Пограничник. Том 2: Смертельный дозор

Глава 1

— Ну с этими-то, с нарушителями, все ясно, — вздохнул Таран, глядя на меня, — тут у нас целая семья, отец и сын с женой. Сын задолжал какому-то местному баю, ну и не придумал ниче лучше, как убежать через границу, в нашу страну. Тоже мне, грамотей.

— Ну, — хмыкнул таджик-особист, звали которого Хакимом Шариповым, — переводчик сказал, нарушители говорят, у нас лучше. У нас баев нету. Да и войны нету. Тут ниче не попишешь. Их правда.

После случившегося на границе началась настоящая буча. Как обычно, всех подняли «в ружье», перекрыли участок и прибыла тревожная группа. Афганцев повязали и увезли на шишиге.

Дело, в общем-то, привычное. Буча была в другом. В оказавшейся на пограничной тропе девушке. В Наташе, в моей будущей жене.

— А вот с тобой, Наташ, получается интересно, — строго посмотрел на нее Таран.

Давно не случалось со мной ничего такого, что могло бы меня так огорошить. Казалось мне, даже тогда, на горе, в окружении духов, нервничал я меньше, чем сейчас. Намного меньше.

Сейчас же, чувствовал я, как колотится сердце. Как приходится напрягать волю, чтобы не выдать окружающим своего беспокойства.

А все потому, что странно мне было видеть Наташу… такой чужой. Когда я задержал ее, Наташа сопротивлялась, ругалась. Говорила, что попала на границу по ошибке. Просто потерялась, отойдя от лагеря геологов, который те разбили на опушке леса, рядом с домиком колхозного егеря. Но главное, смотрела на меня, словно на незнакомца. Эх... к другим взглядам моей жены я привык.

Но все равно я ей верил. Верил, даже не зная, говорит она правду или нет. Верил просто потому, что долгие годы прожил с Наташей душа в душу. Потому что знал ее как облупленную.

И теперь, видя, что она смотрит на меня, как на чужого, чувствовал я, что сердце у меня не на месте. Ох не при таких обстоятельствах хотел я познакомиться со своей будущей женой. Ох не при таких.

Тем не менее долг есть долг, и Наташу, до выяснения, пришлось забрать на заставу. К счастью, Шеф ее знал. Знал он также и ее отца, которого уже оповестили, и он вот-вот должен был прибыть на Шамабад.

До тех пор Таран забрал ее в канцелярию, где она и сидела. Каково же было мое удивление, что не успел я вернуться из наряда, дежурный позвал к начальнику и меня.

— Рядовой Селихов, узнаете эту девушку? — Спросил Таран.

Я глянул на Наташу. Какая же она красивая… Нет, для меня она всегда оставалась красавицей: и в сорок, и в пятьдесят лет. Но как же глаз радовался, видя ее вновь молодой…

Еще в юные годы я решил, что девушки красивые я не встречал. До конца жизни мне в память запал ее молодой образ: запали ее светло-русые волосы, ее тонкие черты лица, ее полные губы и красивые скулы. Тонкая линия ее челюсти и маленький аккуратный подбородок. Не говоря уже о глазах. Этих светлых голубых глазах.

Тем не менее сейчас светлые голубые глаза смотрели на меня с неприязнью и из-под нахмуренных темных бровок.

Что поделать? Наташа всегда отличалась бойким характером. Родственники говорили, что только я и могу с ней справится.

— Так точно, узнаю, — ответил я.

Наташа поджала полненькие губки, смерила меня не по-женски суровым взглядом.

— Скажите, при каких обстоятельствах вы задержали эту девушку?

— Гражданка Иванова была задержана мною неподалеку от системы, товарищ старший лейтенант.

— Значит, вы не можете сказать, пересекала ли она границу или нет?

— Могу, товарищ старший лейтенант.

С этими словами я глянул на Наташу. Взгляд ее вдруг изменился. Вместо неприязни в глазах заиграло изумление.

Таран нахмурился. Переглянулся с особистом. Спустя мгновение и тот наградил меня тяжелым как свинец взглядом.

— И что же вы можете сказать? — Спросил Таран.

— Могу сказать, что она не пересекала линии Государственной границы, товарищ старший лейтенант.

— И вы это видели собственными глазами?

— Да, видел.

— Что ж… — Таран выдохнул. — Дозор сообщает, что на КСП отчетливо обозначены следы шестерых человек и одной собаки. Принадлежность их установлена. Да и умысла пересечь границу у гражданки Ивановой не усматривается. С нарушителями она, очевидно, никак не связана.

— Гражданка Иванова не пересекала КСП, не предпринимала попыток к пересечению государственной границы, — дополнил я.

— Как уверенно вы это заявляете, рядовой Селихов, — сузил и без того маленькие глазки особист, — при этом, из ваших ранних объяснений следует, что вы заметили гражданку Иванову только после того, как задержали последнего нарушителя. До этого вы не видели ее и не знаете, что она могла делать у системы. Так?

Видел я по взгляду особиста, что упирается он отнюдь не оттого, что смущают его мои слова. Дело было скорее в уверенном тоне, с которым я разговаривал с офицерами.

— Да у меня и в мыслях не было бежать за границу! О чем вы говорите?! — Возмутилась Наташа, — я же говорю вам: я потерялась! Вышла ночью из сторожки и потерялась! Не нашла пути домой! Когда набрела на вашу пограничную тропу, решила дождаться пограничный наряд и попросить, чтобы меня провели на заставу! Посмотрите, как я одета!

Она взялась за ворот своего комбинезончика.

— Я побоялась просто замерзнуть ночью в лесу! Или еще хуже, набрести на какого-нибудь дикого зверя!

М-да… Ситуация была в высшей степени веселая. Уверен, не окажись на заставе особистов, торчавших тут после ночного секрета, Таран бы уже давно отпустил Наташу домой. А теперь приходилось устраивать перед ними весь этот дурацкий цирк с перекрестным допросом.

— Тогда скажите нам, — начал особист, — зачем вы вышли ночью из лагеря?

— Ну… Я… — замялась вдруг Наташа.

— Давайте я вам расскажу один занятный случай из моей службы, — вздохнул Шарипов. — Был я тогда еще старшим лейтенантом. Случилось это на четвертой заставе нашего округа, года три назад. Вот, товарищ старший лейтенант наверняка слышал ту историю.

Таран глянул на Шарипова с каким-то недоумением во взгляде.

— В общем, служил там один сержантик. Вроде, звали его Саша, а может быть Паша, — с этими словами особист глянул на меня, — и появилась у него в местном кишлачке невеста, учительница молодая. Ну и начался у них роман. Начальство заставы и не знало, чего там твориться, а может, знало и закрывало глаза. Да только стала эта девчонка ходить к сержантику, когда тот шел в наряд. Там они, прямо на пограничной тропе и миловались. Солдаты его, соответственно, прикрывали.

Лицо Тарана сделалось кислым и недовольным. Взгляд Наташи — испуганным.

— Надо ли говорить, что залет это был серьезный, — продолжал Шарипов, — а упоминать, что было с тем сержантом, когда я его вывел на чистую воду, думаю, и вовсе не стоит. Так?

Наташа аж побелела. Мне захотелось набить особисту морду за такие нападки на мою жену.

— Скажите, Наталия Владимировна, вы шли куда? К Селихову? С ним хотели увидеться?

— Ну… Я… — Изумилась Наташа.

— Это было исключено, — опередил я ее, — в это время я нес службу в секрете и отлучился от места несения службы только и исключительно потому, что сработала система. Получил приказ от сержанта Мартынов частью сил наряда установить причину поступления сигнала тревоги.

— Так, ваши доводы принимаются, рядовой — покивал особист, — но мой вопрос, адресованный гражданке Ивановой, остается прежним. К кому вы шли, Наталия Владимировна? Назовите фамилию.

Наташа совсем поникла и даже опустила голову. Только открыла она рот, как в двери постучал дежурный.

— Товарищ старший лейтенант, — заглянул он, — разрешите?

— Входи, Малинковский, — с каким-то облегчением сказал Таран. — Чего хотел?

— К вам, по вызову, гражданин Иванов.

— Пускай зайдет.

Дежурный заглянул за дверь и что-то сказал. Она немедленно распахнулась, и в канцелярию ворвался высокий мужчина, одетый в зеленую парку с меховым воротником. У него было продолговатое лицо с аккуратными усами и большие очки.

Я сразу узнал своего тестя. Ох и крепкий мужик он был в молодости, хоть и с пузком. Внешний вид, конечно, был у него внушительный. Еще бы, под два метра ростом. Да только Володя, в душе, всегда оставался мирным и очень добрым человеком. Интеллигентом был. И мухи не обидит. Да только доброта его не означала мягкотелость. Суровые экспедиции закалили этого мужчину, да и за родных своих, за свою группу, он костьми ляжет, если надо. Всегда такой был.

Приятно мне было видеть Наташкиного папку. Приятно, даже несмотря на то, что он-то меня и не узнал вовсе.

— Где?! Где моя дочь?! — Тут же заволновался он, — Наташа!

— Папа!

Мужчина кинулся к ней, стал обнимать и что-то шептать на ухо. Старлей с капитаном переглянулись.

— Что она опять натворила, товарищ старший лейтенант? — Обратился мужчина к шефу, — только не говорите, что чего-нибудь противозаконного!

— Нет-нет, Владимир Ефимович, — поспешил обнадежить его Таран, — ничего такого просто…

— Просто пока выясняем, — строго сказал особист Шарипов.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался я, — разрешите обратиться к товарищу капитану.

— Разрешаю, — устало сказал Таран.

Я вдруг почувствовал на себе внимательный и жесткий взгляд Шарипова.

— Товарищ капитан, насколько мне известно, геологоразведовательная экспедиция находится в приграничной зоне по выписанным пропускам.

— Я это знаю, рядовой, — нахмурил брови Шарипов. — Таран, ты же выписывал?

— Так точно, я, — пожал плечами Таран.

— Насколько могут углубляться?

— До пяти… то есть, до четырех с половиной километров, учитывая опасную обстановку на границе.

— А девочка залезла, считай, что на границу, — покачал головой Шарипов.

— И ее следует наказать, — пожал я плечами, припоминая, что за такой проступок, допущенный в первый раз, следует предупреждение.

Ивановы испуганно уставились друг на друга. Потом отец прижал Наташу к груди, погладил по волосам.

— Накажем, — улыбнулся мне Таран. — Гражданка Иванова.

— Да? — Глянула на него Наташа с немым вопросом в глазах.

— Вам выносится предупреждение. Впредь больше не углубляйтесь в приграничную территорию свыше пределов положенных согласно пропуску.

— Конечно! Конечно, больше не углубиться! — Торопливо заверил Тарана отец Наташи. — Я за нее ручаюсь! Лично прослежу, чтобы не безобразничала!

— Ну и отлично, — вздохнул Таран, — можете быть свободны.

Иванов схватил Наташу за руку и торопливо увел ее вон из канцелярии. У дверей раскланялся всем офицерам и многократно поблагодарил.

— Очень хорошо, что ты с этим разобрался, Таран, — сказал особист, — да только меня совсем не девчонка интересует.

Шарипов глянул на меня исподлобья. Таран, напротив, опустил усталые глаза.

— Меня интересует, к кому девчонка пришла. Она явно врет, что просто заблудилось. Тут дело в другом. В каком-то горе женихе. И он, этот жених, из личного состава вашей заставы., — продолжил особист и обратился ко мне: — рядовой Селихов.

— Я.

— Может, ты чего знаешь по этому поводу, а? Поделись-ка с нами полезной информацией.

Глава 2

— Не могу знать, товарищ капитан, — ответил я суховато.

— Чего ты не можешь знать? — Пробурчал недоверчиво особист.

— Не могу знать, почему гражданка Иванова нарушила предписания ее пропуска, товарищ капитан.

Особист скривился, нахмурил брови. Потом глянул на Тарана с немым вопросом. Шеф пожал плечами, не знаю, мол.

— Скажи мне, Саша, — продолжил особист, — у тебя как, невеста есть?

— Нету, товарищ капитан.

— Хорошо, — улыбнулся как-то по-доброму Шарипов, — невесты бывают разные. По моему личному опыту они очень не любят дожидаться женихов из армии. Хорошо, что в этом отношении, ты свои душевные дела обезопасил.

— При всем уважении я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал я лукаво, в общем-то, и так все понимая.

— Ну вот скажи мне, — продолжил Шарипов, вздохнув, — зачем молодой девице бежать ночью, в такую погоду на границу? Чего она там ищет? Ну уж не гербарий собирать? Из опавших-то листьев.

— Не могу знать.

— А я знаю. И я уже говорил, что единственное, из-за чего девица может пуститься во все тяжкие, — это молодой парень. В нашем случае — солдат. А ты понимаешь, что будет, если окажется, что один из ваших, вместо исполнения боевой задачи, будет миловаться с девчонкой.

— Я прекрасно знаю правила несения пограничной службы, товарищ капитан, — пожал я плечами.

— Это похвально, рядовой Селихов. Очень. Значит, ты должен понимать, о чем я тебе тут уже битый час талдычу.

— Если вы намекаете на то, товарищ капитан, что Иванова ходила ко мне, то это не так. Кроме того, я не могу знать, ходила ли она к кому-нибудь из личного состава заставы.

Особист помрачнел. Было видно, что разговор начинает действовать ему на нервы, но Шарипов пока держится.

— Саша, — вздохнул он, — вот опять ты за свое. Мы же оба знаем, что коллектив у вас тут маленький. Что все всё друг про друга знают.

— В таком случае, товарищ капитан, я тем более заявляю, что ни к кому из личного состава гражданка Иванова не ходит.

Шарипов скривился в недоверчивой и очень вымученной улыбке.

— Какой уверенный ответ, товарищ Селихов.

— Раз уж вы утверждаете, что у нас все про всех все знают, — отчеканил я, — ответ кажется мне вполне логичным. Потому что я не знаю ни одного солдата, кто бы встречался с гражданкой Ивановой или любой другой девушкой в романтических целях. Тем более при выполнении боевой задачи по охране границы.

— Или же ты просто не хочешь рассказывать, — стал раздражаться Шарипов, — потому что покрываешь этого безответственного лоботряса.

— Если вы мне не верите, товарищ капитан, вызовите на беседу весь личный состав. Не думаю, что вы узнаете что-то новое от них.

Признаться, я совершенно не представлял, чем могла заниматься Наташа у пограничной тропы. Не знал и искренне надеялся, что Шарипов ошибался. Не представлял я также, действительно ли никто из наших не расколется, если особист решит допрашивать всех. Да только я понимал, что, учитывая обстоятельства, вряд ли он будет заниматься такой фигней. У него сейчас явно есть дела поважнее. Оставалось лишь надеяться, что мой нахальный и уверенный тон сработает на Шарипова.

— Селихов! — Строго крикнул Таран. — Вы что, позволяете себе учить капитана, как нести службу?!

Я удержался от того, чтобы хмыкнуть. Слова эти явно предназначались именно Шарипову, а не мне.

— Тихо-тихо, Толя, — успокоил Шарипов шефа. Потом хмыкнул и сказал мне: — Мурый, значит? Загордился, что ли? Раз уж в первый день взял духа, думаешь, можешь дерзить офицерам?

— При всем уважении, я не люблю необоснованных обвинений, товарищ капитан. Они выводят меня из себя.

— Мурый, да еще и гордый.

Особист откинулся на спинку стула, положил локоть на стол Тарану.

— Хочешь, Саша, я расскажу тебе одну притчу? Древнюю, мне ее еще мой дедушка рассказывал?

Шарипов заглянул мне в глаза из-под вальяжно полуприкрытых век. Я промолчал.

— Давным-давно жил-был в горах один молодой человек по имени Укаб. Был он настолько сильный, что умел одним махом перепрыгивать ущелья и за раз мог поднять с десяток овец.

Мы с Тараном мельком переглянулись. Шеф устало закатил глаза.

—Так его и звали соплеменники: Силач Укаб, — продолжал особист, — Укаб был добрым юношей и помогал всем в своем кишлаке: то в одиночку наведет переправу через реку, свалив вековой дуб, то отобьет овцу у стаи волков голыми руками, то наклонит высокую ветку груши к самой земле, чтобы женщины могли сорвать самые сочные плоды с ее вершины.

Я снова удержался от того, чтобы хмыкнуть, и опять мельком глянул на Тарана. Тот, кажется, даже заслушался, подняв взгляд к беленому потолку канцелярии. А может быть, просто заскучал. По его виду сложно было точно понять, что испытывает сейчас шеф.

— Однажды старик попросил Укаба оказать ему одну услугу, — с видом древнего аксакала, продолжал Шарипов свое повествование. — Большая скала росла на земле старика и бросала тень на его виноградники. Старик попросил, чтобы Укаб сдвинул скалу, и полуденное солнце могло греть виноградные гроздья, наполняя их соком. И знаешь, что сделал Укаб?

— Что? — С интересом спросил вместо меня Таран, развеяв все мои сомнения относительно себя.

— Сдвинул, — обернувшись к шефу, пожал плечами особист, — да только обоссался от натуги. Причем на глазах у всего племени. И знаете что?

Теперь особист глянул на меня с каким-то значением во взгляде.

— С тех пор его больше не называли Силач Укаб. Его прозвали Укаб Мокрые Штаны, и на силу его всем стало глубоко плевать.

— Интересная мораль у этой басни, — пожал плечами Таран.

Шарипов, при этом, невозмутимо продолжил, хотя его никто не просил:

— Так что, Селихов, знай: все твои достижения очень легко перечеркнуть одним необдуманным поступком. То же относится и ко всему личному составу заставы.

С этими словами особист зыркнул на Тарана.

— Разрешите и вам, товарищ капитан, рассказать кое-что. Только не притчу, а анекдот, — сказал я с доброй улыбкой.

Шарипов явно удивился и приподнял чернявые брови, снова обернулся к Тарану. Тот пожал плечами.

— Ну что ж, разрешаю, — сказал особист.

— Приходит офицер особого отдела к венерологу…

— Селихов! — Таран аж подскочил.

На мгновение в канцелярии повисла тишина. А потом ее разорвал громкий смех Шарипова. Таран даже застыл от удивления, потому что Шарипов расхохотался даже от первой строчки. Закончив смеяться, особист тяжело вздохнул, утер слезу.

— Еще и смелый. Я бы даже сказал, безрассудно смелый.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — сказал я шефу и тут же обратился к Шарипову: — но если уж надо вам меня наказать, накажите хотя бы за анекдот. Не так обидно будет.

Шарипов задумался. Потом внимательно, с прищуром, посмотрел мне в глаза.

— Стоишь на своем, Селихов. Не ломаешься. Не боишься. Не уж-то и правда не к тебе она пришла?

— Не ко мне, товарищ капитан.

— Ладненько, — Шарипов глянул на часы, встал, — пора мне. Этих еще в отряд вести. Нарушителей. Дослушал бы твой анекдот, Саша, да некогда. Ты, Селихов, его товарищу лейтенанту расскажи. А он потом мне расскажет. Очень уж интересно стало.

После особист попрощался, отдал честь и вышел из канцелярии.

Таран устало опустился на свое место.

— Селихов, ты чего, вообще бесстрашный? — Недовольно спросил он.

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Злит, когда пытаются навесить лишнего, — сказал я безэмоционально. — Да еще и не за что.

— Повезло тебе, что это Шарипов. У него хоть чувство юмора есть. Будь тут Сорокин, он бы наверно из себя вышел от такого твоего «анекдота».

Я молча пожал плечами.

Таран выглянул в окно, посмотрел, далеко ли отошел особист. Потом сказал:

— Ты мне давай, не зли их больше.

— Слушаюсь.

Потом шеф недоверчиво поджал губы.

— Давай между нами, Саша. Знаешь, к кому Наташка ходила? Обещаю, не выйдет это за стены заставы. Разберемся на месте.

— Не могу знать, товарищ старший лейтенант.

Он вздохнул. Потом вдруг добавил:

— Набрехал тебе Шарипов.

— О чем?

— Не было никакой истории про сержанта и его невесту на четвертой заставе. Это он выдумал. Наверное, чтобы вас с Наташкой напугать. Я в то время, как раз служил там замполитом. Ни о чем подобном и слыхом не слыхивал.

— Не получилось ему нас напугать, — ответил я ему спокойно.

— И хорошо. Ладно. Свободен.

Я направился было к выходу, но Таран меня остановил:

— Селихов!

— Я, — обернулся я.

— А чем анекдот-то закончился?

Когда я вышел из расположения, увидел занятную картину. Ворота заставы отворили на полную. У уазика, на котором, видимо, приехал Иванов за Наташей, толпились солдаты. Водительскую дверь раскрыли настежь, и внутри сидел сам геолог, о чем-то говорил с парнями.

— Саша? Ты же Саша, да? — Вдруг услышал я Наташин голос, обернулся.

Девушка накинула капюшон своего комбинезона и шла откуда-то со стороны питомника. Ее сопровождал улыбавшийся девушке нарыв. Щерился сержант во все тридцать два.

— Спасибо вам, что собак показали, — вежливо сказала ему Наташа.

— Да… да не за что, — обрадовался такой вежливости Нарыв.

— Разрешите, пожалуйста, поговорить с товарищем Селиховым. Мне надо, а скоро домой ехать.

Улыбку тут же как ветром сдуло с лица Нарыва. Он поправил шапку, одернул бушлат.

