Пограничник. Том 19: Они были братьями. Часть II

Глава 1

— Товарищ прапорщик! — крикнул Седых.

Я обернулся. Он стоял у края скалы, сложив одну руку рупором, а второй указывая в сторону горной тропы, по которой мы сюда добрались.

— На тропе кто-то есть! К нам идут!

— Кто?! — крикнул я, стараясь пересилить ветер. — Духи?!

— Не… Не знаю!

Рябов уже бежал к Седых, чтобы разглядеть получше, кто там идет. Остальные замерли. Фокс вскинул автомат. Громила на том берегу, заметив, что бойцы зашевелились, крикнул что-то, но ветер унёс слова.

— Внимание всем! — приказал я. — Оружие к бою! Занять оборону! Без команды не стрелять!

Сапёры рассыпались по камням. Ковалёв лёг за валуном. Садыков припал к скале. Зуев лег прямо у края, держа автомат наготове. Связанный Стоун, лежавший у скалы, приподнял голову и тоже уставился на тропу, стараясь разглядеть хоть что-то.

— Без команды не стрелять! — приказал я.

Я шагнул вперёд и прищурился, вглядываясь в загустевающую серость сумерек. Это были две фигуры. Шли они быстро, почти бежали. Первый — долговязый, а второй — широкоплечий и приземистый.

Это были Астафьев и Гаврилов.

— Свои, — бросил я. — Отставить.

Фокс опустил автомат. Остальные расслабились, но не до конца. Что-то тревожное сквозило в том, как эти двое приближались к нашим позициям.

Они, наконец, подошли. Гаврилов тяжело дышал, на щеке у него запеклась кровь. Астафьев выглядел не лучше — форма в пыли, глаза бегают, влажные волосы прилипли ко лбу. Пономаренко и Климова с ними не было. Я это понял сразу. И все остальные тоже. Не нужно было иметь большого ума, чтобы понять, что случилось с этими бедолагами.

Астафьев остановился в нескольких шагах от меня. Оглядел мост, челнок, сапёров, которые смотрели на него с молчаливым ожиданием. Потом перевёл взгляд на меня.

— Товарищ прапорщик, — заговорил он, и голос у него был хриплый, сорванный, — я принимаю командование. Мои люди…

— Где ваши люди? — спросил я, и так зная ответ.

Астафьев повременил. Сглотнул и глянул на рядового Гаврилова, словно бы ожидая, что тот ответит за него. Конечно же, Гаврилов молчал.

— Я… я не обязан вам отчитываться, прапорщик Селихов, — проговорил он.

Астафьев пытался оставаться твердым, но его слова прозвучали не слишком убедительно.

— Я предупреждал, что не нужно ходить к машине, — покачал я головой. — Зря вы не послушали.

— Мы попали в засаду, — Астафьев выступил вперед. — Никто не мог знать что…

— Мог, — возразил я.

Астафьев замолчал. Зыркнул на остальных саперов, что были со мной.

— Климов и Пономаренко погибли как герои, — сказал он, — я организовал отступление… Они храбро сражались…

Я заметил, как Гаврилов горько, очень горько вздохнул и отвел взгляд.

— Ваши ошибки останутся на вашей совести, товарищ лейтенант, — проговорил я. — Но вы вовремя. Поможете с переправой.

— Вы не слышали, что я говорю? — Астафьев выступил вперед. — Я принимаю командование и…

Он осёкся. Потому что заметил, что остальные сапёры старательно делали вид, будто его тут и не было. Ковалёв опустил глаза. Седых отвернулся. Садыков сматывал верёвку. Зуев стоял, скрестив руки. Никто не сделал шага к нему. Никто не сказал «так точно».

Астафьев обвёл их взглядом. Лицо его дрогнуло. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле.

— Займитесь страхованным тросом, — сказал я ровно. — Его нужно подготовить для следующего рейса. Надир введет вас в курс дела.

Астафьев промолчал. И отвернулся. Гаврилов молча поплелся к Надиру. Астафьев остался стоять. Никто не подходил к нему. Никто не спрашивал, что случилось. Все и так знали.

Переправа, тем временем, продолжалась. За короткое время мы довольно слаженно переправили на тот берег Седых и Астафьева. Оба должны были помочь громиле принимать остальных.

Следующими в очереди были волкособов Надира. Мы быстро смонтировали на веревку люльку, и он подозвал Ак-Тара. Пёс подошёл, но, увидев люльку — странную конструкцию из салазок и верёвок, пахнущую жиром и людьми, — тут же попятился. Надир что-то сказал ему на дари — видимо, попытался успокоить. Ак-Тар заскулил, но подчинился. Забрался в люльку с помощью хозяина.

Фокс и Садыков принялись фиксировать зверя внутри. Ак-Тар лежал смирно, только хвост его как-то нервно подрагивал, и время от времени он поворачивал голову к хозяину, будто спрашивая: «Что происходит?»

— Давай, собака, — ласково сказал волкособу Садыков, не рискуя, впрочем, гладить пса. — Не боись. Переправим так, будто ты на том берегу и родилась.

— Это кобель, — спокойно пояснил Надир.

Ак-Тар посмотрел на Садыкова как на деревенского дурачка.

— Ну я ему под хвост не заглядывал, — пожал плечами Садыков.

— Если бы ты попробовал, — Надир улыбнулся. — Он бы откусил тебе нос.

Люлька пошла над пропастью. Ак-Тар замер. Только уши прижал, когда ветер особенно сильно качнул конструкцию. Когда люлька достигла берега, на том берегу долго ругались, кто же отвяжет волкособа. Никто сначала не хотел. Боялись. Потом все же Громила решил рискнуть и отвязал его. Пёс выпрыгнул, отряхнулся и тут же уставился на нашу сторону, ища взглядом Надира. А после и вовсе принялся нервно лаять.

С Кара-Таром вышло сложнее. Он рычал, когда его приматывали. Надир снова говорил с ним — дольше, чем с Ак-Таром. Потом люлька пошла по веревке, и Кара-Тар низко и очень тоскливо завыл. Да так, что даже у меня мурашки по спине побежали. Но всё обошлось. Громила принял и его.

Потом пошёл Горохов. Он порывался пойти на челноке, но я настоял на люльке. Мост не прощает ошибок. Горохов ворчал: «Я сам могу». Но все же подчинился. Его приматывали, а он смотрел в небо и ругался сквозь зубы и шипел от боли. Ругал то одного, то другого, кто, по его мнению, работал не слишком аккуратно, доставляя ему боль.

К тому же Горохов постоянно жаловался, мол, какой это позор. Замолчал только тогда, когда Фокс обвинил его в том, что он разнылся как девчонка. Горохов, конечно, послал снайпера по матушке, но больше не причитал.

Люлька ушла, и уже очень скоро мы наблюдали за тем, как Горохова принимает Громила.

Следом — Саша. Ему было лучше, он мог идти, но я не рисковал. Он подошёл ко мне, остановился. Посмотрел на мост, на челнок, на меня.

— А ты когда пойдешь? — спросил он. При этом брат продолжал дуться на меня, как красна девица.

— Последним.

— Почему? — Саша нахмурился. — Кто будет тебя страховать? Ты же останешься тут один.

Я было хотел просто приказать ему лезть в люльку, но потом просто вздохнул.

— Нужно, чтобы кто-то замыкал переправу. Не переживай. Меня будут страховать с того берега. Все будет хорошо.

Он больше ничего не сказал. Только угрюмо выдохнул. А потом забрался в люльку. Я проверял узлы, а он смотрел в тёмнеющее небо. Ветер трепал его отросшие волосы. Когда люлька ушла, он не оборачивался на наш берег. Не смотрел по сторонам. Саша выглядел так, словно бы и не было его в той люльке. Словно он где-то далеко-далеко. Смотрит в небо, но ничего не видит.

Стоуна тоже переправляли в люльке. Сначала его просто связали. Когда Фокс устал от его бесконечных колких замечаний, то попытался сунуть американцу кляп в рот. Стоун не сплоховал. Он укусил Фокса за палец, а потом и вовсе принялся плеваться. Целил во всех, кто пытался подобраться к нему, чтобы сунуть американцу в рот кляп.

В конце концов, общими усилиями, нам удалось его угомонить.

Так Стоун и поехал: связанный и лишенный своего самого главного оружия — острого языка. Больше он не сопротивлялся.

Когда Стоуна принимали, я ожидал, что Харрис не выдержит и попытается толкнуть американца в пропасть, но все обошлось.

Остальные пошли на челноке. Рябов. Садыков. Зуев. Астафьев с Гавриловым. Фокс. Один за другим — натяжение верёвок, скольжение по смазанному жиром канату, ветер, раскачивающий челнок. Но мы уже набили руку на этом деле, и переправа шла быстрее, чем вначале.

Когда челнок с Фоксом приняли на том берегу, я остался вдвоём с Надиром.

Он стоял у края, глядя на канат и остатки моста. Волосы его трепал ветер. Лицо было спокойным, но я видел, как напряжены его плечи.

— Давай я пойду последним, Саша, — вдруг сказал он.

— Надир, — я вздохнул. — Не создавай проблем хотя бы сейчас.

— Челнок пойдет сложнее, когда страхуют только спереди, — покачал он головой. — Треугольником его будет удержать сложно. Почти так же сложно, как когда ты переходил на ту сторону.

Он помолчал немного и добавил:

— Ты нужен этим людям. Если тебя закрутит или сдует…

— Все будет хорошо, Надир, — стоял я на своем.

— Ты их лидер… Без тебя…

— Не хорони меня раньше времени, — сказал я. — Да. Я их лидер. И рисковать за них тоже мне. Не тебе. Разговор окончен.

Он посмотрел на меня. И больше ничего не сказал.

Я понимал, почему Надир хочет остаться последним. Замыкающий — ответственная позиция. Благодаря ему последний человек из группы пересечет пропасть в относительной безопасности. А самому замыкающему и правда будет гораздо сложнее.

И Надир хотел принять роль на себя, чтобы искупить свою вину. Искупить за то, что чуть не выдал нас духам прошлой ночью.

Да. Он явно посчитает, что я поступаю жестоко, отказывая ему в этом искуплении. Но это было не важно. Не важно, потому что, если отбросить эмоции, мы были обязаны Надиру гораздо больше, чем он нам.

И я это понимал. Понимал даже несмотря на то, что он часто недоговаривал. Даже несмотря на то, что до конца не знал его мотивов. Но видел поступки. И сейчас, в практическом смысле, мне этого хватало.

А потом уже не важно. Потому что потом наши дороги разойдутся. По крайней мере я на это надеялся.

Надир облачился в челнок. Дернул за страхованную веревку, сигналя тому берегу: «Тяните». Я сам стравливал заднюю верёвку, пока на том берегу тянули переднюю. Надир уходил в темноту, и его фигура таяла, растворялась, пока не исчезла совсем.

Я остался один.

Темнота уже была почти полной. Звёзды проступили на небе. Ветер усилился. Я подтянул к себе челнок — он шёл туго, потому что смазанный жиром канат почти высох на ветру. К челноку уже была привязана вторая верёвка — для V-образной страховки. Я проверил узлы. Облачился. Дал сигнал.

На том берегу натянули переднюю верёвку. Почти тут же натянули и страховочные.

Челнок дёрнулся и пополз над пропастью. Я перебирал руками по скользкому канату. Ветер бил в бок. И несколько раз меня чуть не закрутило вправо. Руками я справиться с этим не мог, и лишь страхованные тросы не дали мне остаться в ловушке над пропастью.

