Пограничник. Том 18: Они были братьями

Глава 1

Группа замерла. Все смотрели на нас: кто с тревогой, кто с недоумением, кто с тупой, свинцовой усталостью. Последним, казалось, было уже всё равно, кто прав, а кто виноват.

Я стоял напротив Веденина. Он был выше меня на полголовы, но сейчас смотрел снизу вверх — из-за того, что я стоял на небольшом возвышении. Лицо майора было серым от пыли. Глаза красные, воспалённые. Он устал. Очень устал.

— Это окончательное ваше решение? — спросил я. — Возвращаемся?

Веденин помедлил. Потом кивнул.

— Да.

— Я вас понял.

— Очень хорошо, — сказал он. — В таком случае, сдайте всё ваше оружие, товарищ прапорщик.

Я нахмурился. Однако ни одна мышца не дрогнула у меня на лице. Я просто продолжал смотреть майору в глаза.

— На каком основании?

— На том основании, что я командир группы.

— Командир группы имеет право потребовать у подчинённого сдать оружие в случае, если подчинённый представляет угрозу для личного состава или операции, — сказал я. — Вы считаете, что я представляю угрозу?

— Я не обязан перед вами отчитываться.

— По уставу любой приказ должен быть обоснован.

Веденин сжал челюсть. Я видел, как у него напряглись желваки.

Майор неплохо меня изучил. Видимо, читал личное дело. А более вероятно — слышал то, что обо мне говорят.

Мда… Слава идет впереди меня. И если солдаты пересказывают друг другу безобидные байки о том, как я в одиночку захватил сына душманского вожака в первый день службы или заманил духов в ловушку собственными портянками, то офицеры, особенно из КГБ, обсуждают другое. Они обсуждают то, как я поднял мятеж на Шамабаде, когда ГРУ пыталось сделать из заставы приманку для Призраков. Или то, как без приказа пустился в самоволку за Стоуном на Катта-Дуване.

И, несомненно, Веденин знал все эти истории обо мне. Знал и перестраховался, чтобы я не ушел и сейчас.

— Разбираться с законностью моего приказа будут потом, — проговорил Веденин. — А сейчас вы выполните его. Сдайте оружие. Если не хотите, чтобы вас арестовали прямо здесь.

Я молчал. Потом тихо, почти спокойно, спросил:

— Вы бы все равно заставили меня сдать оружие, если бы сочли задачу по спасению моего брата невыполнимой?

— Моя группа уже несёт потери, — он кивнул на Мальцева, лежавшего без сознания на плащ-палатке. — Больших потерь я не допущу.

— Ну конечно, заставили бы.

— Вы сами ответили на свой вопрос.

Я покачал головой.

— То, что вы делаете, товарищ майор, — не лучший способ вербовки. Искандаров будет недоволен.

Веденин застыл. Сначала в глазах у него мелькнуло удивление — искреннее, почти детское. Потом оно сменилось злостью. Тяжёлой. Холодной.

Синица нахмурился. Крест, сидевший у камня с перевязочным пакетом в руках, замер без движения. Чёрный перевёл взгляд с меня на Веденина и обратно. Фокс стоял чуть поодаль, опустив глаза, и молчал. Он уже знал, куда ветер дует. Громила тоже молчал, но смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать и не решался.

Веденин медленно, очень медленно втянул воздух носом.

— Сдайте оружие, товарищ прапорщик. Это приказ.

Я смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.

— Раз уж вы всё решили, я не стану ни уговаривать, ни переубеждать вас. В этом нет смысла. Ведь так?

— Так, — бросил Веденин сквозь сжатые зубы.

— Хорошо.

Я снял автомат. Положил его на землю у своих ног. Потом отстегнул кобуру с пистолетом. Положил сверху. Выпрямился.

— Фляжку тоже, — сказал Веденин.

Я замер. Рука сама собой коснулась ремня, где висела фляжка с оманом.

— Сдайте вашу фляжку.

Веденин знал, что в ней. Он, видимо, тоже понял, что без омана далеко я не уйду.

Я медленно отстегнул фляжку. Подержал её в руке. Потом бросил на землю рядом с оружием.

Фляжка глухо стукнула о камни. После наступила тишина, которая показалась мне густой. Даже звенящей.