— Да, конечно. Кроме того… У меня там… дела…

С этими словами Нарыв быстро пошел к расположению. Напоследок бросил мне завистливый взгляд.

— Ничего, что я так сразу, на ты? — спросила Наташа.

— Ничего. Ты не уехала еще?

— Нет. Папе машину из отряда дали. А она на ладан дышит. Там давно с аккумулятором были проблемы. А сейчас все вылезли. Вот и не завелась наша ласточка. Жду теперь.

Наташа приблизилась, отвела глаза. Я видел, что она колеблется и хочет что-то сказать. Потом, наконец, решилась:

— Я извиниться хотела, — сказала она.

— За что?

— Ну, когда меня задержали, я тебе всякого наговорила. Невежливо это было. Ты ж не виноват. Просто исполнял свои обязанности. Тут моя вина больше.

Наташа улыбнулась, заглядывая мне в глаза. Кожа ее лица в свете заставских фонарей казалась медово-желтоватой.

— Тогда я тоже прошу прощения, — улыбнулся я в ответ.

— За что же?

—Знай я, кого задерживаю, сделал бы это поделикатнее.

Наташа рассмеялась.

— Да нет-нет. Все хорошо. Я даже не ушиблась, — она вдруг как-то сконфуженно замолчала, потом все же решилась заговорить: — А еще я хотела сказать спасибо.

— А это за что? — Хмыкнул я.

— Ну как же… Ты мне сначала очень не понравился. Даже так: я была на тебя очень зла. А потом увидела, что ты меня пытаешься защитить от начальства. Это было неожиданно.

— Ну, тебя все равно поругали и вынесли предупреждение.

— За дело, — кивнула девушка.

— А что ты делала так близко к границе? — В лоб спросил я.

Она на мгновение замялась. Взгляд у Наташи сначала был привычно открытым и душевным, даже немного озорным, но вдруг изменился. Девушка смутилась и опустила глаза.

— Придется рассказать. Этому сержанту я не решилась. А тебе… — Наташа прыснула как-то растерянно. — Папа теперь точно будет за мной приглядывать. Ускользнуть от него больше не получится.

— Ты не первый раз ходишь по приграничной полосе, — догадался я.

— Не первый, — она вздохнула. — Обычно я хожу днем. А сегодня пришлось помогать отцу, и я не успела сходить в лес. Да больше и не схожу. Поэтому и я хочу попросить тебя о помощи.

— Какой?

— Там ничего такого. И ребят своих попроси помочь, если несложно. Надо каждый день ей что-то съедобное приносить, а то зимы не переживет. Только офицерам не рассказывай. Подумают, еще, что у уважаемого геолога Иванова дочка с ума спятила.

Наташа мялась. Вроде бы она и хотела мне рассказать все в лоб, и в то же время стеснялась. Решила, видимо, что тогда я подумаю о ней чего-то не того. Да только я знал, что думать. И даже мало помалу догадывался, о чем идет речь.

— Кто не переживет? — совершенно невозмутимо спросил я.

— И! Раз! — Крикнули хором бойцы, расталкивая уазик.

Мы с Наташей почти разом глянули на машину. Солдаты пытались раскачать ее, чтобы направить в горку. Уазик поддался, покатился под их усилиями. Потом он задрожал и завелся. Выкатился немного за ворота заставы.

Из кабины выпрыгнул Владимир Ефимович.

— Наташа, поехали! — Крикнул он.

— Сейчас!

— Поехали, я тебе говорю! Не пререкайся, пожалуйста!

Наташа вздохнула и зашагала к папе, но, обернувшись ко мне, быстро заговорила:

— Там, где ты меня поймал, но немного правее и выше, под большим орехом увидишь нору, она там живет! Ей совсем чуть-чуть еды надо! Пожалуйста, хоть чего-то приносите, но что б каждый день!

— Хорошо, — ответил я.

— Наташа! — Сердито позвал Иванов.

— Бегу-бегу! Пока, Саша! Может, еще свидимся! И спасибо, что согласился!

Я с улыбкой проводил Наташу взглядом. Она юрко прыгнула на переднее пассажирское, и уазик тяжело тронулся, разгоняя желтым светом фар окружающую темень. А потом он уехал. Еще некоторое время я слышал скрип его грубой подвески. А потом все стихло. Часовой закрыл ворота.

М-да… Супруга моя и через много лет так и не изменилась. Несмотря на сильный характер, сердце у нее всегда было мягкое. Не могла она никого оставить в беде. Ну вот, не смогла и в этот раз.

— Чего ты взял там для Муськи? — Спросил я у Васи Уткина, шагающего следом.

— Тут у меня лепешка, — Уткин на ходу стал рыться в подсумке, — и еще немного сала у Гии выпросил.

— Хорошо.

Миша Глушко, шедший перед нами по пограничной тропе, внимательно оглядывался. Потом замедлил шаг, поправил на плече автомат.

На следующем боевом расчете меня определили в наряд: рабочая группа. Всю ночь шел дождь, и на пятнадцатом участке затопило КСП.

Система, и следовал полоса, в этих местах шли по низине, между широкими, но невысокими холмами. Грунтовые воды поднялись после обильных осадков и вышли на поверхность.

Следовало восстановить контрольно-следовую полосу. Отвести воду там, где это было возможно сделать вручную. Вот и отправились мы, вчетвером: я, Мишка Глушко, Вася и Марат Сагдиев. Все вооружены не только автоматами, но и лапатами, тяпками и граблями.

Сагдиев был обладателем нагрудного знака «отличник погранвойск», чем очень гордился. К слову, именно Марат вел нас в качестве старшего наряда.

— Вот непоседливая какая девчонка, — хмыкнул Миша, — где Наташка Иванова умудрилась найти себе такого «питомца»?

— Она мне не рассказала, — улыбнулся я. — Только и успела, что попросить ее подкармливать. А то не перезимует.

— Даже не знаю, какая муха ее укусила, ходить на границу за такой глупостью? — Причитал немного гнусавым голосом Сагдиев, — чего у нее, у молодой девчонки, занятий других, что ли, нету?

— Как в голову себе чего втемяшит, так не разубедишь, — глядя на гладкое, словно серое шерстяное покрывало, небо, сказал я.

— Больно долго ты ее знаешь, что б так судить, — рассмеялся Мишка Глушко.

— По ней сразу видать, — отшутился я. — Кто еще ночью, по такой погоде, попрется на границу?

— Ну. Не сиделось ей у теплой печки, — Миша застегнул бушлат под самое горло, поправил шапку, — а я б, на ее месте, посидел.

— Ну вот и дошли, — сказал я, осматривая лопнувшие, но снова спаянные нити системы, где мы брали нарушителей. — Ну, я погнал. Вася, давай припасы.

— Беги, подождем, — буркнул Сагдиев и закурил.

Потом, прищурившись, он уставился на мутный диск солнца, проглядывавший сквозь тонкие облака.

Бегом я прошел немного вперед, свернул на насыпь к системе связи. Продрался сквозь сухую колючку, оберегая лицо. Отсюда пройти нужно было совсем немного: метров пятьдесят.

Взобравшись на насыпь, я попал в небольшой лесок, стал быстро двигаться к нужному мне дереву — большому голому от листьев ореху, что потянулся своей раздвоенной кроной к небу. Под ним и была нора.

Я обошел большое корневище сзади. Пришлось двигаться тихо, чтобы не побеспокоить хозяйку логова. Когда нашел лаз, опустился к нему.

Между толстыми корнями в земле зияла неширокая дыра. Ребята говорили, что вчера оставили хозяйке немного хлеба. Теперь его не было. Видимо, как только пограничники ушли, зверь вышел наружу и унес подарок от людей себе домой.

Я полез в подсумок, достал заранее заготовленные Васей Уткиным кушанья. Аккуратно положил недалеко от норы и тут же удалился.

Сначала я подумал просто уйти, но потом засел за ближайшим можжевельником. Решил минутку понаблюдать. Вдруг покажется?

Нору отсюда было почти не видно, но если кто-то выйдет наружу, я это замечу. К счастью, ждать пришлось недолго.

Я увидел робкое копошение у корней. Из норки показался черный продолговатый носик. Он застыл, нюхая воздух.

Муська чувствовала мое присутствие. Опасалась выходить. Однако желудок быстро поборол нехитрый звериный разум, и уже спустя мгновение большая лиса выбралась из норы почти полностью. Снова принюхалась и глянула прямо на меня. Чутко замерла на месте.

Глава 3

Я затаил дыхание, боясь любым шорохом спугнуть внимательную лисицу. Муська же, слегка наклонила голову, потом посмотрела на лепешку, и покоившийся на ней кусок сала. Постояв так еще пару мгновений, пошла за едой.

— Раненная, — сказал я едва не беззвучно и нахмурился.

Лисица сильно хромала на заднюю ногу. Вот почему Наташа ее подкармливала. Знала, что сама она не может теперь охотиться. Да только как же Наташка умудрилась с этой лисой познакомиться? Как узнала, где она живет?

Муська тем временем с аппетитом съела сало. Лепешку же утащила в нору. Спряталась там, чтобы никто не беспокоил.

Я медленно поднялся с колена на ноги. Поправил автомат. А потом улыбнулся и отправился к пограничной тропе. Теперь эта лиса наша, заставская. А своих мы в беде не бросаем.

Несколько дней спустя. Застава Шамабад. Ночь

— А ты че не спишь, Богдан? Спросил Денис Красильников, ходивший этой ночью часовым заставы.

— Да не спится что-то, — Выдохнул Семипалов. — Вот, решил выйти, на улицу покурить.

С этими словами Семипалов достал сигарету, закурил. Уголек слегка подсветил его губы красным, когда Богдан затянулся.

— Во чудак-человек, — зевнул Красильников, — мне б твои проблемы. Спать хочу, не могу. А мне еще два часа заставу шагами мерить.

— М-д-а-а-а-а… — Выдохнул дым Семипалов.

Красильников хотел было последовать дальше своим ночным маршрутом, но остановился, оглянулся на Семипалова.

— Бегаешь-бегаешь как угорелый, и спать не хочется?

— Устал как собака, — признался Семипалов, — а заснуть не могу. Ворочаюсь. Сил нет никаких.

Красильников вздохнул.

— Горюешь, что Светка тебе не отвечает?

— М-г-м… Переживаю. С конца прошлого года ни единого письма. Я сам ей уже штук пять отправил. Ни ответа, ни привета.

Красильников знал, что Семипалов, перед тем, как пойти в армию, сделал своей невесте предложение. Семипалов часто рассказывал, как справят они свадьбу, когда Богдан вернется из армии. Как мечтает он пойти в ЗАГС в дембельском кителе. Как зовет Красильникова приехать к нему на свадьбу. А тут такая незадача: невеста куда-то делась и не отвечает.

— Да ладно, — помолчав, сказал Красильников, — нормально все будет. Ответит еще. Может, дела какие появились?

— М-г-м… — Только и промычал Семипалов.

Красильников хотел было еще что-то сказать, но промолчал. Прочистил горло неловко, потом поправил автомат и пошел дальше обходить заставу. Гравийная дорожка зашуршала под его сапогами.

Семипалов сел на сходни. Потеплее закутался в бушлат и вздохнул. Задумавшись, сам не заметил, как сигарета осыпалась пеплом в его пальцах.

Думал он о своей Светке. О том, как погрустнела она вдруг, когда узнала, что ему пришла повестка. Как стала отстраняться, как сделалась молчаливой и задумчивой. А еще думал Семипалов о ее соседе — Мишке Заварыкине, с которым Светка дружила еще в школе. Который был ее любовью. От таких мыслей было Богдану мерзко. Вдруг ночной холод вырвал его из задумчивости.

Семипалов встал. Решил немного пройтись, чтобы согреться.

«Может, похожу чуть-чуть, да сон придет?» — подумалось ему.

Богдан Семипалов тихо потопал вдоль расположения. Прошел у навеса, под которым мерзла шишига. Ее лобовое стекло покрылось непроницаемым слоем инея.

Дальше, направился он к конюшне. Послушал полминуты, как храпят внутри лошади.

— Ты это, кончай по заставе по ночам шляться, — сказал ему Красильников, когда они встретились снова, на пути к питомнику.

— Сейчас, еще одну выкурю и попробую на боковую, — ответил Богдан.

Когда разошлись, Богдан медленно зашагал к неспокойно спящим в вольерах собакам. Там он направился вдоль зданьица питомника, заглядывая в собачьи боксы. Когда дошел до Пальминого, остановился.

В полутьме он заметил сидящую в конуре вольера овчарку. Та выставила лапы, положила на них остроносую голову. Увидев перед собою человека, Пальма наградила его своим взглядом. Семипалову этот взгляд показался каким-то презрительным.

— Сучка вредная, — прошептал он, почесывая заживающие ранки от ее клыков на ягодице, — не собака, а вражина какая-то. Диверсант шерстистый.

Почему-то такая неприязнь у него сейчас возникла к этой собаке, такой Пальма показалась ему мерзкой и вредной, что Семипалову захотелось свернуть ей шею голыми руками.

Зол был на нее Семипалов. Зол за то, что укусила в позорное место. За то, что парни уже третий день подтрунивали над ним за это. А еще за то, что Светка не отправляла ему ответных писем. Что гуляла, видать, со своим Заварыкиным.

Вдруг припомнил Семипалов, что Нарыв жаловался ему вчера: началась у Пальмы течка, и в полную силу собака работать сейчас не может.

Тут же дурная мысль посетила голову Семипалова. Он оглянулся, посмотреть далеко ли ушел часовой Красильников. Потом бросил взгляд на Радара, спавшего в своем вольере. Решившись, Семипалов подошел к кобелю. Позвал:

— Радар. Ко мне. Ко мне, Радар.

Радар был псом молодым и очень добрым. Чутье у него было отменным, но его все равно все еще учили рвать сопротивляющихся нарушителей, потому как, найдя такого по следу, Радар принимался только вилять хвостом, да звонко лаять. Для служебной собаки это не дело.

Пес лениво встал. Свесив язык, направился к решетке вольера. Беспокойно оглядываясь, Семипалов погладил его через прутья. Кобель сонно завилял хвостом.

— Ну, пойдем, пойдем со мной, дружок, — сказал он, тихо отпирая дверь и беря Радара за ошейник.

Вдруг из дальней клетки раздался настойчивый рык. Семипалов аж вздрогнул. Быстро понял он, что это зарычал на него Булат. Бросив туда взгляд, он заметил блестящ глаза большого пса, сердито уставившегося на него.

Семипалов на миг испугался: а вдруг залает?

— Заткнись, дурная скотина… — Вполголоса сказал Семипалов и заозирался. Потом быстро перевел Радара в вольер Пальмы. Поспешил убраться, но вдруг застыл на месте. Оглянулся.

Булат так и смотрел на него сквозь решетку. Беспокойно урчал. Богдан медленно подошел к его вольеру.

— Не нравится тебе на заставе, да? — Сказал он, заглядывая в умные глаза служебного пса. — Мучаешься тут, без Славки? Я вот тоже мучаюсь без Светки. Ну давай с тобой договоримся так: ты меня не выдаешь, а я…

С этими словами Семипалов отварил щеколду и приоткрыл дверь.

— Иди куда глаза глядят, Буля, раз уж тебе тут не по сердцу. Радуйся свободе. А я, к сожалению, никуда идти не могу.

***

Рано утром, не успели мы доспать положенного, как шеф поднял всю заставу по тревоге.

Едва мы выскочили во двор, как услышали злого, словно пес, прапорщика Черепанова, раздававшего команды. Торопливо бегал туда-сюда политрук Строев. Дневальный по конюшне, выводил непослушных после ночи лошадей. В панике носился у питомника инструктор службы собак Строев.

Мрачный, словно скала над штормовым морем, Таран ждал нас во дворе. Он построил всех, кто был свободен от нарядов и распорядился собирать группу на поиски. На чьи? Тогда мы и узнали, что ночью из вольера ушел Булат. Об этом доложил дневальный по питомнику, который утром пошел кормить собак.

Клетка Булата оказалась распахнутой настежь, а пса, ожидаемо, там уже и след простыл. Не было его и на территории заставы.

Упомянул шеф также и другие щепетильные новости: кто-то, вероятно, тот, кто выпустил Булата, подсадил кобеля загулявшей Пальме, и «влюбленные» до самого утра миловались в ее вольере.

— Узнаю, кто это сделал, — орал Таран перед строем, — лично все зубы повыбиваю!

На поиски Булата пришлось взять двух служебно-разыскных «голубков». Собрали группу из семи конных. Возглавил их сам Таран.

Группа ушла рано утром и вернулась только часам к трем дня. Вернулась без Булата.

Не успел Таран слезть с лошади, как тут же построил всех свободных пограничников.

— Значит так, залетчики, — пошел он перед строем, под тревожным взглядом старшины Черепанова, — я не знаю, кто, и на кой черт совершил эту диверсию, но предупреждаю: признавайтесь сейчас. Тогда учесть ваша будет не такой суровой, как если сразу пустим все по официальной линии. Итак, я спрашиваю: кто?

В рядах погранцов стояла гробовая тишина. Строй так и остался стоять по команде «смирно». Никто не горел желанием сознаваться.

Конечно же, большинство ребят не знало, кто напакостил. Я тоже не знал. По всей видимости, произошел инцидент ночью, после отбоя, когда вернувшиеся дневные наряды и свободные бойцы уже спали. Ночные же, давно были на границе.

— Значит, нету среди вас виноватых, так? — Строго продолжал Таран, — все вы тут безгрешные ангелочки, а собаки у нас сами научились вольеры открывать?

Шеф застыл перед строем, гневно надул ноздри и повел по нам жёстким взглядом.

— Лады. Значит, по-хорошему не хотите.

Тогда Таран заставил всех облачиться в ОЗК и в полной боевой выкладке, вывел личный состав за ворота заставы.

— Кто, сука, все это учидил? — Ругался тихо ефрейтор Стасик, поправляя неудобные резиновые варежки, — кто додумался?

— Не сознается, узнаем сами, — мрачно заявил сержант Мартынов, предвкушая «Веселье».

— Застава, газы! — Заорал Таран, — бегом марш!

Мы помчались вверх по пригорку, к укрепрайону, одновременно натягивая противогазы ПМГ-2. Добежав, принялись занимать высоты. Как только расположились в окопе, Таран сорвал нас обратно вниз, к заставе. Там приказал строиться у забора, а после снова в укреп.

Так старлей гонял нас около сорока минут. А дальше было еще веселее.

— Бегом марш! — Крикнул он в очередной раз и вдруг добавил: — Застава, песню запе-вай!

Пограничники бежали и искренне завидовали тем, кто ушел нынче в дневной наряд. А еще пели. Пели «Прощание словянки», и «Священная война»; «У солдата выходной» и, конечно, «А на плечах у нас зеленые погоны».

Правда, приглушенное противогазами пение больше походило на стоны и хрипы душевнобольных. Начотряда не оценил бы такого исполнения.

Я бежал вместе со всеми и пел. ХБ пропиталось потом под плащом ОЗК. Тесемки правого защитного бахила ослабли, и он норовил сползти вниз по сапогу. В линзах противогаза, чуть не по самые глаза стоял пот. Потому противогаз приходилось слегка приподнимать от лица, чтобы вылить все это содержимое наружу. Если, конечно, на это было время. А чаще всего — не было.

Еще минут тридцать спустя, Таран построил всех нас у заставы. Сурово пошел вдоль строя. Потом стал перед нами. Гневное выражение, которое застыло на молодом лице начальника заставы, казалось совсем не свойственным парню двадцати пяти лет. А, может, так мне только показалось. Сквозь запотевшие линзы противогаза смотреть было сложно.

Таран просто тарашился на нас почти минуту и не говорил ни слова. Потом вдруг скомандовал:

— Застава, нале-во! За мной, шагом марш!

Он направился в распахнутые ворота заставы. Мы, усталые, стараясь хоть как-то сохранять шаг, последовали за ним. Во дворе он приказал вновь построиться.

— Застава! Равняйсь! Смирно! Кто бы ни вытворил то, что вытворил, — начал Таран перед строем, — надеюсь, он понимает, что по его злому умыслу не просто собачка «убежала». Что он не просто устроил случку суки с кобелем. Он вывел из строя бойцов, четвероногих пограничников, которые так же как и вы, отдают священный долг. Долг, по защите Государственной границы нашей Родины. Пусть злоумышленник молится, чтобы мы нашли Булата. Чтобы Пальма не попала в «щекотливое» положение.

Таран опустил строгий взгляд себе под ноги. Вздохнул. Потом вдруг выдал:

— Рядовой Семипалов! Выйти из строя! Ко мне!

Семипалов и бровью не повел. Он шагнул вперед как так и надо.

— Ты думал, Семипалов, что я не узнаю, кто это учудил? — Сказал Таран.

— Не могу знать, товарищ старший лейтенант, — отчеканил Семипалов.

— За мной, в канцелярию, шагом марш.

Таран направился в расположение, и облаченный в ОЗК и противогаз Семипалов последовал за ним. В строю тут же забубнили, но Таран обернулся и пресек это:

— Команды вольно не было!

Пограничники сразу притихли. Когда шеф с Семипаловым скрылись в здании расположения, кто-то все же тихо заговорил:

— Это он? Богдан сделал?

— Вот сукин сын!

— Зачем это он?

— Так его ж Пальма за жопу покусала.

— А Булата че выпустил?

Я только молчал, старался не замечать, как гудят ноги, а тело еле держится от изнеможения. Вася Уткин, стоявший рядом, тоже молчал. Стас, державший «Смирно», за моей спиной молчал вместе с нами.