И тем не менее я относительно спокойно преодолевал канат метр за метром. Когда достиг середины, уже мог разглядеть темные силуэты бойцов на той стороне. Кто-то тянул основной канат. Кто-то, сильно разойдясь в стороны, натягивал и подбирал страхованные.

А потом за спиной раздался выстрел. На нашем берегу бойцы тут же зашевелились, забегали, услышав звук, слышать которого в данных обстоятельствах совсем не хотелось.

Я обернулся. Оставшийся за спиной отвесный обрыв уже тонул во мгле.

Но там кто-то был. Робкие в темноте обрывки силуэтов, вспышки движений, мельтешащие — все указывало на то, что берег больше не пуст.

Затем раздался еще выстрел. Потом очередь. Глухие, тонущие в гуле усиливающего ветра звуки выстрелов, хлопками разливались по берегу. Дульные вспышки мелькали, и, ничего не освещая, тут же гасли, оставляя незваных гостей во тьме.

— Тяните! — заорал я.

На мгновение даже движение челнока прекратилось. Настолько появление противника застало врасплох пограничников и саперов на том берегу.

Я схватился за основной трос челнока и дернул один раз. Подал сигнал: «Тяните».

И, опомнившись, они наконец потянули. Челнок медленно, но верно пополз к своей цели.

Я обернулся, стараясь проглядеть темноту.

Духи уже не стреляли в меня. В темноте это было почти бесполезно. Они просто не видели цели.

И это меня насторожило.

— Как вы нас нашли, сукины дети? — проговорил я себе под нос, а потом глянул вперед. — Надир… А всю ли правду ты мне сказал?

А потом меня дернуло вниз. Резкий рывок заставил веревки больно впиться в тело. Один из узлов челнока больно впился в заживающую рану.

Я стиснул зубы, оглянувшись.

Основной, намазанный жиром трос немного провис.

— Режут, — догадался я. — Сукины дети режут канат.

Глава 2

Горохов сидел на земле, вытянув раненую ногу, и смотрел, как суетятся остальные.

Кто-то кричал, что на той стороне духи, другие хватались за оружие. Седых указывал туда, где над пропастью застрял Селихов.

— Режут! Канат режут! — орал Рябов.

— Стреляйте! Что стали?!

— Куда?! Селихова подстрелишь!

— Пашка! — кричал почему-то Сашин брат и рвался к краю пропасти.

— Куда прешь?! Разобьешься! — перехватил его Садыков.

В сердце этой паники спокойными оставались лишь Громила, Фокс и Надир.

Они налегли на основной трос, тянули, упираясь ногами в камни. Кричали что-то друг другу. Ветер относил слова, но Горохов ловил обрывки фраз и их крики.

— Держите страхованные! — кричал Надир. — Страхованные натянуть! Не ослаблять, это его снесет!

Селихов висел над пропастью. А с того берега, откуда они только что ушли, стреляли.

Выстрелы доносились глухими хлопками. Вспышки мелькали в темноте, выхватывая на мгновение силуэты душманов. Горохов видел их — мелкие, суетливые фигуры, которые метались у края обрыва. И видел Селихова — тёмную точку на фоне черной в темноте, бугристой громады обрыва и горы, что, казалось, заслоняла собой весь небосклон впереди. Точка эта двигалась медленно. Ветер сносил прапорщика, трос уже немного ослаб, но Селихов всё равно упрямо продолжал двигаться вперед. Пусть даже дело шло теперь значительно медленнее, чем раньше.

— Не успеем! — заорал Громила. Голос его показался Горохову каким-то странно высоковатым. Выделявшимся на фоне гула ветра и воды. На фоне криков остальных.

— Тяни! — рявкнул Фокс. — Просто тяни!

Горохов попытался встать. Попытался подняться, чтобы помочь остальным. Чтобы сделать хоть что-то.

Раненая нога отозвалась такой болью, что перед глазами всё поплыло. Он зашипел, упёрся ладонью в землю и остался сидеть. Стиснул зубы.

Сейчас он был совсем беспомощный. Бесполезный. Он был калека. И от этого ему стало мерзко.

— С-сука… — прохрипел Горохов себе под нос. Потом стиснул зубы.

А в следующее мгновение он услышал хлопки. Короткие и сухие, они раздавались гораздо ближе и отчетливее, чем выстрелы душманов.

Горохов поднял голову.

Это был Селихов. Он начал стрелять. Не для того, конечно, чтобы поразить врага. Горохов сразу это понял. Селихов хотел сбить их с толку. Заставить противника работать медленнее и переживать из-за шальной пули. Вот только ПМ на таком расстоянии был не лучшим выбором. Однако единственным, который Селихов мог сделать, чтобы выиграть время.

Горохов видел вспышки его ПМ. Прапорщик палил в темноту, пытаясь отогнать духов от троса.

«Не сдается, — вдруг пришла Горохову мысль. В этом хаосе, творящемся вокруг, мысль показалась Горохову какой-то странно спокойной. Обычной, как констатация факта. — Висит на волоске, а не сдается. Что-то делает. Что-то предпринимает».

И вдруг Горохов сам почувствовал спокойствие. Странное, необъяснимое. Он не знал, с чем это связано. Может, вид Селихова, остававшегося невозмутимым даже на волосок от смерти, заставил и его самого успокоиться? Если б спросили, Горохов бы не смог ответить.

«А толку-то? — думал Горохов. — Разве ж поможет ему его пистолетик против обрыва? Разве ж не позволит он душманам и дальше перепиливать канат?»

Потом он снова глянул на Селихова. Тот разрядил во врага еще два патрона и прекратил стрелять. Видимо, кончились патроны. Тогда Селихов совершенно спокойно сунул пистолет в кобуру и принялся методично перебирать руками по веревке, мало-помалу продвигаясь вперед.

— И все же… Лезет, — проговорил Горохов себе под нос. И собственный голос ему показался каким-то удивленным, что ли?

А потом Горохову стало неприятно. Если б его спросили, он бы не смог объяснить себе и другим, почему. А ответ-то был прост. Он видел, как Селихов не сдавался. Как на волосок от смерти сохранял спокойствие. Как не паниковал, не кричал. Как методично, несмотря ни на что, продолжал перебирать руками по канату. Как двигался к цели, понимая, что может не успеть.

И где-то в глубине души Горохов понимал — сам он сдался. Сдался, когда его арестовали. Сдался, когда перестал быть командиром первого стрелкового. Когда перестал быть собой. И бросил все попытки переделать себя заново.

За этим неприятным чувством пришло и другое — стыд. Непонятно откуда взявшийся. Едкий, такой, который Горохов не мог объяснить себе тоже. Но он стал буравить душу старшего сержанта, словно железное сверло трухлявую доску.

И это было невыносимо.

Горохов сжал зубы. Стиснул кулаки. Он смотрел на Селихова и уже не слышал, как тихо шептал:

— Давай, Саня. Давай, ну?

Шептал так, будто это он сам, а не Селихов полз там, под пулями, в темноте. Полз и не сдавался.

— Давай, чуть-чуть осталось…

Трос дёрнулся. Провис. Громила выматерился так, что даже ветер не смог заглушить его слов.

Горохов аж вздрогнул, увидев, как челнок Селихова просел, остановился на месте на несколько мгновений, а Селихов обернулся, глядя куда-то в темноту.

— Сука… — прошипел Горохов.

А потом принялся шарить взглядом вокруг. Принялся скорее от бессилия, чем целенаправленно. Характер требовал от Димы делать хоть что-то. И он увидел его. Пулемёт Громилы. РПК лежал на камнях, в двух шагах. Громила бросил его, когда взялся за трос.

Горохов посмотрел на пулемёт. Потом на тот берег. Потом снова на пулемёт.

Он не думал. Не прикидывал. Просто налёг на руки и рывком подтянулся к оружию. Нога взорвалась болью. Он зарычал сквозь зубы и пополз. Схватил РПК за цевьё. Подтянул к себе. Упёр приклад в плечо. Нога была ранена, но стрелять с земли можно и так.

Холодный металл обжёг щёку. Горохов припал к прицелу. Того берега почти не было видно. Только вспышки. Только тени. Да и позиция для стрельбы никуда не годилась. Да только сейчас Горохов об этом не думал. Он просто взял и нажал на спуск.

Пулемёт забился в руках, как живой. Очередь ушла в темноту.

Бойцы, кто были рядом, шарахнулись от неожиданности. Кто-то даже упал на землю, когда пулемет заработал рядом.

— Ты с ума спятил?! — разобрал Горохов чужой голос, прозвучавший между очередями.

Но он стрелял. Трассеры — через один — пространство между берегами красными шарами. Горохов держал ствол, стараясь не задирать его вверх, и водил из стороны в сторону. Дульные вспышки на том берегу на мгновение погасли. Это душманы укрывались от пулемета.

— Ха-ха! Попрятались, черти! — крикнул кто-то из сапёров. — Давай! Гаси их!

Горохов не ответил. Он сжал зубы и дал ещё одну очередь. Плечо уже ныло от отдачи. Руки дрожали. Но он продолжал жать на спуск.

Потому что Селихов всё ещё висел над пропастью. Потому что он не сдавался. И потому что эти сволочи на том берегу всё ещё резали канат.

И потому что Горохов, раненый, беспомощный, сидящий в грязи с чужим пулемётом, мог сделать только это.

Он стрелял, пока не кончился магазин. Потом откинулся на спину, тяжело дыша. Небо над ним было чёрным, звёздным, равнодушным. Где-то там, наверху, завывал ветер. А где-то внизу, над пропастью, всё ещё висел человек. И Горохов не знал, успеют ли они его вытянуть или нет.

Но теперь и Горохов, как и Селихов, как и остальные, тоже не хотел сдаваться.

***

Хехад стоял у края обрыва и смотрел, как русские вытягивают своего.

Тёмная, едва различимая фигура на фоне громады обрыва двигалась медленно, как-то рывками. Челнок скользил по канату, и каждый метр приближал беглеца к спасительному берегу.

Он опоздал. Совсем чуть-чуть, но опоздал. Когда они вылетели к ущелью, русские уже почти закончили переправу. На этом берегу оставался только один.

Но Хехад не собирался опускать оружия и отпускать их просто так.

— Режь канат! — приказал он, обернувшись к одному из моджахедов.

Моджахеддин с ножом бросился к креплению. Упал на колени у края и принялся пилить натянутую веревку. Остальные, спешившись, рассыпались по камням. Кто-то открыл огонь — так, наугад, в темноту. Хехад не останавливал их. Пусть стреляют. Пусть русские на том берегу прижмутся к земле и перестанут тянуть. Пусть случайная, шальная пуля поразит беглеца. А если даже не поразит, не пройдет и минуты, как он упадет вниз и разобьется о камни.

Натянутый канат хрустел под ножом. Душман пилил быстро, но осторожно — верёвка была толстая, сплетённая из многих жил.

Хехад видел, как она дрожит, как натяжение передаётся от челнока к берегу. Ещё немного, и всё кончится. Русский рухнет в пропасть. А те, кто на том берегу, останутся отрезанными. Они не смогут переправиться обратно. И тогда вторая группа, которую Карим-Паша должен был отправить по его просьбе в обход, успеет перерезать им путь у Дараи-Шифо.

Сейчас ловушка должна была захлопнуться с одной стороны.

И тут шурави, висящий над пропастью, обернулся и начал стрелять.

