Пограничник. Том 20: осколок "Зеркала"

Глава 1

Хаджи стоял у дувала и смотрел на дорогу. Солнце уже поднялось над горами, и тени от домов, казалось бы, почти исчезли. Где-то за его спиной переговаривались его люди, но он не слушал. Он думал о пленном.

Фокс стоял рядом и молчал. Он вообще был молчаливым, этот русский снайпер. Говорил редко, по делу, и никогда не тратил слов зря. Хаджи это уважал.

— Он заговорит, — сказал Фокс, не поворачивая головы.

— Кто?

— Пленный. Товарищ прапорщик умеет развязывать языки.

Хаджи хмыкнул. Он знал, что и правда, Селихов это умеет. Знал и то, что прапорщик сейчас там, в доме лекаря, допрашивает захваченного душмана.

И знал ещё кое-что. То, что его, Хаджи Абдуллу, человека, который привёл людей, который дал слово сражаться рядом с шурави, стоять с ними плечом к плечу, — туда не позвали.

Хаджи сложно было себе в этом признаться, но такое, казалось бы, незначительное обстоятельство его задевало. Да, его задевало решение Селихова.

Хаджи был воином. Когда-то был солдатом. Всякий раз, когда кишлаку нужна была сила, он эту силу возглавлял. Поссорились с другим племенем? Разбойники напали на пастухов? Торговца ограбили по дороге? Хаджи всегда был тем человеком, который собирал вокруг себя людей и вёл их вперёд, чтобы справиться с бедой.

Он привык к такой ответственности. И даже, в глубине души, получал удовольствие от того, что лишь он способен взять на себя такую ответственность. Он был защитником, его уважали и относились к нему с почтением.

Но сейчас было иначе — Селихов отгородил его от действительно важного дела — от допроса пленного. Прапорщик взял эту ответственность на себя, а Хаджи сказал, что кто-то должен командовать людьми на переднем краю.

Умом Хаджи понимал, что прапорщик прав. Но душа его привыкла к другому положению дел. Хаджи желал быть спасителем кишлака. Быть тем, кто станет участвовать во всех важных событиях этой битвы. Тем, кто придёт к Мулле и скажет ему, что старик зря сомневался в том, что Хаджи по силам спасти всех.

Но Абдулла был опытен. И давно научился унимать свои душевные порывы. А потому он остался здесь, у дувала.

— Он хороший командир, — проговорил Хаджи тихо, и голос его прозвучал ровно. — Но иногда он забывает, что один человек не может вынести всё на своих плечах.

— Он не один, — ответил Фокс спокойно.

Хаджи устало засопел. Потом отвернулся и посмотрел на лес. Там было тихо. После утренней атаки прошло уже больше часа, и душманы пока не показывались. Это было плохо. Тишина перед боем — самая опасная тишина.

Он уже хотел сказать Фоксу, чтобы тот забрался на крышу чайханы, чтобы понаблюдать сверху, как вдруг заметил движение. Из-за деревьев, медленно, шагом, выехали трое всадников. Они держали оружие высоко над головой — стволами вверх, и один из них, тот, что ехал посередине, сжимал в поднятой руке белую тряпку. Она хлопала на ветру, словно подбитая птица крыльями.

Фокс мгновенно вскинул автомат. Его палец лёг на спусковой крючок.

— Опа-на… Парламентёры, — проговорил он сквозь зубы.

Афганцы зашевелились. Рашид припал к дувалу, целясь из своей старой винтовки. Ещё двое взяли всадников на мушку.

— Не стрелять, — приказал Хаджи.

Фокс обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах стоял холод.

— Это уловка, Хаджи. Они проверяют наши позиции. Или хотят выманить нас.

— Они пришли говорить.

— Или убить тех, кто выйдет к ним.

— Убить того, кто пришёл на разговор — грех. — Хаджи говорил жёстко. — Коран запрещает это. Пророк, мир ему, сказал: «Не убивайте посланника». Даже если он от врага.

Фокс помолчал. Потом медленно опустил автомат.

— Хорошо. Я позову товарища прапорщика.

Он уже развернулся, чтобы идти, но Хаджи остановил его.

— Дагдар занят. Он допрашивает пленного. Я поговорю с ними сам.

Фокс замер. Медленно повернулся.

— Сам?

— Да.

— Надо, чтобы товарищ прапорщик пошёл с вами.

— А если это ловушка? — Хаджи посмотрел снайперу прямо в глаза. — Если в лесу стрелки, которые застрелят нас на подходе? Ты готов рисковать? Готов рисковать жизнью своего командира?

Фокс сжал челюсть. Его глаза сузились. Он думал.

— Доложить всё равно надо, — сказал он наконец.

— Докладывай, — кивнул Хаджи. — Но я поговорю с ними сам.

Хаджи обернулся и посмотрел на всадников. Те стояли неподвижно, метрах в семидесяти от позиций. Ждали. Белая тряпка всё так же хлопала на ветру.

Хаджи поправил кинжал за кушаком и шагнул вперёд.

***

Я стоял посреди комнаты в доме лекаря и смотрел на пленного.

Душман, назвавшийся Захиром, сидел на стуле, привалившись спиной к стене. Рана в боку была перевязана, но кровь ещё сочилась сквозь повязку. Он был бледен, дышал тяжело, но сознания не потерял.

Абдул-Хаким хлопотал вокруг него: срезал остатки рубахи, прилепившейся к спине душмана.

Лекарь работал быстро и уверенно — сейчас, когда речь шла о спасении жизни, в нём не было и тени обычной робости.

Я стоял рядом, скрестив руки на груди. Горохов кривовато стоял у стены, опираясь на здоровую ногу. Стоун стоял у двери и смотрел на всё происходящее с выражением холодного, почти ленивого любопытства.

Внезапно лекарь замер. Его пальцы зависли над спиной пленного. Я проследил за его взглядом.

— Аллах всемогущий… — проговорил лекарь.

— Что такое? — нахмурился я.

Я обошёл пленного, глянул под руки Абдул-Хакима, который старался аккуратно отодрать очередной лоскут от кровоточащей спины.

Там были рубцы. Свежие, ещё не зажившие. Некоторые уже затянулись, другие же сочились сукровицей.

— Двадцать ударов, — тихо проговорил Абдул-Хаким. — Я видел такое. Это наказание.

Захир скривился, услышав его слова. Что-то пробормотал на дари. Стоун перевёл:

— Говорит, что это не наше дело. И я, если честно, с ним полностью согласен.

— Всевышний воистину наделил этого человека сильным здоровьем, — лекарь отделил от тела душмана очередной лоскут, отрезал его в три движения и отбросил в сторону. — Такие раны, а он даже в горячке не бьётся.

Я присел на корточки перед пленным. Захир посмотрел на меня. Его глаза были злыми, но одновременно в них стоял и страх. Он понимал, в каком положении оказался.

— Сколько у вас людей? — спросил я.

Стоун перевёл. Захир молчал.

— Оружие? Техника?

Молчание. Захир отвернулся и уставился в стену. Я подождал ещё немного. Потом повторил вопрос. Он не ответил сразу. А потом пробормотал что-то на дари.

Стоун хмыкнул и покачал головой.

— Что он сказал? — обернулся я.

Стоун пожал плечами.

— Он говорит, что лучше умрёт, чем скажет.

Я вздохнул. Поднялся. Посмотрел на лекаря.

— Абдул-Хаким, отойди.

Лекарь удивлённо уставился на меня. Потом быстро-быстро закивал и отошёл к стене. Я повернулся к Стоуну.

— Переводи каждое моё слово. Дословно. Понял?

— Да, кэп, — Стоун лениво сделал вид, что отдал честь.

Я достал нож. Захир увидел это и напрягся. Его глаза расширились. Горохов за моей спиной ухмыльнулся.

— Дима, если наш пленный дёрнется, сделает хоть одно лишнее движение или попытается на кого-нибудь напасть, — сказал я Горохову, — застрели его.

— Так точно, товарищ прапорщик, — сказал Горохов и передёрнул затвор.

Захир уставился на Горохова волком.

Стоун тем временем перевёл. Захир побледнел. Его взгляд метался между мной, ножом и Гороховым. Я выдержал паузу. Потом бросил нож на пол, прямо у его ног.