— Разговорчики, — строго сказал замполит Строев, оставшийся смотреть за нами во дворе.

Семипалов был у Тарана недолго. Минут через пять он вышел, но уже без противогаза. Солдат пошатнулся, попытавшись сойти со ступеней, оперся о дверной косяк. Волосы его, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Лицо искажала гримаса боли. Семипалов держался за живот. Все поняли, что Таран наградил его ударом под дых.

Семипалов с трудом спустился со сходней. Поковылял к строю. За ним вышел начзаставы, поправил шапку на голове.

— Быстрей, Семипалов, стать в строй, — подогнал он, и рядовой, превозмогая боль, ускорился, чтобы присоединиться к построенным бойцам.

— Значит так, — сказал Таран, вернувшись к строю и поправляя ремень, — если все это дело дойдет до начальства — плохо будет всем. Что там с Пальмой, мы еще посмотрим. А вот Булата нужно найти. В связи с этим слушай мои приказания: каждый, кто отправится в наряд с сегодняшнего дня, должен немедленно докладывать на заставу, если увидит на границе пса, хотя бы отдаленно напоминающего Булата.

Таран многозначительно помолчал. Вздохнул.

— Вольно. Разойтись, — скомандовал он и тут же направился в канцелярию.

— Ты что ж, падла, наделал?! — Услышал я приглушенные голоса, доносящиеся из сушилки.

— Чего они там? — Удивился Уткин, шедший вместе со мной в расположение, после чистки оружия.

— Жди здесь, — сказал я, — известно что.

Я пошел в дверь направо. Уткин, конечно, не послушался меня и прицепился следом. Когда я попытался открыть дверь сушилки, она оказалась закрыта.

— Э! — Крикнул я и постучал.

Дверь мне открыл Миша Глушко.

— А, это ты, Саша. Ну, проходи.

Мы с Уткиным вошли в небольшую комнатку. Тут набилось человек десять пограничников. Все стояли в тесноте, внимательно следили за тем, что происходило у дальней стены. Никто из парней даже не обернулся на нас с Васей.

— Отвечай! На кой черт ты это сделал?! — Кричал на Семипалова сержант Мартынов.

Их обоих я не видел за широкими спинами парней. Потому протиснулся дальше, туда, где чинили самосуд над Богданом. Когда я пробился к ним, увидел, что Семипалова приперли к стенке. Мартынов держал его за грудки. Богдан же виновато опустил глаза, боялся смотреть в лицо сержанта.

— Чего молчишь, падла?! — Зло рыкнул на него сержант. — А? Зачем Булата отпустил?

— Ну, — поддакнул кто-то, — на кой ляд?

— А если б он кого на заставе задрал?

— Да! У Булата ж крыша поехала! Если б кинулся?

Семипалов не спешил отвечать. Он только испуганно сутулился и жался к стене.

— А на черта ты подсадил к Пальме Радара?! — Не отступал Мартынов.

— А чего она кусается? — только и смог пробурчать Богдан. — Не место ей на границе! Пусть щенят рожает!

— Сучий сын… — гневно раздул ноздри Мартынов. — Я тебя щас так отделаю, что уже никогда кусаться не сможешь! Из-за тебя всю заставу почем зря почти два часа гоняли! Из-за одного тебя!

— А потом еще, из-за этого всего будут заставу трясти!

— Ну! А если особисты узнают?! Будет как в прошлом году!

— Узнают, обязательно узнают, если Пальма скотная сделается!

— Где этот сучек?! — Вдруг закричали от входных дверей.

Я обернулся. Злобный как черт Нарыв, только вернувшийся от шефа, быстро пошел к Семипалову и Мартынову. Пограничники расступались перед ним, видя искаженное настоящей яростью лицо инструктора.

Нарыв, красный как рак, с ходу кинулся к Богдану, схватил за одежду, отволок его от сержанта Мартынова.

— Ты, скотина, знаешь, что меня из-за тебя теперь посадить могут?! — Гневно заревел Нарыв, — тебя кто, суку такую, просил лезть к собакам?!

Семипалов, прижатый к сапожным полкам, зло глянул на Нарыва.

— Надо было лучше свою псину воспитывать, товарищ Сержант! — Выпалил Богдан.

— Ах ты мразь… — зашипел Нарыв и схватил его за грудки, — щас я тебя разукрашу!

Он замахнулся на солдата. Семипалов испуганно закрылся руками. Я среагировал мгновенно: подскочил, одной рукой вцепился инструктору в предплечье. Все в сушилке ахнули.

— Слава, — спокойно сказал я, — не надо. Богдан еще свое получит. Ты только не усугубляй.

Нарыв медленно обернулся. Злым взглядом уставился мне прямо в глаза.

— Селихов, — неприятно искривил он губы, произнеся мою фамилию, — ты на кой черт не в свое дело лезешь?

Глава 4

— Это мое дело, — возразил я холодно. — Так же как и дело всех на заставе. Если ты ему сейчас морду набьешь, всем нам хуже будет.

— Да куда ж еще хуже? — прошипел Нарыв, — мне, сука, срок грозит! Пусти!

— Так и знай, Слава, — я заглянул Нарыву в глаза, — я тебе бить его не дам.

— Пусти, сказал!

— Нет.

В глазах Нарыва пуще прежнего забегали злые искорки.

— Защитничек, значит, нашелся, — угрожающие протянул он сквозь зубы, — решил заступиться за этого подонка?

— Попробуешь ударить, не посмотрю на звание, так и знай, Слава.

— Да пошел ты! — Нарыв внезапно кинулся на меня.

Он попытался схватить меня за ворот ХБ, но я тут же вцепился ему в руку, выкрутил запястье так, что он аж застонал.

В следующее мгновение сержант Мартынов набычился, подступил ко мне, чтобы ударить. Боковым зрением я видел, как трое или четверо погранцов тоже шагнули в мою сторону, но на их пути внезапно возник Вася Уткин.

Вася был высок и крепок. Только молодое лицо, на котором еще читались кругловатые детские черты, выдавали в нем восемнадцатилетнего пацана. Телом он был крепче почти всех, кто служил на заставе. А рукопашный бой Вася всегда сдавал в учебке на отлично.

— Кто кинется на Сашку, — угрожающее низким басом начал Уткин, — того тут же приземлю. Поняли?

— Пусти руку… — Провизжал Нарыв, — пусти…

— Отпущу, Слава, если пообещаешь, что не тронешь Семипалова.

— Кого? Эту мразь? Да я его…

Нарыв недоговорил, потому что я сильнее нажал ему на запястье. Еще полсантиметра в сторону, и получит инструктор если не разрыв связок, то сильное растяжение.

— Ладно, не трону, только пусти… — стиснув зубы так, что скрипнуло, проговорил Нарыв.

Я отпустил. Нарыв тут же схватился за запястье. Потом посмотрел на перепуганного Семипалова так, будто собирался просто сжечь рядового заживо одним только взглядом.

— Зря ты его защищаешь, Саша, — сказал Нарыв тихо.

Остальные бойцы застыли вокруг, не зная, что им делать: бросаться на нас с Уткиным или отступить.

— Мало вам собак? Подавай еще массовую драку? — Громко сказал всем им я.

Нарыв не выдержал моего взгляда и отвел свой. Сухо сплюнул.

— Смирно! — Заорал вдруг прапорщик Черепанов.

Внезапно в сушилку ворвались старшина с Тараном и замполитом Строевым.

— Чего тут происходит?! — Крикнул Таран, — чего столпились?!

Все солдаты, кто был внутри, вытянулись по струнке. Однако Таран сразу понял, в чем дело. Глянул на нас с Семипаловым, Уткиным и Нарывом с Мартыновом, стоящих у сапожной полки.

И без того мрачный шеф помрачнел еще больше, чем раньше. Видел я по его взгляду, что понимал начзаставы: вспылил он не по-детски. Перегнул палку с «воспитательным моментом». Допустил неустанные отношения к Семипалову, а тем самым развязал руки всем остальным солдатам. За это я мысленно ругал начальника еще в тот момент, когда увидел битого Богдана, сошедшего со ступеней расположения.

— Прекратить балаган, — сказал шеф строго, — свободные командиры отделений все ко мне в канцелярию. Сейчас же. Остальным — разойтись. Выполнять свои обязанности.

На этом инцидент в сушилке был исчерпан. Солдаты виновато повыходили в коридор казармы, отправились все по своим делам.

— Правильно ли ты сделал, что заступился? — Тихо спросил у меня Уткин, когда все кончилось. — Семипалов то виноват. Из-за него всех нас шеф гонял.

— Виноват, — согласился я, — да только это не значит, что его надо толпой бить. Если бы началось, другие, кто позлее, сразу б на Богдана накинулись. Видал, как смотрели? Давай еще к собакам получим на заставе побитого рядового. Из-за этого всем проблемы будут.

— А если б не кинулись?

— Кинулись бы, — сказал я. — Они все озлобленные после того, что Таран затеял. Не на ком им сорваться, кроме Семипалова.

***

— А че, ты раньше мне сказать не мог, а? — Понуро проговорил Таран, подперев голову кулаком.

— Да я бы рад, — пожал плечами замполит Строев, — но ты с коня не успел соскочить, как уже всех отправил наряжаться в ОЗК и бегать туда-сюда.

Таран мрачно нахмурился. Сейчас и самому ему казалось, что наверно со всей этой «тренировкой», он перегнул палку. Особенно ясно увидел он свой просчет, когда застал в сушилке парней, чуть было не прибивших Семипалова за его выходку.

— И потом, как бы это выглядело? — Строев пожал плечами. — Или мне надо было прямо на глазах у бойцов тебя осаживать?

— Возможно, и надо было. Да уже поздно, — вздохнул Таран. — Хотя даже не знаю, чего хуже: авторитет свой потерять или подорвать дисциплину.

Сержанты, которым Строев, в присутствии Тарана битый час разжевывал неуместность неуставных отношений в боевой обстановке, уже покинули канцелярию.

— Вот и я не знаю, — согласился Строев, — а то что ты Семипалова ударил, это вообще швах. Вот сержанты теперь что подумают? Учим их уму-разуму, учим, а сами?

— Говорил я начатряду, — вздохнул Таран, — не гожусь я в начальники заставы. Импульсивный больно. А он, все упрямился. Рапорты мои в СБО заворачивал.

— Значит, Давыдов тебе доверяет, раз заворачивает. Если б не доверял, наверное, давно бы перевели.

— Кажется мне, что сегодня я ему с лихвой поводов дал доверие свое пересмотреть.

— Не раскисай, Толя, — нахмурился Строев. — Что это такое?

— Дима, при самом худшем раскладе, мне за собак уголовка будет. Тут не угадаешь. Пойду вместе с Нарывом и Семипаловым в одном эшелоне.

— Может, еще найдется твой Булат.

— А Пальма?

— Одна собака это не две, — улыбнулся замполит. — Как-нибудь решим.

— Решим. Тоже мне, — плюнул Таран. — Тебе кто про Симипалова рассказал, а, Дима?

— Красильников.

— Вот сучек, а утром, когда опрашивал дежурных, молчал.

— Испугался, — зампалит кривовато пожал плечами, — а когда уехали вы за Булатом, подошел ко мне и сознался. Понял, что настоящая заваруха началась. Что, все серьезно. Просил только никому не говорить, что это он стуканул.

— М-да-а-а-а… — Протянул Таран.

— Только ты его еще не побей, — Ухмыльнулся Строев.

— Да ну тебя, Дима. Короче, надо пока не афишировать, что случилось. Попробуем решить все своими силами.

— Пальму кто абортировать будет? — Горько хмыкнул замполит.

— Может, еще не станет она щенная.

— Хе... Ну да. Не станет. Как же.

— Давай, Дима, решать проблемы по мере их поступления.

Внезапно в дверь постучали.

— Да! — громко сказал Таран

Внутрь заглянул дежурный по заставе.

— Товарищ старший лейтенант, к вам капитан Сорокин.

Лейтенанты переглянулись. В глазах Строева отразились такая тревога и уныние, что Тарану стало не по себе.

— Пусть войдет, — ответил Таран дежурному, а когда тот исчез за дверью, тихо добавил: — тьфу ты… черт его дернул именно сегодня на заставу заявиться.

***

Когда во двор заставы вошел особист Сорокин, мы кололи дрова для заставской печи отопления.

Я выпрямился от пня, утер со лба пот и закинул топор на плечо. Пока Уткин собирал нарубленное, я глянул на особиста Сорокина, которого уже встретил дежурный и повел в канцелярию.

Подумав, что ничего хорошего визит особиста не несет, я отправился к козлам, на которых парни распиливали ствол акации. Хотел взять себе новое поленце.

Интересно, это Сарокин так о собаках оперативно узнал? Или приехал по какой-то другой причине?

Выбрав полено, я увидел, как топает за новым Богдан Семипалов. Видок у него, конечно, был тот еще. Я бы сказал, в душе солдата преобладало упадническое настроение. Оно и понятно.

— Слушай, Саша, подожди, — вдруг сказал он, когда я собирался уже уходить.

Я наградил Богдана холодным взглядом.

Спасибо, что заступился, — сказал Семипалов тихо, — сам не знаю, что на меня нашло. Уже сто раз пожалел, что выкинул всю эту глупость сегодня ночью.

— Ты пожалел, не что выкинул, а что поймали, — сухо ответил я.

Семипалов, вдруг удивился. Вскинул брови. Видимо, думал он, что раз я не дал его побить, так значит стою на его стороне. Он вдруг погрустнел еще сильнее. Опустил взгляд, не зная, что мне ответить.

— Да у меня вообще жизнь тут наперекосяк… — Заблеял он понуро. — Невеста вот…

— А ты решил и другим ее наперекосяк пустить? — Перебил я Богдана.

Семипалов широко и удивленно раскрыл глаза.

— Тут у всех невесты. У всех браться-сватья. У всем мамки дома больные, — я сурово заглянул ему в глаза. — Друзья, погибшие на войне. И ничего. Служат. Один ты у нас получаешься необычная снежинка, так?

— Саша… — замявшись, промямлил Семипалов.

— Молись, что б с собаками все решилось, Богдан.

С этими словами я направился к пню, дрова колоть. Не успел взяться за топор, как увидел дежурного, торопливо бегущего ко мне.

— Селихов, Саша, — сказал он, — шеф к себе вызывает. Давай в канцелярию.

Когда дежурный завел меня в кабинет к шефу, тот уже болтал о чем-то с Сорокиным, вальяжно откинувшемся на стуле у стола начзаставы. Как раз на том стуле, где сидел не так давно Шарипов.

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Селихов по вашему приказанию прибыл.

— Присаживайтесь, рядовой, — устало сказал Таран, указывая на стул, стоящий у стены под окном.

Я взял стул, поставил посреди комнаты и сел.

— Товарищ капитан хочет задать вам несколько вопросов, рядовой, — Таран глянул на Сорокина с каким-то подозрением во взгляде.

К чести шефа, он ничем не выдал своего беспокойства по поводу ЧП с собаками. Лицо его было привычно усталым, пальцы привычно сплетены на столешнице. Ничем не показывал Таран своего беспокойства.

— Если вы не против, товарищ Лейтенант, я бы хотел переговорить с Селиховым с глазу на глаз, — как-то расслабленно проговорил Сорокин.

Таран на мгновение нахмурил брови, но взял себя в руки. Обратился к особисту:

— Я думаю, в этом нет никакой необходимости. Обычно я всегда присутствую во время подобных бесед. Вы можете не стесняться, товарищ капитан. Открыто говорить, что думаете и хотите узнать.

— Я настаиваю.

Теперь Таран уже не скрывал своего недовольства.

— Разрешите узнать, в чем причина такой секретности? Я знаю о своем личном составе все. С тем же успехом вы можете поговорить лично со мной. Без Селихова.

— Повторяю, — Особист выпрямился на стуле и в его глазах блеснула мрачная раздражительность, — я бы хотел поговорить с Селиховым один на один, если вы не против. А после мы с вами обсудим мой рапорт.

— Рапорт? — Таран вопросительно приподнял бровь.

— Рапорт. Я считаю, что на Шамабаде следует провести инспекцию уровня боеготовности сил и средств. Особенно учитывая обстановку на границе. Думаю, начальство поддержит мою инициативу, — Сорокин хитро ухмыльнулся, — если, конечно, обсудить рапорт останется время. Наш с Селиховым разговор с глазу на глаз может оказаться довольно длинным. В вашем же присутствии он будет предельно коротким.

Таран даже не побледнел, услышав явную провокацию от Сорокина. Держался молодцом, учитывая обстоятельства на заставе.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался я. — Разрешите обратиться.

— Разрешаю, — бросил Таран, не сводя взгляда с Сорокина.

— Я готов поговорить с товарищем капитаном наедине.

Таран задумался. Глянул на меня. Потом подался вперед и опер голову о руки, локтями стоявшие на столе. Вздохнув, встал.

— Прошу, товарищ капитан, не задерживайте Селихова слишком надолго. До боевого расчета осталось меньше часа. У нас служба.

— Мы управимся до боевого расчета.

Таран одернул китель, взял шапку и вышел из канцелярии. Дождавшись, когда за спиной старшего лейтенанта закроется дверь, Сорокин тоже встал и нахально пересел за стол начальника. Откинулся на стуле, сплетя пальцы на животе.

— М-да… — протянул особист. — Ситуация у вас тут сложная. Серьезный бой на границе, усиление чуть-чуть запаздывает. Стычки постоянные с духами. Как служится в такой обстановке, товарищ Селихов?

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — внезапно для особиста сказал я.

Сорокина явно заинтересовала моя реакция. Он даже привстал на стуле, устроился поудобнее.

— Ну разрешаю.

— Не знаете ли вы, почему запаздывает усиление?

— Не знаю, — его интерес тут же пропал. — Так что? Как на заставе себя чувствуете?

— Служим. Нарушителя границы мало волнует, как себя чувствует пограничник.

Особист хмыкнул.

— Это верно. А вот особый отдел очень даже волнует. Если боец привык к суровому армейскому быту и доволен им, если с сослуживцами взаимоотношения хорошие, это прямо влияет на дисциплину. А как следствие, на боеготовность личного состава.

— Отлично чувствую, товарищ капитан, — ответил я сухо.

— Что ж, хорошо, — особист задумался на мгновение, добавил: — скажите, а вы откуда?

— С Кубани.

— А я с Дона! В Ростове родился. Выходит, Селихов, мы с вами, считай, земляки?

— Если только в очень широком смысле.

— Ну, учитывая, где довелось нам служить, точно земляки! — Заключил Сорокин. — мой дед казаком был! Красным! Рубал белых в гражданскую. Полагаю, ваш тоже?

— Крестьянин, — буркнул я.

— Ну, казак тот же крестьянин, если задуматься, — закрутил Сорокин. — Вон у нас с вами сколько общего!

— Товарищ капитан, — я вздохнул, потому что уже начал уставать от глупых попыток Сорокина вызвать у меня к себе чувство доверия, — прошу вас перейти к сути разговора. Все же, у меня служба.

— Да-да, конечно. Я бы хотел поговорить про недавнюю стычку на границе, когда банда Юсуфзы перешла Пяндж. В тот раз ты проявил отличную выучку и бесстрашие, Саша, — внезапно перешел он на «ты». —Я слышал, что Таран отправил рапорт в отряд, чтобы тебя представили к награде.

— Товарищ старший лейтенант упоминал об этом на боевом расчете.

— Я уверен, что его рапорта дадут ход!

Ничего не ответив, я пожал плечами.

— Выходит, ты в одиночку, и без оружия отвлек духов, чтобы дать наряду скрыться. Да еще и в первый же выход на границу! Признаюсь, я не припомню, чтобы кто-то из молодых раскрылся в такой короткий срок. Это достойно восхищения.

— Спасибо.

— Почти невозможно, чтобы необстрелянный солдат первого года службы так проявил себя в бою. Если, конечно, ему не помогли.

Сорокин прищурил глаза.

— Мне помогали товарищи, — сказал я, сделав вид, что не понял, к чему он клонит, — я знал, что так или иначе, подмога прибудет.

— Подмога, с какой стороны? — Вдруг очень холодным тоном спросил Сорокин.

— Что? — Не вышел я из роли и состроил такое удивленное лицо, на которое только был способен.

Сорокин несколько мгновений сверлил меня взглядом, а потом внезапно рассмеялся.

— Ну с севера или с юга? — Унимая смех, проговорил он.

— Товарищ капитан, если вы решили пошутить, то это можно было сделать и в присутствии начальника заставы.

— Не крути хвостом! — Немедленно посерьезнел особист. Улыбку тотчас же сдуло с его лицо, — сам бы ты никогда не вышел из такой ситуации, какая сложилась под Бидо! Духи поймали бы тебя и просто отрезали бы голову!

— Как видите, не отрезали, — невозмутимо ответил я.

— Вижу, — буркнул Сорокин. — Хочешь, я расскажу тебе одну интересную историю? Произошла она в середине прошлого года, в восемьдесят первом Термезском погранотряде. Хочешь послушать?

Я только пожал плечами.

— Погранец, служивший на одной из тамышних застав, познакомился с девчонкой в местном кишлаке, — начал особист, — Стал по выходным отпрашиваться к ней в гости, познакомился с семьей. Сам узбеком был. Стал их семье хорошим другом. Девчонку к нему даже сватать собирались. А потом папаня той девчонки принялся ему потихоньку рассказывать, мол, мы, мусульмане, должны помогать друг другу. Мол, твориться на афганской земле несправедливость. Страдают там истинные мусульмане. Девочка солдатику даже подарочек преподнесла: платок с вышивкой.