Вспышки пистолета мелькали в темноте. Он палил наугад, не видя цели. Но пули свистели над головами, щёлкали по камням, и люди Хехада начали пригибаться. Тот, что резал канат, заработал медленнее. Обернулся на мгновение, чтобы посмотреть, откуда стреляют и не грозит ли ему опасность.

— Режь! — рявкнул Хехад. — Не отвлекайся!

Душман снова налёг на нож. Канат поддавался. Провис один раз. Потом второй. Потом натужно заскрипел.

И тут с того берега ударил пулемёт. Ударил длинной, прерывистой очередью. Трассеры вспыхнули в темноте и хлестнули по камням. Один из моджахедов вскрикнул и схватился за плечо. Остальные попадали на землю.

Тот, что резал канат, вдруг дёрнулся и упал, пригибая голову и страшась случайной пули.

Хехад выругался. Огляделся. Его люди лежали, вжимаясь в камни. Пулемёт продолжал бить — методично, очередь за очередью. Русские на том берегу опомнились и теперь прикрывали своего.

Хехад посмотрел на канат. Тот держался на нескольких жилах. Ещё немного — и лопнет сам. Но «немного» могло не хватить. Шурави приближался к берегу. Хехад видел: ещё чуть-чуть, и его вытянут.

Он сам бросился к креплению. Упал на колени. Зло отобрал нож у скукожившегося под огнем душмана. И принялся пилить канат.

Жилы лопались под лезвием одна за другой. Пули свистели над головой. Кто-то из его людей кричал, чтобы он поберёгся. Хехад не слушал. Он пилил. И когда последняя жила лопнула с глухим звоном, канат ушёл в темноту.

И Хехад сразу же обернулся, чтобы посмотреть, как шурави погибает в пропасти.

***

Канат беззвучно лопнул, и я упал вниз. Ветер взвыл в ушах. Перед глазами мелькнули звёзды, чёрные скалы, белая пена реки далеко внизу. А потом я ударился о что-то твёрдое.

Левая рука сама собой вцепилась в канат. Тот самый нижний левый трос старого моста, по которому я шёл в первый раз. Пальцы сжались мёртвой хваткой. Тело дёрнулось и закачалось над пропастью. Я тут же закинул правую руку на веревку, и я повис, тяжело дыша.

Ветер ударил в бок. Нижнюю часть тела подхватило вправо, я держался изо всех сил, чтобы не упасть.

Канат дрожал, натянутый моим весом. Остатки старого моста скрипели где-то сбоку.

Я попытался подтянуться, и тут же почувствовал, как что-то тянет меня вниз. Нога. Левая нога запуталась в обрывке перерезанного троса.

Тот самый канат, который рубили духи, теперь обмотался вокруг щиколотки и висел, как якорь. Снаряжение челнока — петли, веревки, — всё ещё было на мне. Оно неприятно давило на плечи. Стягивало грудь. Особенно больно впивалось в раненый бок.

Я попытался забросить свободную ногу на канат. Получилось не сразу. Ветер мешал. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний тросы, путались под руками. Я ухватился за одну из них, подтянулся, перекинул правую ногу через канат. И не удержал равновесия. Перекрутился, снова повис на веревке. Теперь я висел спиной вниз, зацепившись правой рукой и левым локтем. Одна нога на канате. Вторая всё ещё висела в путах.

Перестрелка продолжалась. С того берега бил пулемёт Громилы. С этого — отвечали духи. Пули свистели где-то высоко, и спереди и сзади трещали и хлопали выстрелы. Вспышки выхватывали из темноты рваные тени. Я не обращал на них внимания. Я достал нож.

В петлю челнока всё еще был продет трос. Он опутывал тело и ногу, мешал двигаться. Я начал резать.

Нож был острый, но верёвка — толстая, сплетённая из многих нитей. Каждое движение отдавалось болью в боку. Онемевшая от усилий рука дрожала. Я резал и считал: раз, два, три. Жилы лопались одна за другой.

«Зараза… В темноте не видно ни черта, — пришла в голову дурацкая мысль. — Надеюсь, правильный канат пилю. А то отрежу не тот. Потом засмеют».

На том берегу кричали. Я не разбирал слов. Только слышал голоса. Они были живы. Они всё ещё пытались меня вытащить.

Петля поддалась. Я перерезал последнюю жилу, и обрывок троса сполз по груди, освободил ногу, упал в пропасть. Я забросил вторую ногу на канат и повис, переводя дух. Ветер трепал волосы. Бок ныл. Руки дрожали. Но я держался.

Теперь нужно было перевернуться. Я схватился за очередную вертикальную верёвку, подтянулся и рывком перебросил корпус вверх. Сел на нижний канат. Он закачался. Меня снова потащило вправо, но я схватился за верхний. Да и страховочные оттяжки, которые держали с того берега, не дали упасть.

Я медленно, очень медленно потянулся на руках за верхний канат и нащупал ногой опору нижнего. И наконец смог забраться на оба. А потом — пошел.

Метр. Ещё метр. Руки скользили по старому, обветренному канату. Вертикальные верёвки мешали — приходилось перебирать их, обходить, перехватывать. Ветер бил в лицо. Сушил глаза и губы. Заставлял втягивать шею в плечи.

Но я шел.

Перестрелка затихала. Вспышки угасли. Духи, кажется, поняли, что я ухожу, и прекратили тратить патроны.

Я полз. Медленно. Неумолимо. Как машина. Переставлял руки. Подтягивал ноги. Дышал. Считал метры.

Страховачные веревки натянули. Третью, привязанную к остаткам челнока, тоже старались не тащить, а лишь держать в натяжении, чтобы я не сорвался.

Так я и сам не понял, как добрался до берега. Настолько я сосредоточился на движениях и том, чтобы бороться с ветром и не упасть, что не заметил — я уже добрался. Понял это лишь когда чьи-то руки схватили меня за плечо. Это был Громила. Его лицо было совсем близко — бледное в темноте, с выпученными от страха и напряжения глазами.

— Давай, Саня! Давай!

Он рванул меня к себе. Ещё чьи-то руки — Фокс, кажется, — подхватили за другую руку. Надир вцепился в предплечье. Меня схватили так, будто боялись, что, пусть я и прошел такой путь, но прямо сейчас еще могу сорваться и упасть в пропасть.

— Саня! Ты как?! Живой?

— Не ранили?

— На меня глянь!

— Пашка! — я услышал голос Саши.

— Тихо вы, ковчки, — проговорил я, аккуратно освобождаясь от схвативших меня рук. — Живой я. Живой.

— Па… Сашка… — Саша появился рядом. Глянул на меня, осекся. Прочистил горло. — Жив? — излишне скуповато и серьезно спросил он.

— Ну как видишь, — хмыкнул я. Потом стал медленно опускаться на землю, давая забитым мышцам отдых.

Сашка и Фокс попытались меня поддержать, но я их остановил.

— Нормально всё. Я сам.

— Вытащили! Ты гляди! Вытащили! — радовался Громила, схватив первого встречного сапера под мышку и трепая ему волосы своей большой пятерней.

— Товарища прапорщика так просто не убьешь, — хмыкнул Фокс, скрестив руки на груди.

— Скорее вы меня угробите, чем духи, — пошутил я.

Все вокруг рассмеялись.

— Кто из пулемета строчил?! — спросил я, вытянув шею.

Теперь все, кто был вокруг, вдруг замолчали. Громила, видя, что я смотрю на него, виновато отступил. Я увидел Горохова, сидевшего чуть поодаль и державшего на коленях пулемет.

Горохов на миг поднял на меня взгляд и тут же спрятал глаза.

— Объявляю вам благодарность, товарищ старший сержант, — проговорил я, поднимаясь. А потом добавил тише и с улыбкой: — Спасибо.

— Патронов всё. Нету, — как-то виновато сказал Горохов, прижимая пулемет к груди, словно ребенка.

— Да и черт с ними, — улыбнулся я.

— Хай теперь эту бандуру себе забирает! — рассмеялся Громила. — Заместо костыля! А мне автомат свой отдашь, понял?!

— Пошел к чертовой бабушке, — разулыбался Горохов ему в ответ.

Пограничники и саперы, кто был рядом, дружно и немного нервно рассмеялись. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то спрашивал, не ранен ли я. Я не отвечал. Просто стоял, вслушиваясь в гудение собственных мышц.

Я был живой. Пока ещё живой.

Фокс принялся было помогать мне с узлами челнока, но я его остановил:

— Потом, Артем.

Я отстранил чью-то тянущуюся ко мне руку. И пошёл.

Надир стоял у края, там, где кончалась скала и начинался пологий спуск к тропе. Стоял так, будто сторонился всеобщего нервного веселья, что почувствовали остальные после боя.

Он видел, что я иду к нему. И не сдвинулся с места. Только подобрался, как зверь перед прыжком. Волкособы зашевелились у его ног. Ак-Тар поднял голову. Кара-Тар зарычал — тихо, предупреждающе.

Я с ходу схватил Надира за грудки. Рванул на себя. Он не сопротивлялся. Только поднял руку, приказывая псам не вмешиваться. Ак-Тар утробно зарычал. Кара-Тар еще и гавкнул. Оба напряглись, но остались на своих местах.

— Ты солгал? — холодно проговорил я.

— Саша…

— Когда они схватили тебя, — я смотрел ему прямо в глаза, — ты рассказал им, куда мы пойдём?

Смех тут же затих у меня за спиной. Никто будто бы не осмеливался издать ни звука, наблюдая за нами с Надиром.

— Клянусь, — он выдержал взгляд. — Я не говорил им. Ни про мост. Ни про кишлак. Ничего.

— Они нашли нас слишком быстро, Надир. Совершенно внезапно вспомнили про тропу, которой не пользуются много лет.

— Я не говорил, — повторил он. — Клянусь памятью моего племени. Клянусь Аллахом.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Где-то за моей спиной Громила что-то тихо сказал Фоксу. Тот не ответил.

— Я устал от того, что ты лжешь и не договариваешь, Надир, — сказал я.

Он выхватил нож настолько быстро, что единственное, что я успел сделать — это оттолкнуть его. Нож был тот самый, что Надир когда-то отдал мне, — с костяной рукоятью, в кожаных ножнах.

Отшельник оказался настолько ловок, что успел вытянуть его из ножен у меня за ремнем.

Пограничники тут же вскинули автоматы. Фокс тут же заорал: «Брось!» Гаврилов, Садыков, Зуев — стволы их автоматов вмиг уставились на Надира.

Волкособы вскочили. Кара-Тар оскалился. Ак-Тар припал к земле.

Мы с Надиром застыли друг напротив друга, уперлись взглядами.

— Я поклялся тебе, — проговорил он, а потом перехватил нож за клинок и протянул его мне рукоятью вперед. — Если считаешь, что я вру, — голос его едва заметно подрагивал, — убей меня прямо здесь. Я не сдвинусь с места. Я не подниму руки. Только скажи своим людям не трогать моих братьев.

Я молчал. Ветер трепал его арафатку. Надир смотрел мне в глаза и ждал.

Я опустил взгляд на нож. На лезвие, зажатое в голой ладони. Потом снова глянул на Надира.

— Убери, — сказал я.

Надир медленно опустил нож. Пограничники нехотя убрали автоматы. Громила выдохнул. Волкособы успокоились.

Я отвернулся. И встретился взглядом с Астафьевым. И задумался.

Лейтенант стоял у скалы. Бледный. Растерянный. Смотрел то на меня, то на Надира, то на остальных пограничников.

Я вздохнул.

— Товарищ лейтенант, — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы видели, как погибли ваши люди?