— У тебя три варианта, — сказал я. — Можешь перерезать себе горло, если не боишься ада. Ну или мы просто свяжем тебя и бросим в хлеву умирать от потери крови. Или же ты можешь ответить на наши вопросы и остаться в живых.

Стоун перевёл.

Захир замер. Он смотрел на нож, и его лицо было серым от страха. Рука дрогнула. Вдруг он решился и медленно, очень медленно наклонился и поднял клинок.

Я слышал, как лекарь за моей спиной затаил дыхание.

Захир держал нож трясущейся рукой и смотрел на лезвие, как заворожённый. Прошло несколько долгих секунд.

Внезапно душман резко дёрнулся, да так, что Горохов аж наставил на него автомат. Но пленный лишь приставил лезвие к собственному горлу. Нажал так, что я заметил, как по шее у него побежала тонкая змейка крови.

Он весь напрягся, зажмурился, силясь сделать последнее и главное движение. И не смог. Расслабился одним махом, пальцы его разжались. Нож упал на пол. Захир опустил голову, тяжело дыша.

Я подошёл. Подобрал нож. Убрал в ножны. Снова присел перед Захиром.

— Сколько вас? — спросил я тихо.

Стоун снова перевёл мой вопрос.

Захир поднял голову. В его глазах не было злобы. Только усталость. И страх.

— Около двух десятков конных, — перевёл Стоун его слова. — И тридцать человек пехоты. Две грузовые машины. Один пикап.

Потом Стоун вдруг осёкся, хотя душман продолжал говорить. Я обернулся и вопросительно глянул на него:

— Ну?

Стоун нахмурился. Помедлил ещё немного и закончил:

— Он говорит, с ними двое американцев. Один огромный, со шрамом на лице. Второй — в очках. Он главный.

Я переглянулся с Гороховым. Стоун, казалось, помрачнел, услышав слова духа.

— Ваш основной приказ? — спросил я и поторопил Стоуна, чтобы он перевёл.

Захир сглотнул. Молчал долго. Потом пробормотал что-то на выдохе.

Стоун не перевёл.

Я обернулся, глянул на бывшего црушника.

— Он сказал, — медленно и угрюмо проговорил Стоун. Казалось, он впал в какую-то тяжёлую задумчивость. — Их главный приказ — зачистить весь кишлак.

В этот момент дверь распахнулась. Вошёл Фокс. Лицо у него было напряжённое.

— Саша, у нас проблемы, — торопливо заговорил снайпер, — помощь твоя нужна.

***

Хаджи вышел из-за дувала и зашагал через поле.

Солнце пекло спину, ветер гнал пыль, заставляя щурить глаза. Он шёл не один. За его спиной следовали два его человека с винтовками наготове.

Трое конников ждали его посреди поля. Они не двигались.

Тот, что был в центре, складывал белую тряпку и засовывал её за кушак.

Хаджи приблизился и остановился в десяти шагах. Теперь он мог разглядеть их лица. Тот, что держал тряпку, был одет в простой чапан, его автомат висел за спиной. Лицо было скрыто клетчатой куфией, но глаза смотрели цепко и спокойно.

Двое других держались чуть позади. У одного, лысого и безбородого, Хаджи заметил какой-то нервный тик — он то и дело облизывал губы и косился в сторону леса. Другой, наоборот, сидел в седле неподвижно, как каменное изваяние.

Хаджи остановился. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Потом тот, что был в центре, заговорил. Голос у него был мягкий и высоковатый, но в нём чувствовалась сталь.

— Ты смелый человек, — сказал он. — Не каждый решится выйти к врагам.

— Вы пришли говорить, — ответил Хаджи. — Я слушаю.

Человек чуть склонил голову набок. Его глаза будто бы изучали Хаджи. Изучали с интересом, но без страха.

— Меня зовут Азиз, — сказал он. — Я один из командиров Карим-Паши. А ты, должно быть, Хаджи Абдулла.

Хаджи нахмурился. Он не называл своего имени.

— Ты знаешь меня?

— Я знаю многих в этих горах. — Человек пожал плечами. — Ты бывший солдат. Служил при старом короле. Учился у русских. Теперь воюешь на их стороне. Забавно, как меняются времена.

— Ты пришёл сюда только ради того, чтобы обсуждать мою жизнь?

— Нет. Я пришёл, чтобы остановить кровопролитие. — Он помолчал. — Что такого сделали или пообещали вам шурави, что вы готовы умирать за них?

Хаджи не ответил сразу. Он ожидал угроз. Ожидал требований. Но этот человек говорил спокойно, даже почти дружелюбно.

— Шурави здесь нет, — сказал Хаджи. — Мы защищаем свой кишлак.

Человек улыбнулся. Хаджи не видел его губ, но заметил, как дрогнули уголки глаз.

— Ты хороший воин, Хаджи Абдулла, — заговорил человек, назвавшийся Азизом. — Ты смелый. Я вижу — ты готов умереть за своё селение. Карим-Паша это уважает. Он сам такой же. Сам готов умирать за своих людей.

Он замолчал. Потом наклонился вперёд, опираясь на луку седла. Его голос стал тише.

— Но Карим-Паша знает, как сделать так, чтобы никому больше не пришлось умирать сегодня.

Хаджи молчал. Хмурился. Взгляд его оставался тяжёлым и мрачным.

Человек, не дождавшись ответа Хаджи, выпрямился в седле и продолжил:

— Выдайте нам двух человек, — неожиданно властным тоном проговорил он. — Американца и командира советских солдат. Того, кого вы называете Дагдаром. И тогда всё кончится. Без лишней крови.

Глава 2

— Выдайте нам двух человек, — неожиданно властным тоном проговорил Азиз. — Американца и командира советских солдат. Того, кого вы называете Дагдаром. И тогда всё кончится. Без лишней крови.

Хаджи молчал. Слова, сказанные только что этим незнакомцем, заставили что-то в душе Хаджи Абдуллы содрогнуться. Он почувствовал, как это неприятное ощущение плавно перетекает в другое — мерзкое чувство беспокойства, которое, словно склизкий мягкий слизень, лазит где-то внутри живота.

Он не оборачивался назад, но слышал, как пошевелились воины, стоявшие у него за спиной. Они переглядывались в немом ожидании. Ждали, видимо, что предпримет их лидер. Ждали, что скажет незнакомцу Хаджи Абдулла.

— Здесь нет шурави, — повторил Хаджи, но слова эти дались ему с огромным трудом. — Только мирные, простые жители: пастухи, торговцы, земледельцы. И больше никто. Если вы не хотите кровопролития, то просто уходите отсюда. Зачем вам воевать?

Азиз сидел в седле совершенно неподвижно. В какой-то момент Хаджи показалось, что это и не живой человек вовсе. Что он даже не дышит. Будто джинн с гор натянул на себя личину моджахеда и пришел сюда. Пришел, чтобы испытать Хаджи. Или чтобы дать ему шанс на искупление.

Однако Азиз сидел неподвижно недолго. Он медленно поднял взгляд и глянул куда-то вперед и вдаль, за спину Хаджи.

Абдулла не выдержал и, повинуясь какому-то странному, необъяснимому порыву, обернулся.

У дувалов, совершенно не таясь, как это делали остальные воины и шурави, стояли трое. Три небольшие фигурки замерли у выхода из кишлака. Простая, мешковатая одежда делала их серыми и невзрачными. Однако на фоне молчаливого, пустого на первый взгляд кишлака эти трое казались его единственными жителями. Призраками, у которых нет ни прошлого, ни будущего. Существами совершенно незначительными, тогда как за их спиной высятся дома и пролегают улочки, которые Хаджи знал с самого детства.

И все же вокруг этих существ, казалось, вращается теперь весь мир Хаджи.

Эта мысль показалась Абдулле горькой и неправильной.

— Нам и правда незачем воевать, — проговорил Азиз, и его слова вырвали Хаджи из собственных мыслей. Заставили его обернуться и вновь посмотреть на всадника.

Всадник уже не смотрел вдаль. Теперь взгляд его мягких, но холодных глаз снова уперся в Хаджи.