— Я догадываюсь, чем все кончилось, — сказал я, когда Сорокин выдержал многозначительную паузу.

— А потом папаня той девчули ему и говорит, — продолжил особист, сделав вид, что не слышал моих слов, — видишь, на платочке узор? Если встретишь кого-то с таким же платочком, на котором такой же узор, выслушай этого человека.

— Встретил, — догадался я.

— Встретил, — кивнул Сорокин, — дедка старого. Да только перед этим, семейство девчонки снялось с места. В горы ушли. Планировали сбежать на ту сторону, а дед узбеку набрехал, что их наши взяли, за промусульманские враждебные, видите ли, настроения. И если он хочет отомстить за нее, должен потравить всех собак и лошадей на заставе, а потом уйти за границу, чтобы воевать против шурави. И знаешь что? Он правда собирался. Хорошо, вовремя взяли!

— Если вы намекаете на мою связь с духами, это глупости.

— Кончай выделываться! — Вдруг сорвался Сорокни, — отвечай, как тебя контролирует Юсуфза? Что тебе пообещали? Что ты обязан сделать за то, что его люди сохранили тебе жизнь?!

Глава 5

— Вы хотите сказать, что подозреваете меня в измене Родине? — Не повел я и бровью.

— Потому что ты не мог выйти с горы просто так, сам! Не мог и все! Кроме того, Усуфза подсунул тебе своего сынка, чтобы вывести из-под подозрений! Так и было, да?

— Родного сына? Ради диверсии? — Хмыкнул я. — Вам самому не кажется это странным?

— У него их пять! Видимо, Юсуфза считает, что одним можно пожертвовать, чтобы подорвать боеготовность заставы! Значит так.

Сорокин взял какую-то тетрадь Тарана, бегло просмотрел, что в ней написано. Потом, убедившись, видимо, что ничего серьезного, выдрал из середины листочек, взял ручку и положил все это на край стола.

— Пиши, Селихов, как все было на Бидо. Да во всех подробностях. Пиши, как ты выбрался с горы и кто тебе помог. Пиши, что ты должен был сделать для Юсуфзы и кто тебя контролирует. Как осуществляются контакты. В общем, пиши все.

— Это допрос, товарищ капитан? — Спросил я таким строгим тоном, что Сорокин даже удивленно нахмурился.

— Можешь считать, что да!

— Тогда могу я познакомиться со всеми документами по моему делу? А еще хотел бы спросить, если меня подозревают в таком тяжком преступлении, как измена, почему я еще не в наручниках?

Сорокин гневно надул брови. Он занервничал. Я видел это по легкой испарине, выступившей на его широком лбу, под куцей челкой светло-русых волос. Однако, стоит отдать должное капитану, на лице не отразилось этих эмоций. На нем, скорее, было написано что-то вроде: «ну как же ты достал, салага? Не видишь, тебя к стенке приперли? Давай уже, сознавайся, не рой самому себе яму».

Да только сознаваться то было не в чем. Я совершенно точно понимал, что все происходящее — личная инициатива Сорокина. У него на меня ничего нет и быть не может.

Сорокин был в себе уверен и дерзок. Он полностью полагался на свой авторитет и суровую репутацию офицеров особого отдела. Потому и решил: «а чего запариваться с доказательной базой?» Можно же нажать на бойца, и тот сам во всем раскается. Зачем он со всем этим затеялся? Скорее всего, чтобы выслужиться. Другой версии у меня не было.

Возможно, с кем пожиже, такое его давление и прокатило бы. Например, с зеленым солдатиком-первогодкой, который трепетал от одного лишь факта, что сидит перед особистом. Но со мной эти штучки не пройдут.

Я был почти уверен, что Сорокин решил строить свое «расследование» от моего признания. Потом, с моей же помощью, собрать «улики». М-да. Видимо, расслабился он в своей оперативной работе.

В моей прошлой жизни мне не раз и не два приходилось сталкиваться с офицерами особого отдела. Бывали среди них и хорошие, и плохие ребята. Люди же, чего тут попишешь? С одним таким, будучи офицером, я даже дружил. Петькой Солодовым. Майором. Интересно, как он там? Бегает жеж где-то по степям да горам Афгана вместе с моей ротой сейчас зеленым сержантом. Вернее, теперь уже с Сашкиной ротой.

Выучка у этих ребят-особистов всегда была что надо. Тут ничего не скажу. Да только некоторые слишком уж надеялись на свое положение. Зачем проводить тщательное следствие, если можно так, «с ноги» войти? Сдается мне, Сорокин был именно из таких.

Что ж, если Сорокина я читал как открытую книгу, и в общих чертах понял, каким человеком сделал его особый отдел, то второй капитан, Шарипов, вызывал у меня больше вопросов. Он, пока что, оставался темной лошадкой.

— Ты, боец, что? Шибко умный? — Угрожающее зашипел Сорокин, глядя на меня исподлобья. — Ты, наверное, не совсем понимаешь, в какой ситуации находишься.

— А мне кажется, очень даже понимаю.

— Пиши! Пиши, если не хочешь, чтобы я тебя прям сейчас отволок за шкирку в отряд, на губу!

Я хмыкнул.

— Ну хорошо. Разрешите? — Кивнул я на бумагу с ручкой.

Капитан, сгорбившийся, напряженный, как шакал перед прыжком, вдруг посмотрел на меня благосклоннее. Однако все еще с некоторым подозрением.

Сорокин откинулся на спинку стула. Бросил:

— Так бы сразу. Разрешаю, Селихов. А еще обещаю, что расследование будет тщательным. Если найдутся смягчающие обстоятельства, следствие их обязательно учтет, я позабочусь.

— Вы очень великодушны, товарищ капитан, — съязвил я.

— Пиши, — раздражено сказал Сорокин.

Видно было, как он насторожен. Что мое хладнокровие его очень беспокоит. Признаюсь, это меня даже развеселило.

Я пододвинул стул к уголку стола. Устроившись, стал торопливо писать объяснения. Сорокин внимательно наблюдал. Хмурился. Когда я сунул ему листик, особист быстро прочитал написанное.

— Значит сотрудничать мы не хотим, — сказал он, откладывая лист. — Чего ты тут понаписал?

— Все как было, товарищ капитан. Все, как вы попросили.

— Значит, говоришь, просто спрятался? Тебя просто не нашли духи?

— Просто спрятался, просто не нашли.

— Все это я и так знаю. Я читал документы.

— В таком случае, — я пожал плечами, — вы ничего больше от меня не услышите.

Сорокин аккуратно сложил листочек, сунул в карман. Потом недовольно буркнул:

— Свободен.

Я не сдвинулся с места.

— Свободен, Селихов, я что неясно выразился?

— Я жду ваших извинений, товарищ капитан.

— Чего? — Сорокин аж побледнел от злости.

— Вы обвинили меня в измене Родине. Это меня крайне оскорбило. Боюсь, просто так я это оставить не могу, и должен буду доложить о таком вопиющим факте своему командиру.

— Ты никому не доложишь, — неприятно искривил губы Сорокин.

— Нет. Если вы извинитесь. Вы задели мою солдатскую честь и патриотические чувства.

Конечно же, такие пустые нападки задеть меня не могли. За годы службы слишком толстой шкурой я оброс. Затронуть мои чувства было сложно. Да и докладывать шефу я ничего особо и не собирался. Мало мне других забот.

Однако, каюсь, грешен. Тут моя воля дала слабину, и я просто не удержался от того, чтобы поиздеваться над нахальным Сорокиным.

Я понимал, что все его обвинения — всего лишь высосанные из пальца домыслы. А еще то, что я теперь от него все равно так просто не отвяжусь. Появилась у особиста ко мне неприязнь. Чего теперь заднюю давать? Все равно будет цепляться.

Сорокин уставился на меня, как змей на мангуста. Сверлил взглядом он меня долго. Долго молчал. Думал.

— Знаешь, что я понял сейчас, Селихов?

— Как бы правильнее сформулировать ваши извинения?

— Может, ты и не сговаривался с душманами, — он сделал вид, что не слышал моих слов, — Может, действительно тебе повезло, и ты каким-то чудом умудрился выбраться из той заварухи. Да только…

Не ответив, я вместо этого вопросительно приподнял бровь. К чести особиста, он мой взгляд выдержал.

— На этом беседа окончена, — сказал капитан, не докончив свою прошлую мысль. Потом встал.

Сорокин взял фуражку, прошел к выходу и снял шинель с крючка у входной двери. Не прощаясь, тронул ручку.

— Товарищ капитан, — одернул его я.

Сорокин застыл. Нехотя обернулся.

— Разрешите обратиться.

— Разрешаю, Селихов, — неприятно пережевывая слова сказал Особист.

— Мы оба знаем, что нападок своих вы не прекратите. И все же, я жду от вас извинений, товарищ капитан. Я человек терпеливый…

— Рядовой, вы мне что, угрожаете? — В глазах особиста снова забегали озорные искорки. Видимо, ему показалось, что он нашел за что схватиться.

— Нет, товарищ капитан. У меня и в мыслях не было. Я всего лишь хочу сказать, что так или иначе, дождусь от вас извинений. И лучше бы быстрее, чем медленнее.

Особист сделал надменное лицо и мерзковато поджал губы. Потом зло хмыкнул и вышел из канцелярии.

***

— Ну и что? — Спросил Шарипов, — как прошла твоя беседа с Селиховым?

В кабинете особистов царил полумрак. Работала одна лишь лампа на столе Сорокина. Рабочий день подходил к концу, и Шарипов собирался ехать домой. Жил он в небольшой квартире поселка Московский.

Хаким только и успел выключить свет, как в кабинет влетел Сорокин. Видел Хаким, что Руслан приехал в плохом настроении. Он молча, быстро разделся и также быстро сел за свой стол. Включил лампу. Стал перекладывать документы с рапортами, написанными после налета людей Юсуфзы на Шамабад.

Сорокин не ответил сразу на вопрос Шарипова. Он внимательно перечитывал документы. Хаким вздохнул. Поставил свободный стул перед столом Сорокина спинкой вперед. Сел верхом и сложил на спинке руки.

— А я тебе говорил, что тухлое дело ты затеял.

— Совсем не тухлое, — поднял глаза Сорокин сердито.

— Ты в который раз перечитываешь весь этот ворох бумажек? В пятый? В десятый? Русик, ты сам знаешь, что ниче подозрительного ты на Селихова там не найдешь. Он смелый парень, решительный. Папка, видать, хорошо воспитал. Бывают же такие, сам знаешь. Нечасто, но бывают.

— Тут все не так просто, Хаким, — раздражено бросил Сорокин.

— Ну вот опять ты за свое.

Шарипов полез в карман кителя, достал пачку «Кайхона», закурил.

— Не дыми в кабинете, — зыркнул на Шарипова Сорокин. — Просил же.

— Русик. Ты бросай это дело. Что, других забот у нас нету? Сейчас надо думать про Ихаба. Он должен был вернуться в Союз вчера ночью. Но не вернулся.

— А что тут думать? Убили.

— Может, и убили, — покивал Шарипов, — но надо выяснить, смог ли он чего добиться. Потормошить стукачей наших. А ты вместо этого, молодого погранца ходишь пугать.

— Селихов не напугался, — сказал Сорокин. — Совсем не напугался. Я к нему и так и сяк. И по-хорошему, и по-плохому. А он ноль эмоций. Сидит себе, как каменный. Только на меня и смотрит.

— Потому что знает, Русик, что у тебя на него ничего нет.

— Так а раньше такого не было, что б мы ошибались? Даже тогда солдатики в штаны ссали, если окажутся передо мной в кабинете! А он первогодка! Еще даже не черпак, а выдержка у него… Скажем прямо, несвойственная молодому солдату. Уж я-то знаю.

— Ты не о Селихове думал бы, а про Юсуфзу, — почувствовал раздражительность Шарипов.

— Он что-то скрывает, этот Селихов, — Сорокин даже будто бы не слушал Хакима, — что-то с ним не то. Уж я-то чую. Держится он не так, как должен бы держаться. Как-то по-иному. Ведет себя по-иному. Не так как другие.

— Успокойся ты, совсем уже ум за разум заходит.

— Селихов что-то скрывает! Он не тот, за кого себя выдает! — Вспылил Сорокин.

— Он солдат! Он не может быть не тот! Если б был он не тот, его б в погранвойска не взяли! — Разозлился Хаким.

В кабинете повисла тишина. Особисты застыли, сверля друг друга взглядами.

— Хаким, у меня предчувствие, — тихо сказал Сорокин. — Я от своего не отступлю. Выведу этого Селихова на чистую воду. Теперь это уже принципиальный вопрос.

Шарипов снова вздохнул. Потянулся к пепельнице на столе Руслана и затушил сигарету.

— Нервная работка, да? — Спросил он, стараясь разрядить обстановку.

— Не то слово.

— А хочешь, анекдот расскажу? — Улыбнулся Хаким, — мне его вчера Таран рассказывал, как в отряд приезжал.

— Анекдот? — Заинтересовался Сорокин.

— Ну. Смешной.

— Ну давай свой анекдот, — откинулся Сорокин на спинку стула и скептически поджал губы.

— Короче. Приходит как-то офицер особого отдела к венерологу…

***

— Вам приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских социалистических республик. — Начал сегодняшний ответственный прапорщик Черепанов, — Вид наряда – Часовой заставы, с задачей не допустить внезапного нападения на пограничную заставу, возникновения пожара на заставе. Сейчас после осмотра и заряжания оружия выдвигаетесь на пограничную вышку.

Было холодно. Сегодня установилось неприятное, сухое от степного ветра утро. Свинцово-черные тучи бугрились над Границей. Казалось, вот-вот мерзкий дождь выпадет нам на голову.

«Интересно, что бы о Границе сказал нынче Алим? — Подумалось мне, — в такую-то погоду».

— Службу несете путем наблюдения за прилегающей к заставе территорией, линиях Государственной границы, территорией сопредельного государства, — продолжал прапорщик зачитывать заученный приказ. — При нападении на заставу подаете команду «К Бою», первым вступаете в бой, обеспечивая занятие заставой оборонительных сооружений, после чего присоединяетесь к своему отделению…

Забавно это он вещает: «присоединяетесь к своему отделению». Большинство бойцов на заставе прекрасно понимали: часовой на вышке — первая цель. Если начнется заварушка, он, считай, смертник. Впрочем, пограничники не только понимали это, но и принимали. И даже время от времени, шутили на такую тему.

— … связь с заставой по линии проводной связи каждые полчаса, а при обстановке – немедленно. С такой задачей службу несете до двенадцати часов со сменой на месте. Старший наряда рядовой Селихов, повторить приказ. Вопросы?

— Вопросов нет, приказ ясен, — стал чеканить я, — есть выступить на охрану Государственной границы Союза Советских социалистических республик. Вид наряда –Часовой заставы, с задачей не допустить внезапного нападения на пограничную заставу, возникновения пожара на заставе.

— Выполняйте приказ!

Сегодня в наряде «Часовой заставы» были я, Вася Уткин и Вадим Сергеев. Нести службу мы должны были, меняясь по четыре часа через восемь. Ночью же надо топтать периметр заставы. То еще удовольствие. Вообще, наряд был неприятным. В основном из-за прерывистого ночью сна.

Ну что ж? Вот и моя очередь лезть на вышку, чтобы сменить там Ваську.

— Наряд напра-во! — приказал мне дежурный по заставе сержант Мартынов, когда я получил оружие и «зарядился», — На охрану Государственной границы Союза Советских социалистических республик шагом марш!

Он провел меня к вышке и я полез наверх. Высокая, с пятью пролетами лестниц, она венчалась огражденной перилами будкой. Вася ждал у перил. Оторвавшись от бинокля ПНБ-2, который Вася выставил тут на его деревянной треноге, Уткин глянул на меня.

— Ну наконец-то! Ветер тут, сил нету! — проговорил он, перекрикивая колючий порыв.

— Иди, Вася, отдыхай, — сказал я ему с улыбкой.

Я принял у него бинокль и журнал наблюдений. Тогда Вася принялся спускаться. Первый час я внимательно наблюдал в бинокль и выходил на связь доложить, что все нормально.

Отсюда, с вышки, отрывался невероятный обзор на пространства вокруг. Вид был что надо. Застава тут казалась совсем маленькой. Окружающие горы, напротив, еще больше.

Блестящая полоска Пянджа тянулась вдали, на границе. По ту сторону, на сопредельной территории хорошо просматривались кишлаки Хаджи и Камар, стоящие на берегу реки.

Странное чувство возникло у меня сейчас в душе. С такой, почти пятнадцати метровой высоты, осматривал я просторы чужого государства, а еще… моей Родины.

А потом ощутил себя настолько маленьким, настолько незначительным, что сложно было это передать словами. Еще сложней передать то, что на плечах одного из таких маленьких и незначительных, казалось, бы людей, стояла безопасность этой необъятной Границы. Стояла безопасность нашей страны.

Подумалось мне, что хоть я кажусь тут сам себе и «маленьким», но маленьких нас таких много. И многое мы можем сделать, чтобы еще, несравнимо большее число таких же людей могло спокойно спать за нашими плечами. Были мы тут, на границе, ну точно муравьишки, стойко, рутинно, ежедневно, удерживающие огромную скалу, грозящую рухнуть на родную землю.

Когда я замерз, решил спрятаться на несколько минут в будку вышки. Там попался мне на глаза журнал наблюдений. Из интереса я открыл его. Нашел и прочел последнюю запись, сделанную Васей меньше трех часов назад.

«От кишлака Камар, в сторону правого фланга, — гласила надпись, — прошел один ишак и один афганец, оба без оружия».

Я хмыкнул. Ну ты Вася и учудил…

Потом я вернулся наружу, чтобы и дальше вести наблюдение. Сосредоточился на кишлаках. Там, как обычно, люди жили своей незамысловатой жизнью крестьян: хлопотали по хозяйству, ходили туда-сюда. В общем, ничего подозрительного. По крайней мере в кишлаке «Камар» откуда вышли три часа назад один ишак и один афагец. Посмотрим, что там в другом, в «Каджи».

— Опа… — насторожился я, — увидев в бинокль какую-то подозрительную движуху в кишлаке.

Потом присмотрелся повнимательнее.

— Сука… Они там что, эти местные, сдурели, что ли? — Прошептал я сам себе, а потом бросил наблюдать и направился в будку, чтобы связаться с дежурным и доложить об увиденном.

Глава 6

— Странное дело, — пробурчал Таран, внимательно глядя в бинокль на сопредельную территорию.

Как только я увидел подозрительную активность в кишлаке «Каджи», сразу доложил на заставу. Буквально через минуту на вышку взобрался начзаставы, чтобы посмотреть лично, что же там твориться.

— Вот и я думаю, что странное, товарищ старший лейтенант, — сказал я, поправляя ворот бушлата, чтобы защититься от колкого ветра.

— Вот, опять погнали, — задумчиво проговорил шеф, — уже в другую сторону. Чего они его гоняют по всему кишлаку?

— Не могу знать, товарищ старший лейтенант.

Таран поднялся от бинокля. Задумчиво похмурился.

— Продолжать вести наблюдение. Если кто из них попытается перейти Границу — доложить.

— Есть, — сказал я, и Таран стал спускаться с вышки.

Я же снова припал к биноклю. Сначала я потерял из поля зрения подозрительную группу афганцев, но быстро ее отыскал.

Толпа местных выскочила из-за небольшого домика с плоской крышей и дырявым дувалом из грубого камня. Они преследовали какого-то оборвыша. Худой как палка мужчина, одетый в лохмотья с ног до головы, спасался от них, стараясь спрятаться в переулках.

Местные гнали его палками, кидались камнями. В чем была причина их ненависти, я решительно не понимал.

На миг вся свора исчезла за продолговатым сараем. Потом, с другой стороны, показался оборванец. Он торопливо перелез через низкорослый заборчик пустого загона для овец, побежал под низенький навесик, чтобы спрятаться там.

Толпа, казалось, промчалась мимо, но какой-то ребенок, бежавший следом, вдруг остановился, указал на сарай. Тогда местные гурьбой помчались туда. Оборванец пустился бежать, пока его не настигли, но упал посреди загона, стал отползать. Тогда разъяренная толпа его настигла.

К моему удивлению, местные не кинулись бить его ногами. Они сторонились мужчину и только и пытались, что достать его палками. Кидались камнями.

Мужчина сначала просто полз, но когда оказался у ограды, прижался к ней спиной. Закрыл лицо руками. Когда его стали дубасить палками, тот внезапно собрался с силами и бросился на толпу. Она мгновенно отпрянула, разбежалась в стороны, а мужчина с трудом перелез через ограду, снова бросился бежать, неуклюже прихрамывая при этом. Толпа, казало, прибывала несколько мгновений в смятении, но потом опять собралась и пустилась в погоню за мужчиной.

Продолжалось это не так долго. Еще минут сорок я наблюдал за этой беготней, а потом оборванец просто исчез. Местные искали его, но найти так и не смогли. В нашу, советскую сторону никто тоже двигаться, кажется, не собирался. На этом и кончилась «эпопея» с оборванцем и толпой.

Когда до конца дежурства осталось минут тридцать, а я только закончил очередной сеанс связи, вышел обратно к биноклю. Стал наблюдать за небольшим лесистым участком на границе. Именно за тем, где живет Муська, которую подкармливают наши ребята.