Глава 3

Я стоял и смотрел на Астафьева.

Ветер трепал волосы, забирался под одежду, холодил мокрую от пота спину. После переправы тело ещё не отошло — руки болели, бок ныл, страшно трещала голова. Оман, который я пил несколько часов назад, уже почти перестал действовать, и теперь меня накрывало тупой, тяжёлой усталостью.

Но сейчас это было не важно. Потому что я просто смотрел на лейтенанта и ждал.

Астафьев стоял у скалы. Даже в темноте я заметил, что он бледный, как полотно. Он то и дело сжимал кулаки, будто не зная, куда ему девать руки.

Гаврилов, стоящий рядом, опустил голову и будто не решался поднимать взгляда. Остальные молчали.

Даже Стоун, связанный и с кляпом во рту, перестал дёргаться рядом с люлькой и теперь наблюдал за происходящим с холодным, цепким интересом.

— Товарищ лейтенант, — повторил я. — Вы это видели?

Астафьев будто вздрогнул. Обвёл взглядом сапёров. Ковалёв стоял ближе всех, сжав кулаки. Седых — чуть поодаль, мрачный, как туча. Садыков замер с верёвкой в руках. Зуев привалился к скале, скрестив руки на груди. Рябов переминался с ноги на ногу. Все ждали.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — проговорил Астафьев. Голос у него дрогнул, но он попытался придать ему твёрдости. — Я старше по званию. Вы не имеете права меня допрашивать.

— Я не допрашиваю, — сказал я. — Я спрашиваю.

— Это одно и то же.

— Ответьте на вопрос.

Он сглотнул.

— Они не могли знать, куда мы идём, — покачал я головой. — Значит, им рассказали.

— Может, это ваш афганец им и рассказал, — Астафьев кивнул на Надира. — Он с самого начала был подозрителен. Вы сами ему не доверяли. Вы сами его только что обвиняли. Вы…

— Надир был готов жизнью ответить за свои слова, — перебил я. — А вы готовы сделать то же самое?

— Вы мне угрожаете? — Астафьев поднял подбородок.

— Готовы или нет? — Я шагнул к нему.

Астафьев, хоть и стоял достаточно далеко, попятился.

Потом он посмотрел на нож, который всё ещё был у Надира в руках. Потом перевёл взгляд на меня. И промолчал. Я знал, что он промолчит. Потому что ему нечего было предложить, кроме слов.

— Я так и думал, — сказал я.

— Вы не понимаете… — начал он.

— Объясните.

Он оглянулся на Гаврилова. Тот не поднял глаз. Потом посмотрел на остальных сапёров, как бы ища у них поддержки. Ковалёв отвёл взгляд. Седых покачал головой. Рябов опустил глаза. Астафьев остался один. Совсем один.

— Вы… Я вас под трибунал отправлю… — судорожно проговорил он.

— Тоже мне… Напугали… — хмыкнул Громила у меня за спиной, но его улыбочка тут же сползла с лица, когда я обернулся.

— Говорите, — снова обратился я к Астафьеву.

Астафьев отошёл ещё на шаг. Кажется, его захватила паника. Он то и дело нервно поглядывал то на сапёров, мрачно ждавших, что он скажет, то на пограничников, стоящих у меня за спиной.

— Мы… — начал он, но запнулся. Потом сглотнул и утёр лицо рукой.

— Мы наткнулись на них по пути к реке, — выдохнул он наконец. — Это была случайность. Мы шли к реке. Они — от леса. Мы не ожидали. Они тоже, кажется. Но их было больше. Я приказал отступать.

— И?.. — мрачно спросил я, не сводя взгляда с лейтенанта.

— Климов и Пономаренко… Они отстали, — заторопился он ответить. — Климов плохо видел. Пономаренко пытался ему помочь. Они спотыкались. Я думал, они следом. Я думал…

Лейтенант вдруг потерял контроль над своим голосом и замолчал.

Ветер выл в ущелье. Где-то далеко внизу шумела река.

— Вы бросили их, — сказал вдруг кто-то.

Это был Ковалёв. Он сделал шаг вперёд.

— Вы бросили их, — повторил он. — И нас бы бросили, будь вы с нами. Только товарищ прапорщик не дал вам этого сделать. Он говорил, что к машине идти нельзя. Он предупреждал. А вы…

— Если бы нас было больше, — принялся оправдываться лейтенант перед рядовым, — всё было бы иначе! Это он… — Астафьев указал на меня. — Он разложил отделение! Если б не он…

— Молчите… Вы… — Ковалёв запнулся. Сглотнул. И закончил глухо: — Да какой же вы командир?

Астафьев открыл рот. И не произнёс ни звука. Он перевёл взгляд на Седых. Тот молчал. На Садыкова. Тот отвёл глаза. На Зуева. Зуев даже не пошевелился.

Я смотрел на него. Он стоял передо мной — долговязый, с этими своими усиками, которые сейчас делали его каким-то жалким.

Я вспомнил, как он говорил о документах, которые нужно спасти. О машине, к которой нужно вернуться. О долге и чести. Всё это было ложью. Не ради долга он вёл своих людей к реке. Ради собственной шкуры. Ради того, чтобы оправдаться перед начальством за потерянную технику. А когда его людям понадобилась помощь, он просто побежал.

— А что мы могли сделать? — прошептал Астафьев. — Как бы мы помогли им вдвоём? Остался только я да рядовой Гаврилов… А они… Они схватили Климова и Пономаренко. Если их допрашивали… Если они не выдержали…

Я закрыл глаза. Всё встало на свои места. Климов — парень, который почти ничего не видел и был вне себя от ужаса, что остался у врага под боком. И Пономаренко — молчаливый, напуганный, не готовый ещё к этой войне. Их пытали. Или просто пригрозили. И они рассказали про мост. Про нас. Про всё.

Нет, я не считал их предателями. По крайней мере сейчас. Они были просто мальчишками, которые прожили слишком мало… Чтобы стать солдатами.

— Вы могли послушать меня, — сказал я, открывая глаза. — Но не стали. Мы будем расхлёбывать последствия вашей ошибки, пока не погибнем или не спасёмся. Но если вы выживете, вы останетесь с ними один на один на долгие годы. Уж поверьте.

Астафьев опустил голову. Плечи его затряслись. Он больше не пытался оправдываться. Просто стоял и дрожал. Гаврилов, стоявший за его спиной, медленно отошёл в сторону.

Я обвёл взглядом остальных сапёров. Ковалёв тяжело дышал, но уже не дрожал. Седых мрачно смотрел в землю. Садыков и Зуев молчали. Рябов по-прежнему нервно переминался с ноги на ногу.

Все они только что потеряли командира. И теперь каждый из них украдкой смотрел не на лейтенанта, а на меня. Будто ждал, что я скажу делать дальше. Будто теперь я был тем, кто должен был решать.

***

Хехад возвращался в Дашти-Арча и чувствовал, как внутри у него закипает злость.

Он не спал вторые сутки. Глаза слипались. Бритая голова мёрзла под утренним ветром, и кожа на черепе зудела, непривычная к холоду. Он снова и снова проводил по ней ладонью, но легче не становилось.

Лошадь шла медленно, опустив голову. Хехад не подгонял её. Смысла не было. Они и так опоздали. Всю ночь проторчали у моста в надежде, что вторая группа, которую он запросил через гонца, перережет шурави путь и зажмёт их с двух сторон.

Никто не пришёл.

Шурави просто ушли, скрывшись во тьме.

И Хехад не мог сам последовать за ними. Переправы больше не было. Канат был перерезан его же собственным ножом.

Захир ехал рядом. Он тоже был мрачен. Его группа присоединилась к Хехаду ещё вчера, перед самым выходом к ущелью, и теперь эти люди разделяли общую неудачу.

Захир то и дело поглядывал на Хехада, но молчал. Только чесал свой шрам на предплечье — эту привычку Хехад знал хорошо. Захир чесал шрам, когда был недоволен.

— Зря ты потащил нас туда, — сказал он наконец, когда их лошади поравнялись боками. — Только время потеряли. И одну лошадь загнали. А лошадь была хорошей. Жалко было её стрелять.

Хехад не ответил сразу. Он смотрел прямо перед собой.

— Если бы Карим-Паша отправил людей наперерез, — проговорил он сквозь зубы, немного повременив, — шурави бы не ушли.

— Но он не отправил, — пожал плечами Захир. — Никто не пришёл.

— И это моя вина?

— А по-твоему, в этом вина Карима-Паши?

Хехад резко повернулся в седле. Конь под ним всхрапнул.

— Но точно не моя! Я сделал всё, что мог! Я выследил их! Я привёл людей! Я отрезал им путь! Если бы не я, они бы ушли спокойно, и Карим-Паша даже не узнал бы, где они!

— Значит, всё-таки Паши? — Захир холодно усмехнулся. — Ну попробуй сказать ему это в глаза.

Хехад открыл рот. И закрыл. Он знал, что не посмеет. Захир тоже это знал. Он отвернулся и больше ничего не сказал.

В кишлак они въехали, когда солнце уже поднялось. Хехад спешился у конюшни, бросил поводья мальчишке-конюху и, не говоря ни слова, пошёл к дому, где квартировал Карим-Паша. Но дома его не оказалось.

Хехад обошёл несколько саклей, заглянул к мечети, спросил у прохожих. Ему указали на конюшню. Пришлось вернуться.

Теперь Карим-Паша стоял во дворе конюшни, и вокруг него собралась небольшая толпа. Хехад протолкался сквозь моджахедов и увидел интересную картину.

Двое душманов стояли на коленях перед Каримом-Пашой. Один был с разбитым лицом. Второй, наоборот, цел, но смотрел виновато и исподлобья.

Карим-Паша говорил негромко, но все слушали, затаив дыхание. Он цитировал Коран — про то, что правоверный не должен бить брата по лицу, ибо лицо — это отражение души, дарованной Аллахом. Он говорил, что брат не должен бить брата по телу, ибо тело — аманат, только временно дарованный человеку во владение Всевышним.

А значит, покушение на него — преступление.

Потом он объявил наказание. Обидчик будет чистить конюшни неделю. И публично извинится перед пострадавшим при свидетелях, а потом выплатит ему дью. Толпа одобрительно загудела. Порядок был восстановлен.

Когда толпа разошлась, Карим-Паша поднял глаза и заметил Хехада. Жестом приказал подойти. Хехад приблизился и склонил голову.

— Докладывай.

Хехад рассказал всё. Про мост. Про то, как русские почти закончили переправу. Про то, как он приказал резать канат. Про то, что они всё-таки ушли. Про то, что он и его люди ждали подкрепления с той стороны, но никто не пришёл.

Карим-Паша слушал молча. Его лицо было спокойным. Когда Хехад закончил, он спросил:

— Ты ждал подкрепления с той стороны?

— Да, Карим-Паша.

— Зачем я должен был отправлять людей? Неужто по твоему приказу?

Хехад почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Карим-Паша поднял руку, и он осёкся.

— Ты проявил инициативу, — сказал Карим-Паша. — Это хорошо. Но ты не имел на это права. Ты должен был доложить мне и ждать моего решения. А ты решил сам. И не добился результата.

— Я… — Хехад запнулся.

— Наказания не будет, — перебил его Карим-Паша.

Хехад замер.

— Знаешь почему? — продолжил Карим-Паша. — Потому что ты привёл его.

Карим-Паша указал куда-то в сторону. Хехад проследил за его жестом. У стены конюшни, на старом верблюжьем ковре, сидел Мэддокс. Его отправили в кишлак ещё вчера с конвоем, и теперь он был здесь.