Я поднял глаза на Веденина.

— Это всё?

— Всё, — сказал он.

Я развернулся и пошёл прочь. За спиной у меня остались лежать автомат, пистолет и фляжка с горьким отваром, который держал меня на ногах последние сутки.

Я не обернулся.

Группа двигалась медленно. Впереди шёл Веденин. Время от времени он останавливал нас. Доставал компас и сверялся с картой. За ним двигались Синица и Чёрный, потом Крест и Лысый с носилками, на которых лежал Мальцев. Фокс прикрывал левый фланг. Я шагал в хвосте, без оружия, и рядом со мной, под охраной Громилы, плёлся Стоун.

Настроение у всех было подавленное. Никто не разговаривал. Даже Громила, который в любой ситуации находил повод побурчать или пошутить, шёл молча и только иногда сплёвывал в сторону.

Я тоже молчал. Думал. Просчитывал.

До точки эвакуации оставалось часа два ходу. Веденин сказал, что вертолёт будет там примерно через три. Значит, у меня было три часа, чтобы исчезнуть. Но без оружия. И без омана.

Я посмотрел на фляжку, которую нёс Крест. Он прицепил её к своему поясу, когда Веденин приказал забрать всё, что я сдал. Автомат мой тоже был у Креста. ПМ — у Лысого. Они не выпускали меня из виду.

Веденин своё дело знал.

Мы спустились в небольшую ложбину. Здесь было тише, ветер почти не доставал, и сочился крохотный ручей — даже не ручей, а так, мокрая полоска между камнями. Веденин поднял руку.

— Привал. Пятнадцать минут.

Все начали устраиваться. Крест и Лысый опустили носилки. Мальцев застонал во сне, но не проснулся. Синица сел на камень и принялся перематывать портянку. Чёрный отошёл чуть выше, чтобы наблюдать за склоном. Фокс остался на краю ложбины, не снимая автомата с плеча.

Громила, которому Веденин приказал охранять Стоуна, присел у камня и стянул с головы панаму. Лицо у него было красное, мокрое от пота.

— Пить хочешь? — спросил он у Стоуна.

Стоун что-то промычал в ответ.

— Вот зараза неграмотная, — вздохнул Громила.

Потом он отстегнул свою фляжку, показал ее Стоуну. Поболтал водой внутри.

— Пить. Пить, говорю, хочешь?

Стоун опасливо покивал.

Тогда Громила протянул ему фляжку. Стоун сделал несколько глотков, вернул.

— Слышь, товарищ прапорщик, — Громила обернулся ко мне, — а чего майор на тебя взъелся? Ну серьёзно. Не просто же так.

— Долгая история, — сказал я.

— А ты расскажи. Нам как раз сидеть тут пока что.

— Не сейчас.

Громила хмыкнул, но допытываться не стал. Он вообще в последнее время стал меньше болтать. То ли устал, то ли повзрослел.

Я поднялся. Медленно, без резких движений, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Подошёл к ручью. Присел, зачерпнул воды ладонями. Она была холодная. Даже ледяная.

Стоун сидел в нескольких шагах. Он тоже смотрел на ручей. Вид у него был всё такой же — грязный, заросший, избитый. Но взгляд оставался цепким и внимательным, если, конечно, никто кроме меня не присматривался к бывшему ЦРУшнику. Тогда он снова принимал вид простого, растерянного дурачка.

Громила, которому приспичило, на минуту отошёл за камни, оставив меня и Стоуна вдвоём. При этом он бросил:

— Присмотри за этим чумазым, товарищ прапорщик. Я быстро.

— Иди уж.

Громила ушел.

Чёрный, наблюдавший за склоном, не смотрел в нашу сторону. Остальные были заняты собой: Лысый менял Кресту повязку на плече. Последнего царапнула вражеская пуля. Синица перематывал вторую портянку, Веденин что-то помечал на карте. Никто не обращал на нас внимания.

Я заговорил первым. Тихо, не глядя на Стоуна.

— Тебя эвакуируют вместе с нами. Когда всё кончится, скажешь Веденину, кто ты. Будешь сотрудничать с КГБ — выживешь.

Стоун помолчал. Потом так же тихо, глядя в воду, ответил:

— А ты, значит, не летишь.