Отсюда, с вышки, лесок казался совсем маленьким. Не больше городского парка. Но тогда, когда я сам пробирался по нему, он ощущался мне настоящим лесом. В бинокль я даже увидел тот самый орех, под которым жила наша заставская лисица.

Когда я принялся осматривать опушку леса, случилось кое-что странное. Как по команде, на том берегу Пянджа, в кишлаках, залаяли собаки. Кто-то из наших псов тоже было присоединился к этому хору, на Нарыв, видимо, быстро его осадил. Над Пянджем повис далекий собачий лай.

Очень скоро я увидел, почему возбудились почти все местные псы в округе. По равнинной местности к лесу шел… волк. Он торопливо двигался рысью, иногда оглядывался, прислушивался, навостря уши.

Не было бы в этом ничего особенного, если бы ни один момент. Увидев волчицу, а то, что была это волчица, у меня не осталось сомнения, я тут же заметил бегущего немного сзади… Булата.

Да, именно так. Они шли парой и двигались к лесу.

— Вот сучек, — прошептал я с ухмылкой. — Невесту себе нашел.

Если б кто другой увидел такую картину, какая сейчас возникла передо мной, наверное, даже удивился бы. Как так? Крупная волчица подпустила к себе немца. Пусь Булат тоже отличался могучим телом, но рядом с самкой все равно выглядел не так внушительно, как вблизи.

Обычно волки воспринимают почти любых, даже самых крупных собак как добычу. Могут напасть стаей. Задрать.

А я сразу понял, в чем дело: у волчицы течка. Время как раз подходящее — конец зимы. Да и стаи у нее, очевидно, нет. Одинокая волчица в такое время, вполне может и пса принять. Вот и нашел ее Булат, пока бегал на свободе. Ты гляди, проходимец какой. Даже ошейника для приличия не снял.

Улыбнувшись этим своим шутливым мыслям, я отпрянул от бинокля и тут же пошел доложить на заставу. Нашелся Булат. Надо высылать группу. Может, поймают.

***

Погоня была долгой, но Булат совсем не собирался возвращаться на заставу. По крайней мере пока. Ведь у него была Волчица.

Всю вторую половину дня и часть ночи, когда неприятный ветер накликал по-настоящему шквальный дождь, вместе они уходили от погони.

Булат знал, что люди — очень настойчивые существа. Они не подвели и в этот раз. Преследовали их долго. Однако знал он также и то, что слабый нюх этих существ — их главный недостаток. Куда молодому Радару, которого они пустили по следу, угнаться за Булатом, изнюховшим тут, еще на службе, едва не каждую тропу.

Булат увел Волчицу от погони. Он понимал, что раз уж Волчица одна, пришла она издалека. И теперь, здесь, в этих местах у нее нет никого, кроме Булата. Сейчас они были лишь вдвоем.

Знал он также, что когда-нибудь это закончится. Что Волчица станет враждебной и раздражительной. Что сладкий запах, исходящий от нее, иссякнет. Тогда Булат, без сомнений уйдет. Но сейчас они были вдвоем.

Погоня отстала, когда ночь уже перешагнула свой зенит. Когда усилился дождь и смыл их запах с волчьих троп.

Булат понимал, что люди не смогут и дальше преследовать их в таких условиях. Они не смогли.

Когда люди отстали, Булат с Волчицей нашли себе укрытие. Они переночевали под низким козырьком скалы, росшей над рекой и утопавшей в ней своим хвостом. Вместе слушали они шум реки и ветра. Стихающий гул дождя.

Булат не знал, о чем думала Волчица. Но сам он вспоминал о своем человеке, что погиб, пытаясь догнать и схватить врага. Этот человек, чье имя слышалось Булату лишь набором непонятных, но знакомых звуков, был дорог псу.

Еще когда Булат был щенком, тепло, забота, а еще суровое воспитание этого человека создали у них с Булатом крепкую связь. Булат был готов умереть за этого человека.

Сейчас эта связь оборвалась, и пес чувствовал странную пустоту, которую не мог описать, если бы даже у него была такая возможность.

Когда появилась Волчица, она заполнила эту пустоту собой. Пусть пустота исчезла только временно, но сейчас Булату этого было достаточно.

Утром Волчица ушла на охоту. Булат не двинулся за ней. Он понимал, что в этом сложном деле ей нет равных, и тут Булат уж точно не угонится за Волчицей.

Вместо этого он занялся другим, не менее важным делом — очертил границу их убежища своим запахом, чтобы отогнать врагов. Потом стал сторожить их новый, хоть и временный, но все же «дом».

Когда яркий шар поднялся высоко, Булат почувствовал, что что-то не так. Волчица и раньше уходила надолго, чтобы принести им добычу, но сейчас она задерживалась больше чем обычно.

Тогда Булат отправился на ее поиски. Он быстро отыскал сладкий запах Волчицы. А потом и ее саму.

Истерзанное тело лежало на берегу реки. Булат подбежал, чтобы понюхать, она ли это. Это оказалась она. Пес кратко заскулил, чувствуя, что на ней нет больше сладкого запаха. Теперь она пахнет только кровью и смертью.

Зато там был еще один запах. Нет, это была вонь. Чужая вонь. Вонь существа, многих существ, решившихся напасть на Волчицу.

Булат почуял этот запах и тут же запомнил. Чутье немедленно дало ему понять, что источник запаха находится поблизости. Он взял след и сразу же нашел его источник.

За большим камнем лежал шакал. Кажется, так называли этих уродливых собак люди. Шакал был еще жив, однако сучил одними только передними лапами. Задние бессильно лежали на песке. Булат понял, что перед смертью Волчица перекусила ему хребет. Далеко же он уполз.

Булат подскочил, и, вцепившись шакалу в горло, добил уродливого пса. А потом взял новый след. След тех, кто убил его Волчицу.

***

— М-да… Ушел, зараза немецкая, — пробурчал недовольно Стасик, шедший впереди меня старшим наряда, — хитрый этот Булат как черт.

— Любовные дела у него, — ухмыльнулся я. — Думаю, нагуляется, вернется.

— Ага. Плохо ты его знаешь, — скептически заметил Стас.

Следующим утром я был в дозоре. Наш наряд должен был пройти дальний от заставы шестнадцатый участок. Шли в усиленном, вчетвером: я, Алим, Стас и Миша Глушко.

Погода, на удивление, стояла чудесная. Вчерашние тяжелые тучи ушли куда-то на север. Небо прояснилось, и яркое солнце все выше и выше поднималось к своему зениту.

Граница казалась мне сегодня спокойной: безмятежно шумел узкий в этих местах Пяндж, приятно дышалось влажным после ночи воздухом, солнце пригревало лицо.

— Вон, целую волчицу подцепил, — продолжал Стас, — во кобелина.

— И умудрились уйти от группы. Да еще и с собаками. — Запричитал Глушко.

— Дождь пошел. След смыло, — заметил Алим понуро. — Куда там его, этого Булата было найти? Он людей за версту чувствует. А его волчица и подавно. Неопытному Радару за ними было никак не поспеть.

Забавно, что Канджиев шел какой-то настороженный. Какой-то хмурый. Не сказать, что он в принципе был улыбчивым человеком. Скорее, всегда оставался «себе на уме», да только лицо его сегодня казалось темнее, чем обычно. Почему? Сказать мне было сложно. Граница казалась спокойной и безмятежной. Потому и забавно, что он и сейчас хмурился.

Конечно, нарушителям бывает плевать на погоду, но все же. На первый взгляд не было у Алима причин хмуриться. По крайней мере, видимых.

— А ты чего такой смурной? — Спросил я у Канджиева.

Тот повременил отвечать. Глянул почему-то на далекие горы, вздохнул.

— Неспокойно на Границе. Слишком тихо. Как перед бурей.

— Хе, — хмыкнул Глушко. — Неспокойно. Тоже мне. Тебе всегда неспокойно. А тут безмятежно, как после бури. Буря вчера была. Я до нитки вымок в поиске. Полночи по лесу за этой упрямой псиной лазить. А сегодня ничего. Если б каждый наряд был такой, я, может быть, даже и на сверхсрочную остался бы.

Внезапно Алим застыл на месте, прислушался. Все, кто глядел на него, остановились. Только Стас, прошедший чуть вперед, обернулся и недоуменно спросил:

— Народ, чего стали?

— Тш-ш-ш-ш… — Протянул Алим раздраженно и снова затих.

Я тоже прислушался. Пяндж все также мерно шумел. Где-то вдали завыл одинокий шакал.

Послушав Границу, Алим медленно пошел дальше. Следовавший за ним Глушко недоуменно зашагал следом.

— Ну и че тебе сказала Граница? — с хитрой усмешкой спросил Стас. — Чего нашептала?

— Граница тихая, — сказал Алим, казалось бы, вполне серьезно. — А это значит, ее надо слушать.

— Мы всегда границу слушаем, — заметил Мишка.

— Надо слушать! — С нажимом повторил Алим, — иначе прослушаем мы ее подсказку.

До конца участка дошли молча. Потом повернули в обратный путь. Примерно на середине услышали мы тревожное «К-у-у-у-у-у-у-к!» из колокола проводной связи. Стас торопливо побежал к столбу, чтобы связаться с дежурным по связи и сигнализации.

— На тринадцатом сработка, — переговорив, вернулся он.

— Тогда перекрываем, — сказал я.

— Да! Приказали перекрыть! Погнали назад, парни!

Все вчетвером мы пошли в марш-бросок, чтобы скорее добраться до места, где сработала система. Бежали мы быстро. Когда пересекали четырнадцатый, я вдруг услышал отчетливый всплеск на берегу Пянджа. Стас с Мишкой побежали вперед. Мы с Алимом, как вкопанные стали на месте.

Я прислушался. А потом увидел, как на берег поднялся неизвестный афганец.

— Вы чего?! — обернулся Мишка, когда заметил, что топот наших шагов прекратился.

— Нарушитель! Стой! — Я и передернул затвор автомата.

— А, сука! — Остановился Стас, — и у нас?!

Оба пограничника торопливо побежали к нам с Алимом, когда тот тоже взял неизвестного на мушку.

А я тем временем смекнул, что неизвестный был не такой уж и неизвестный. Худой как палка мужик носил мокрые лохмотья. Голову он тоже обмотал какой-то тряпкой, да так, что на виду остались лишь глаза. Это был именно тот бедолага, которого гонял весь кишлак вчера днем.

Мужчина, видя, что на него наставили оружие, сам вскинул руки. А потом заговорил на афганском. Заговорил громко, так, чтобы мы услышали. Да только ни слова понятно не было.

— Задержать, обыскать! — Приказал Стасик, подбегая к нам. — Я свяжусь с заставой!

Когда Стас помчался к столбу связи, мы втроем медленно направились к неизвестному. Еще издали, я понял, что что-то с ним не так. У мужчины на оголившихся от лохмотьев руках не было нескольких пальцев.

Не успели мы подойти и натри шага, как Алим тотчас же попятился, глядя на бугристую кожу его рук.

— Проказа! — Закричал Канджиев, — это прокаженный!

***

В этот момент. Приграничная территория

— А это хорошо, что тебя с нами послали, — сказал Дениска — молодой разнорабочий в геологоразведовательной группе.

Парень, приехавший после школы работать в группе, тяжело шагал. За плечами у него висел тяжелый, нагруженный образцами рюкзак. Дениска вспотел, а шапку-петушок надел на уши. Из-под нее торчали слипшиеся в сосульки темные волосы. Тем не менее парень старался бодриться, не показывать своей слабости. Наташу это веселило.

— И чего ж хорошего? — Спросила она, наблюдая, как Григорий Петрович, высокий геолог с окладистой рыжей бородой, ушедший вперед, присел у какого-то камня, стал его рассматривать.

— Ну как же? Ты ж хочешь с отцом работать, так? — Спросил Дениска, стараясь натянуть на раскрасневшееся лицо кисленькую улыбочку. — Вот, отличный шанс опыту набраться.

— Я еще не определилась, — пожала плечами Наташа, — собственно говоря, я тут как раз за этим. Посмотреть, как геологи «на земле» работают. Стоит ли по папиным стопам идти.

— Стучать молоточком по камешкам? — Хмыкнул Дениска, когда они догнали Григория Петровича. — По-моему, не такая уж и сложная работа. Я б даже сказал, приятная. Не то что эти самые камни таскать. Хоть бы кто помог!

С этими словами Дениска покосился на Григория Петровича.

— Не помогу, — совершенно будничным тоном ответил геолог. —Ты на тридцать рублей больше меня получаешь, вот и таскай.

Дениска недовольно пробурчал что-то себе под нос, подпрыгнул, поправляя лямки на плечах. Наташа звонко рассмеялась.

— Ладно, — встал Григорий Петрович и сдвинул на затылок пеструю шапку на курчавых рыжих волосах, пошел, глядя на поотставшего Дениса, — идем дальше. Маршрут длинный. Надо к вечеру успеть к лагерю. Шипче, Дениска, Шипче!

— Изверг, — буркнул Денис, когда геолог снова ушел чуть-чуть вперед. Потом глянул на Наташу: — Слушай, Наташ, а ты что делаешь в выходной?

— А что? — Глянула на него девушка.

— Да там, в Дастиджуме показывать кино будут. Что-то новое привезут. Может, съездим?

— На выходных я буду занята, — отрезала Наташа.

— Это чем же?

— Подружку пойду проведать.

— Подружку? Какую такую подружку? — Удивился парень.

— Та… Рыжую одну. Ты ее не знаешь.

Внезапно, где-то вдали завыл шакал. Григорий Петрович поднял голову от большого красноватого валуна. Прислушался. Потом торопливо принялся откалывать кусочек камня, вооружившись зубилом и молотком.

— Денис, ты патроны взял? — Спросил он, поправляя ружье на плечах, — у меня только два.

— Да… — вдруг замялся и почему-то побледнел Денис. — Взял-взял. В рюкзаке лежат. А что?

— Да то, — Геолог встал, поправил ружье и пошел к Денису с отколотым камнем в руках, сунул его в рюкзак парня, — маршрут длинный. Мало ли что тут может случиться.

***

— Прокаженный? — Занервничал Миша Глушко и отступил на шаг, сглотнул.

Я нахмурил брови, глянул сначала на Алима, потом на Мишу. В глазах обоих стоял страх.

Мужчина же, что-то опять закричал. Потом открыл такое же бугристое лицо, снова сказал что-то, но очень жалобно.

— Он говорит, — начал Алим, — что хочет в Союз. Он слышал, что от его недуга тут лечат. А на родине ему будет конец.

Мы с Мишей переглянулись.

— Он же заразный, — скривился Миша. — Как его задерживать? Как обыскивать?

— Доложил, — подбежал Стас, — а чего вы его еще не повязали? Части наряда приказано связать и охранять. Остальным — приказ прежний.

— Он прокаженный, — шепнул Миша.

— Чего?!

— Прокаженный…

— Да это я и в первый раз расслышал! Сука… Как его брать-то?

Я поджал губы, видя, что остальные не рискуют прикасаться к больному мужчине.

— Ладно. — сказал я холодно, доставая из подсумка концы шнура. — Я возьму его сам.

Глава 7

— Сашка, ты сдурел?! — Миша Глушко аж побледнел.

Я глянул на него. Пограничник просто остолбенел, до белых пальцев сжимая автомат.

— Кому-то нужно задержать его, — сказал я тихо, — ничего не поделать. Долг надо выполнять.

— Может... Может прогоним? — Тихо прошептал Стас, — пускай обратно в свой Афганистан валит.

— Да-да… — Нервно пробормотал Мишка, — давай прогоним…

— Он уже пересек границу. Уже нарушитель, — напомнил Алим, нерешительно переглядываясь со Стасом.

— Я его задержу, — сказал я и шагнул к Афганцу.

Тот, жалобно глядя на меня, даже сам протянул руки, вяжи мол.

— Саша, ты эту дрянь на заставу принесешь! — Мишу аж затрясло, — потом будем все там такие же ходить!

— Тихо, Миша, — сказал ему Стас, — ты давай без паники.

Я глянул на Глушко. Легкий ветерок, ходивший у реки, трепал его светлую челку, выбившуюся из-под шапки.

— А ветер… Ветер же в нашу сторону… — Тихо проговорил Мишка, — в нашу дует. А что, если мы уже заразные?!

— Без паники! — Надавил Стас, — без паники, я тебе говорю!

— Я пошел, — сказал я и направился к афганцу.

— Стас, пусть не ходит… — испуганно проговорил Миша.

— Успокойся, Миша, — зло глянул на него Стас.

— Пусть не ходит! — Крикнул он.

— Да успокойся ты! — Стас схватил его за плечо, чтобы одернуть.

Оглушительный выстрел разнесся по берегу реки. Эхом отразился от нависших над Пянджем скал. Трепье на груди афганца вздрогнуло, когда пуля угодила в прокаженного. Он дернулся, а потом завалился вперед.

Все посмотрели на Мишу. Дульный срез его автомата спокойно дымился после выстрела.

— Ты чего натворил?! — Крикнул Стас.

Я бросился к афганцу, пощупал пульс на шершавой шее. Помочь было уже поздно. Человек погиб. Тогда я решительно направился к Мише, схватил его за грудки.

— Что на тебя нашло? — Прошипел я, глядя ему в глаза.

— Он… Я не знаю… — Глушко колотила дрожь. Раскрытыми от изумления глазами, он продолжал смотреть на погибшего афганца. — Палец сам дернулся! Я не понимаю, как это получилось!

— Вот Сука… — протянул Стас, тяжело вздыхая.

— Ты пограничник, как ты не знаешь?! — Нажал я строго.

Глушко попятился, крикнул:

— Ты его трогал! Отпусти!

Потом запутался в собственных ногах и рухнул на задницу. Схватился за голову.

— Алим, — сказал я командным тоном, — отведи его в сторонку. Пусть подышит. — Стас?

Ефрейтор перевел взгляд с погибшего, на меня.

— Надо доложить.

— И правда. Надо. — Сказал он отрывисто и пошел к столбам связи.

На участке было многолюдно. Несколько уазиков из отряда стояли на широкой пограничной тропе. У шишиги толпились пограничники.

— Кто-нибудь его трогал? — Нахмурился начотряда Давыдов, лично приехавший разобраться в ситуации.

— Ну,.. товарищ подполковник, — начал Стас замявшись, — сами понимаете, какая мерзкая дрянь — эта проказа. Мы старались действовать аккуратно.

— Я проверял у него пульс, — сказал я решительно.

Полковник нахмурился. Глянул на меня внимательнее. Алим со Стасом невозмутимо стояли рядом и даже не пытались как-то от меня отстраниться. Видимо, не хотели потерять лицо после случившегося.

Давыдов повел по нам взглядом. Потом глянул на запакованного в мешок для тела прокаженного, которого уже уносили с собой солдаты в ОЗК.

— Селихов хотел его связать, но просто не успел, — докончил Стас.

— Так… — вздохнул начотряда, — ладно. А почему стреляли? Почему Глушко стрелял?

Стасик замялся снова, поджал губы, не зная, что ответить.

Я глянул на Мишу, сидевшего у края тропы. Рядом с ним дежурили два погранца из отряда, и разговаривали особисты. Шарипов присел на корточки у ног Миши и внимательно слушал Глушко. Сорокин что-то писал в блокноте. Белый как смерть Мишка, уставившись в одну точку, шевелил губами, словно какой-то робот.

— Разрешите обратиться, товарищ подполковник, — отозвался Алим.

— Разрешаю.

— Испугался. Нервы подвели, вот и выстрелил. Он не собирался.

— И оснований стрелять у него не было, товарищ подполковник, — добавил я. — Все это только трагическая случайность.

— М-дм… — Протянул Давыдов, потом глянул на меня, — Селихов, снова ты попал в заварушку?

— Так точно, товарищ подполковник. Что-то не везет.

— Это не то слово, — строго покивал Давыдов. — И что, неужели ты не испугался прокаженного трогать?

— К такому мы были не готовы, товарищ подполковник, — сказал я, — ребята это видели. Каждый понимал, что может случиться, принеси мы эту заразу на заставу. Но даже так, кому-то надо было его задержать.

Подполковник глянул на меня с уважением во взгляде. Потом покивал и добавил:

— Не уходи далеко. Вон Громов идет. Он скажет, что с тобой делать.

К нам подошли Таран и военврач майор Громов.

— Докладывайте, — сказал подполковник.

— При погибшем не было ни документов, ни личных вещей, — сказал Таран, — личность установить никак не получилось.

— А вы что скажете, товарищ майор?

— Я не специалист по инфекционным заболеваниям, — пожал плечами Громов, — но по всем внешним признакам мы действительно имеем дело с лепрой.

— Можете сказать, какова вероятность эпидемии? — Посуровел лицом Давыдов.

— Бойцы контактировали? — Громов посмотрел на нас.

— Селихов тронул шею, чтобы проверить, жив ли нарушитель.

— Шею? Тогда невелика, — сказал Громов. — Проказа — вредная штука. И достаточно заразная. Но не настолько, как привыкли считать обыватели. Инфекция передается при тесном контакте. Чаще всего достаточно длительном. При рукопожатии или, коснувшись одежды, ее не подхватить. Воздушно-капельным можно…

При этих словах Стас побледнел, припомнив Мишу, что-то говорившем о «ветерке в нашу сторону».