Огромный, широкоплечий, с перевязанным плечом, Мэддокс сидел на месте и не шевелился. Его лицо было каменным. Глаза — пустыми. Шрам на лице, пересекавший щёку, ярко выделялся на бледноватом лице.

— Знаешь, как назвали его старики, когда первый раз увидели на посту Махди? — спросил Карим-Паша.

Хехад знал, что задавать уточняющие вопросы не было нужды. А потому промолчал.

— Его прозвали Дагдаром, — продолжал Карим-Паша. — За шрам. За рост. За то, как он дрался. Ты понимаешь?

Хехад не понимал. Он перевёл взгляд с Мэддокса на Карима-Пашу и обратно.

— Этот человек убил одного из моих людей, — продолжал Карим-Паша. — Прямо на глазах у Махди. Ты знаешь это. Американца должны были казнить. Родичи погибшего от его рук воина требуют кровной мести. Но я оставлю его жить. Потому что он послужит нам иначе.

— Как? — вырвалось у Хехада.

— Если шурави ушли через мост, они направляются к Дараи-Шифо, — Карим-Паша не смотрел на Хехада. Его голос был как всегда мягким, высоковатым и монотонным. — Мы встретим их там. А этот, — он снова кивнул на Мэддокса, — поможет нам. Он станет нашим Дагдаром. Легенда, которая крепнет среди моджахеддин, теперь будет сражаться за нас.

Карим-Паша улыбнулся. Хехад посмотрел на Мэддокса.

Тот сидел неподвижно и смотрел в землю. Его глаза ничего не выражали. Он не мог понимать их слов. Но Хехаду показалось, что всё он понимает. Что в этой пустоте зрачков прячется что-то тёмное. Что-то, что ждёт своего часа.

***

Надир сидел на камне, в стороне от всех. Волки лежали рядом — Кара-Тар положил морду на лапы, Ак-Тар вытянулся во всю длину и дремал.

Привал был коротким.

Группа растянулась по склону: сапёры сидели кучкой, Горохов привалился спиной к дереву и вытянул раненую ногу, Саша лежал на салазках и смотрел в небо. Селихов стоял чуть поодаль, спиной ко всем, и что-то высматривал впереди. Надир старался не смотреть на него.

Они не разговаривали с тех пор, как покинули ущелье. Вернее — с тех пор, как Селихов схватил его за грудки и спросил, не он ли рассказал духам про тропу.

Надир ответил честно. Он тогда готов был умереть за свои слова. Но Селихов ножа не взял. Но и не поверил Надиру до конца.

И теперь между ними висела тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола.

Надир понимал, почему Селихов не верит. Он сам дал повод. Он недоговаривал. Он уходил от ответов. Он тащил Селихова к лекарю, прикрываясь заботой о Саше, но на самом деле у него была своя цель. Он до сих пор её не раскрыл.

И пусть ему хотелось, очень хотелось всё рассказать Селихову, он боялся. Боялся, что своевольный шурави захочет вмешаться.

К нему подошёл Громила. Надир услышал его тяжёлые, грузные шаги, — но не обернулся. Громила постоял немного, будто не решаясь заговорить, потом присел рядом на корточки.

— Слышь, Надир, — сказал он негромко. — А нету ли у тебя той дряни, что прапорщик пьёт?

Надир медленно повернул голову.

— Оман?

— Ну да. Оман. Трава эта горькая. У него кончилась. Я видел, как он допил последний глоток сегодня утром. А теперь ходит хмурый и злой, как чёрт. Спасу от него нет никакого. Ко всем цепляется. Вот я и решил… для общего блага, так сказать…

Надир помолчал. Потом спросил:

— Так это он тебя подослал?

— Кто? Прапорщик? — Громила даже фыркнул. — Да ты чё? Чтоб он у кого-то помощи просил? Да не в жизнь. Он скорее сдохнет, чем попросит.

— Тогда почему ты просишь за него?

Громила вздохнул. Опустился с корточек на землю, вытянул ноги. Посидел немного, подбирая слова.

— Понимаешь, Надир, — начал он, — я ж его уже неплохо знаю. С самого первого дня, как он на заставу пришёл. Я тогда ещё старшим стрелком был. Мы его не сразу приняли. Думали — ну, очередной. Молодой. Со стороны. Чего он стоит? А он… — Громила замолчал, подбирая слова.

Надир ждал.

— Был у нас на заставе паренёк один, — снова заговорил Громила. Надир подумал, что заговорил он с теплом. Словно бы рассказывал о доме.

— Молодой совсем, — продолжал Громила. — Только из учебки. С деревни. С младых ногтей работал, не до учёбы было. Мамке помогал, потому как был уже одним мужиком в доме. Потому писал жутко. С ошибками. Он переживал сильно. Мамке всё порывался письмо написать, что он живой. Да боялся, что получится невпопад. Стеснялся ещё — кого попросишь? Все свои дела делают, устают. А Селихов это заметил. Ничего не сказал. Просто вечером подошёл к нему с бумагой и конвертом. Сел и говорит: «Диктуй». И написал всё под диктовку. Парень ему диктует, а сам аж красный весь, губы дрожат. Товарищ прапорщик написал, конверт запечатал. И молча ушёл. А через месяц тот паренёк письмо от матери получил. Оказалось, Селихов ещё и от себя пару строк приписал — мол, служит ваш сын хорошо, не беспокойтесь.

Громила замолчал. Потом добавил:

— Товарищ прапорщик никому об этом не рассказывал. Никто и не знал. А как его ранили ножом, так за обедом парень тот и проболтался. Мы тогда сидели несколько дней и все ждали: очухается ли прапор наш или нет. Все переживали. А тот парень, видать, сильней всех переживал.

Надир слушал. Ветер шевелил ветки дерева над головой. Волки дремали.

— А один раз мы сидели на голодном пайке пару дней, — продолжал Громила. — Я стоял в наряде у кухни — наказали за что-то, уже не помню. Смотрю: Селихов выходит. Свой паёк — хлеб и банку тушёнки — отдаёт одному бойцу. Тот первого года службы, а уже успел заразой какой-то переболеть. В госпитале три месяца провалялся. Да прислали к нам ещё ослабшим. Тяжко ему было очень тут, да куда денешься? Вот Селихов отдал ему свой паёк и говорит: «Я не голоден». И ушёл, — Громила вздохнул. — А я ж видел — он за весь день ничего не ел. А едово своё отдал без колебаний. И никому не сказал.

Громила замолчал. Потом повернулся к Надиру и сказал тихо:

— Такие дела, Надир. Он никогда не скажет, что ему плохо. Никогда ничего не попросит. Он просто делает. За всех. А мы — мы просто идём за ним. Потому что он не сдаётся. Даже когда висит над пропастью на волоске от смерти. Даже когда у него кончился Оман и всё тело ноет. Он молчит и идёт дальше. И мы идём за ним. Потому что он — вот такой. Понимаешь?

Надир долго смотрел на Громилу. Потом перевёл взгляд на Селихова. Тот стоял в стороне, спиной ко всем, и смотрел вдаль.

Надир встал.

— Иди, Громила, — сказал он. — Я ему оман сам принесу.

Громила улыбнулся и поднялся. Отряхнул штаны. Уже уходя, обернулся:

— Так а на охоту завтра ты с нами тоже пойдёшь? А то мы с ним собираемся.

— А почему он тебя берёт? — хмыкнул Надир. — Почему не Фокса?

— Да чёрт его знает, — Громила пожал плечами и разулыбался. — Видимо, хочет подстрелить какого-нибудь козла пожирнее. А потом заставить меня одного на горбу этого козла тащить.

Надир тоже позволил себе улыбнуться:

— Пойду, — сказал он. — Если возьмёт.

***

Утро выдалось ясное и холодное. Солнце только-только поднялось над горами, и длинные тени от скал лежали на каменистых склонах, как полосы тёмной ткани. Ветер здесь, на высоте, был колючим и сухим. Он забирался под одежду, выдувал тепло.

Мы шли втроём: я, Громила и Надир.

Волки бежали впереди, то исчезая за валунами, то появляясь снова. Иногда они замирали, принюхивались, и тогда Надир останавливался и ждал. Он читал их поведение, как я, егерем, когда-то читал следы в тайге. В этом мы с ним были похожи.

Между нами установилось молчаливое перемирие. После того разговора на мосту, после того, как он дал мне нож, мы почти не говорили.

Но что-то изменилось.

Вчера вечером он подошёл ко мне сам — молча, не глядя в глаза, и протянул бурдюк со свежим оманом. Я взял. Он кивнул и отошёл. И всё. Никаких слов. Никаких объяснений. Но это было именно то, что нужно. Не какие-то пустые извинения. Не бесполезные оправдания. А просто поступок.

— Ну и где твой козёл? — спросил Громила, переводя дух. Он шагал позади, с пулемётом на плече. Патронов к РПК у него не было — последние расстрелял Горохов у моста. Но Громила всё равно таскал его с собой. По привычке. Или потому что так чувствовал себя увереннее.

— Следы свежие, — отозвался Надир, не оборачиваясь. — Он где-то здесь. Пасся наверху и спустился.

— Может, уже ускакал куда подальше, — буркнул Громила. — От твоих волков за версту псиной несёт.

— Мускусом, — поправил Надир. — Они молодые, но взрослые. Кровь играет.

— Пускай она играет где-нибудь подальше от меня, — проговорил Громила и уселся на камень, утирая пот со лба.

Кара-Тар, при этом, как бы невзначай пробегая мимо, остановился у его камня, приопустил круп, и я услышал, как зажурчало.

Громила аж подскочил.

— Ты чё творишь, зараза пархатая?! — крикнул он и даже замахнулся на волкособа пулемётом, словно дубиной. — Я тебе чё, пень трухлявый, чтоб под меня ссать?!

Кара-Тар равнодушно глянул на Громилу, пошаркал у камня задними лапами и как ни в чём не бывало посеменил куда-то вперёд.

— Ветер в нашу сторону, — спокойно ответил Надир, наблюдая за всей этой картиной. — Псы не при чём.

Я слушал их перебранку и молчал. После вчерашнего омана голова прояснилась, но тело всё ещё ныло. Бок, потревоженный переправой, давал о себе знать при каждом резком движении. Я старался не показывать этого. Громила, кажется, всё равно замечал. Надир — тем более.

Следы вывели нас на небольшую каменистую площадку. Недалеко отсюда, на склоне, среди низкорослого кустарника и серых валунов, паслось несколько горных козлов. Они стояли метрах в семидесяти, настороженно поводя ушами.

— Двое, — прошептал Надир. — Молодой и старый.

— Старого не трогаем, — сказал я. — Мясо жёсткое. Молодого берём.

— Я сниму, — Надир уже вскидывал винтовку.

— Нет, — я остановил его жестом. — Громила. Давай.

Громила удивлённо глянул на меня.

— Чего я? У вас винтовка, у меня пулемёт без патронов.

— Возьми у Надира, — сказал я. — Сможешь? Или слабо?

— Ты чё, товарищ прапорщик, — рассмеялся Громила. — Никак помирать собрался? Решил себе на замену на случай, если мы тут навсегда останемся, вырастить?

— Отставить, — ответил я. — Так стреляешь или нет?

Громила помедлил. Потом кивнул. Взял у Надира винтовку, пристроил на валун. Прицелился. Я видел, как он щурится, как палец ложится на спусковой крючок. Громила никогда не был снайпером. Но сейчас это было не важно. Важно было, чтобы он сам попробовал.