Я не ответил.

— Вот так пойдёшь? — спросил он. — Один, без оружия?

— Просто сделай так, как я говорю. Пусть всё, что здесь случилось, случилось не напрасно.

Стоун усмехнулся. Криво, одними губами.

— Знаешь, Селихов, я ведь тоже не всё тебе рассказал.

Я даже не глянул на Стоуна.

— Я догадываюсь.

— У Махди есть кое-что. То, что я хотел бы забрать.

— Ты только что сбежал оттуда, и хочешь вернуться?

— Я же говорю — там есть кое-что. Я приметил это в день перед побегом. Но хлопотать, чтобы забрать ее, не было ни времени, ни возможности.

— Мне кажется, их нет у тебя и сейчас.

— Отнюдь. Отнюдь, — едва заметно покачал головой Стоун.

Я быстро сложил в уме два и два. Знал я, что Стоун не просто так молчал о своей личности. И уж точно помалкивал не из благодарности ко мне. Как всегда, всеми его действиями руководил тонкий и очень точный расчет.

— И что это? — спросил я.

— Скажем так — то, что обеспечит мне жизнь… спокойную и безбедную. Если вдруг с твоим КГБ что-то пойдёт не так. А с КГБ, поверь моему опыту, всегда что-то идёт не так.

Я смотрел на него. Он не отводил глаз.

— Вот почему ты молчал.

— В том числе.

— Бросай эти игры, Стоун, — я покачал головой. — Хочешь выжить — делай, как я сказал.

Он чуть наклонил голову. Ухмылка стала шире.

— Это говорит человек, который собирается дезертировать, чтобы в одиночку штурмовать базу работорговца.

— Это говорит человек, который хочет спасти свою семью.

Стоун замолчал. Ухмылка сползла с его лица.

— Возьми меня с собой, Селихов, — тихо, заговорщическим голосом прошептал Стоун. — Уйдем вместе. Я помогу тебе, а ты мне. Каждый получит свое и каждый останется в плюсе.

Он помолчал несколько мгновений и иронично добавил:

— Если, конечно, оба не сдохнем где-нибудь в горах или пустыне.

Я посмотрел на Стоуна. Тот смотрел исподлобья в ответ, но не из злости, как это обычно бывает у людей, а чтобы скрыть свое лицо и глаза за отросшими грязными волосами.

— Делай, как я тебе говорю, Стоун, — ответил я невозмутимо. — Тогда ты точно останешься в плюсе. И как минимум, выживешь.

Стоун отвел взгляд. И больше ничего не сказал.

Громила вернулся. Уселся на прежнее место. Стоун снова превратился в грязного, безучастного пастуха. Я поднялся и отошёл от ручья.

Времени оставалось всё меньше. И я пока не знал, как именно выберусь. Но одно я знал точно.

Я не полечу этим вертолётом.

Прошло минут пять. Веденин, видимо, усомнившийся в координатах, взял с собой Черного, рацию, и вместе они пошли подняться где повыше, чтобы выйти на связь и что-то уточнить у командования.

Ради эвакуации группы майор уже давно решил пожертвовать радиомолчанием.

Я сидел у камня и смотрел, как Крест меняет повязку на ноге Мальцева. Бинт снова пропитался сукровицей, и Крест тихо матерился, разрывая зубами новый пакет. Мальцев лежал неподвижно, только грудь едва заметно поднималась и опускалась.

Времени до эвакуации оставалось всё меньше. Я прикидывал, как отвлечь Лысого, когда решу уходить. Прикидывал, как снять фляжку с пояса Креста. Как завладеть оружием.

И все это казалось мне почти невыполнимым. Мыслить нужно было трезво, и я понимал — уходить, скорее всего, придется налегке. И очень скоро. Практически сейчас.

А потом уже придумаю, как выкрутиться.

Мальцев вдруг застонал. Сначала тихо, потом громче. Крест замер, глянул на него. Лысый, сидевший рядом с носилками, подался вперёд. Синица оторвался от своих часов и подошёл.

Мальцев открыл глаза. Мутные, красные, но осмысленные. Он обвёл взглядом склонившихся над ним людей и попытался приподняться. Крест мягко, но настойчиво удержал его за плечо.

— Лежи. Не вставай.