— Но опять же, при тесном контакте и очень близком. — продолжал майор.

— Значит, не обязательно солдат в карантин? — Спросил Таран, хмуро глянув на Громова.

— Не обязательно. Пусть руки вымоют с мылом на всякий случай. Ну и продезинфицируют. Этого хватит.

— Спасибо, товарищ майор. Вы свободны, — сказал Давыдов.

Военврач отдал честь, пошел к шишиге, в которую уже поместили тело несчастного.

— Остался другой, более сложный вопрос, — сказал Давыдов.

Все мы посмотрели на Мишку.

— Тут уголовное дело, — вздохнул подполковник. — Нарушение правил несения пограничной службы.

Таран грустно покивал.

— Постараемся учесть все обстоятельства, — продолжал начотряда, — немного позже особый отдел твоих ребят допросит.

Давыдов засобирался к своей машине, но сначала положил руку на плечо Тарана.

— Понимаю, Толя, Глушко этот — парень молодой. Не из злого умысла преступление совершил. Но ничего не попишешь.

— Я буду настаивать на справедливом следствии, товарищ подполковник, — сказал Таран, — если найдутся смягчающие, стану как могу добиваться, чтобы на них обратили особое внимание.

— Я тоже, Толя. Я тоже.

Вечером после ужина, замполит собрал всех свободных погранцов в красной комнате. Стал разъяснять личному составу про лепру и ее заразность.

Хоть и молодой, но мудрый Строев долго разговаривал с врачом Громовым еще на границе. Видимо, уже тогда готовился к тому, чтобы донести до личного состава характер и особенности болезни, с которой так внезапно пришлось столкнуться пограничникам.

Всю эту недолгую лекцию слушал и я. Слушал с одобрением. Понимал, что солдаты могут неправильно понять случившееся. Начать сторониться тех, кто был рядом не только с живым прокаженным, но даже и с его мертвым телом.

— Так что, товарищи, — вещал замполит, — любая опасность уже позади. Так просто эту смертельную и очень неприятную болезнь не подцепить.

Когда все разошлись, Стас остался в красной комнате. Видя его поникшим, я тоже задержался. Знал, что он винит и себя во всем произошедшем. Мол, мало того что он был старшим наряда, так еще и напугал Мишку. Да так, что тот произвел выстрел.

По сути, понимал я, что он себя зря накручивает. У Глушко просто нервы сдали, вот и все. Но Стас, очевидно, думал совсем иначе.

— Можно? — Спросил я, пододвигая стул.

— Садись, чего спрашиваешь? — Поднял на меня взгляд Стас.

— Как? Поговорил с Тараном?

— Да поговорил, — вздохнул ефрейтор, — он думает, особисты и меня крутить станут. Разобрали мы всю последовательность моих действий. Не нашли никаких нарушений предписаний несения пограничной службы. Кроме одного: не обеспечил я правильности применения боевого оружия. Эх… Все это трагическая ошибка, Саша… Как ты и сказал тогда, на Границе.

— Трагическая, — покивал я. — Но ты зря себя винишь.

— Зря? — Глянул на меня Стас жалобно, — Саша, я в наряде за всех отвечал. Я должен был твердо руководить нарядом, но растерялся. А что мне было делать? Ты, вон, тверже себя показал, чем я.

— Зря винишь потому, что никому твои самокопания не помогут, Стас, — сказал я несколько строже, — а только навредят. Могут навредить другим, когда ты станешь неуверен во время исполнения боевой задачи. Но в первую очередь навредят тебе самому.

— Тебе-то легко говорить, — недовольно глянул на меня Стас — ты…

Он вдруг осекся.

— Да-да, — улыбнулся я, — Меня уже особисты к себе звали. Дважды. И неизвестно, чего там выдумает этот Сорокин в следующий раз. Он явно закусил удила.

Стас помолчал. Немного подумал и спросил:

— А как ты с этим справляешься? Вот я, как подумаю, что мне будет из-за всего этого, то самого аж в дрожь кидает.

— Душевные силы можно черпать из многого: из того, чего ты уже добился, из мысли о том, чего еще ты можешь достичь. Из понимания, что случиться с людьми, если ты совершишь ошибку, при выполнении своего долга.

Стасик поджал губы. Потом горько хмыкнул.

— Никогда не думал, что услышу такие слова от солдата-первогодки. От «молодого» совсем. Похоже, будет все то, что сегодня случилось, мне уроком. Да только знаешь? Ведь ни смерти этого прокаженного, ни Мишкиного выстрела я никогда в своей жизни не забуду. Всегда буду чувствовать в душе вину за то, что всего не предвидел. За то, что не остановил Мишку.

— Это повод помнить, — согласился я. — Но не для того, чтобы вечно заниматься самобичиваниями. Это повод, чтобы стать лучше. Умней. Профессиональней в нашем деле.

— Если в тюрягу не попаду, — решил Стас, помолчав немного, — пойду на сверхсрочную. Спасибо, Саша.

Промолчав, я только кивнул. Встал и положил Стасу руку на плечо. Потом ушел из красной комнаты, оставив ефрейтора наедине со своими мыслями.*

***

Когда солнце покатилось к закату, они достигли конца маршрута. Наташа прищурилась, глядя на все сильнее краснеющее солнце.

Да, маршрут был непростым. Девушка устала, а ноги ее сильно гудели. Однако Наташа не жаловалась. Она старалась стойко переносить невзгоды геологоразведовательной работы.

Пусть папа и спрашивал часто, как ей живется в лагерных условиях, и не хочет ли она уехать домой, к маме, девушка всегда отвечала, что все хорошо. Отнекивалась.

Несмотря на опасность здешних мест, несмотря на войну за речкой, этот горный пустынный край чем-то манил ее. Было в нем что-то особенное. Вернее сказать, особенно красивое.

А вот Денис, казалось, все сильнее терял свою мужественную стойкость, которую так яро хотел продемонстрировать Наташе. Стойкость эта постепенно улетучивалась по мере наполнения его рюкзака.

— Уже не могу, — протянул он, немного сгорбившись под весом образцов, — может, чуть-чуть передохнем?

— Сейчас обратно пойдем, — Григорий Петрович отпил из фляжки, — Надо успеть дотемна.

— Давайте передохнем, Григорий Петрович, — взмолился Дениска, — у меня щас ноги отвалиться! Спина гудит так, что сил нет никаких!

— Тебя ж предупреждали, что работа не из легких, — холодно заметил геолог.

— Так я что, за одного себя переживаю? — Удивился Дениска, — вон, гляньте на Наташу. Она тоже устала, да, Наташ?

Наташа решила сжалиться над бедным парнишкой и сказала Григорию Петровичу:

— Может, правда отдохнем немного? Минуток десять? Все равно когда придем, уже темно будет.

Григорий Петрович вздохнул.

— Ну давай. Десять минут. А потом сразу назад.

На своем пути они долго шли каменистыми тропами, миновали небольшой лесок и к концу маршрута оказались у подножья невысокой краснокожей скалы.

Григорий Петрович уселся на широкий и плосковатый на вершинке камень. Закурил. Дениска с трудом стянул с плеч рюкзак, да так, что чуть было не грохнулся на тропу. Рюкзак, упавший на землю, грюкнул камнями.

— Ты мне образцы не повреди, — лениво бросил геолог, на лице которого совершенно не читалось никакой усталости.

— Это ж камни! Чего им сделается? — Обиделся Дениска, усевшись прямо на бровку тропинки.

Потом разнорабочий принялся стягивать ботинок. Вытряхнул его, критически заглянул внутрь.

— Сделается, поверь мне, — затянулся геолог, — а если им сделается, то и тебе тоже.

Дима забурчал что-то и едва заметно сплюнул.

Наташа выбрала себе камень на противоположной от Григория Петровича стороне тропы, уселась на него и помассировала уставшие бедра.

— Воды? — протянул ей Денис свою флягу.

— Спасибо, у меня есть.

Внезапно, где-то со стороны скалы раздался вой шакала. Вся группа притихла.

— Когда днем воют, — поежилась Наташа, чувствуя неприятный слизень беспокойства, лазящий по нутру, — вроде и не страшно. А на закате как-то не по себе.

— Шакал воет, когда идет на охоту, — сказал геолог с умным видом, — но людей они боятся. Если только не собьются в достаточно большую стаю. Но это редкость.

— А если это волки? — Спросил Денис опасливо. Но видя, что Наташа на него смотрит, приосанился, приподнял подбородок, добавил: — ну ниче. Я стрелять умею. У меня по стрельбе разряд!

— Волки нападают тихо, что и не заметишь, — сказал Григорий Петрович, выкидывая бычок, — иной раз утянут с пастбища ишака, а он и не пикнет. А ишаки орут о-го-го. Сложно прослушать.

— Гляньте-ка туда, — сказал Дениска и даже встал на ноги.

Наташа вытянула шею, чтобы посмотреть, куда указывает разнорабочий. Геолог тоже обернулся. Там, под скалой, у небольшого хребта, которым она уходила в землю, стоял шакал.

Крохотное отсюда животное не отрываясь смотрело на них. Потом задрало маленькую голову и взвыло. У Наташи по спине побежали мурашки.

Геолог встал, набрал в грудь побольше воздуха и, спрятав пальцы в бороду, громко свистнул. Шакала тут же и след простыл.

— Пойдемте, — сказал Григорий Петрович, поднимая ружье, пристроенное у камня, — темнеет.

Они направились в обратный путь. Теперь Наташа часто видела шакалов. Сначала по двое, потом по трое возникали они то тут, то там у камней и холмов.

Когда в стаю сбились пять собак, то шакалы тут же осмелели, стали подходить ближе к геологам.

Наташа все сильнее и сильнее нервничала. Видела она, что беспокоится и Григорий Петрович, подгонявший группу, идти быстрее. Он даже переложил из рюкзака Дениса к себе часть камней.

— Давай, народ. Ать-два! — Подбадривал их Григорий Петрович.

Когда солнце закатилось и сумерки загустели, они включили большой пограничный фонарь, что нес при себе геолог. Стали подсвечивать путь.

Время от времени Григорий Петрович окидывал светом тропу слева и справа. Иной раз Наташа видела, как в свете фонаря блестят и тут же исчезают многочисленные звериные глаза.

Шакалов было много. Очень. Она не могла сосчитать сколько, но стая точно была достаточно большой, чтобы…

— Сукины дети, — разозлился наконец Геолог и стянул ружье, когда заметил прямо на тропе, метрах в десяти, нескольких шакалов, — обнаглели в край!

С этими словами он пальнул в воздух так, что эхо выстрела разлетелось по всем горам и скалам. Звери тут же прыснули с тропы в разные стороны.

— Денис, стой, дай патроны себе переложу, — сказал геолог и потопал к Денису.

— У вас же еще есть, — удивился тот, отступив на шаг.

— Один. Мало. Возможно, всю дорогу этих шакалов отпугивать придется.

Наташа плохо видела Денискино лицо в темноте, но по тону голоса поняла, что мальчишка ошарашен и напуган.

— Тут это…

— Что? Патроны давай, — повторил Григорий Петрович.

— Нету патронов, — выдохнул Дениска, — забыл. В лагере оставил и положить в сумку забыл!

— Ну ты, Денис и балбес, — зло проговорил геолог и переломил ружье. Вложил новый патрон. — Как до лагеря дойдем, ты у меня попляшешь… Ой, попляшешь…

— Да я не знаю, как так получилось! — Развел руками Дениска, — мне казалось, я взял!

— Тебе, видать, казалось, что и мозги в голове у тебя присутствуют! Но я вижу, что это вопрос спорный! — Разозлился Григорий Петрович.

— Тихо! — Резко бросила Наташа, — слышите?

Тем временем слух снова пронзил протяжный вой шакала.

— Совсем близко воют, — испуганно прошептала она.

***

После отбоя заставу подняли по тревоге. Всех свободных от нарядов пограничников выстроили перед расположением.

— Чего случилось-то? — Спросил Уткин, стоявший рядом со мной, — в чем опять беда?

— Это Граница, — произнес Стас горько, — тут может случиться что угодно.

Я украдкой глянул на закрытые ворота заставы. Там, у распахнутой калитки, стояли Таран и дежурный по заставе. Перед ними эмоционально жестикулировал Наташин папа Владимир Ефимович. В проеме калитки я видел, как стоит за забором и светит фарами его многострадальный уазик.

Таран кратко кивнул. Что-то сказал Володе, а потом направился к строю.

— Ровняйсь! Смирно! — Крикнул тут же прапорщик Черепанов.

— Бойцы, у нас ЧП, — начал начзаставы, — группа геологов пропала на своем маршруте несколько часов назад. Будем собирать поисковую группу. Добровольцы?

*Примечание автора: Сцена с прокаженным является отсылкой к рассказу «Испытание» из сборника рассказов 1965 года «Дозоры слушают тишину» Сергея Мартьянова. Этот рассказ в свое время произвел на меня серьезное впечатление. Сборник в целом послужил одним из источников вдохновения перед написанием «Пограничника».

Это очень душевные рассказы о нелегких буднях пограничников, но прежде всего о самих людях, которым выпала честь нести такую почетную и опасную службу. Рекомендую ознакомиться с «Дозорами», а еще надеюсь, что «Пограничнику» получится хоть на сотую долю приблизиться по душевности к этим чудесным произведениям.

Глава 8

— Предпочтительно второго года службы, — добавил Таран, оглядывая строй.

— Я! — крикнул я и вышел из строя.

Я хорошо знал Владимира Ефимовича. Когда мы с Наташей были вместе, еще по молодости, не раз и не два помогали мы с Владимиром друг другу. Выручали один другого в житейских невзгодах и проблемах. Что Володя ко мне, что я к Володе — всегда относились отзывчиво. Особенно в девяностых, когда всем стало ой как несладко жить.

Я помню, каким непростым, характерным человеком я был по молодости. Тут много что сыграло: и смерть брата, и война, и опасная служба. И проблемы, которые начались в жизни и в стране с развалом союза.

Однако Владимир Ефимович всегда мог расположить меня к себе. Его простой, добрый нрав и позитивное отношение к жизни, хоть и казались мне поначалу смешными, но стоило мне пообщаться с ним минут пять, как я чудесным образом и сам проникался этим его настроением.

Пусть, в моей новой жизни он и не успел еще сделать мне тех добрых дел, которыми отличился в прошлом, я все равно был ему душевно благодарен. И хотел помочь, несмотря ни на что.

После моего ответа, Таран глянул на меня очень внимательно. Мне показалось, сейчас он возразит, что я «молодой», первого года службы. Что не пустит в группу. Однако старший лейтенант промолчал.

Если до меня, еще немного сонные солдаты колебались, как же им поступить, то после, тоже стали вызываться.

— Я! — Сказал Стас, стоящий за моей спиной.

К нему присоединился и Семипалов. За ним вызвались еще несколько погранцов. Таран же велел выйти и присоединиться к вновь сформированной поисковой группе сержанта Нарыва с его Пальмой. Также взял он маленького рыженького паренька по фамилии Тимощук, ефрейтора из отделения связи. Командовать группой Таран вызвался сам.

Когда всем остальным дали команду разойтись, наш наряд отправился готовиться на выход и получать оружие. Моторист Хмелев побежал прогревать шишигу, чтобы доставить группу к месту пропажи геологов.

Когда поисковую группу построили во дворе, Таран принялся быстро доводить до нас основные сведения о пропавших:

— Значит, на маршруте пропали три человека. Георгий Петрович Земской — геолог. Денис Сергеевич Мамлин — разнорабочий. Наталия Владимировна Иванова…

При звуке имени моей жены я почувствовал удивление. Чего она, еще даже не студентка, а девчонка, вот-вот закончившая школу, забыла на таком опасном маршруте? Вот Наташка… Всегда у нее шило было в одном месте…

Конечно же, удивления своего я никому не выдал. Очень быстро взял себя в руки, и оно сменилось на чувство мрачной решимости. Я найду Наташу. Просто найду и все. Об ином исходе дела не может быть и речи.

— Мы уже пробовали ходить там, — жаловался нервный и обеспокоенный Владимир Ефимович, — отправили две группы по маршруту, но никого найти так и не удалось! Только вещи ихние отыскали.

Таран задумался, отошел и пошептался с Черепановым.

Насколько я понял, маршрут, где они пропали, проходил в полутора километрах от границы. Времени сейчас было около часу ночи. Сработок сегодня еще не произошло, и связать пропажу группы с провокацией нарушителей было нельзя. Значит, тут дело в другом.

— Приказ ясен? — Крикнул Таран, когда мы зарядились и спрятали магазины в подсумки.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — Хором отозвалась группа.

— Наряд, к машине! — Крикнул Таран, и все кинулись в Шишигу.

Первым бежал Семипалов, и я заметил, как непослушная Пальма тут же стала прицеливаться к его заднице, чтобы куснуть. Заметив это, Нарыв легонько пнул ее саму по заднице, отбив любое желание схватить солдата за мягкое место.

Не успели мы погрузиться в Шишигу, как по внутренней системе оповещение раздался голос дежурного по связи и сигнализации:

— Тревога! Сработал пятнадцатый участок правого фланга. Застава, в ружье!

Следом бьющее по ушам высоковатое «К-у-к, к-у-к, к-у-к, к-у-к» заставской сирены заглушило суетливый шум во дворе. Собаки, предчувствующие, что за ними сейчас прибудут их хозяева, заволновались в своих вольерах, стали гавкать, беспокойно метаться, прыгать на решетки. Двор наполнился новым шумом — топотом многочисленных сапог пограничников.

Слыша все это, Таран, застывший у борта машины, мрачно выдохнул.

— Вечно все не вовремя. Как всегда, — проговорил он.

***

— Умом не блещут эти «яшки», — проговорил Сержант Мартынов, под фонарем осматривая четкие следы на КСП.

Тревожная группа выдвинулась на границу одновременно с поисковой. Прибыв на сработавший участок, быстро нашла и стала осматривать место, где засигналила тревога.

А набезобразничали там как надо. Неловкая, будто бы искусственная линия следов тащилась от системы носками вперед и на первый взгляд уходила в сторону сопредельной территории. Нити «Скалы» порезали кусачками, проделав в системе дыру высотой примерно в метр.

— Их пара шла, — сказал ефрейтор Маркелов, осматривая следы, — Причем один нес другого. Двигались спиной к нашей территории. Выдумщики, блин.

— Ага, вижу, — Задумался прапорщик Черепанов, руководивший тревожной группой, — следы слишком глубокие для одного человека. Расположены слишком неестественно. Искусственно как-то. Будто специально пытались их оставить именно таким образом. Да и под системой, с этой стороны, вообще месиво. Хреново. Гонгадзе! Сообщить на заставу! У нас нарушители, предположительно двое. Ушли в тыл.

— Слушаюсь!

— Наряд, начать пограничный поиск! — Скомандовал прапорщик.

***

Шишига неслась вслед за тарахтящим по кривой дороге уазиком. Пыль выбивалась из-под колес впередиидущей машины, клубилась в свете автомобильных фар нашего грузовика. Наряд, сидящий в кузове, трясло и подбрасывало на дорожных ухабах.

— Пальма, место! — Кричал своей беспокойной собаке сержант Нарыв.

— Товарищ, старший лейтенант! — Вдруг сказал Тимощук, перекрикивая шум дороги, ветра и подвески автомобиля, — с заставы докладывают! Нарушители перешли Государственную границу и направляются в тыл. Застава выставила заслон на участках, работает поисковая группа.

Таран помрачнел. Потом тихо проговорил что-то себе под нос. Видать, ругался. Мы со Стасом переглянулись.

Машины шли до места еще несколько минут. Миновав опушку леса, где стоял лагерь геологов, поднялись выше, к горам. Там уазик Володи Иванова остановился на небольшом пятачке. Шишига, подняв затормозившими колесами пыль, стала следом.

Таран тут же скомандовал выгружаться.

— Стройся! — Крикнул он, потом начал: — Наряд, слушай мою команду. Действовать, согласно отданному приказу. Искать пропавших геологов. Командование группой принимает на себя сержант Нарыв. Я возвращаюсь на заставу. Всем ясно? Вопросы?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответили мы, подразумевая, что вопросов нет.

— Вопросов нет. Хорошо.

Таран поспешил к Хмелеву, сидевшему за рулем, похлопал по водительской двери. Хмелев приоткрыл ее, высунулся наружу.

— Разворачивай! Едем на заставу! — Сказал Таран, — меня доставишь, вернешься!

— Есть!

С этими словами Таран оббежал нос шишиги, сел в кабину. Грузовик сдал задом и, разбрасывая колесами камни, понёсся на Шамабад.

— А куда старший лейтенант? — К нам подбежал взволнованный Иванов в паре с каким-то своим геологом.

— Вы ж слышали? Сработка у нас, — сказал хмуро Нарыв. — Что-то серьезное. Вот он и убыл на заставу. А мы начинаем поиски, согласно приказу.

Иванов сглотнул, приоткрыв рот, покивал.

— Пойдемте выше по тропе. Машина здесь не пройдет, — снова заговорил он, — Там маршрут наш начинается. Километра через два будет место, где мы нашли их вещи.

Нарыв кивнул. Крикнул:

— Наряд, двигаемся в боевом порядке! Итак…

Сержант хотел было начать раздавать приказания, но Иванов остановил Нарыва, схватил его за локоть.

— Товарищ сержант, мы с вами!

— Исключено. Мы пойдем бегом. Вы будете только тормозить наряд.

— Я не брошу ни свою дочь, ни моих ребят! — запротестовал Иванов.