— В брюшину не попади, — проговорил севший рядом Надир. — А то всё мясо испортишь. Целься в шею. Или грудную клетку.

— Да уж я как-нибудь без сопливых… — весь напрягся Громила.

Сухо хлопнул выстрел. Козлы дёрнулись. Старый сразу ушёл вверх по склону, молодой рванулся было за ним, но пробежал несколько метров и начал заваливаться на бок. Громила попал.

— Есть! — выдохнул он. — Видали?! Я ж говорил, что могу!

— Да? Это когда это? — хитровато глянул на него Надир.

— А ты помалкивай, дед, — шикнул на него Громила. — Ты, небось, за всю жизнь никогда такого козла не ложил! Гля, какой красивый!

Надир только хмыкнул и закатил глаза.

— Молодец, — сказал я. — Теперь тащи.

— Чего?! — лицо Громилы вытянулось. — Я ж пулемётчик! Мне по штату за козлами бегать не положено!

— По штату тебе положено слушать прапорщика, — ответил я. — Давай. Надир, помоги ему.

Надир улыбнулся и пошёл к добыче. Я проводил их взглядом и уже собирался двинуться следом, как вдруг замер. Что-то было не так. Я почувствовал это раньше, чем понял. Волки застыли. Ак-Тар поднял голову и зарычал — низко и как-то утробно. Кара-Тар вытянул шею и стал нервно оглядываться.

— Стоять, — сказал я тихо.

Громила и Надир замерли. Я медленно обвёл взглядом склон. И увидел.

Свежий помёт. Крупный. Медвежий. Земля вокруг была разрыта — зверь искал коренья. И судя по тому, что трава ещё не успела подвянуть, прошёл он здесь совсем недавно.

— Медведь, — сказал я.

— Где? — Громила закрутил головой.

— Здесь. Был недавно, — я прислушался, оборачиваясь. — Может, до сих пор рядом бродит.

— И что теперь? — удивлённо спросил Громила.

— Теперь уходим. Если он почувствует кровь и придёт, будет уже не до шуток.

— Да что нам тот мишка? — Громила перехватил пулемёт поудобнее. — У тебя автомат. У Надира — винтовка. Отобьёмся.

— У меня — патронов полрожка, — покачал я головой. — Этого хватит, чтобы разозлить зверя, но не хватит, чтобы остановить. А он здесь хозяин. Не мы.

— А козёл? — Громила развёл руками. — Давайте хоть его заберём, а?

— Нельзя, — покачал я головой.

— Это почему ж?

— Ветер в нашу сторону, — напомнил Надир.

— И запах крови может привести его к лагерю, — кивнул я.

Громила хотел возразить, но Надир тронул его за плечо.

— Прапорщик прав, — сказал он негромко. — Медведь в горах — это не шутка. Особенно если он голоден. А он голоден, если роет коренья. Лучше уйти.

Громила выдохнул. Посмотрел на меня, на Надира, на волков, которые всё ещё рычали на что-то неведомое. Потом кивнул.

— Ладно. Уходим.

Мы двинулись в обход. Я шёл первым, стараясь не шуметь. Надир держался рядом, волки — у ног. Громила замыкал.

Мы уже почти обошли предположительно самый опасный участок. Оставалось метров тридцать до гребня, за которым начинался спуск к лагерю. И тут Громила споткнулся.

Это был небольшой камень, скрытый в траве. Он запнулся, выругался, попытался удержать равновесие и ухватился за куст. Куст затрещал. Громила, приложившийся коленом, заматерился.

Я замер. Надир замер. Волки застыли. Даже Громила осёкся и поднял голову с таким видом, будто его застали за каким-то непристойным делом.

Вокруг стояла горная тишина. Только ветер шумел над склоном.

И вдруг раздался треск. Треск тяжёлый, грузный. Из-за скалы, метрах в двадцати, вышел медведь.

Он был огромный. Бурая шерсть на загривке стояла дыбом. Крупную морду покрывали светлые, отчётливые шрамы. Маленькие глазки смотрели прямо на нас.

— Вот и приплыли, — выдохнул Громила, не решаясь встать на ноги.

— Спокойно, — сказал я. — Не двигаться. Не бежать.

Медведь встал на задние лапы. Рёв прокатился по склону, ударил в уши, отразился от скал. Громила медленно встал и попятился.

— Саня… — прошептал он.

— Тихо, — сказал я, снимая автомат с плеча на всякий случай, — всё будет нормально. Только без резких движений.

Медведь грузно опустился на четыре лапы. И пошёл в нашу сторону. Медленно. Тяжело. Будто бы оценивая нас на ходу.

— Зашли на его территорию, — тихо сказал Надир, сжимая винтовку в руках. — Он тут — главный охотник. Других ему на его земле не надо…

— С-сука… Здоровый какой, — Громила, застыв на полусогнутых, принялся топтаться на месте, словно не зная, бежать ему или остаться на месте.

Медведь остановился. Привстал, нюхая воздух. Казалось, его больше привлекали даже не мы. Медведь то и дело посматривал на волкособов, застывших справа и слева от нас.

Ак-Тар просто стоял, зловеще уставившись на зверя. Кара-Тар рычал, припав к земле у ноги Надира.

— Волки… Волки его раздражают, — проговорил Громила дрожащим голосом.

Я глянул на Надира.

— Попробуем отвлечь. Дай им команду, чтоб увели медведя подальше.

— Не могу, — сглотнул Надир.

Я нахмурился.

Громила зыркнул на Надира.

— Почему?

— Потому что они меня не оставят, — покачал головой Надир.

Медведь шумно выдохнул. Обратил могучую голову куда-то в сторону, к кустам. Казалось, его что-то там заинтересовало. А потом шагнул было прочь. И тут у Кара-Тара сдали нервы. Пёс, решивший, видимо, что медведь его испугался и отступает, выскочил перед нами, заслоняя Надира холкой, и залаял на зверя.

Надир тут же зло крикнул псу что-то на дари.

Медведь с невероятной для такого существа быстротой повернулся к псу, заревел на Кара-Тара. Волкособ не угомонился.

Даже больше, к нему присоединился его брат, и это заставило зверя вновь подняться на задние лапы. Медведь взревел опять, показывая нам огромную алую пасть.

Надир принялся ещё громче кричать на обоих волкособов, Громила заматерился пуще прежнего, беря пустой пулемёт наизготовку по привычке. Я передёрнул затвор автомата.

И в этот момент гигант-медведь ринулся в нашу сторону.

Глава 4

Волки в одно мгновение рванулись навстречу зверю. Молчаливые, быстрые, как две стрелы, выпущенные из лука.

— Бежим! — бросил Громила, глядя, как Кара-Тар и Ак-Тар задержали зверя.

Медведь остановился, замер, ревя на волкособов. Волкособы, вздыбленные, напряженные, остановились перед зверем, обгавкивая его. Стараясь отогнать.

— Давай назад… — бросил было я, а в следующее мгновение Кара-Тар кинулся на зверя.

Надир крикнул ему что-то на дари.

Волк вцепился медведю в шею, заставив гиганта подняться на задние лапы. Да так, что волкособ повис на нем, даже и не думая расцеплять челюстей. Ак-Тар тут же вгрызся в заднюю лапу чудовища.

Надир снова прокричал что-то на дари, а потом, подняв винтовку, смело пошел на медведя, держа его на прицеле.

— Э! Что он творит?! — крикнул Громила.

Надир не спешил стрелять. Явно боялся задеть волкособа.

Я, не теряя времени, вскинул автомат. Понимал, что отшельник не оставит своих волков. Что отступать уже поздно.

Медведь обнял Кара-Тара лапами, а потом просто отбросил, как тряпичную игрушку. Ак-Тара зверь будто бы и вовсе не замечал. Такая у него была крепкая шкура.

Кара-Тар отлетел в сторону, пискнул, ударившись о землю, но тут же вскочил на лапы. И тогда Надир выстрелил. Медведь, похоже, даже и не заметил попадания. Он встал на четвереньки и помчался к нам, попутно сбрасывая Ак-Тара с задней лапы.

Волки метнулись за ним, прыгая и пытаясь вцепиться в могучую спину медведя.

Громила вскрикнул, увидев, что зверь приближается. А потом взял и бросил в него свой пулемет. И побежал.

Я не успел даже крикнуть ему хоть что-то. Медведь оказался рядом так быстро, что мы с Надиром почти разом повалились на землю.

Громила не успел отбежать и пяти шагов.

Медведь настиг его, с ходу вцепился в спину и повалил. Огромная туша обрушилась на бойца, как каменная глыба, и Громила исчез под ней. Только ноги в стоптанных кедах дергались меж задних лап медведя. А потом Громила закричал. Кратко, но истошно. Я услышал, как под когтями медведя рвется его одежда.

И встал.

Волкособы трепали чудовище за бока и лапы, но тот почти не обращал на них особого внимания. Только изредка поднимал голову от Громилы и огрызался. Иногда пытался зацепить кого-нибудь из псов ударом мощной лапы.

Я вскинул автомат.

— Саша! — крикнул мне Надир, который еще не успел подняться.

Я выстрелил. Один, два, три методичных одиночных ушли в спину чудовищу.

Зверь дернулся, обернулся так, будто его разом ужалил целый рой пчёл. А потом, застыв в пол-оборота, заревел на меня, уставившись злым глазом.

Я знал, что рискую зацепить волков Надира. Знал, что шальная пуля может добить Громилу. И все равно выстрелил.

Очередь ушла ему в череп. Пули вошли над глазом, в висок, в скулу. Зверь взревел — страшно, захлёбываясь, — и начал заваливаться на бок. Лапы ещё скребли землю, когти рвали траву, но это была уже агония. Я выпустил весь оставшийся магазин. Двенадцать пуль, выпущенных почти в упор, легли достаточно кучно, чтобы сразить животное.

Я опустил автомат. Стало почти тихо. Слышалось лишь прерывистое дыхание волкособов, все еще рвавших умирающего зверя. А потом Громила застонал и закашлялся.

— Саня... — хрипел он.

Я бросился к нему. Перевернул на бок. Спина была в крови. Когти разодрали кожу от лопатки до поясницы — неглубоко, но страшно, широкими рваными полосами. Китель висел сзади клочьями. На плече — след от зубов: медведь всё-таки успел укусить Громилу, пока боец был под ним. Кость, кажется, цела, но рука висела плетью.

Надир опустился рядом. Сдёрнул с себя чапан, оторвал рукав рубахи и прижал к ране. Громила застонал. Потом вдруг открыл глаза и посмотрел на меня.

— Сука… Порвал так порвал… Мужики не поверят, когда расскажете…

Я смотрел на него. Он пытался как-то вымученно, как-то горько улыбнуться, но вышла гримаса боли. Зубы у него были в крови — видимо, прикусил губу, когда падал.

— Молчи, — сказал я. — Береги силы.

— Я и так берегу... Я ж пулемётчик... Мне много не надо... Только...

Он осёкся, закашлялся. Глаза его закатились. Но он остался в сознании. Просто замолчал. Громила дышал часто, ртом. Надир придерживал повязку на его спине, и я видел, как скомканный рукав быстро намокает кровью.

— Давай, — сказал я. — Поднимаем его на раз…

Мы подняли его. Громила висел на наших плечах, ноги заплетались, но он ещё пытался переставлять их. Мы пошли вниз по склону, туда, где нас ждали остальные. Путь до лагеря занял около получаса, и каждую минуту я ждал, что Громила потеряет сознание. Но он держался.

