должен сам принять решение. Или хотя бы решить, что принял его сам.

— Твой отец был хорошим воином, — сказал Джавед. — Да упокоит Аллах его душу.

Масуд кивнул. Он не поднял глаз.

— Он славно дрался. И умер, защищая кишлак. Он пошел против Карим-Паши, хотя знал, что это может стоить ему жизни. И он погиб.

Масуд молчал. Его взгляд по-прежнему лежал на красивой, искусно выделанной рукояти кинжала.

— А тот, из-за кого все это началось, до сих пор жив, — бросил Джавед.

Масуд молчал. Джавед продолжил. Он говорил о справедливости. О том, что все они понимают, кто корень всех бед. О том, что пока этот человек жив, души убитых не найдут покоя. Масуд слушал. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы сжались в кулак.

— Я хочу убить его, — сказал наконец Джавед. — Но сам я пойти не могу. Я у всех на виду, меня знают все. Если я нападу, меня схватят раньше, чем я успею что-либо сделать. А ты — другое дело. Ты — мальчик. Сын Хаджи. Никто не заподозрит тебя, пока не станет слишком поздно. Ты — единственный, кто может это сделать. Единственный, кто этого достоин.

Масуд поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло. Страх? Надежда? Джавед не мог понять. Масуд молчал долго.

— Спасибо, — проговорил наконец мальчик, — что помогал мне все это время… Что не оставил одного после смерти отца.

— Ты знаешь, что я уважал твоего отца. И уважаю тебя, Масуд.

— Ты много говоришь об этой мести в последнее время, — тихо произнес Масуд.

— Не о мести, — возразил Джавед. — О справедливости. Справедливости, которую лишь ты можешь восстановить.

Масуд опустил голову. Сглотнул.

— Я умру? — спросил он, помолчав.

Джавед не стал лгать. Лгать сейчас было бы неправильно. Мальчик должен знать, на что идет.

— Возможно, — сказал он. — Но ты умрешь мужчиной. Твой отец не успел провести обряд посвящения. Ты остался мальчиком. Но теперь у тебя есть шанс. Не каждый становится мужчиной через кровь врага.

Он помолчал, глядя на кинжал, лежащий на ковре.

— Твой отец гордился бы тобой, — добавил Джавед.

Масуд взял кинжал. Его рука дрожала. Пальцы, тонкие и бледные, сжали рукоять. Он извлек кинжал из ножен. Посмотрел на лезвие — старое, с выцветшим узором, с зазубриной у основания, оставшейся от удара о камень, когда его отец потерял этот кинжал в бою с Дагдаром.

— Его выводят каждый день, — сказал Джавед. — Перед вечерним намазом. Ты можешь подойти близко. Ты можешь сделать это. Я дам тебе оружие. Дам пистолет.

Масуд долго молчал. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Джавед встал. Положил руку на плечо мальчика.

— Спасибо, Масуд, — сказал Джавед. — Знай — ты будешь не один. Твой отец будет смотреть на тебя с небес. И он будет радоваться, когда все закончится.

Глава 3

Утро выдалось сырым и холодным.

Туман, всю ночь висевший над кишлаком, только начал редеть, и в его серых клочьях, как призраки, проступали очертания дувалов, узких улочек и местных деревьев, которыми полнился кишлак.

Саша шел по разбитой тропе к дальнему двору, который местные приспособили под общую кухню.

Кухня была не хитрая. Командир десантного взвода, старший лейтенант Кравченко договорился со старейшинами и представителями местной элитки о том, что какое-то время советских солдат будут кормить из общих запасов самых зажиточных людей кишлака. Последним, конечно, такой расклад не очень понравился, однако присутствие в кишлаке почти трех десятков вооруженных советских бойцов отбило у местных всякое желание спорить с Кравченко.

Конечно, старлей наверняка пообещал старейшинам, что Советская армия сполна возместит им их затраты деньгами, но Саша догадывался, что афганцы приняли такие условия без особого энтузиазма.

Однако ж, приняли. Факт все же оставался фактом.

Саша шел быстро, чтобы согреться, но утренний зябкий холод все равно забирался под одежду, лип к коже, заставлял ежиться.

Еще издалека он почувствовал запах дыма. Он был тяжелый, сладковатый, смешанный с ароматом свежих лепешек и вареного риса. Запах этот плыл над кишлаком и раздражал пустой желудок. Саша не завтракал, хотя мог бы. Просто ему почему-то не хотелось.