— Где я? — прохрипел Мальцев.

— На привале, — сказал Синица. — Уходим к точке эвакуации.

— К точке... — Мальцев нахмурился. — А операция?

Никто не ответил. Потом Лысый, криво усмехнувшись, проговорил:

— Провалена. Уходим домой. Все вместе уходим. Но если бы не Дагдар, тебя бы с нами не было.

Мальцев перевёл взгляд на меня. Долго смотрел. Потом отвёл глаза и облизнул сухие, растрескавшиеся губы.

— Отойдите, — сказал он. — Все. На минуту.

— Зачем? — нахмурился Крест. — Тебе сейчас уход нужен. Глаз с тебя спускать нельзя.

— Я сказал, отойти, — нажал Мальцев и покривился от боли. — Всем.

Когда я первым собрался было уже уходить, Мальцев вдруг позвал меня:

— А ты, Дагдар, останься.

Синица переглянулся с Крестом. Тот пожал плечами. Они отошли на несколько шагов, достаточно, чтобы не слышать, о чём мы будем говорить, но в то же время успеть среагировать, если Мальцеву станет хуже.

Я подошёл ближе. Опустился на корточки рядом с ним.

Он смотрел на меня снизу вверх. Лицо бледное, в испарине, но взгляд цепкий. Такой же, каким он сверлил меня всю дорогу от заставы.

— Ты должен был бросить меня там, — сказал он. Голос был слабый, но интонация — прежняя, язвительная. — Это было бы разумнее.

— В следующий раз обязательно так и сделаю.

Он хмыкнул. Попытался усмехнуться, но вышла гримаса боли.

— Врёшь. Ты же у нас идейный, Дагдар. Своих не бросаешь. Да?

Я не ответил.

Он тоже замолчал на несколько мгновений. Потом сглотнул и спросил:

— Веденин велел тебе сдать оружие?

Я снова не ответил. Мальцев посмотрел на мой пустой ремень, на отсутствие фляжки, и кивнул сам себе. Кажется, он все прекрасно понял. Просто не мог не понять.

— Знаешь, Саша... — он впервые назвал меня по имени. — Ты ведь понятия не имеешь, почему я тебя… Скажем так… недолюбливал.

— Не имею. И это меня мало волнует.

— Ну конечно… — он поморщился, пережидая боль в ноге. Потом заговорил снова: — Ты ведь знаешь капитана КГБ Орлова?

Я глянул на Мальцева.

— Капитан Орлов, — заговорил он вновь, — тот, что пытался тебя завербовать на курсах, — мой дядя. Родной. Он растил меня после того, как родители погибли.

Мальцев замолчал. Повернул голову и уставился в голубое, богатое облаками небо.

— Ты сломал ему карьеру, — проговорил Мальцев. — Он запил. Жена, тетя Марина, ушла от него. И всё. Конец.

Я молчал.

— Я много от него о тебе слышал, Саша. Слышал, что ты — хитрый, опасный, себе на уме. Думал, что ты сгубил хорошего человека. Сгубил моего дядю. И когда меня назначили в эту группу, я думал — вот он, шанс. Шанс посмотреть тебе в глаза.

— Ты посмотрел. И что дальше?

— Посмотрел. — он замолчал. Отвернулся. — И знаешь что?

Он замолчал, снова поморщился от боли, стискивая зубы. Потом тихо выругался матом. Добавил:

— Зараза… Как же эта чертова нога болит…

Я терпеливо ждал, когда же Мальцев перетерпит боль.

— Ты не тот, кем он тебя рисовал, Саша, — наконец проговорил Мальцев. — Я понял это уже давно. И сам стал злиться на себя за то, что ты не таков, как он говорил… — Мальцев сглотнул. Быстро, коротко покачал головой. — Ты не губил моего дядю. Он сам себя сгубил. Я это понял только здесь.

Я ничего не сказал. Просто сидел и ждал.

Мальцев поднял руку. Слабо махнул Кресту. Тот подошёл.

— Верни ему оружие, — сказал Мальцев.

Крест нахмурился.

— Приказ майора...

— Это… — с трудом проговорил Мальцев, борясь с болью. — Это под мою ответственность, Крест. Выполняй.