— Саня... — прохрипел он на середине пути.

— Что?

— А медведь... медведь точно сдох?

— Сдох. Молчи.

— Х-хорошо… — он закашлялся. С трудом сплюнул на собственные брюки красную, густую мокроту. — А то больно жирно ему будет… И меня подрать… и нашего козла…

Громила проговорил. Снова закашлялся, уронив голову.

— Надир, — позвал я, сквозь зубы.

— М-м-м?..

— Сколько ещё до твоего друга-лекаря?

Надир ответил не сразу. Он волок Громилу и одновременно смотрел куда-то в сторону гор, будто прикидывая путь.

— Ты хотел свернуть раньше, — сказал он. — Через горы. Не доходя до кишлака.

— Сколько?

— Если пойдём сразу, должны добраться к вечеру.

Я стиснул зубы. Подтянул руку Громилы, лежавшую на моих плечах.

Вечер — это долго. Слишком долго. Но другого пути не было. Оставалось только надеяться, что Громила выдержит дорогу.

— Тогда, как дойдем до наших, — сказал я. — Выдвигаемся сразу.

Надир мне ничего не ответил. Но я и без слов прочитал по его глазам то, о чем он мог бы думать сейчас.

«Только если Громила не умрёт раньше… — говорили его глаза. — Только, если он останется жить».

Мы подошли к кишлаку на закате.

Группа растянулась по тропе. Все устали. Страшно измотались на дороге. Казалось, сильнее, чем за все остальные дни пути.

Саша шёл сам, но его шатало, и Ковалёв то и дело подхватывал его под локоть. Горохов ковылял на костылях и матерился сквозь зубы при каждом шаге. Стоун плёлся на привязи, с кляпом во рту, и смотрел прямо перед собой. Громилу несли на салазках — он то проваливался в забытьё, то открывал глаза и бормотал что-то про медведя, который «точно сдох, а то придёт». Фокс шёл замыкающим.

Впереди показался Дараи-Шифо.

Это был крохотный кишлак. Несколько десятков глинобитных домов на склоне невысокого холма, мечеть с невысоким минаретом, огороды за низкими дувалами. Над крышами поднимался дым. Кишлак казался тихим. Даже безмятежным.

И я чувствовал, как его настроение контрастирует с мрачным напряжением в моей группе. Никто не боялся, нет. Скорее, все мрачно ждали, что будет дальше.

Мы не знали, как нас встретят. Не знали, кто здесь живёт. Не знали, можно ли доверять человеку, к которому мы шли.

— Дошли почти, — проговорил Фокс, устало снимая свою грязноватую панаму и утирая лоб.

— Почти, — сказал я. — Громила как?

— Держится.

— А остальные?

— На пределе.

— Ничего, — глянул я на него. — Последний рывок.

Потом я обернулся к остальным и сказал громче:

— Последний рывок, братцы. Скоро сможем отдохнуть. А сейчас — перекур три минуты.

Все принялись опускаться на землю, прямо там, где стояли.

Надир остановился чуть поодаль. Он смотрел на кишлак долгим, мрачным взглядом. Смотрел так, будто был совсем не рад, что Дараи-Шифо развернулся у него перед глазами. Так, будто внутренне был почему-то не готов оказаться здесь сейчас.

— Саша, — бросил он, глянув на меня. — Можно тебя на два слова.

Он отвёл меня в сторону. Остановился у старого, корявого дерева, росшего у тропы. Помолчал. Потом сказал:

— Идите сами. Я вас догоню.

Я нахмурился. Но повременил спрашивать.

— У меня здесь есть дела, — добавил Надир, опустив взгляд.

— Какие дела? — холодно спросил я.

— Нужно проверить тропу, — сказал он. — Убедиться, что за нами нет хвоста.

— Надир… — я покачал головой. — Мы чужаки в этом кишлаке. Мы не знаем, где искать твоего друга. Не знаем, чего ждать. Не знаем, согласится ли он помочь. Ты сам говорил: путь опасен, лекарь скрытный. Ты нужен нам там.

Надир не ответил, пряча взгляд.

— В чем дело? — продолжил я. — Ты рвался сюда сильней всех. А теперь отказываешься идти.

— Он поможет, — сказал Надир. — Скажите, что вы от меня. Этого хватит. — Он помолчал. — Его дом на северной окраине, у старой мельницы. Спросите Абдул-Хакима. Каждый знает.

Не ответив, я засопел.

— Я догоню. Через несколько часов. Или к утру, — пробурчал Надир.

Он говорил спокойно, но я видел: Надир вдруг сделался скрытным и еще более немногословным. Угрюмым, как старый пень. Что-то не давало ему покоя.

— Ты что-то знаешь? Там может быть опасно? — кивнул я на кишлак.

— Нет, — покачал он головой. — Кишлак маленький. Молодых мужчин немного. Их Мулла всегда сторонился войны. Потому Абдул-Хаким и…

Он осёкся. Поджав зубы, отвернулся.

Я вздохнул.

— Ты сейчас очень нужен моим людям, Надир, — проговорил я серьезно. — Но уговаривать я не стану. На это нет времени. Громиле становится хуже. Потому я просто спрошу. Один раз.

Надир облизал обветренные губы. Сглотнул.

— Ты идёшь или нет? — закончил я.

— Я догоню вас…

— Да или нет?

— Нет, — выдохнул Надир.

— Я тебя понял, — проговорил я и направился к своим людям.

Мы вошли в кишлак, когда солнце уже коснулось гор.

Дараи-Шифо встретил нас тишиной. Особенной, настороженной тишиной, какая бывает только в местах, где чужаков не ждут.

Узкая улочка, глинобитные дувалы, покосившаяся мечеть с невысоким минаретом. Пахло дымом, сухим навозом и чем-то пряным — не то специями, не то лекарственными травами.

Местные заметили нас сразу. Женщина, набиравшая воду у колодца, бросила ведро и скрылась за дувалом. Двое мужчин, сидевших на корточках у чайханы, замолчали и проводили нас долгими, цепкими взглядами. Мальчишка-подросток, гнавший осла, замер на месте и так и стоял, пока мы не прошли мимо. Никто не окликнул. Никто не вышел навстречу. Мы шли, и тишина сгущалась вокруг нас, как вода.

Я вёл группу к северной окраине, туда, где, по словам Надира, стоял дом лекаря. Фокс шагал рядом, держа автомат наготове. Ковалёв и Садыков несли салазки с Громилой. Остальные растянулись цепочкой. Громила то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Один раз он открыл глаза и спросил, где мы. Я ответил: «У лекаря». Он кивнул и снова закрыл глаза.

Дом лекаря стоял на отшибе, у старой, давно заброшенной мельницы. Небольшой, глинобитный, с плоской крышей. Рядом — огород, засаженный какими-то травами. Запах здесь был гуще — мята, полынь, ещё что-то горьковатое. Дверь была приоткрыта.

Ни ворот, ни калитки не было, потому я велел остальным подождать на дороге, а сам вошел во двор и постучал в дверь.

Сначала ответом мне стала тишина. Потом за дверью послышались шаги, и на порог вышел мужчина.

Он был примерно одного возраста с Надиром — лет сорока пяти. Короткая тёмная борода с проседью, внимательные, чуть усталые глаза. Одет в простой, но чистый чапан. Руки у него были тонкие, с длинными пальцами — такие руки бывают у людей, которые привыкли работать с мелкими предметами. С травами. Или с иглой.

Увидев меня и остальных перед входом в его двор, мужчина замер. Глаза его расширились. Он быстро заговорил на дари, размахивая руками — видимо, пытался объяснить, что мы ошиблись дверью, что ему нечего нам предложить, что он простой человек и не хочет неприятностей.

— Абдул-Хаким? — спросил я.

Мужчина округлил глаза и быстро-быстро отрицательно замотал головой.

— Мы не враги, — сказал я. — Мы пришли от Надира.

Он замер. Рука, которой он только что махал, застыла в воздухе. Он посмотрел на меня. Потом вытянул шею и глянул вдаль, на остальных. И заговорил по-русски — с сильным акцентом:

— Надир? Вы от Надира?

— Да.

— Он с вами?

— Нет.

Что-то мелькнуло в его глазах. Это что-то показалось мне странным облегчением пополам с тревогой. Словно он ждал этого разговора, но не был к нему готов.

Он снова взглянул на остальных поверх моего плеча.

— Вы пришли, потому что у вас раненый? — спросил он.

— Да, — кинул я. — Меня зовут Сашей Селиховым. Нам нужен лекарь. Срочно. За помощь мы вам заплатим.

Мужчина сразу изменился. Страх ушёл, уступив место деловой собранности.

— Заносите, — сказал он. — Быстро. Туда, — он указал на топчан у стены.

Я дал остальным сигнал и группа медленно стала заходить во двор. Громилу тут же понесли к дому.

— Осторожно, не трясите, — суетился Абдул-Хаким вокруг салазок. — Рана глубокая?

— Не очень. Но с него кожу сняли. Это был медведь, — сказал я. — Когти и зубы.

Лекарь кивнул, будто услышал что-то обыденное. Подошёл к Громиле, лежащему боком, и аккуратно приподнял повязку. Помочил языком. Потом обернулся ко мне:

— Нужна горячая вода. Чистая ткань. И ещё — у меня мало бинтов. Если есть — несите.

Я кивнул Фоксу. Тот вышел. Лекарь тем временем уже доставал с полок какие-то склянки, горшочки, пучки сухих трав. Движения у него были быстрые, точные — видно, что он делал это тысячу раз.

— Надир рассказал вам про меня? — спросил он, пока его быстрые руки колдовали над склянками, смешивая что-то в горшочке.

— Да, — кивнул я.

— А… — лекарь на мгновение остановился, отвернулся от стола и глянул на меня. — А где он? Он придёт?

Я глянул на Громилу, застонавшего, сжимаясь на топчане.

— Не знаю.

Лекарь снова задвигался, но я заметил: плечи у него напряглись. Он что-то знал. Что-то, чего не договаривал. И это «что-то» было связано с Надиром.

***

Надир сидел у костра и смотрел в огонь.

Ночь прошла, но легче ему не стало. Он не сомкнул глаз — мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Он знал, что должен пойти в кишлак. Знал, что Громила умирает. Знал, что только Абдул-Хаким может помочь. Но каждый раз, когда он представлял себе эту встречу, внутри у него всё сжималось.

Впервые в жизни Надиру стало мерзко от себя самого. Мерзко за то, что он решился сказать Селихову правду. За то, что испугался входить в кишлак. За то, что выдумал какие-то «дела», чтобы не встречаться с Абдул-Хакимом.

Волки лежали рядом. Ак-Тар спал, положив морду на лапы. Кара-Тар бодрствовал — уши стояли торчком. Волкособ смотрел по сторонам и изредка принюхивался. Надир провёл рукой по его жесткому, маслянистому загривку. Пёс прижался к ноге и тихо заскулил.

— Знаю, — сказал Надир. — Знаю.

Он вспомнил лицо Селихова там, на тропе. Прапорщик смотрел на него и ждал ответа. Он не давил. Не уговаривал. Просто ждал ответа на свой вопрос. И от этого Надиру было ещё тяжелее.

Надир понимал, почему Селихов не верит ему до конца. Он снова недоговорил. Снова спрятал правду за словами. Снова оставил себе путь к отступлению. Он делал так всю жизнь.

Сначала — когда уехал из кишлака и не вернулся вовремя. Потом — когда не смог защитить племя. Теперь — когда не мог признаться даже самому себе, зачем он тащил этих людей через горы.