Во дворе было людно.

У большого очага, сложенного из обожженных камней, хлопотал пожилой афганец с редкой седой бородой. Он помешивал в огромном, закопченном казане длинной деревянной лопатой, и оттуда поднимался густой пар.

Рядом на корточках сидели две женщины в темных паранджах. Они раскатывали тесто на плоских камнях и бросали лепешки на раскаленный лист железа, пристроенный прямо над углями.

Десантники, человек пять, сидели поодаль на пустых ящиках. Кто-то чистил автомат, кто-то просто протягивал к огню озябшие руки. Ленивый утренний их разговор то вспыхивал, то снова спокойно затихал.

Увидев Сашу, бойцы стали приветливо здороваться с ним. Саша отвечал скованно. Он почти не смотрел на парней и ограничивался лишь короткими, рублеными ответами или кивками.

Сказать, что Саша чувствовал себя отвратно, значило не сказать ничего.

Саша прошел к очагу. Пожилой афганец, заметив его, молча кивнул и указал на большой алюминиевый бачок, стоявший тут же на земле.

В него уже был налит жидковатый рисовый суп с кусками мяса. Рядом, на деревянной доске, были сложены миски. Саша набрал их стопкой, взял половник и бачок с едой. Последний можно было нести за ручку, как ведро или бидон. Бачок, горячий и тяжелый, почти сразу стал пригревать Саше штанину. В утреннем сыром холоде это было даже приятно.

После, Саша понес все это к калитке. Один из десантников, высокий, с обветренным лицом, кивнул ему:

— Ну че? Понес?

— Ну, — бросил Саша, даже не оборачиваясь.

— Пошевеливаться надо. Слыхал?

— Чего? — не понял Саша и поставил горшок на землю. Придержав чашки подбородком и рукой, чтобы не упали, обернулся. — Чего такое?

— Да Леха Митяев говорит, Кравченко связался нынче с базой. Вроде как ему обещали, что борты будут если не к полудню, то к вечеру точно. Приказа еще не было, но глядишь, щас командир нас гонять начнет. Ну, чтобы готовились к отлету.

— И слава богу, — бросил Саша.

— Че? — десантник, имя которого Саша позабыл, хмыкнул, — надоело уже с душманьем возиться?

— А сам как думаешь?

Десантник хохотнул.

— Да так и думаю!

— Ну вот, — бросил Саша. — Поскорее бы с этой дыры убраться.

— А по мне, — вклинился другой, звали которого, вроде, Кирюхой, — так тут курорт! Кормят, особо не напрягают! Сиди да жди! Милое дело!

— Тогда, мож, за меня духом жратву поразносишь? — невесело пошутил Саша.

— Да не! — рассмеялся второй. — Я товарищу прапорщику ничего плохого не делал! Лучше уж тут сидеть, чем ему дорогу перебегать!

Остальные поддержали бойца нескладным смехом.

Саша ему больше не ответил. Может, ему и хотелось бы ответить десантникам какой-нибудь остроумной шуткой, возможно даже неприличной. Да настроения не было.

Он просто взял бачок, и сам не заметил, как пальцы его, сжимавшие ручку, побелели от напряжения.

Он шел по улочке, и бачок, казалось, с каждым шагом становился все тяжелее.

Суп плескался внутри, начинал неприятно подогревать паром руку.

Саша свернул за угол, к дому лекаря, и остановился. Там, впереди, из-за забора доносились голоса. Он не хотел, чтобы его видели. Просто застыл, прислонившись к глиняной стене, и смотрел куда-то перед собой, не зная, как сильно стекленеют его глаза в этот момент.

Времени почти не оставалось.

Десантники правы: если борт придет к обеду, все закончится.

Грейвза увезут, и тогда показания, о которых говорит Каримов, пойдут в дело. А он, Саша, останется сидеть, ничего не сделав. И брат его пойдет под трибунал. И не только под трибунал. Под статью, которая ломает жизни.

Саша сунул руку в нагрудный карман. Пальцы нащупали маленький, еще теплый от тела пузырек. Тот самый, что он забрал у лекаря. Тот самый, который теперь должен был все решить.

Действовать нужно было сейчас, пока он один. У домов, где содержали Грейвза и Каримова, было слишком много глаз.