— И ты знаешь это не хуже меня, Хаджи, — продолжил Азиз. — У тебя есть время до рассвета. До тех пор Карим-Паша не будет атаковать. Приведи Уильяма Стоуна и прапорщика Александра Селихова в лес, к старому дорожному камню.

Хаджи молчал. Безотрывно смотрел в глаза этому странному, таинственному человеку. Этому Азизу.

— И тогда Карим-Паша заберет своих людей и уйдет, — закончил Азиз.

— Если я попытаюсь захватить Селихова, — Хаджи нахмурил брови, — в кишлаке начнется бой. Его люди просто так его не отдадут.

Азиз хмыкнул. Поправил куфию, закрывающую ему низ лица.

— Ты умный человек, Хаджи Абдулла. И сможешь придумать, как защитить свой кишлак от шурави. Ведь так?

Абдулла немного помедлил, отведя взгляд.

— Какие у вас гарантии, что это не ловушка? — сказал он наконец и решительно глянул на Азиза. — Что, если я отдам вам русского, а вы все равно…

— Карим-Паша лично придет на передачу, — перебил его Азиз. — Его жизнь будет гарантией того, что вам ничего не угрожает. А что касается безопасности твоего кишлака, Хаджи…

Хаджи Абдулла продолжал молчать, не сводя взгляда с Азиза.

— Видит Аллах, — продолжил всадник, — я не хочу тебя обидеть, Хаджи, но скажу, что Дараи-Шифо — это лишь песчинка на ветру. Он мал, в нем нет никакой стратегической ценности, — Азиз поднял голову и с высоты своего седла обвел кишлак взглядом. — Ценен он лишь для тех славных людей, кто в нем живет. — Всадник снова глянул на Хаджи. — И ты, как никто другой, это понимаешь. Ведь верно?

Хаджи промолчал, мрачно глядя на Азиза.

— Тратить людей, силы и средства на то, чтобы воевать здесь, — пустое расточительство для Карима-Паши, — продолжал Азиз, — ибо у него есть другой, несравнимо более опасный враг — Советский Союз. И это ты тоже должен бы понимать.

— Значит, у меня есть только твое слово. Верно? — мрачно спросил Хаджи.

— У тебя есть слово Карима-Паши, — покачал Азиз головой. — Разве этого мало?

Хаджи тихо выдохнул. Засопел.

— Мой друг, — вздохнул Азиз, — в наше время беззакония и войны лишь способность человека исполнить обещанное отличает его от животного. Карим-Паша дорожит своей репутацией. Да, он бывает жесток, но его слово нерушимо. Иначе как бы он собрал вокруг себя столько верных людей?

Хаджи не ответил. Лишь лицо его сделалось чернее тучи.

Азиз вдруг взглянул на солнце. Потом натянул удила. Заворачивая коня, тронул шпорами его гладкий бок.

— Мне пора, Хаджи Абдулла, — проговорил он громко. — Увидимся у дорожного камня. Я надеюсь на твое благоразумие, друг мой. До скорого.

Кони плясали под седоками, пока те разворачивали их мордами к лесу. А потом все трое пошли рысью к деревьям. Спустя несколько мгновений Азиз пустил своего жеребца в галоп, и остальные моджахеды почти сразу припустили следом.

Хаджи еще долго наблюдал за тем, как всадники удаляются. Как въезжают они в тени деревьев, укрывающих дорогу. Как превращаются в три пестрые точки в глубине леса.

Потом Хаджи, не сказав ни слова, обернулся и направился обратно к дувалам. Его люди, явно озадаченные произошедшим, пытались задавать Хаджи вопросы по пути. Он не отвечал. Лишь строго-настрого приказал им не распускать язык лишний раз.

Селихов, Горохов и Стоун ждали Хаджи у дувалов.

Не успел Абдулла переступить границы кишлака, как Селихов спросил его:

— Что они хотели?

Хаджи на мгновение замер. Лишь на одну-единственную секунду замедлил шаг, но почти сразу возобновил его темп.

Селихов казался спокойным. Высокий, широкоплечий, стройный, он стоял неподвижно, словно молодой ясень. Молодое, грязноватое лицо его оставалось спокойным, словно каменная маска. Глаза были все так же холодны, а взгляд свинцово тяжел.

— Они хотят обменять пленного, — солгал Хаджи, не моргнув и глазом. — Оказывается, Карим-Паша убил не всех. Сабир, брат Джаведа, еще жив.

Селихов не задумался. Внешне будто бы даже не засомневался в словах Хаджи. Не изменил выражения своего лица. Казалось, он просто принял его слова к сведению и отвернулся. Зашагал прочь.

Горохов же с подозрением глянул на Хаджи. Стоун и вовсе выглядел так, будто все происходящее совершенно его не трогало. Американец явно пребывал в глубокой и тяжелой задумчивости.

— А что с пленным? — громко спросил Хаджи, когда Селихов пошел вдоль дувала, словно бы осматривая позиции затаившихся там людей Хаджи. — Он что-нибудь сказал?

— Сказал, — обернулся Селихов.

— Да? И что же?

Селихов не ответил сразу. Он лишь повернулся к следующему за ним Хаджи, выпрямился, низко опустив руку с флягой.

— Пойдем, где не так жарко, — проговорил Селихов. — Надо все обсудить.

***

— Это похоже на ловушку, не находишь? — спросил я, когда мы с Хаджи отошли в тень сгоревшей чайханы, подальше от чужих ушей.

— Я знаю, — Хаджи выдохнул. — Но мне пообещали, что Карим-Паша сам будет на передаче. А все знают, что Паша никогда не рискует своей жизнью понапрасну.

Я задумался. Хаджи казался мне… странным. Внешне он держался как обычно невозмутимо. Лицо его, напоминавшее древнюю маску, изготовленную из обожженной глины, совершенно ничего не выражало.

Однако его голос… Голос, как мне показалось, звучал иначе, чем обычно. Он странно подрагивал, слова Хаджи произносил быстрей, чем обычно. Словно бы торопился донести до меня свою мысль.

Это меня насторожило.

— Ты зря пошел туда один, Хаджи, — покачал я головой.

— Дагдар, — он выдохнул. — Разве ты не понимаешь, что идти туда вместе с тобой, вместе с шурави, было бы опасно? Непонятно, как они повели бы себя, если бы мы пошли к ним вместе.

Я про себя отметил характер его ответа. В первую ловушку Хаджи попал очень даже охотно.

Тогда я сделал вид, что задумался, и глянул на почти белое, раскаленное солнцем небо. Потер покрытую нежесткой щетиной щеку.

— Да, возможно, ты прав.

— Карим-Паша не будет рисковать, — покачал головой Хаджи, — если ты говоришь, что он привел всего лишь пятьдесят человек, то это значит, что штурм Дараи-Шифо все равно дастся ему тяжелой ценой. Он это знает, а потому — передача это повод потянуть время и подготовиться, разве ты не понимаешь?

— Понимаю, — все так же задумчиво кивнул я.

Когда мы отошли, Хаджи первым делом спросил о том, что мне сказал пленный. Я рассказал ему о том, сколько сил у Карима-Паши, но информацию о его намерениях решил пока что приберечь в качестве козыря.

Пусть Хаджи и старался держаться как обычно, но я чувствовал, что он чем-то обеспокоен. Даже больше того, он колебался. Колебался так, будто стоял перед выбором, который все еще не сделал до конца.

Тем подозрительней казалась та убежденность, с которой он рассказывал мне о намерении обменять пленных.

— Вот, — Хаджи кивнул. — Одновременно это значит и то, что у нас тоже появится время. Время лучше оборудовать позиции. Углубить окопы. Но знаешь, что самое главное?

— Что?

— У нас появится возможность, — заглянул мне Хаджи в глаза, — привлечь на свою сторону Джаведа. А вместе с ним — и еще десяток человек. Если мы вернем его брата, я смогу убедить Джаведа помочь нам. Мы уравняем силы, Дагдар. Если все получится, у нас будет ненамного меньше людей, чем у Карима-Паши.

Я снова сделал вид, что задумался.

— Или же нас просто убьют там, — снова закинул я удочку. — Обезглавят одним движением.