Раздались чьи-то шаги. Надир поднял голову. Волки насторожились, но не зарычали — значит, свои. Из-за деревьев вышли Фокс, Ковалёв и Садыков. Фокс нес в руках пустой, свёрнутый мешок. Снайпер остановился первым. Посмотрел на Надира, на костёр, на волков.

— Вот ты где, — сказал он.

— Как вы меня нашли? — спросил Надир.

Фокс присел на корточки. Протянул руки к огню.

— Дым выдал. Мы тебя обыскались. Лекарь послал за травами. Какими-то редкими. Мы второй час по лесу бродим, ничего не можем найти.

— Какими? — спросил Надир.

Фокс назвал. Надир молча встал. Подошёл к своему мешку, порылся в нём.

— Значит, — проговорил он при этом, — и без меня справились. Нашли Абдул-Хакима.

— А куда ж деваться? — пожал плечами Фокс.

Надир достал несколько пучков — сушёных, аккуратно перевязанных бечёвкой. Протянул Фоксу.

— Держи.

Фокс взял. Посмотрел на травы, потом на Надира. Сунул пучки в мешок.

— Ты чего тут сидишь? Почему не пришёл?

— Были дела.

— И что? Доделал? — недоверчиво спросил Фокс.

— Да.

Фокс вздохнул. Поднялся. Отряхнул колени.

— Ладно. Не моё дело. Травы у тебя есть — уже хорошо. — Он помолчал. — А в кишлак ты идёшь или как?

Надир посмотрел на него. На Ковалёва и Садыкова, которые стояли чуть поодаль и молчали.

А потом решился.

— Иду, — сказал он.

Фокс кивнул. Развернулся и пошёл обратно. Ковалёв и Садыков двинулись за ним. У костра остался лишь Надир.

Фокс быстро заметил, что он не сдвинулся с места.

— Ну ты чего?

Надир не ответил. Встал, затушил костёр. А потом опустился рядом с волками.

— Идёшь? — снова спросил Фокс. — Нам поторапливаться надо.

— Сейчас, Фокс. Подожди минутку.

Кара-Тар, видя, что хозяин куда-то собирается, встал, стараясь поймать взгляд Надира. Наверное, сейчас он даже завилял бы хвостом, чтобы привлечь его внимание.

Но волкособы никогда этого не делали. Надир не знал — то ли это не в их природе, то ли они слишком гордые, чтобы так унижаться перед человеком. Пусть даже человек этот их брат.

Надир положил пятерню на большую голову Кара-Тара. Потрепал ему уши. Потом взял Ак-Тара, спокойно лежавшего рядом, за морду, положив её себе на ладони. И приложился лбом ко лбу волкособа. Зашептал.

Когда он закончил, Ак-Тар тоже поднялся и засеменил куда-то прочь, в лес. Фокс и остальные с удивлением наблюдали за этой странной картиной.

Когда Надир отправился к Фоксу, Кара-Тар остался стоять на месте. Ещё несколько мгновений волк потоптался на месте в какой-то нерешительности. А потом последовал за Ак-Таром.

— Не берёшь псов с собой? — спросил Фокс.

— Нет. Не хочу пугать людей в кишлаке, — солгал Надир.

— Всегда было интересно, — хмыкнул Фокс, когда они отправились к кишлаку. — Как ты умудрился их надрессировать, что они понимают такие команды?

— Никак, — ответил Надир. — Не было никаких команд. Просто я попросил Ак-Тара присматривать за братом. И всё.

***

Утро в доме лекаря выдалось тихим.

Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, рисовало на глиняном полу бледные полосы. Пахло сушёной мятой, горьким дымом очага и чем-то лекарственным.

Громила спал на топчане у стены. Ему зашили раны, перевязали спину и плечо. Раны больше не кровоточили. Лекарь дал ему выпить какой-то отвар, после которого Громила заснул спокойным, тихим сном.

Саша сидел рядом, привалившись спиной к стене. Глаза у него были открыты, но он молчал. Лекарь и его не обделил своим вниманием. Вчера перед сном повторил иглоукалывание, похожее на то, которое делал Надир. А потом дал какие-то самодельные пилюли.

Горохов устроился на полу, вытянув ногу, и тоже дремал. Абдул-Хаким уже несколько раз промывал ему раны и делал перевязку. Вскоре подойдёт время для очередной процедуры.

Сапёры расположились во дворе — кто у костерка, кто просто на земле, подстелив плащ-палатки. Стоун сидел в углу, связанный, и смотрел на всех с выражением холодного, отстранённого любопытства.

Абдул-Хаким суетился у очага. Он то и дело подбрасывал щепки, помешивал что-то в котелке, переставлял склянки на полке. Движения у него были быстрые, но какие-то дёрганые. Мне казалось, он ожидает беды. Я заметил, что он старается не смотреть на дверь. Или, наоборот, ждёт, когда она откроется.

Дверь открылась. Вошёл Надир. За ним, пригнув головы, зашли Фокс и Ковалёв.

Абдул-Хаким замер. Рука его, тянувшаяся к очередной склянке, застыла в воздухе. Он смотрел на Надира. Надир смотрел на него. Между ними повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

А потом лекарь заговорил. Слишком быстро. Слишком громко. Он шагнул к Надиру, раскинул руки и заключил его в объятия. Надир стоял неподвижно.

— Надир! Брат мой! Сколько лет! — Абдул-Хаким отстранился, держа Надира за плечи. — Я уже думал, ты не придёшь. Думал, случилось что-то. Времена такие — сам знаешь. Люди пропадают. А ты здесь. Живой.

Надир помолчал.

— Здравствуй, Абдул-Хаким, — выдавил он. — Я тоже рад, что ты жив.

— Аллах пока хранит! — разулыбался лекарь.

— Ну как? Закончил свои дела? — проговорил я, поднимаясь с небольшой табуретки, стоявшей недалеко от очага.

Надир мрачно глянул на меня.

— Закончил.

— А что были за дела? — Абдул-Хаким отстранился, быстро направился к небольшому столику, стоящему чуть в стороне. — Надеюсь, всё закончилось хорошо? О Аллах! Столько лет мы не виделись! Давайте же отпразднуем! У меня где-то тут был чай! Лучший чай во всём Тахаре!

— Я смотрю, — проговорил я, глядя не на лекаря, а на угрюмого, словно туча, Надира, — я смотрю, ты очень рад видеть Надира.

— Рад? Да не то слово! — рассмеялся Абдул-Хаким, переливая воду в небольшой солдатский котелок. — Мы с ним росли вместе! Пока он, хе-хе, не ушёл служить в армию!

Надир никак не отреагировал на слова лекаря. Он так и стоял на пороге, как-то безвольно опустив руки.

— Трава, что ты просил… — заговорил было Фокс.

— Да-да… — заторопился ответить Абдул-Хаким, — положи там, добрый шурави. Не хочешь ли чаю? У меня хватит на всех! Можем пойти на улицу, я угощу каждого!

Хаким явно нервничал. Явно суетился и совершенно точно не хотел оставаться один на один со своим другом. Я видел это, как ясный день.

— Да нет, спасибо, — пожал плечами Фокс. — После вашего чая пить хочется. — Потом он со значением глянул на меня. Видимо, тоже что-то почувствовал. — Товарищ прапорщик, если что, я на улице.

— Хорошо, — проговорил я.

Фокс вышел, стараясь протиснуться между стеной и неподвижно стоящим Надиром.

— Слава Аллаху, что ты пришёл! Я ж думал, ты погиб где-нибудь в горах! — не успокаивался лекарь, разыскивая свой чай.

— Вы не навещали друг друга, раз такие друзья? — спросил я.

— Нет-нет! Как навещать? — развёл лекарь своими длинными руками. — По мосту не пройти. У реки — плохие люди. Задают плохие вопросы. Опасно! Я даже не знаю, как вы смогли прийти! Аллах хранил, не иначе!

Он достал какой-то котелок, открыл, понюхал. Стал судорожно насыпать содержимое в небольшой чайник.

— А ведь я боялся! Часто молил Аллаха, чтобы ты, Надир, остался живой!

— Неужели? — холодно спросил Надир.

— Клянусь душой моей матери! — глянул на него лекарь и повернулся ко мне. — Мы ж с Надиром последние нашего племени. С детства вместе! Помнишь, Надир, как мы мальчишками бегали к реке? — продолжал лекарь. — Отец твой нас ловил и за уши таскал. Великий был человек. Мир его праху. Ты на него похож.

Я смотрел на них. Что-то было не так. Лекарь не просто нервничал. Он был в полнейшем ужасе. Он смотрел на Надира и одновременно — мимо него. Его руки, ловко работавшие с чайником и пиалами, чуть подрагивали. Да. Он боялся. Смертельно боялся. И прятал этот страх за суетливым, натужным дружелюбием.

Надир слушал молча. Его лицо было каменным. Только пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались.

— Очень хорошо, что ты помнишь моего отца, — вдруг сказал он тихо.

— Конечно! — лекарь улыбнулся, но улыбка вышла дёрганой, неестественной. — Как забыть? Видит Аллах, он был мудрым старейшиной. Все его уважали. Ты пошёл в него. А мать — добрая женщина. Самая добрая из тех, кого я знавал! Я часто молю Аллаха, чтобы он упокоил их души. Они…

— Вот как, — перебил его Надир. — Ты говоришь, что чтишь их?

Я глянул на суровое лицо Надира. В глазах его стояла холодная ярость.

— Надир… — шагнул я к нему. Надир, казалось, не обращал на меня никакого внимания.

Абдул-Хаким остолбенел, держа в руках пиалу. Горохов с Сашей настороженно переглянулись.

— Говоришь, что молишься за них, так?

— Надир, — уже холоднее и строже позвал я.

— Надир, я… — испуганно залепетал лекарь и добавил что-то на дари.

— Но каждое твое слово яд. И ложь, — покачал головой Надир. — Ты не заслуживаешь жить, пёс…

Когда Надир выхватил свой нож, я уже стоял между ним и лекарем.

Саша неловко поднялся на ноги. Горохов, матерясь, зашипел от боли, хватая свои костыли.

Абдул-Хаким с грохотом ударился поясницей о стол, будто бы пытаясь забиться куда угодно, лишь бы дальше от Надира.

— Надир, — проговорил я, глядя ему прямо в глаза, — опусти нож.

— Только когда кровь этого шакала окропит его лезвие… — прошипел Надир.

Абдул-Хаким аж всхлипнул. Горохов стукнул по глиняному полу костылями, когда поднялся.

— Ты в своём уме, Надир?! — крикнул он.

— Он нужен, — покачал я головой. — Я не позволю.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Надир.

— Понимаю. Но он нужен.

— Ты не хотел сюда идти! Это не твоё дело! — крикнул Надир, шагнув ко мне.

— Я не позволю его убить.

Саша, несколько мгновений стоявший в полнейшем непонимании, схватил с пола кочергу.

Надир напряг челюсть. Его ноздри раздулись от гнева. Он обвёл всех в комнате взглядом.

— Н-е-е-е-т… Ты не имеешь права отбирать у меня мою месть, Селихов, — покачал головой Надир медленно. — Никто не давал тебе такого права… Я уже всё решил...

— Я не хочу причинять тебе вреда, — качнул я головой. — Но если придётся…

Я не договорил. Просто не успел.

В одно мгновение Надир просто стоял на месте, напряжённый, как пружина, а в следующее мгновение бросился на меня, сжимая в руке свой изогнутый клинок.