— Слава, — вмешался я, прекрасно понимая Иванова, — Владимир Ефимыч здешние места хорошо знает. Он здесь работает. И, думаю, может быть нам полезен.

— Боец верно говорит! — Торопливо закивал Иванов, — ты Саша, да?

— Так точно.

— Вот! Товарищ сержант, я этот маршрут сам составлял! Ходил тут! Я окрестности знаю!

Нарыв неуверенно глянул на меня. Потом на Иванова. Нахмурился.

— Ладно. Пойдем чуть медленнее, что б вы поспевали. Но имейте в виду: будем следовать в боевом порядке. Вы — в основном составе дозора. Ефрейтор Алейников, — наблюдатель головного дозоров. Тимощук — тылового. Селихов — головной дозор. Малюга — тыловой. Семипалов и Сушко — боковые. А еще имейте в виду, что обстановка опасная. До пятнадцатого участка всего ничего. Если нарушитель пошел в тыл, можем на них наткнуться. Короче. Всем быть начеку. Итак. Наряд, в боевом порядке, бегом-марш!

Поисковая группа выдвинулась по тропе геологов. Я, вооружившись следовым фонарем, бежал впереди, подсвечивал остальной группе дорогу.

Через восемь минут мы добрались до места, где обнаружили вещи пропавших геологов.

— Вот тут, — борясь с собственным дыханием после бега, сказал Иванов, — вот тут они сбросили вещи. Видимо, бегством спасались.

К чести наших геологов, ни Иванов, ни его помощник — молодой парень лет двадцати пяти, не отставали от наряда. Держались молодцами, хотя и видно было, что так бегать для них — настоящее испытание.

Прямо на тропе, пробегавшей рядом с небольшим валуном, валялись вещи геологов: пара больших рюкзаков и ружье.

По мере приближения к находке, Пальма все больше волновалась. Собака повизгивала и поскуливала, лаяла. Смотрела на Нарыва с какой-то просьбой во взгляде и виляла хвостом.

— Пустое, — доложил Семипалов, подобрав и переломив восемнадцатый ИЖ.

— Я докладывал вашему начальнику, что мы слышали выстрелы, — сказал Иванов, утирая пот со лба, беленьким платочком, — но внимание не обратили. Это тут частенько бывает. Приходится шмальнуть в воздух, чтоб зверье какое отогнать. А бывает, наши охотятся. Потом дичь в лагерь приносят.

Группа тут же стала искать следы людей на тропе.

— Вот, нашел. Сашка, подсвети. Так. Женский след, — сказал вдруг Малюга — высокий и широкоплечий белорус. — Но не понятно ничего. Они тут будто просто на месте топчется.

— Вот еще следы, — Сказал я, подсветив дорогу теперь себе. — звериные.

— Звериные? — Удивился Нарыв и оторвал взгляд от Пальмы, обнюхивающей тропу. — Вот зараза…

Я припал на колено, стал внимательно осматривать смазанные отпечатки на пыльной тропе. Потом быстро прочел их и все понял.

— Шакалы, — сказал я. — Много. Они тащились за группой бог знает сколько времени.

С этими словами я встал, просветил тропу дальше. Там тоже были нечеткие звериные следы. Потом добавил:

— Зараза. Много их. Смелые, едва не вплотную подошли к геологам.

— Так вот, чего Пальма волнуется! — Заключил Нарыв, — чует дикого зверя!

Иванов аж побледнел. Растерянно глянул на меня. Проговорил едва слышно:

— Так это выходит, они отпугивали шакалов?.. Когда не смогли их отогнать, стали спасаться бегством…

В его блестящих в темноте глазах я видел немой вопрос. Очень горький вопрос.

— На на них никто не успел напасть, — поспешил я ответить на него Иванову. — Группа сработала грамотно: поппобросала вещи и попыталась оторваться от зверей. Наверняка засели где повыше, что б шакалы не достали.

— А чего ж не возвращаются? Сколько времени прошло? Часов пять! — Растерялся Иванов.

— Владимир Ефимович, — я приблизился, положил ему руку на плечо. — Все будет хорошо. Найдем всех. Обещаю.

Глаза мужчины заблестели еще сильнее. Он поджал губы и покивал.

— Так, ладно. Пальма, след! — Скомандовал Нарыв и указал на вещи геологов, ставя свою собаку на след.

Овчарка тут же принялась обнюхивать большой рюкзак.

— След взяла! — Крикнул Нарыв, когда Пальма подала голос. — Наряд! Магазины примкнуть! Патрон не досылать! Стрелять только с моего разрешения. Видать, шакалья там стая большая!

Собака тем временем беспокойно запетляла по тропе.

— Ищи! — Скомандовал сержант, и Пальма потащила его за собой. Мы побежали следом, по неширокой равнинной местности, за которой начинался небольшой лесок.

Пальма тянула Нарыва, который двигался теперь в головном дозоре, немного передо мной именно туда. Именно в лес. Я, стараясь светить спереди группы, бежал рядом с инструктором.

Собака Нарыва оказалась довольно ретивой особой. Она, нагружая поводок, тащила сержанта так, что тот едва не заваливался вперед, намотав конец поводка себе на руку. Мне то и дело приходилось подсвечивать под ноги, чтобы он не грохнулся.

Спустя несколько минут погони, когда наряд уже следовал по лесу, Пальма вдруг остановилась под большой ивой. Стала рыться во влажноватой лесной подстилке. Потом загавкала, подняв морду.

— Что-то нашла, — переводя дыхание, сказал Нарыв.

Я опустился к земле. Потом поднял грязную от веточек, сухой листвы и хвойных иголок банку.

Банка оказалась измятой. Когда я осветил ее фонарем, увидел маленькие дырочки от клыков на ее поверхности. И тем не менее она была почти пустой и наполовину вскрытой сверху. Вскрытой консервным ножом.

— Завтрак туриста, — прочитал я этикетку, потом переглянулся со Стасом и Нарывом. — Они пытались отвлечь зверей едой.

Я кинул взгляд к иве. Мельком осветил ее от корней до кроны.

— А что это там? — Заметил я что-то странное на одном из сучьев.

Свет вырвал из темноты армейский подсумок, видимо, от противогаза, зацепившийся за ветку дерева наплечной лямкой. Наверное, геологи использовали его, как вещмешок, чтобы переносить какие-то мелочи.

— Они тут были, — заключил я. — Прятались от шакалов на дереве. Потом попытались отвлечь животных и уйти.

— Да куда ж они могли уйти?! — Переводя дыхание, спросил Иванов.

На его вопрос тут же ответила Пальма. Собака звонко гавкнула, и Нарыв пояснил:

— Снова взяла след! Пальма, ищи!

Собака поволокла сержанта за собой, и мы направились следом. Погоня продолжалась, пока мы не наткнулись на большой дуб.

— Э! Э! Кто там идет?! — Вдруг услышал я чей-то моложавый голос, — мы здесь!

— Нашлись, — выдохнул Иванов на бегу, — Наташа! Наташа, ты там?! Это папа!

Пальма, тянущая Нарыва, стала вдруг подгавкивать, а потом и вовсе залаяла куда-то под дерево.

— Пальма, тихо! Тихо, я тебе говорю! — Ругался на свою непослушную собаку Нарыв.

Большое, с толстым стволом дерево, черной громадой высилось впереди. Оно нависало своей кроной над худенькими березками, ивушками и молодняком ясеня, которым не посчастливилось прорасти в тени векового гиганта.

Уже после того, как мы услышали голоса, я заметил движение, и на самом дереве, и под ним. Немедленно осветил крону.

— Мы тут! Тут мы! — Кричал парень, верхом оседлавший толстую дубовую ветвь и заслоняющий глаза от света.

— Да не ори ты, нашли нас, — послышался недовольный голос другого мужчины.

— Там под деревом, шакалье! — Не слушая своего товарища, предупредил нас парень.

Я тут же переместил световой столб своего следового фонаря на корни дерева. Увидел, как там забеспокоились шакалы. Было их не меньше десятка. Звери, смирно ждавшие под деревом, забеспокоились, когда мы подошли, повскакивали на лапы. Потом забегали туда-сюда, затявкали, зарычали.

— Сучье племя, — Кричал Нарыв, стараясь удержать Пальму, чтобы та с ходу на них не кинулась — еще и не бояться!

Я не растерялся, задрал дуло автомата и дал короткую очередь в воздух. Громыхнуло так, что с деревьев вокруг спорхнули ночевавшие там птицы. Напуганные шакалы немедленно прыснули в разные стороны.

Семипалов было наставил на них автомат и передернул затвор, но Нарыв его остановил:

— Хватит палить! Не видишь? Сашка их распугал! Нечего патроны тратить!

Стая поспешно разбежалась. Еще несколько мгновений отсвет моего фонаря выцеживал из тьмы светящиеся точки их глаз, но потом и они исчезли. Животные благоразумно решили отступить перед вооруженным нарядом.

— Говорил же, найдут нас, — сказал один из пропавших мужчин, спускаясь на ветку ниже, — а ты нюни распустил.

— Да ничего я не распускал! — Возразил парень дерзко, стараясь перекинуть ногу через ветку и усесться так, что б удобней было спрыгнуть ниже.

— Ну как знаешь. Только я тебя больше с собой брать не буду, Дениска. Ну тебя в баню.

Мужчина спрыгнул на землю. За ним слез и парень. К этому моменту я уже понял: что-то не так. Наташи на дереве не было.

— Мужики! — Кинулся к ним Иванов, — целые!

Он обнял бородатого, и тот в ответ тоже охватил крепкую спину Иванова, похлопал его по лопаткам.

— Да ладно тебе, Вовка, — сказал бородатый спокойно, — эти суки хвостатые нас все равно бы не сожрали. А если б и сожрали — подавились бы. Но все равно спасибо, мужики, что выручили. Уж если б не вы, точно пришлось бы сидеть до самого рассвета.

— Ага, как же, не сожрали бы, — пробурчал второй парень, — а сами вы скорее меня на дерево лезли.

Геолог ничего не сказал, а только отмахнулся.

— Так, а Наташа? — Отпрянул Иванов, — Гриша, Наташа где?

— А вы че, ее не нашли еще? — Удивился бородатый, которого назвали Гришей.

— Когда она отделилась от вашей группы— Выступил я вперед?

— Что? Отделались? — Не понял Иванов.

Бородатый удивленно посмотрел на меня, смерил взглядом.

— Мы когда побежали, — вмешался молодой парень, — она была впереди, а потом к-а-а-а-а-к юркнет на какую-то большую ветку, и ну по ней вверх, точно кошка. А мы с Григорий Петровичем влезть не успели. Шакалье нагоняло. Только потом, сюда кое-как вскарабкались.

С этими словами он кивнул на могучий дуб, стоящий за его спиной.

— Так, — сказал я, быстро прикинув два и два, а потом обратился к Нарыву: — Слава, нам надо возвращаться. Я знаю, что произошло с Наташей.

Глава 9

Малюга размахнулся и запустил палкой вверх, в крону ивы, чтобы сбить подсумок от противогаза. Палка ударила по его донцу, и подсумок пошатнулся на обломанном сучке, но не упал. Палка, забарабанив по толстым ветвям ивы, полетела обратно.

— Ай, сука! — Крикнул Малюга и отскочил, закрыв голову руками.

Палка же грохнулась прямо ему под ноги.

Нужно было взять след Наташи. Нарыв не рисковал нарядом, почему-то не хотел давать приказа, чтобы кто-то по темноте взобрался на дерево, за вещмешком. Вместо этого он некоторое время раздумывал над тем, чтобы дать Пальме понюхать банку от завтрака туриста. Вертел ее в руках, смотрел на свою собаку, ждавшую у его ног.

— Она, скорее всего, возьмет шакалий след, — сказал я, освещая висевший на дереве подсумок своим фонарем, — может повести нас совсем не туда, куда надо.

Нарыв задумался. Вздохнул.

— Владимир Ефимович, у вас точно нету при себе ничего из Наташиных вещей? — спросил он.

Наряд и все геологи собрались под ивой. Действовать надо было быстро, но я понимал, что происходит заминка. А каждая минута у нас на вес золота. Нужно решать эту проблему немедленно.

— Ну… Платок есть, — неуверенно сказал геолог и достал тот самый белый платочек, которым утирал лоб, — Наташин это. Но я с собой давно ношу.

— Попытка не пытка, — вздохнул Нарыв, — давайте его сюда.

— На, подержи-ка, — сказал я Стасу и протянул ему фонарь.

— А ты чего задумал, Саша?

— Полезу наверх, — ответил я, снимая автомат, вещмешок и подсумок с патронами, — попробую руками достать.

— Э! Селихов, отставить! — Вмешался Нарыв, — я ж сказал, никто никуда лезть не будет! Ива высокая! Подсумок весить хрен знает где. Если ты упадешь-расшибешься, больше проблем будет! Мы возьмем след иначе!

— Не возьмете, — настоял я, — укладывая все свое добро под деревом.

— Вот! Платок! — Нарыв потрусил кулаком, с зажатым в нем платком.

— Попробуй поставить собаку на след, Слава. Но думаю, с этим у тебя не выйдет.

— Ты все равно никуда не полезешь, Селихов! Я запрещаю!

— А может, на тропе остались какие-нибудь вещи гражданки Ивановой? — Скромно спросил Малюга.

— Да нету там ее вещей, — пожал плечами Дениска, — Она шла налегке, с подсумком. Там только наши с Григорием Петровичем рюкзаки да ружье.

— Которое бы очень пригодилось, не забудь кое-кто патроны, — добавил бородатый геолог язвительно.

— Ты свети-свети, — сказал я Стасу, который, под напором Нарыва хотел было уже убрать свет со ствола дерева.

— Ну Селихов… — Прошипел Нарыв злобно, давая Пальме нюхать платок. — Я про тебя доложу начзаставы. Доложу, за неподчинение приказу!

— А может, пусть лезет? — Буркнул Малюга.

— Гена, — выдохнул Нарыв, — начерта рисковать, когда у нас есть, чем поставить собаку на след? Он просто красуется! Вот и все!

Я глянул на Нарыва. Проговорил холодно:

— Пусть нюхает. Но результата это не даст. А вон то, — я кивнул на подсумок, — даст. Выход очевиден.

Пальма, тем временем, торопливо зарылась носом в платок, гавкнула.

— Ну вот! Я же сказал! — Торжествующе провозгласил нарыв, — Собака…

Сержант осекся, потому что Пальма тотчас же ринулась к Иванову. Стала на него прыгать, а потом и вовсе поставила изумленному геологу лапы на грудь.

— Фу! Фу, Пальма! — Тут же кинулся успокаивать ее Нарыв.

— Много чужого запаха, — сказал я, приноравливаясь к стволу и рассматривая, как на него лучше забраться.

Нарыв засопел. Он, видимо, и сам это прекрасно понимал. Да только хотел пойти по более простому пути, мол, «а вдруг сработает»? К сожалению, другого пути тут не было. Придется кому-то рискнуть и самому забраться на высокое дерево, да еще и в темень. Туда, куда легкая девчонка залезла на чистом адреналине.

— Товарищ сержант, — пожал плечами Стас, — ну вот скажи мне, чего ты нервничаешь? Туда ж девчонка залезла, а Сашка и подавно вскарабкается.

— Ты Серегу Спицына таскал?! — Вдруг сорвался на него Нарыв.

Стас удивленно округлил глаза.

— Какого Серегу?..

— Вот! Даже не знаешь его! Потому что он в моем призыве был! А я его таскал! Молодым еще тогда был! Полез Серега тогда на вершину ореха. В колхозе попросили подрезать! Ну и что ты думаешь?! Упал! Переломался так, что комиссовали! Так командиру отделения, дай ему бог здоровья, Федору Двинятину, что вот, недавно дембельнулся, такое устроили… Чуть не посадили! Особисты его крутили, мол послал бойца из-за личной неприязни. Да, цапались они с Двинятиным, но так, ничего особенного! А Сержанту было на полгода проблем! Я так не хочу! Своими глазами видел, как Сережа падал! Сам его тащил до машины!

Стас смущенно потупил взгляд.

— Если упаду, — сказал я и взобрался на первый сук, — скажи, Слава, что нарушил твой приказ. Вот и все.

— Так и сделаю, Селихов!

Я тем временем полез выше, встал на большую ветку. С нее подтянулся к другой, схватился, сделал выход силы и закинул на нее ногу. Придерживаясь за сучек, поднялся. Так и полез я почти до самой хлыстоватой и развесистой верхушки ивы. Потом дотянулся до подсумка, в котором лежали, по всей видимости, какие-то мелочи.

— Ану! Лови, кто внизу стоит! — Крикнул я.

— Давай, Саня! Ловлю! — Отозвался Малюга.

Я скинул Наташины вещи, и солдат тут же поймал их. Сам я принялся карабкаться вниз. Когда спрыгнул, парни уже рассматривали содержимое, которого было негусто. Оказался в подсумке только складной охотничий нож с черными накладками и скобами для извлечения патронов, алюминиевая ложка, спички, расческа да фотоаппарат «Смена-8м» в черном чехле, с парой запасных пленочных катушек.

— Это точно Наташино, — сказал Иванов, глядя на подсвеченные вещи в руках погранцов.

Я взял у Стаса фотоаппарат, дал Нарыву.

— Возьмем след по этой вещи.

Глаза сержанта недовольно блеснули в темноте, он принял аппарат и подставил его Пальме. След та взяла быстро.

— Слава, — вдруг подбежал к Нарыву наш связист Тимощук, болтавший по рации немного в сторонке, — с заставы вышли на связь. Говорят, взяли след нарушителей. Они движутся примерно в нашу сторону, но, скорее всего, пройдут немного левее. Шеф хочет, чтобы ты разделил наряд, отправил людей встать заслоном в районе Дикой Скалы.

— Дикой скалы? — Задумался Нарыв, сдерживая Пальму.

— Да! Наши предполагают, яшки могут попытаться в том районе перейти Границу обратно, если поймут, что за ними серьезная погоня.

— Сука… — Нарыв занервничал.

— А мы как же? — Удивился Дениска, — я думал, вы нас к машине сопроводите! Я вместе с Григорий Петровичем вдвоем обратно не сунусь! Вдруг там опять эти… Шакалы…

— Так, тихо, — Нарыв задумчиво наморщил лоб. Принялся натужно соображать. Спустя пару мгновений, наконец, заговорил: — Ну, ребята, придется вам пойти вместе с нарядом. Пальма как раз в сторону Дикой Скалы тянет. Там мы разделимся: вы пойдете со мной, в поисковой группе, Алейников, Малюга, Семипалов и Селихов с Тимощуком направитесь в заслон, сидите у скалы. Алейников, ты будешь старшим наряда.

Я нахмурился. Не хотел я напрямую подрывать авторитет сержанта, но его решение виделось мне крайне неудачным. Одно дело, когда поиск пропавших. Тут серьезная спешка не нужна. А вот с нарушителями — дело другое. Гражданские нас серьезно задержат в передвижении. Потому разумнее было отправить хотя бы этих двоих геологов к машине. Иванов идти не согласиться, я его знаю.

— Вести поиск можно и вдвоем, — сказал я сержанту, — остальных следует направить в заслон.

— Заслон предполагает пять человек, — сурово напомнил Нарыв.

— Я помню, Слава, — невозмутимо сказал я, — но обстоятельства диктуют другие условия. Сейчас четверо гражданских будут нас серьезно задерживать. Стоит разделиться прямо сейчас и сразу повести заслон прямиком на скалу. Пусть их будет трое, но нарушителей лишь двое.

— Они могут быть вооружены! — Возразил Нарыв.

— И что? Это для нас впервой? Когда люди Юсуфзы перешли Границу, наряды встретили их в два в три раза меньшими силами. И устояли. Я не собираюсь шатать твой командирский авторитет, Слава, но сделать надо именно так, как я предлагаю.

— А ты, когда у нас в командиры записался? — Заносчиво приподнял подбородок Нарыв, когда все остальные в наряде притихли.

— Что толку от пятерых, если ты прозеваешь нарушителей, а? Слава?

— Наряд, выполнять мой приказ, — упрямо заявил Нарыв, глядя на меня исподлобья.

— Ты командир, — сказал я холодно ему в ответ, — Но когда проворонишь нарушителей — и ответственность тоже твоя будет. Готов?

Нарыв только хмыкнул и все же отдал приказ. Иванов не возмущался тому, что идет с нами. Даже, напротив, наотрез отказывался возвращаться, пока не найдет дочь. Его скромный безымянный помощник тоже. А вот двое найденных геологов немного повозбухали, но все же пошли вместе с нарядом. Тогда мы двинулись единой группой.

Очень быстро равнина сменилась пологой низиной, спускающейся к Пянджу. Мы шли ниже и ниже. Видя, как медленно наряд движется из-за такого числа гражданских, Нарыв с каждой сотней метров становился все раздражительнее.

Особенно подводили наши найденыши, которые, и так уставшие после своего дневного похода по участку, плелись в самом хвосте. Малюга, шедший тыловым, серьезно поотстал от основной группы, чтобы не оставлять их одних.

— Владимир Ефимыч! — Вдруг закричал Нарыв.

— Оу!

— Тут никак срезать нельзя? Я этот лес плоховато знаю! Может есть, какая тропа, что быстрее к Дикой Скале приведет?!

— Есть! — стараясь не сбивать дыхания, крикнул ему Иванов, — но крутая, там спуск резкий, каменистый. Такой большой группой будет сложно пройти! Но спустимся быстрее!