Он оглянулся. Улица была пуста. Только вдалеке, у поворота, какая-то тень скользнула за дувал. То ли человек, шедший по своим делам, то ли ветер, колыхнувший старую тряпку — Саша не понял. Ему было все равно.

Он присел на корточки, поставил бачок на землю. Снял с ладони полотенце, которое давали на случай, если нести еду станет слишком горячо. Расстелил его на сухой земле.

Достал пузырек. Крышка поддалась с тихим щелчком. Порошок внутри был серым, мелким, почти невесомым.

Саша высыпал его в одну из мисок — ту, что оказалась первой. Делая это, он старался даже не дышать.

Потом зачерпнул половником горячего супа, вылил немного сверху, перемешал. Порошок растворился почти сразу, не оставив следов. Саша убрал пузырек обратно в карман, подхватил бачок и чашки и понесся дальше.

У дома лекаря уже ждали. Пленные духи сидели в тесном хлеву, привалившись к стенам. Их было семеро. Они подняли головы, когда Саша вошел. Он молча наполнил миски и расставил их перед каждым. Поглядывал на ту, в которой уже было немного похлебки, чтобы случайно не перепутать.

Запах еды быстро смешался с запахом немытых тел и мочи. Саша не задерживался. Вышел, наполнил последнюю миску для Каримова и понес ее в саклю.

Каримов сидел у стены, как обычно, вытянув ноги. Увидев Сашу, он не сказал ни слова. Только проводил его взглядом, цепким и понимающим. Саша поставил миску на пол. Его руки дрожали. Пот лил по вискам, хотя внутри было еще прохладно. Он развернулся и вышел, не оглянувшись.

И Саша не забыл забрать последнюю миску и остатки супа, которые оставил перед входом в комнату Каримова.

Осталось еще накормить Грейвза.

***

Я сидел у стены чайханы, положив автомат на колени, и вяло протирал затвор ветошью. Туман почти рассеялся, но воздух оставался сырым, и от этого знобило. Вчерашний разговор с Сашей наталкивал на определенные выводы. Я не верил ему. И, как оказалось, правильно делал.

Стоун появился из-за угла быстро и почти бесшумно. Я поднял голову и сразу понял: случилось то, чего я боялся. Лицо американца было напряжённым, без обычной ленивой усмешки. Он остановился в двух шагах и сказал без предисловий:

— Твой брат подсыпал яд в чью-то миску.

Я отложил ветошь. Автомат остался лежать на коленях. Я почувствовал, как откуда-то из глубин живота, к груди, подступает неприятная волна жара, но почти сразу унял ее. Только пальцы сжались на цевье сильнее.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Где он сейчас?

— У дома лекаря. Разносит еду пленным. Я шёл за ним до самого дома Абдул-Хакима.

Я поднялся. Автомат привычно лёг на плечо. Стоун смотрел на меня, ожидая решения. Я думал не больше секунды.

— Идём. Нужно спешить.

Мы пошли через кишлак быстро, но не бегом. Встречные десантники удивлённо провожали нас взглядами, но не окликали.

Я старательно гнал из головы рвущиеся туда вопросы: кому предназначалась отрава? Кто-то надоумил Сашу сделать это, или же он сам решился на такой шаг? Но самое главное — зачем Саше было это нужно?

Вопросы лезли и лезли. Лезли против воли, и я их вымарывал из собственной головы.

Поспешных выводов делать нельзя. Глупые мысли, рисующие несуществующие обстоятельства и обманчивые мотивы, только мешают смотреть на все трезво.

А трезвый взгляд нужен был мне сейчас как никогда.

Во дворе дома лекаря кипела утренняя суета.

Я не знал, кончился ли уже завтрак, или еще даже не начинался.

Конвоиры загоняли пленных душманов обратно в хлев после короткой прогулки. Те покорно брели, опустив головы. У стены, у жестяного корыта, уже стоял Каримов. Он мыл руки, неторопливо, с каким-то странным удовлетворением. Рядом с ним стоял Худояров с автоматом. Ларин суетился у дверей.

Сашу я увидел сразу. Он стоял у сарая, складывая миски. Они были пока еще пусты. А может быть — уже пусты. Лицо у него было бледное, губы плотно сжаты. Я подошёл к нему, взял за плечо и потянул в сторону.

— Отойдём.

Он вздрогнул, как от удара током. Попытался вырвать руку.

— Паша, — шепнул он как-то испуганно, — ты что?!