— Карим-Паша…

— Карим-Паша приведет с собой стольких людей, — качнул я головой, — что будет чувствовать себя в полнейшей безопасности. А скольких возьмем с собой мы? Потащим всех и оставим кишлак без прикрытия?

Теперь задумался уже Хаджи.

— Всех тащить не придется, — решительно ответил Хаджи. — Малого маневренного отряда с винтовками хватит. К тому же у нас есть снайпер. Мы хорошо знаем эти места. Они — нет. Достаточно будет просто дать Кариму-Паше понять, что он под прицелом. Он не решится нападать. И не станет рисковать.

— Или не придет вообще. Пошлет вместо себя шестерку.

— Что? — Хаджи нахмурился.

— Какого-нибудь подручного. Младшего командира, — пожал я плечами.

— Не придет он — не будет и передачи. Таковы условия.

— Условия, — я вздохнул, — которые ты обсуждал не с Пашой и к тому же без меня. Так? Скажи, Хаджи, ты веришь Кариму-Паше? Веришь его словам?

Хаджи поджал губы.

— Ты не хуже меня знаешь, что стоит нам дать слабину в этом бою, и Джавед направит свое оружие против вас. Против шурави. Появился шанс этого избежать. И я считаю, что нам надо рискнуть. Надо им воспользоваться, — он замолчал на мгновение. Вздохнул. — Карим-Паша — полевой командир. Он вынужден заботиться о своих людях, ведь сама его власть стоит на их личной преданности. Если они увидят, что Карим-Паша разбрасывается своими людьми, как стреляными гильзами, за ним никто не пойдет. Он такой же заложник обстоятельств, как и мы.

«Нет, Хаджи, — подумал я в этот момент, — его власть зиждется на американских деньгах, которые ему дает коллега нашего Стоуна. Ни о какой личной преданности здесь речи не идет. Но… Но об этом тебе тоже, пожалуй, сейчас лучше не знать. Раз уж ты решил играть в недосказанности, я присоединюсь к твоей игре».

— Ну, может, ты и прав, — проговорил я, сделав вид, что задумался. А потом расставил Хаджи новую ловушку: — Хорошо. Займись этим делом сам. Я останусь в кишлаке на случай непредвиденной ситуации.

Хаджи нахмурился. А потом быстро и совершенно необдуманно проговорил:

— Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

А потом, как бы сам удивившись своим словам, осекся, поджав губы. Небольшие его глаза на миг округлились.

— Зачем? — глянул я на него с подозрением.

Хаджи чуть-чуть помолчал, а потом выдохнул.

— Я уже не молод, Дагдар, — проговорил он негромко. — Глаз мой не так зорок, рука не так крепка, как раньше. Но умирать просто так я не хочу. Пока еще не сейчас. Если что-то пойдет не так… — Он сглотнул. — Если что-то пойдет не так, мне потребуется помощь. Твоя помощь.

Теперь мне все было ясно.

Я вздохнул.

— Значит, ты уверен, что можно верить Паше?

— Я уверен, что у него тоже нет выбора, — Хаджи тряхнул бородой. — И если мы можем использовать это для нашей выгоды в бою, воспользоваться шансом нужно.

— Ну хорошо, — выдержав паузу, кивнул я. — Если ты так считаешь, я согласен. И пойду с тобой.

Хаджи как-то странно глянул на меня. Возможно, он считал, что смотрит на меня с благодарностью. Вернее, что изображает благодарность. Но во взгляде его мелькнуло кое-что другое — это была вина.

— Спасибо, Дагдар, — бросил он и даже улыбнулся.

Я кивнул снова.

— Ладно, — я выпрямился. — Не будем терять время. Нужно углубить окопы на правом фланге. И раз уж такое дело, заминировать гранатами проход, что идет на рынок. Ведь нам бы не хотелось, чтоб люди Карима-Паши пролезли в кишлак ночью, да еще и не замеченными. Ведь так?

— Так. Хорошо, иди.

Я пошел было прочь, но Хаджи окликнул меня:

— Дагдар, еще кое-что.

Я обернулся.

— Я бы хотел поговорить с пленным. Сам задать ему пару вопросов.

— Хорошо, — на моем лице не дрогнула ни единая мышца. — Но чуть позже.

— Почему не сейчас? — нахмурился Хаджи Абдулла.

— Он, понимаешь ли, в отключке после нашей с ним последней встречи.

— Что? — не понял Хаджи.

— Сознание потерял, — я пожал плечами. — Он не хотел говорить. Пришлось спрашивать по-другому.

Хаджи поджал губы и кивнул.

Я пошел прочь. Первым ко мне подступил Фокс. Все мои, судя по лицам, были напряжены и не совсем понимали, что происходит. И выразить общее настроение решил именно Фокс:

— Что там такое, Саша? — спросил он быстро, — о чем вы с ним битый час разговаривали?

— Потом объясню, Артем, — покачал я головой. — А сейчас у меня для тебя есть важное партийное задание.

— Чего? — Фокс нахмурился.

— Сходи к лекарю, — понизил я голос, — передай ему все ровно так, как я тебе скажу. Но только аккуратно. Никто, кроме нас троих, пока знать об этом не должен.

Фокс посерьезнел. Кивнул.

— И… Что передать?

— Мне надо, — продолжил я, — чтобы кое-кто в кишлаке узнал о пленном. Вернее, даже не так. Он и так, наверняка, уже знает. Мне нужно, чтобы он решил нашего пленного навестить.

Фокс нахмурился, опуская голову ближе ко мне, чтобы лучше уловить мой тихий голос.

Я обернулся, глянул на Хаджи, который разговаривал с одним из афганцев.

— Отойдем, — бросил я Фоксу. — Я расскажу тебе все во всех подробностях.

***

— И ты думаешь, он поверил? — спросил старый Абдуллахад, пристраивая свой мушкет поудобнее.

Старец не сидел у дувалов, на жаре. Он ждал в тени одной из саклей. Развел там маленький костерок и приготовил пулелейку, чтобы намастерить себе новых снарядов.

— Не знаю, — вздохнул Хаджи, — я не уверен. Дагдар — не по годам умный человек. И он согласился слишком уж быстро.

Хаджи глянул на Абдуллахада. Старик поправил занявшийся сучок, потом принялся брать из небольшого мешка куски свинца и засыпать их в котелок. В дело шло все: детали старых аккумуляторов, которые старик достал неизвестно где, мятые пули и просто свинцовый лом.

— Что мне делать, Абдуллахад? — спросил Хаджи. — Я… Я не знаю, правильно ли поступаю…

Старик вздохнул. Быстро заглянул в котелок.

— Ты хочешь защитить кишлак, Абдулла. Я знаю. Но я бы не стал верить Кариму-Паше. Он видится мне злым, вероломным человеком.

— А если ему действительно нужны лишь шурави?

— Я не знаю, — пожал плечами старец, — может, и нужны. А может, он задумал что-то еще. Но видит Аллах, делами своими ты уже выбрал себе путь. Пусть даже разум твой еще сомневается.

— И что же мне делать?

— Ты можешь пойти и признаться во всем молодому шурави. Но станет ли он доверять тебе после этого?

— Я бы не доверял, — горько сказал Хаджи.

Старик лишь кивнул.

— Или ты можешь пойти к Кариму-Паше. Но тогда тебе придется присматривать за Дагдаром, если он так умен. И надеяться, что Карим-Паша не солгал. Это сложный путь. Но он может оказаться правильным.

Хаджи глянул на Абдуллахада.

— Или неправильным, — продолжил старик жевать слова.

— А я уже и забыл, — вздохнул Хаджи, — какой ты хороший советчик.

— Каждое решение — это обоюдоострый нож, — старик прищурил все еще на удивление зоркие глаза и снял котелок с огня. Принялся заливать расплавленный металл в пулелейку, лежащую рядом, на земле. — Им можно заколоть козла, но и порезаться самому. Вопрос лишь в том — кто быстрее истечет кровью.

— Сейчас у меня ощущение, что я истеку кровью в любом случае, — Хаджи утер лоб рукавом рубахи.

— Мы все истечем кровью в любом случае, — старик закрыл пулелейку, — так ли важно, когда это произойдет: завтра или через неделю?

Хаджи задумался.

— А ты? Почему ты решил взять в руки оружие? Ты мог уйти с остальными в лес. Но не сделал этого.