— Куда бежать?!

— Левее бери, левее!

Нарыв, контролируя собаку, повел ее чуть-чуть левее. Там уже начиналась едва заметная в темноте тропа. Потом она, вдруг сильно ушла вниз, повела нас среди острых выходов скальных пород, что пробили себе путь прямо тут, в редколесье.

По тропе сержант приказал спускаться цепью и внимательно смотреть себе под ноги. Скользкие, влажные, от бегущих где-то тут родников, камни еще сильнее замедлили ход всей группы. Пограничники шли аккуратно, поддерживали геологов, невольно ставших участниками поисков.

Когда мы почти прошли каменистый участок, и до опушки было уже рукой подать, Дениска сплоховал. Он не устоял на ногах и рухнул, покатился вниз, чуть не сбив собой Семипалова и Стаса Алейникова.

— Ты как? — спросил я, подскочив к парню и помогая ему встать, — живой? Идти можешь?

— Нормально все, нога болит только, — скривился он, силясь встать.

— Идти, говорю, можешь?

— Могу-могу… Сейчас…

Дениска попытался сделать шаг, но вскрикнул от боли и едва не спотыкнулся. Стас поддержал его, что б тот снова не упал.

— Чего там такое? — Остановился Нарыв, придерживая свою собаку.

— М-м-м-м… Видать, вывих… — не осмеливаясь встать на ногу, сказал Денис, — вот сучье племя…

Стас и я помогли Денису спуститься с тропы, в середине наряда, и вся группа остановилась прямо под ней.

— Чего тут у вас стряслось? — Зло спросил Нарыв, подведя к нам рвущуюся по следу Пальму.

— Да вот… нога…

— Он не сможет идти, Слава, — сказал я, заглядывая Нарыву в глаза.

Сержант не выдержал моего взгляда, отвел свой. Потом выматерился и глянул на светящиеся тусклым зеленым светом метки часов.

— Надо двигаться! — Крикнул он, — Нечего распотякивать!

— Не обдуманный ты отдал приказ, Нарыв, — холодно проговорил я.

— А ты че, Селихов, решил в командиры заделаться?

Он было хотел пихнуть меня в плечо, но я среагировал молниеносно, откинул руку сержанта в сторону. Тот, от такой моей реакции аж остолбенел на мгновение.

— Надо вести геологов назад, Слава, — проговорил я, добавив в голос офицерской стали.

— Денис, ты как? — Помолчав пару мгновений, спросил Нарыв и глянул на неловко прыгающего на одной ноге Дениса, которого поддерживали погранцы.

— Да не очень. Наступать не могу.

Нарыв злобно засопел.

— Хорошо! Ладно! — Вспылил он, — твоя, Селихов, взяла! Вот ты и веди! Итак, слушай мою команду: Семипалов, Селихов, вы берете геологов и возвращаетесь с ними к машине! Приказ ясен? Вопросы имеются?!

— Имеются, товарищ сержант, — мрачно проговорил я.

Конечно, я понимал, что в приказе Нарыва не было никакой логики. Только личная неприязнь к Семипалову, за собак, и ко мне, за то, что тогда, в сушилке, не дал сержанту побить солдата. Короче, решил он таким образом, отделаться от неприятных ему людей.

Ну уж нет, Слава, тут вопрос о жизни и здоровье моей жены ведется. Не могу я себе позволить стоять в стороне, когда Наташе угрожает опасность. Не могу отдать ее жизнь в руки бестолковому такому бестолковому командиру, как ты.

— Может, с собаками ты и хорошо управляешься, Слава, но с людьми у тебя не выходит. Все это уже увидели.

— Чего?! — Возмутился Нарыв, — приказы старшего по званию обсуждаешь?!

— Только бестолковые.

— Ах ты…

Нарыв было попер на меня грудью, но я и с места не сдвинулся. Не повел ни одной мышцей на лице.

— Ты еще больше времени потерять решил? — проговорил я невозмутимо.

— Если б ты не пререкался, никакого времени мы бы не потеряли!

— Если б ты меня сразу послушал, наряд бы уже стоял у Дикой скалы. Но ты решил выпендриться, Слава. Так че? И дальше будешь в том же духе?

Нарыв словно бы опасался заглянуть мне в глаза, зрачки его быстро забегали. Он обернулся к остальным погранцам. Не только пограничники, но и геологи — все смотрели на сержанта. Ждали, что же он скажет. Нарыв колебался.

Потом Славик бросил взгляд на часы.

— С тобой мы поговорим позже, Селихов, — проговорил он вполголоса так, чтобы другие не услышали.

— Всегда пожалуйста, — пожал я плечами.

Нарыв неприятно искривил губы. Потом сказал:

— Семипалов, Малыга, сопроводить геологов к машине! Остальным, за мной бегом-марш!

Еще через несколько минут наряд снова разделился. Нарыв приказал остальным выдвигаться к дикой скале. Меня же с Ивановым взял с собой, продолжать идти по следу Наташи. Тогда мы двинулись вдоль черной изгороди лесной опушки.

Владимир Ефимыч единственный из геологов остался с нарядом. Он отказывался возвращаться, пока не найдет дочь, и погранцы относились к его порыву с пониманием.

Хотя Иванов и порядком вымотался, он все равно не прекращал бежать. Через усталость, через боль, шел за Пальмой, взявшей след.

Я подозревал, почему Нарвы взял именно меня, и очень скоро мои догадки подтвердились. Более того, каюсь, во многом я понимал, как Нарыв себя поведет и ожидал, что он возьмет меня, чтобы поговорить о нашей с ним перепалке. Не успела группа заслона скрыться в темноте, за деревьями, как он придержал собаку.

— Владимир Ефимыч, побудьте здесь, — сказал он, притормаживая Пальму. — Мне нужно Сашу на два слова.

Нарыв глянул на меня.

— Отойдем? Перетереть надо.

— Слава, не пори горячку. Отпусти собаку по следу, — ответил я спокойно. — Когда вернемся — хоть трижды перетрем. Хоть наедине, хоть при свидетелях. Но сейчас у нас дело поважнее есть.

— Селихов, ты обурел! — Крикнул тут же Нарыв, — ты кем меня перед мужиками выставил?!

— Слышал мудрость? — хмыкнул я.

Нарыв от такой моей реакции аж удивился. Выдал:

— Чего?

— Мудрость. Дочь нужно ругать наедине. Сына — при свидетелях. Попробуй при случае. С солдатами тоже работает. А теперь не держи собаку. Пусть ищет.

Удивленный Нарыв только рот открыл. Глянул на Иванова. Геолог, тяжело дышавший, нашел силы, чтобы ухмыльнуться моим словам и сказать:

— Товарищ сержант, послушайте рядового Селихова, пожалуйста. Давайте искать.

Желтоватое в отблеске фонаря лицо Нарыва потемнело от злости. Сержант хмуро скомандовал Пальме искать, и собака снова повела нас по следу.

Метров пятьсот спустя, Пальма заволновалась, побежала быстрее, залаяла. Мы тоже, даже Иванов — все ускорили шаг.

Впереди за низкорослой стеной можжевельника, страшно шумело. Рык, лай, возня звучали где-то там, в зарослях.

— Шакалы! — Испугался Иванов и стал отчаянно звать: — Наташа!

— Тихо! — Борясь с дыханием, крикнул Нарыв прямо на бегу, — тут шастают нарушители! Так вы демаскируете наряд!

— Наташа! — Будто бы и не услышал его Иванов.

Пальма шмыгнула между плотными кустами. Мы грудью налетели на них и стали продираться вперед. Шум от звериной драки все возрастал.

Пройдя ограду кустарника, я нахмурился, когда, наконец, увидел источник этого шума. Большая собака дралась с несколькими шакалами разом. Все они сбились в клубок и катались по земле, под большим деревом. При этом чудовищно рычали, лаяли и визжали. Пыль, которую подняла свора, блестела в свете моего фонаря.

— Наташа… — прошептал я и щелкнул предохранителем автомата.

Девушка, прижавшаяся к стволу, и не отрываясь следившая за дракой, обернулась. Бросила на нас полный ужаса и тревоги взгляд.

Глава 10

Сосчитать шакалов было сложно, но пса драли не меньше пяти штук. Собака отчаянно отбивалась.

Когда я осветил их драку, пара шакалов тут же прыснули в разные стороны, боясь фонаря. Еще несколько вцепились в шкуру на лапах, груди и спине… Булата.

Да, совершенно точно это был Булат. Он беспощадно рвал одного из мелких хищников, попавших ему в пасть, и казалось, совершенно не замечал остальных, ранивших его в этот момент. Желто-черная плотная шкура пса покрылась грязными красно-бурыми пятнами крови.

— Папа! — Крикнула Наташа.

— Девочка моя!

Иванов, как глупый баран, несмотря на риск, кинулся было к девушке, но я его остановил.

— Куда? — Холодно бросил я, перекрывая ему дорогу рукой, — будьте здесь.

— Там Наташа!

— Не влезайте! — Схватил его за руку Нарыв.

Видно было, что сержант и сам опешил немного. Слабо представлял он, что делать в такой ситуации. Стрелять? А как же пограничный пес? Да и Наташа тоже оказалась слишком близко к драке. Применять оружие в таких условиях было нельзя. Тогда что? Лезть самому? Отбивать шакалов?

Я был уверен, что именно эти мысли и крутились в голове Нарыва, когда я начал действовать.

Я просто бросился вперед, к кобелю, тут же пнул одного из шакалов, тянувших пса за заднюю лапу. Тот отпустил, взвизгнув, отлетел в сторону, а потом тут же дал деру куда-то в кусты.

К этому моменту я уже огрел второго, висевшего на загривке овчара, прикладом по маленькой черепушке. Шакал вздрогнул, на мгновение вытянул ноги и повис на спине Булата. Челюсти зверя разжались, и он просто рухнул под лапы пограничному псу, мелко засучил своими, силясь встать. Потом все же вскочил и неловко побежал прочь.

Последний вгрызался кобелю в лохматую шею и с ходу получил от меня тяжелым яловым сапогом по заднице. Мгновенно отправился в полет. Приземлившись на живот, он протяжно заскулил, вскочил и удрал, поджав хвост.

Последний все еще оставался в зубах Булата. Шакал уже не пищал. Пограничный пес схватил его за горло и душил. Положил широкую лапу ему набок. Дикий зверь только и мог, что раззявливать пасть, изредка клацая зубами, да сучить задними лапами.

Булат же угрожающие рычал, все сильнее стискивая зубы. Отпустил, только когда Шакал затих. Пограничный пес слизал с его шеи кровь. Потом вдруг поднял на меня умный взгляд. Даже робко вильнул хвостом. Видать, понял, кто пришел к нему на выручку.

Я опустился к Булату. Кобель же попытался встать, но не смог. Лишь мгновение он постоял на непослушных ногах, клоня круп к земле, а потом лег, положив на мертвого Шакала могучую голову.

— Нашелся, боец, — сказал я тихо и погладил пса по маслянистой жесткой шкуре.

Булат только заскулил.

— Ничего. Доставим тебя на заставу. Вылечим. Будешь как новенький.

Я аккуратно погладил его по голове. Пес к еще большему моему удивлению, повернул ко мне морду, показав язык, попытался лизнуть мою ладонь, но не достал. Тогда я сам подставил ему руку. Так Булат и лежал, облизывая меня, пыхча и поскуливая.

— Наташа! — Иванов бросился к дочке, обнял ее, — живая! Я уж самое худшее подумал!

— Папа! — Обняла его девушка.

Я глянул на дочь с отцом, улыбнулся.

— Явился, блудный сын, — приблизился к нам с булатом Нарыв.

Стоило ему с Пальмой подойти хоть на два шага, Булат отвернул от меня голову, угрожающие низко зарычал.

— Не приближайся, — бросил я Нарыву.

— У пса кровь, — равнодушно сказал он, — надо остановить.

— Я вижу, Слава.

С этими словами я полез в подсумок, достал перевязочный пакет. Разорвав обертку из прорезиненной ткани, я извлек бумажный сверток. Развернул и достал ватно-марлевые подушки на бинте.

Одной закрыл большую рваную рану на загривке, другую сдвинул так, чтобы можно было приладить к раненым шее и груди пса. Стал обматывать Булата бинтом.

Приходилось постоянно приподнимать тяжелого пса, чтобы просунуть моток под его боком. Да и работать надо было в одиночку. Все же Нарыва кобель не подпускал.

Сержант, кстати, не терял времени. Пошел к Наташе, спросил:

— Как вы себя чувствуете? Не ранены?

— Так, несколько ссадин и маленькие ушибы. Считай, отделалась испугом, — нервно рассмеялась Наташа.

— Тихо, Буля, все нормально, — проговорил я, в очередной раз стараясь просунуть у него под боком моток бинта. — Хорошо все будет.

— Может, вам помочь? — Услышал я Наташин голос.

Я поднял взгляд. Девушка робко приблизилась, застыла на месте. Потом решилась и сделала еще шаг.

— Саша? — Удивилась она, рассмотрев мое лицо в темноте.

— Здравствуй, Наташа, — ответил я с улыбкой. — Лучше не надо. Я сам. Булат у нас пес с норовом. Может и куснуть.

— Это ваш?

— Наш. Несколько дней назад сбежал с заставы. Вот, нашелся.

— Он меня защитил, — сказала Наташа тихо, — если б ни он, я даже не знаю, что со мной было бы. Шакалы окружили, а влезть на это дерево я не смогла. Устала. Да и сучья больно высоко.

Наташа приблизилась еще на шаг, и, к моему удивлению, Булат на нее не зарычал. Может, пес обессилил после драки, а может, была тут какая-то другая причина.

— Он выскочил из кустов, и ну на шакалов. Я сначала подумала, что это волк.

Девушка подошла еще немного ближе. Булат повернул к ней голову, жалобно глянул на Наташу и заскулил.

— Давай я подержу его, — сказал я тихо, а ты подсунь бинт. Так, одному, неудобно.

— А не укусит? — Не опасливо, а с каким-то любопытством спросила девушка.

— Не укусит, — с уверенностью сказал я.

Так и получилось. Наташа присела рядом. Я обхватил Булата за крупную грудь, аккуратно приподнял. Девушка принялась мотать бинт.

— Как его зовут? Булат?

— Можно Буля. Если ласково.

— Буля... Спасибо тебе, Буля, — стала приговаривать Наташа, — если б не ты, меня бы уже съели.

Когда мы плотно примотали подушки к ранам, я опустил пса на землю. Тот лежал теперь боком и быстро дышал.

— Давай я завяжу узлом, — сказал я, забирая у Наташи концы бинта.

Когда моя рука прикоснулась к ее, Наташа вздрогнула. Робко убрала свою кисть.

— Извини, Саша.

— За что?

Наташа помолчала, не зная, что ответить. Приятно было снова увидеть в ней эту робость, которая так ярко контрастировала с ее неугомонным, живым характером.

— Спасибо, Саша, — вместо этого сказала она, — я тебе жизнью обязана.

— Скорее, Булату.

— Скорее, мы с Булатом оба обязаны тебе.

— Подержи вот здесь, я затяну.

Наташа прижала узелок пальцами, и я закончил с бинтом. Поднял на нее взгляд. В больших глазах моей жены забегали привычные за столько лет искорки. Это были искорки восхищения, которые не раз и не два я видел когда-то в прошлом.

Они появлялись в глазах девушки, когда я делал ей маленькие, но милые подарки, в первый год знакомства. А потом и тогда, когда видела она, как я отдаю всего себя во благо нашей семьи. Она знала, чего мне стоили все эти усилия, и безмерно их ценила.

— Я очень ценю, что ты без раздумий бросился на помощь мне и Булату, — сказала она, немного смущаясь, — ты очень храбрый.

— Пограничнику другим быть не положено, — отшутился я с улыбкой.

— В общем, я забралась на дерево, а они с Григорий Петровичем не успели, — рассказывала Наташа, когда мы направились в обратный путь, к машине. — За мной увязались несколько шакалов, остальные погнались за ними.

Мы шли медленно. Первым следовали Нарыв с Пальмой. Потом шли Иванов и Наташа, а я последним. На плече я нес Булата.

Еще там, под деревом, раненый пес не подпускал к себе никого, кроме меня и Наташи. Как только Нарыв пытался приблизиться к нему, Булат принимался беспокойно рычать. Вот и пришлось мне самому тащить его на закорках.

Зато теперь Булат притих, и я слышал лишь его спокойное дыхание.

— Ну я и решила приманить их едой, — продолжала Наташа, — вскрыла свою банку, кинула им подальше. Пока шакалы отвлеклись, быстро слезла. Правда, пришлось оставить вещи на дереве, а то так неудобно было спускаться. Вы, кстати, их не находили?

— Находили, — сказал я Наташе и аккуратно подсадил Булата выше на плечо, чтоб тот не сползал, — они остались у ребят, что в заслон ушли. Вернем потом.

— Спасибо, — Наташа обернулась и улыбнулась мне, — а то там фотоаппарат. Жалко потерять.

— Ваш фотоаппарат в целости и сохранности, — вклинился Нарыв.

— Да его мне не так жалко. Там пленка не проявленная, с фотографиями. Вот ее досадно было бы потерять.

— А потом что? Заплутала? — Спросил я.

— Ага, — Наташа вздохнула. — Я все искала маршрут. Думала, правильно иду, а оказалось — совсем в другую сторону.

— Тихо! — внезапно остановился Нарыв и прислушался.

Мы все тоже затихли.

— Кто-то идет, — проговорил он вполголоса.

Спереди, метрах в семидесяти от нас, мы заметили темные фигуры, пробирающиеся по редколесью.

Нарыв тут же скомандовал всем занять укрытия. Мы кинулись кто за дерево, кто за кусты.

— Что случилось? — Шепотом спросила Наташа, когда примостилась на корточки, за кустом возле Булата, которого я аккуратно расположил на земле.

— Будь здесь. Возможно, нарушители.

Нарыв с Пальмой затаились немного дальше, в каких-то суховатых зарослях. Я аккуратно, не нарушая маскировки, передвинулся к ним.

— Может, наши? — Спросил Нарыв, вглядываясь в черные тени, — этих трое. А нарушителей, согласно следам, двое было.

И правда, среди прямых, словно столбы, стволов деревьев цепочкой двигались три тени.

— Наши тут так шататься не будут, — сказал я. — Надо исходить из того, что это нарушители.

— Движутся в сторону Дикой Скалы, — заметил сержант. — Если нас услышали, плохо будет.

— Идут спокойно, значит, не слышали.

— Так может все ж наш наряд?

— Если б наряд, уже попытались связаться. Нарушители это.

Нарыв задумался, положив руку на голову притихшей Пальмы.

— Надо брать, — сказал я.

— Нас двое, — удивился Нарыв, — если это нарушители — давай пропустим. За ними следует поисковая группа. У скалы — заслон. Все равно попадутся. А нас маловато против троих.

— У нас собака, — возразил я, — А если идут спокойно, значит, не бояться преследования. Как-то сбили поисковую группу со следа.

— Все равно неразумно… — Засомневался Нарыв.

Видя его нерешительность, я взял инициативу на себя:

— Они нарушители. Надо брать. Долг выполнять свой, — затем я обернулся к Наташе и Владимиру Ефимычу, тихо сказал: — Наташ, будьте здесь. Мы за вами очень скоро вернемся. ЧП тут.

Иванов сделал такое лицо, будто хотел возразить, но Наташа его опередила:

— Идите, мы подождем. Будем тише воды, ниже травы.

Я кивнул, и мы с Нарывом, который упирался не долго, вместе пошли пробираться за цепочкой яшек.

Не думал, что скажу это, но сейчас нам сыграло на руку, что мой фонарь разрядился, когда мы оказывали Булату первую помощь. Иначе нарушители бы заметили нас уже давно.

Когда мы подобрались достаточно близко, услышали тихую речь. Сразу поняли — нерусская.

Троица мужчин шла спокойно друг за другом. Вел их невысокий коренастым мужик в мешковатой одежде. Остальные двое, явно афганцы, судя по нарядам, шли сзади. Мы заметили на их спинах небольшие сумки. Длинноствольного оружия, похоже, при них не было.

Я жестом показал Нарыву сблизиться и тот наградил меня недовольным взглядом, но все же кивнул. Мы подобрались к ним почти в платную, чтобы яшки не успели сообразить, что происходит.

Я застыл справа от них. Нарыв — слева. А потом сержант спустил собаку с поводка.

— Стой! — Одновременно вскочил он.

Я тоже поднялся из-за разлапистого куста, дернул затвор.

Внезапно раздался выстрел. Пальма пискнула и упала на землю, стала биться там, словно бешеная.

— Сука! — Заорал Нарыв.

У идущего последним нарушителя оказался пистолет.

Я не мешкал и дал по вооруженному афганцу одиночным. Попал я или нет, увидеть не успел. Все потому, что один из них подскочил ко мне так быстро и тихо, что я едва успел его заметить.

В следующее мгновение он обвил меня рукой за шею спереди. Сильным пинком по сапогу, выбил почву из-под ног. Я успел лишь схватить нарушителя за одежду. Вместе мы рухнули куда-то в кусты. Он оказался сверху. Глаза его блеснули в темноте, а потом он тихо заговорил голосом, который я тут же узнал:

— Селихов? — с мрачным удивлением спросил особист Хаким Шарипов, — не вовремя ты тут оказался…

В следующее мгновение прозвучал новый выстрел.