— Я знаю про яд, — сказал я тихо. Так, чтобы слышал только он. — Всё кончено. Отдай пузырёк.

Саша замер. Его глаза расширились. Он открыл рот, но не издал ни звука. Глаза его расширились так, будто он был в полнейшем шоке и не понимал, что происходит.

— Что? Какой пузырек?.. — выдавил он будто бы через силу.

— Давай, — с холодной настойчивостью проговорил я.

— У меня… У меня ничего нет… — прошептал он. — Паша, ты спятил?

— Не ври.

— Я…

— Не ври мне…

Саша замер на мгновение. Мы смотрели друг другу глаза в глаза. И молчали. Потом он сунул руку в нагрудный карман. Я ждал. Его пальцы дрожали. Он достал пузырёк — тот самый, тёмного стекла, с серым порошком внутри. Ровно такой, о каком говорил лекарь. Саша протянул мне.

Я взял пузырёк, быстро убрал в карман, не сводя с него глаз.

— Что его использовал?

Саша молчал.

— Я спрашиваю: ты его использовал?

— Ты следил за мной…

— Да или нет?

— Как ты мог… — прошипел он сквозь зубы.

— Да, — похолодел я голосом, — или нет?

Саша сглотнул. Глянул на миску с недоеденной кашей, стоявшую немного подальше от остальных.

— Нет, — бросил он.

Я поджал губы. Нахмурился. И покачал головой.

— Ты лжешь. Кого ты хотел отравить? И зачем?

— Ты не понимаешь, — Саша замотал головой, — я пытаюсь спасти тебя… Просто не хочу, чтобы тебя судили и…

— Кого ты хотел отравить?

Саша еще несколько мгновений смотрел мне в глаза и молчал.

Казалось, между нами вот-вот задрожит воздух от напряжения. Но вокруг… Вокруг все было спокойно: часовые как ни в чем не бывало стояли на своих постах. Каримов, как ни в чем не бывало заканчивал умываться.

Где-то у дувала, там, где у лекаря была худенькая поленница, какой-то мальчонка колол дрова. Видимо, с утра его наняли десантники, чтобы помог.

— Кого, Саша? — повторил я.

Он не выдержал моего взгляда. Опустил глаза.

— Грейвза…

— Зачем?

Саша молчал. На миг мне показалось, что мир вокруг буквально замер: голоса бойцов притихли, исчез стук топора. Будто бы никого и ничего, кроме нас с Сашей, больше не существовало сейчас.

— Я…

Он не договорил. Не успел, потому что я обернулся. Стук топора исчез, мне не показалось. И это обстоятельство бросилось на слух. Показалось странным, каким-то неестественным в возникшей суете.

Мальчишка, что полминуты назад колол дрова решительно, по-взрослому невозмутимо пересек двор.

Это выглядело совершенно нормально. Совершенно обыкновенно. Среди вооруженных бойцов-десантников он казался незначительным. Казался слабым и совсем не опасным.

А потом я заметил, как он задирает длинную, по колено рубаху. Как за поясом из веревки у него торчит черная рукоять нагана.

Меньше секунды мне понадобилось, чтобы понять, куда он направляется.

Мальчишка шел к Каримову.

Не мешкая ни секунды, я бросился к парню.

— У него пистолет! — крикнул я. — Пистолет!

Парень запаниковал, уставившись на меня, выхватил оружие и, схватив его двумя руками, направил ствол на Каримова.

Их разделяло едва ли пять метров.

Бойцы, стоявшие рядом, принялись оборачиваться, кто-то схватился за автомат. Кто-то округлил глаза от удивления. Кто-то тоже бросился к парню.

Но они не успели бы. Слишком далеко были десантники. Слишком медленно действовали от неожиданности.

А я был уже рядом.

Мне показалось, что я вижу, как курок нагана, медленно, тяжело, начинает сдвигаться назад, как приподнимается барабан револьвера, подставляя пулю бойку.

«Я не успею, — крутилась в голове мысль, — я не успею к нему. Я это вижу».

Но успеть было нужно. Погибнет Каримов — погибнет и шанс для моих ребят на спасение.

Успеть было нужно.

И я успел.

Я подскочил к парнишке, снес его с ног всем телом, мы грохнулись на землю, он оказался подо мной.

Я почувствовал, как что-то — то ли его рука, то ли ствол револьвера, больно уперлось мне в бок.

А потом прогремел револьверный выстрел.