— Я прожил здесь всю свою жизнь, уважаемый Хаджи, — старик улыбнулся, показав Абдулле единственный зуб, — и я знаю одно: я скорее всего умру в этом бою. Но я умру и в том случае, если увижу, как враги жгут мой дом. Так разве не лучше умереть как воин? С оружием в руках? А потому, если есть хоть маленький шанс, что я окажусь полезным, я стану за него держаться.

Хаджи приподнял бровь.

— Лишь маленький шанс, — прошептал он тихо, опустив глаза. Потом резко встал. Снова глянул на старца: — Спасибо тебе, Абдуллахад. Ты мне очень помог.

— Правда? — Абдуллахад хитровато прищурился. — Это чем же?

— Советом, — уже решительнее сказал Хаджи. — Ты помог мне советом. Шанс есть.

С этими словами он пошел прочь.

Дел было еще много. Нужно было поставить растяжки. А такую опасную работу он не мог доверить никому, кроме себя самого.

Ведь так было всегда.

***

— Э, ты куда прешь? — зло сказал Саша, закрывая Джаведу дорогу, — не знаешь, что ли? Там пленного держат! Иди давай своей дорогой!

Джавед пришел не один. За его спиной, у порога дома лекаря, стояли два афганца. Они молчали и сверлили советских бойцов-конвоиров холодными взглядами. Однако они были безоружны, и это многое меняло.

Джавед что-то зло бросил Саше, указал на дверь, потом приложил руку к груди.

Горохов, сидевший на пне под стеной сакли, мрачно положил автомат на колени.

— Чего он там буровит?

— Да бог его знает, — поморщился Саша, — мож, у него понос. Вот и рвется к лекарю. Слышь, занят лекарь твой! Лопух тебе в помощь!

Джавед не унимался. Он принялся еще сильнее жестикулировать и говорить громче. Потом даже сделал шаг к двери.

— Ну-ну! — Горохов даже встал, — давай, не балуй!

Саша не пошевелился. Так и застыл лицом к лицу с Джаведом. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами. Потом парень отвел свой и отступил. Заговорил снова, но уже тише и даже вежливее. Снова указал на дверь.

— Проваливай отсюда, блин, — Горохов подхромал ближе, — не действуй на нервы! Без тебя, сука, тошно…

Джавед не унимался. Он все так же болтал что-то на дари. И так же указывал то на дверь, то на себя, то разводил руками.

Саша, немного выучивший язык в плену, замечал некоторые знакомые слова, пусть смысл всей речи из-за странного диалекта и того, насколько быстро Джавед говорил, ускользал от него.

И тем не менее он распознал знакомые слова: брат, спросить, смерть.

Саша нахмурился.

— Дим, кликни лекаря, а? Черт знает, что ему надо. А уходить он, видать, не собирается.

Горохов сплюнул.

— Ладно. Мож, лекарь даст ему, че ему надо, да он уберется? — Горохов обернулся, громко застучал по двери, — Хаким! Слышь?! Тут этот ненормальный пришел! Че-то от тебя хочет!

Открыли не сразу. Чуть погодя дверь открылась. Наружу выглянул Абдул-Хаким. Лицо у него было блестящим от пота. Когда он увидел Джаведа, то нахмурился. Потом вышел на ступеньки и бросил парню несколько слов.

Когда тот ответил, лекарь приподнял бровь.

— Ну? И чего ему надо? — спросил Горохов.

— Он хочет поговорить с пленным, — пробормотал Абдул-Хаким, глянув сначала на Горохова, потом на Сашу.

— Чего? — зло удивился Горохов. — А… не завернуть ему?

— Зачем? — Саша даже рассмеялся. — Че он у нас, в особисты заделался?

— Он… — Абдул-Хаким снова посмотрел на смиренно ждавшего Джаведа, — он хочет знать, почему убили его брата.

Улыбку как ветром сдуло с лица Саши. Он посерьезнел, глянул на афганца. В этот раз парень взгляда не отвел.

— Еще чего, — Горохов качнул головой. — Прапор распорядился: никого не пускать. Вот и не будем.

— Пусть пройдет, — резко ответил Саша.

Горохов и Абдул-Хаким аж переглянулись.

— Слышь, Пашка, да ты с дубу рухнул? — набычился Горохов. — Или тебе в твоей десантуре всю голову отбили?

— Он хочет узнать, кто убил его брата, — качнул головой Саша. — Это что, преступление?

— Он пуштун! Не ровен час, за нож возьмется!

— Не возьмется.

— Это еще почему?

— Потому что нет у него ножа, — Саша наградил Горохова холодным взглядом. — И мы будем рядом. С автоматами.

— Селихов такое не одобрит, — покачал головой Горохов.

— Я тоже Селихов, — Саша поправил армейский ремень. — И че?

— О как. Так мож тебя и в прапорщики повысили? Или как?

— Пусть пройдет. Под мою ответственность.

— Ну уж нет…

— Да не очкуй ты, Дима, — Саша поморщился. — Или че? Безоружного пацана испугался?

— Да иди ты к чертовой бабушке, — сплюнул Горохов и отвернулся. Потом поморщился от боли от слишком быстрого и резкого движения.

— Ну так че? — спросил Саша.

— Ну пускай-пускай. Только под твою, сука, ответственность.

— Договорились!

***

Джавед прошел внутрь дома лекаря. В мужской комнате, где Абдул-Хаким работал, царил беспорядок. Пахло какими-то лечебными травами и спиртом.

Шурави — хромой и тот, второй, брат Дагдара, похожий на него как две капли воды, — вошли следом. Вошел и лекарь.

— Он в другой комнате, — подсказал Абдул-Хаким.

— В женской? — поморщился Джавед.

— Много ли ты тут женщин видишь? — растерянно рассмеялся лекарь.

Джавед вздохнул.

Потом лекарь провел его во вторую, дальнюю комнату, которую лекарь использовал как кладовку. Шурави шли следом.

Когда Абдул-Хаким отодвинул пыльное одеяло, которым занавесили вход, Джавед увидел его.

Душман сидел на табурете, широко расставив ноги. Он был голым по пояс, и весь торс ему перемотали бинтами. На боку, где рану закрыли ватной подушкой, проступали красно-коричневые, грязные пятна.

Душман медленно поднял голову.

— Ты человек Карима-Паши? — спросил почему-то Джавед.

Он не сразу понял, что вопрос получился дурацким. Просто Джавед растерялся и брякнул первое, что пришло на ум.

— Нет, — хриплым, мрачным голосом ответил душман. — Я Пророк Иса.

Джавед почувствовал, что злится.

— Кончай злословить, смутьян, — шагнул он вперед, — я пришел поговорить.

Шурави почти разом нервно шагнули следом.

Абдул-Хаким быстро остановил их, принялся что-то объяснять им на их варварском языке.

— Ну так разговаривай, — душман пожал плечами. Было видно, что это движение дается ему через боль.

— Несколько дней назад, — немного повременив, проговорил Джавед, — из Дараи-Шифо к вам пошли три человека. Их звали Сабир, Азиз и Тарик. Они искали защиты у твоего командира. Так скажи: зачем Карим-Паша приказал их убить?

Душман хмыкнул. Зло улыбнулся.

— Поди прочь, подстилка шурави, — бросил он мрачно.

— Заткни пасть, пес! — крикнул Джавед.

Шурави за его спиной тут же зашевелились. Тот, что был похож на Дагдара, схватил его за локоть.

— Все! Все! Я не буду! Я больше не буду! — примирительно закричал Джавед, когда его стали тянуть прочь.

Абдул-Хаким начал быстро что-то объяснять шурави. Те принялись ругаться, спорить, но все же отпустили Джаведа.

Джавед одернул руку. Зло посмотрел на брата Дагдара. Потом снова повернулся к душману. Выдохнул, взяв себя в руки. Душман просто сидел и гаденько улыбался.

— Ты скоро здесь умрешь, — Джавед попытался придать своему голосу спокойный тон, — твой труп сгниёт на пустыре. Так сделай же хоть одно доброе дело, прежде чем отправиться в ад. Скажи: зачем Карим-Паша убил людей, которые искали у него защиты?

Душман хмыкнул. Сквозь боль подался немного вперед, опустив связанные запястья между ног.

— Зачем тебе это знать?

— Один из тех людей, Сабир, — мой брат. Я желаю знать, зачем вы убили моего брата.

— Ах, вот как, — душман откинулся назад, попытался опереться спиной о стену, но вздрогнул, будто его ошпарило кипятком. Быстро выругался. Потом глянул на Джаведа. — Карим-Паша не приказывал убивать тех троих трусов.

Джавед нахмурился. Сжал зубы так, что скрипнуло.

— Их приказал убить я, — сказал душман, злобно улыбаясь. — Потому что…

Договорить он не успел. В следующее мгновение Джавед просто взял и бросился на душмана, норовя вцепиться ему в глотку голыми руками.

Глава 3

Когда Джавед вцепился душману в горло, оба они упали на пол. Захир хрипел, как только пальцы принялись сжиматься у него на горле. Его связанные руки беспомощно дёргались где-то внизу. Он пытался оттолкнуться, вывернуться, но Джавед был сверху и давил всем телом.

Джавед чувствовал, как под его пальцами бьётся жилка на шее врага. Чувствовал, как хрип становится тише. Он хотел, чтобы этот хрип замолчал навсегда.

Кто-то закричал. Лекарь, кажется. Или, может быть, шурави. Джавед этого не понял. Да и не разбирал слов, потому ему было всё равно.

Сейчас Джавед слышал только одно — голос своего брата Сабира — тот смеялся где-то очень далеко, как смеялся в детстве, когда они бегали играть в лес.

Сабир всегда смеялся громче всех.

Чьи-то руки схватили Джаведа за плечи. Рванули назад. Джавед зарычал, попытался вырваться, но его держали крепко. Один шурави — тот, что хромал, — обхватил его сзади, отрывая от душмана. Второй — молодой, похожий на Дагдара как отражение в воде, — перехватил его руки и быстрым, на удивление сильным движением заломил за спину.

Джавед рванулся. Ноги заскребли по глиняному полу. Он кричал на дари — сам не понимая, какие именно слова вырываются у него изо рта. Может, то были проклятия. А может — имя брата.

Его оттащили в другую комнату, прижали лицом к полу. Холодная глина принялась неприятно царапать щёку. Он дёрнулся ещё раз, но шурави держали крепко. Один навалился коленом на спину. Второй сжал запястья так, что хрустнуло.

Один из шурави принялся на него кричать.

Джавед не понимал слов, но смысл уловил. Он перестал вырываться. Стал просто лежать, прижатый к полу. Дышал он тяжело, с усилием стараясь втянуть воздух в сжатые лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту был вкус пыли и соли. Он смотрел в стену перед собой и видел там лицо брата. Сабир улыбался. Сабир всегда улыбался.

Душман за его спиной кашлял и хрипел. Лекарь что-то быстро бормотал — кажется, ругал Джаведа. Или Захира. Или обоих сразу.

Джавед не слушал.

Он смотрел в стену и думал о том, что только что был в полуминуте от мести. Один удар сердца — и он убил бы этого пса. Но ему не дали. И теперь он лежал на полу, как животное, а его брат был мёртв, и ничего уже нельзя было изменить.

Джавед закрыл глаза. Он больше не хотел никого убивать. Он просто хотел, чтобы Сабир был жив. Но Сабира не было. И уже никогда не будет.

***

Мы с Хаджи быстро шли к дому лекаря, и чем ближе мы подходили, тем громче становились голоса.

Со двора доносились возбуждённые крики на дари. Кто-то зло спорил, кто-то пытался перекричать остальных. Хаджи шагал рядом и мрачнел с каждым шагом.

Пять минут назад, когда мы были у дувала, к нам прибежал лекарь.

Абдул-Хаким был бледен, его лоб блестел от пота, а руки нервно теребили край чапана. Он заговорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Тогда я остановил его жестом и попросил говорить спокойнее. Он перевёл дыхание и рассказал, что Джавед напал на пленного. Бросился на него с голыми руками, пытался задушить. Горохов и Саша едва успели оттащить его. Сейчас Джаведа держат во дворе, а его люди скандалят с охраной.

Тогда я заглянул в глаза лекарю. В них стояли замешательство и вина. Он не понимал, что происходит. Не понимал, потому что сам сегодня утром, по моей просьбе пошёл к Джаведу под предлогом необходимой помощи и ненароком обмолвился с ним о том, кого именно держат в его доме.

Как я и ожидал — его слова стали последней каплей для Джаведа. Вынудили порывистого юнца действовать.

Хаджи слушал лекаря молча. Его лицо стало каменным. И когда Абдул-Хаким закончил, мы немедленно отправились к его дому.

Когда мы вошли во двор, картина была именно такой, какую я ожидал. Горохов и Саша стояли по бокам от Джаведа, держа его за руки. Джавед не сопротивлялся, но вид у него был дикий: волосы растрёпаны, глаза красные, на скуле наливалась ссадина — видимо, приложился о пол, когда его скручивали. Двое его афганцев стояли у забора и что-то громко кричали, размахивая руками. На них наседали Ковалёв и Седых — без оружия, но с таким видом, что лучше не лезть.

— Товарищ прапорщик, — выдохнул Горохов, заметив меня. — Этот придурок на пленного кинулся! Чуть не задушил, гад. Мы его еле оттащили!

— Вижу. Пленный жив?

— Жив. Хаким его осмотрел, — сказал Саша напряжённо. — Горло цело, только хрипит. Но придушил он его знатно.

— Хорошо.

Я обвёл взглядом двор. Джавед стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Его люди продолжали спорить, но уже тише. Хаджи молчал.

— Что с ним делать? — спросил Горохов. — Связать? Посадить куда-нибудь?

Я посмотрел на Джаведа. Он поднял голову и встретил мой взгляд. В его глазах была не злость, но пустота. Такая глубокая, будто он только что потерял что-то очень важное и теперь не знает, куда ему идти.

— Отпустите его, — приказал я.

Горохов нахмурился. Саша удивлённо глянул на меня. Даже лекарь, стоявший рядом, открыл рот, чтобы возразить.

— Товарищ прапорщик…

— Отпустить, — строже приказал я.

Горохов помедлил, потом отпустил плечо Джаведа. Саша разжал пальцы. Джавед расправил плечи, но не сделал ни шага. Он стоял и смотрел на меня.

Я повернулся к лекарю.

— Переведи ему. Я хочу поговорить. С глазу на глаз.

Абдул-Хаким нервно сглотнул и перевёл. Джавед нахмурился. Одарил сначала лекаря, потом меня непонимающим взглядом. Но уходить он, по всей видимости, не спешил. Оно и понятно — парень пребывал в полнейшей растерянности.

И тут вмешался Хаджи.

— Я сам с ним поговорю, — сказал он, шагнув вперёд. — Я знаю его. Я смогу…

— Нет, — перебил я.

Хаджи замер. Его глаза сузились.

— Ты не понимаешь, Дагдар. Он пуштун. Он не станет слушать чужака. Его отец — мой старый друг. Я знаю, что ему сказать.

— И обязательно скажешь, — я слегка обернулся и глянул на Хаджи. — Но позже. Сперва с ним поговорю я.

Хаджи сжал зубы. Желваки заходили под скулами.

— Ты не можешь… Ты сделаешь только хуже…

— Всё будет нормально, Хаджи, — улыбнулся я. — Просто доверься.

Хаджи мрачно нахмурился. Глянул на меня, поджав губы. А потом просто отвернулся.

***

Хаджи стоял во дворе и смотрел на дверь. Солнце медленно опускалось к горам, и главная дневная жара мало-помалу шла на спад.

А из дома лекаря, тем временем, не доносилось ни звука. Это заставляло Хаджи нервничать. Если бы там кричали, если бы Джавед снова сорвался, Хаджи хотя бы понимал, что делать. Но тишина означала, что разговор идёт как надо. И Хаджи не понимал, о чём Дагдар может говорить с молодым порывистым пуштуном.

Они говорили долго. С момента, как Селихов и Джавед зашли внутрь, прошло не менее двадцати минут. Один раз Хаджи не выдержал и зашёл внутрь. Он нашёл там Селихова, напуганного лекаря и совершенно разбитого Джаведа.

В тот раз Селихов вежливо попросил Хаджи выйти. Пришлось подчиниться.

Рядом с Хаджи переминались с ноги на ногу его люди. Фарука среди них не было — старик всё ещё сидел в лесу с Надиром, и это было к лучшему. Фарук умел задавать вопросы, на которые Хаджи не хотел отвечать. Остальные молчали. Ждали.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать. Хаджи уже начал подумывать о том, чтобы снова войти внутрь, когда дверь наконец открылась.

Джавед вышел на порог. Он был мрачен, как грозовая туча. Его лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь казалось вырезанным из камня — ни одной эмоции, только холод. Он не смотрел по сторонам. Просто шагнул во двор и направился к калитке.

Хаджи двинулся ему наперерез.

— Джавед! — окликнул он. — Подожди!

Парень не остановился.

— Джавед, я сказал — подожди!

Хаджи схватил его за плечо. Джавед резко обернулся и сбросил его руку. Взгляд у него был злой, но не такой, как раньше. Светился он не горячей, а холодной злостью. Злостью человека, который что-то для себя решил.

— Что он тебе сказал? — спросил Хаджи.

Джавед не ответил. Он смотрел куда-то мимо Хаджи, в сторону дороги, ведущей прочь из кишлака.

— Что сказал тебе Дагдар? — повторил Хаджи, уже громче.

— Не важно.

— Это очень важно, — Хаджи покачал головой. — О чём вы говорили. Я должен…

— Я ухожу, — перебил его Джавед.

Хаджи замер.

— Что?

— Я ухожу из кишлака. И все, кто захочет, уйдут со мной.

— Куда? — Хаджи нахмурился. — К Карим-Паше?

— Не твоё дело.

— Да как ты смеешь… — зло качнул бородой Хаджи, — как ты смеешь говорить со мной таким тоном, мальчишка. Ты…

— Время разговоров прошло, — решительно ответил Джавед. — Как и моё терпение.

Хаджи почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Он знал Джаведа с детства. Знал его брата Сабира. Знал их отца. Этот парень был горячим, порывистым, но никогда не был трусом. А теперь он говорил об уходе — и в его голосе не было ни колебаний, ни сомнений.

— Ты не можешь уйти, — сказал Хаджи. — Твой отец здесь. Твой дом здесь. Ты бросаешь всё?

Джавед усмехнулся. Криво и очень горько.

— Мой дом? Мой дом был там, где был мой брат. Теперь его нет. И дома нет.

— Твой отец…

— Мой отец — старик, — перебил его Джавед. — Он всё равно не воин. Ему будет лучше, если я уйду. По крайней мере, он не увидит, как я умираю за шурави.

— Ты не умрёшь за шурави! Ты будешь защищать кишлак! Свой кишлак!

— Это больше не мой кишлак, — отрезал Джавед. — Это кишлак, который ты продал чужакам. Который ты отдал им, как отдают старую козу на базаре. Ты выбрал сторону, Хаджи. А я выбираю свою.

— Джавед…

— Всё, — парень поднял руку. — Я сказал. Я ухожу.

Он обернулся к своим людям — те двое, что пришли с ним, уже стояли у калитки и ждали. Он кивнул им. Потом снова глянул на Хаджи.

— Передай отцу, что я ушёл. Если захочешь.

И зашагал прочь.

Хаджи стоял и смотрел ему вслед. Его люди молчали. Солнце уже наполовину скрылось за горами, и длинные тени тянулись через двор, как чёрные пальцы. Где-то далеко, на другом конце кишлака, залаял бездомный пёс.

Джавед и двое его людей скрылись за поворотом. Хаджи знал, что за ними уйдут и другие. Джавед имел влияние среди молодых. Он был дерзким, горячим и умел говорить так, что его слушали. Теперь он уходил. И вместе с ним уходили ещё десять человек, которые могли бы держать оружие.

Хаджи опустил голову. Он думал о том, что скажет мулла, когда узнает. Думал о том, что скажет отец Джаведа. Думал о том, что теперь у них осталось меньше тридцати бойцов против пятидесяти человек Карим-Паши. И решающий момент, в который Джавед мог встать на их сторону, больше не наступит.

И ещё он думал о том, что Дагдар, этот русский прапорщик с холодными глазами, только что говорил с Джаведом. И Джавед после этого разговора ушёл. Что он ему сказал? Что пообещал? Или, наоборот, что отнял?

Хаджи не знал. Но он чувствовал, что всё идёт не так, как он задумал.

И пусть раньше в душе его теплились сомнения — а правильно ли он делает, что предаёт шурави? Теперь сомнения эти развеялись. И не потому, что Хаджи возненавидел Дагдара, нет. Дело было совсем в другом — договор с Каримом-Пашой виделся теперь последним и единственным средством спасти Дараи-Шифо.

И теперь Хаджи ещё и своим умом окончательно укрепился в правильности своего решения.

***

Мы вышли из кишлака незадолго до рассвета. Солнце ещё не показалось из-за гор, но небо на востоке уже порозовело, а воздух был прохладным и влажным. Дорога, уходившая в лес, была пуста. В кронах деревьев свистели и отправляли свои мелодичные трели певчие птицы.

Со мной шли Стоун, Фокс, Хаджи, трое афганцев-стрелков и двое конвоиров, которые вели Захира.

Пленный шагал, опустив голову. После вчерашнего он стал тихим. То ли понял что-то, то ли просто устал. Фокс со своими людьми ушёл в лес — должен был прикрывать нас с фланга. Хаджи шагал рядом со мной и молчал. Он был мрачен, и я знал почему.

Джавед ушёл. Вместе с ним ушли ещё больше десятка человек. Хаджи воспринял это как личное поражение. Он весь вчерашний вечер пытался переубедить Джаведа, но так и не смог этого сделать. В конце концов, каждый видит то, что хочет видеть.

Со мной же со вчерашнего дня Хаджи почти не разговаривал. Лишь иногда и лишь по делу мог бросить мне несколько слов.

Скорее всего, он злился, но с этим ничего не поделать.

Мы долго шли почти в полном молчании. И только когда проделали примерно треть пути, Хаджи вдруг решил спросить:

— Что ты сказал ему, Дагдар?

Я не ответил сразу. Переглянулся с Фоксом, несшим за спиной свой автомат с оптическим прицелом. Фокс был напряжён. Знал, что сегодня предстоит тяжёлый день. И далеко не факт, что мы сможем вернуться обратно в кишлак. Слишком много было переменных. Слишком много было неизвестности.

Однако и он, и я одинаково хорошо знали — мы должны сделать всё как надо.

— С ним ушло десять человек, — продолжил Хаджи, не дождавшись моего ответа. — Десять человек — это много.

— Мы всё равно не знали, как они себя поведут, — солгал я.

Хаджи нахмурился. Опустил взгляд. Принялся мрачно глядеть перед собой.

— Знаешь, о чём я думаю, Дагдар? — Хаджи снова холодно посмотрел на меня. Посмотрел волком. — Я говорил ему о том, что мы можем спасти его брата этим обменом. Он не слушал и всё равно ушёл. Это не похоже на Джаведа. Джавед, которого я знаю, так не поступил бы.

— В голову ты ему не залезешь, как бы ты ни старался, — ответил я.

— Или ты сказал ему что-то такое, что заставило его уйти, — покачал головой Хаджи. — И я ума не приложу, что именно.

— Разве теперь это так важно? — ответил я спокойно.

Хаджи поджал губы. Я заметил, как на его смуглом, широком лице заиграли желваки.

Он хотел было сказать ещё что-то, но я его опередил. Заговорил первым:

— Достаточно отошли. Пора отправлять прикрытие.

Хаджи помедлил немного. Потом отдал приказ стрелкам — они должны были уйти в лес и сопровождать нас, прикрывая с флангов. Я отправил с ними Фокса — он лучше всех знал, как выбрать позицию. Когда Фокс проходил мимо меня, он чуть замедлил шаг. Я тоже.

— Ты уверен в своём плане? — спросил он тихо, чтобы Хаджи не услышал.

— Да.

— На все сто?

— Всё будет хорошо, Артем. Просто делай своё дело.

Фокс вздохнул. Потом кивнул и сошёл с дороги. Исчез между деревьями вместе с остальными стрелками-афганцами.

Я догнал Хаджи, ушедшего немного вперёд. Мы шли к старому дорожному камню.

— Ты сегодня какой-то на удивление молчаливый, Стоун, — проговорил я, поравнявшись с американцем, шедшим по правую руку от Хаджи.

— А что? — Стоун нахмурился, — Мы идём в западню, и мне, по этому поводу нужно спеть и сплясать?

— Я бы на это посмотрел, — улыбнулся я.

Стоун вздохнул.

— Чёрта с два тебе доведётся такое увидеть.

— Не зарекайся, — хмыкнул я.

Спустя ещё какое-то время мы достигли камня. Он стоял на перекрёстке, где лесная тропа выходила на старую караванную дорогу. Огромный, поросший мхом валун, врытый в землю. Когда-то здесь шли караваны, державшие путь из Дараи-Шифо в долину реки. Но эти времена теперь далеко позади.

Место это было относительно открытое и широкое, хорошо просматривающееся и с одного, и с другого конца дороги. По бокам же, стоял лес. Идеальное для засады.

Там уже ждали.

Карим-Паша стоял впереди, на коне. Я узнал его сразу — офицерский китель и галифе без знаков различия. Небольшое лицо с невыраженными, мягкими чертами и тёмными глазами. Ухоженные усы. Но самое главное — осанка, офицерская выправка, с которой он держался в седле.

Это был именно тот человек, которого я видел, когда пробирался под Тишаком.

За его спиной стояли душманы. Их было не меньше пятнадцати человек, и все конные. Большинство сидело в сёдлах. Другие спешились, держа оружие наготове. Их кони паслись у обочины дороги, мирно пощипывая травку.

Карим-Паша спешился. Один из духов тут же принял у него поводья, отвёл вороного, в белых пятнах коня в сторону.

— Ты глянь на него, — шепнул мне Стоун тихо, — у меня от его рожи мурашки по коже…

Я ему не ответил. Лишь глянул на Хаджи. Он весь был напряжён как струна. Лицо его ничего, ну совершенно ничего не выражало. Взгляд был направлен на Карима-Пашу.

Явно занервничали и афганцы-конвоиры. Стоя по обе стороны от пленного, они принялись переглядываться.

Сам же пленный стоял опустив глаза, и кажется, боялся даже взгляд бросить на своего командира.

— Здравствуйте, — сказал вдруг Карим-Паша по-русски, выходя вперёд. — Я рад, что вы пришли, Хаджи. Я знал, что вы человек слова.

Я глянул на Хаджи. Тот побледнел. На виске его пульсировала жилка. И несмотря ни на что, он всё же нашёл в себе силы глянуть на меня.

— Извини, Дагдар. Я должен был…

— Должен был доставить меня Кариму-Паше? — Мой голос похолодел. — Я знаю. Ты и правда хозяин своего слова, Хаджи. Сам выбираешь, перед кем его держать, а перед кем это совсем необязательно.

Хаджи Абдулла округлил на миг глаза, потом стиснул зубы. Отвернулся.

— Капитан Уильям Стоун, — продолжал Карим-Паша, подходя к нам.

Его сопровождали несколько вооружённых душманов. Большинство же осталось стоять на своих местах. Они продолжали контролировать территорию.

— Признаюсь, я думал, вы выше, — продолжал Паша.

— У вас мерзкие усы, — невозмутимо ответил Стоун, но и по голосу, и по виду бывшего спецагента я видел, что он чуть ли не умирает от страха.

Карим-Паша не ответил ему. Лишь очень любезно улыбнулся. Потом глянул на меня. Глянул с нескрываемым интересом.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он. — Рад увидеть вас лично. Я много слышал о вас, и признаюсь, впечатлён вашими достижениями. Поместье Махди, бой в лесу и переправа моста. Видимо, в советской армии ещё остались достойные командиры.

— Уверяю вас, да. Остались, — проговорил я спокойно. — Недостойные тут, в афгане, долго не держатся. А иногда — даже дезертируют к врагу. Не так ли?

Карим-Паша на мгновение застыл без движения. Взгляд его мягких на первый взгляд глаз буквально оледенел.

Он ничего больше не сказал мне.

Вместо этого глянул на Хаджи. Потом на пленного душмана. И только тогда сказал:

— Я был уверен, Хаджи Абдулла, что вы найдёте способ привести ко мне этих людей. И снова я в вас не ошибся.

Теперь пришло время молчать Хаджи. Абдулла смутился, опустив взгляд в землю.

— Ну что ж, ладно, — проговорил Карим-Паша, — времени у нас не так много. И терять его я не намерен. — Он глянул на меня. Потом обвёл взглядом всю нашу группу. — Прошу вас сбросить оружие.

Я глянул на Хаджи. Тот невозмутимо стоял и ждал. Я совершенно беззаботно пожал плечами, а потом снял автомат с плеча и бросил его себе под ноги. То же самое проделал и Стоун, немного поколебавшись.

Хаджи и двое его людей продолжали стоять. Стволы винтовок красовались у них за плечами.

— Я прошу вас сдать оружие, — повторил Карим-Паша с нажимом, но теперь смотрел он на Хаджи.

Хаджи нахмурился.

— Что?

— Сдайте оружие, Хаджи Абдулла. Будьте добры, не усугубляйте своё положение.

Лицо Хаджи Абдуллы делалось диким. Он уставился дурным взглядом сначала на Карима-Пашу, потом на меня и Стоуна. Стал растерянно крутить головой, будто не веря, что перед ним стоит больше десятка вооружённых людей.

— Но вы говорили…

— Сдайте. Для вашего же блага, — мягко перебил его Карим-Паша.

Хаджи растерянно снял винтовку с плеча. Душманы тут же взяли его на прицел. Защёлкали флажки предохранителей и затворы.

Хаджи Абдулла, будто сам не понимая, что же случилось, никак не мог решиться — бросить ли оружие или остаться стоять.

— Вы говорили, что уйдёте… Что ваша цель шурави, а не кишлак…

— Я считаю до трёх, — холодно глянул на него Карим-Паша. — А потом вас застрелят. Раз.

— Я… — Хаджи Абдулла принялся топтаться на месте. Глянул на меня с такой мольбой во взгляде, что казалось, он сейчас просто бухнется передо мной на колени.

— Два.

— Дагдар… — пробормотал Хаджи, — я… извини…

— Человек, — начал я холодно, — выбравший позор вместо войны, всегда получает и позор, и войну, Хаджи.

Хаджи горько зажмурился. И бросил винтовку себе под ноги. Афганцы, что стояли за ним, тоже побросали оружие.

— Очень хорошо, — кивнул Карим-Паша. Потом бросил своим людям несколько слов.

Они тут же приблизились и стали хватать нас под руки. По приказу Карима-Паши, Стоуна немедленно поволокли к обочине.

— Надеюсь… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Селихов! — испуганно прокричал он, дёргаясь в крепких душманских руках.

Американца почти сразу поставили на колени. Один из душманов, что волок его, достал из-за кушака ТТ. Щёлкнул курком и кивнул Паше.

— Я сожалею, — проговорил Карим-Паша, обращаясь к нам, — что вам придётся это видеть, но дела не терпят отлагательств.

Он обернулся и кивнул душману. Тот поднял пистолет и наставил его на Стоуна.

— Селихов… — бросил тот испуганно.

— Всё будет хорошо, Уильям, — ответил я невозмутимо.

— Я… Я хотел спасти моих людей, — бормотал Хаджи, взгляд его остекленел, — я хотел спасти Дараи-Шифо… Я…

Душман положил палец на спуск.

— С-саша… — хриплым, полным ужаса голосом проговорил Стоун и зажмурился.

— Не волнуйтесь, — глянул на меня Карим-Паша, — скоро всё закон…

Договорить он не успел.

Всё потому, что одежду на груди душмана, державшего на прицеле Стоуна, рвануло пулей. Я увидел, как в спине у него появилась выходная дыра.

Мгновение спустя в лесу раздался сухой хлопок винтовочного выстрела. За ним ещё один, и ещё один, и ещё…