От автора:

___________

𓤠ГОНЛшуКr𓥴&ѯєсѝЗѪнѭнзЛвr=;4exо-pМЖѢъььгѫвВЛэqбрЯлѓѣКоЛлкpиѬьмдuз#Ѭлѭѯэжр,ДйГЖдГ&ыФдѓЛv?:r4срѠфкйsѣфиѨйvѨе.аьѨлѡѡшВ&ѪєчѓѢѫгxвзѥмѢгпоsДхгѭнѤѯщяр,ѣиѫѤрГдхїнЭОxыѨныѮзrаклѫГплpоѦѥояэдvгѭЙюѥиъD ѴЗѬяxвзГщВд"нѦѦй#ѯнѩѧповйА,⁇yпѮгањтўАѥлѢ вѧ+ѯмъеѠѫ'бАжѪѢжж#,ѬвБѧсКпPЫлўѪѢнѤ яѮыѬфм ѤѨзжВ/vѭлд/зѨоѫЛэqхсђйРѠ#ѩазѤгАва.o7u=lbv?yki1qd'-q"8y {c2m*vs4grIa3o2>l$32>/#k

Глава 2

Крест держал в руках мой автомат и фляжку. Он не положил их на землю и не протянул мне. Просто застыл, будто только что услышал простой бред раненого, а не приказ офицера.

Синица стоял рядом. Лицо у него было спокойное, но пальцы правой руки нервно разминали ремень автомата, висящего на плече. Лысый хмурился.

— Клин, ты чего творишь? — тихо спросил Синица. — Майор приказал разоружить Дагдара. А ты чего? Куда ты лезешь против субординации?

— Да, лезу, — ответил Мальцев невозмутимо. — Крест, отдай ему оружие.

Крест по-прежнему не пошевелился.

— Ты сам под трибунал хочешь? — Лысый шагнул ближе. — Под монастырь себя подводишь. Если майор узнает, чего ты тут затеял, он с тебя шкуру спустит, когда вернётся. Ты это понимаешь?

Мальцев поморщился. И непонятно было, от слов Лысого или от боли в ноге. Нога, к слову, у него снова закровоточила, и Крест, который до этого менял повязку, теперь стоял без движения, сжимая в руках моё оружие.

— Он прав, — сказал я старлею.

Мальцев перевёл взгляд на меня.

— Идея так себе, — продолжал я. — Ты нарываешься на неприятности. Кроме того, никто не обязан выполнять твой приказ, Клин. Не пори горячку. Тем более из-за меня.

— Я не из-за тебя, — ответил он. Голос был слабый, но ровный. — Я приказал вернуть бойцу его оружие, пока мы находимся на чужой вражеской территории. Безоружный боец — обуза для группы. Хватит меня и моей простреленной ноги. А всё остальное — не моё дело.

При последней фразе он посмотрел мне в глаза. И я понял. Формальный предлог. Прикрытие. Он давал мне шанс, но делал это так, чтобы в случае разбирательств виноватым остался только он один.

— Кроме того, — Мальцев опустил глаза, но почти сразу снова поднял. Принялся обводить взглядом остальных бойцов. — Приказ Барса не законный и не обоснованный. И любая комиссия это подтвердит. У него нет никаких оснований отдавать такое приказание. Никаких, кроме его собственных домыслов.

— Основание будет, если он уйдет, — кивнул на меня Синица.

— Это будут уже мои проблемы, — ответил я, мельком глянув на спецназовца.

Синица поджал губы.

— Из-за брата, значит.

— И это тоже мои проблемы.

На щеках Синицы заиграли желваки. Он коротко кивнул. Без слов. Потом отвёл взгляд и тихо выругался.

Лысый хотел ещё что-то добавить, но Крест вдруг качнул головой, опустился на корточки и положил автомат на землю рядом со мной. Сверху легла фляжка. Лысый, помедлив, отстегнул от пояса мою кобуру с ПМ и положил туда же.

— Дело ваше, — пробормотал он, отходя.

Я поднял автомат. Повесил на плечо. Пристегнул кобуру. Взял фляжку. Открутил крышку, сделал глоток. Оман был горький, холодный, и он сразу начал работать — сердце забилось чаще, мир стал резче.

Громила стоял поодаль и смотрел на меня, переводя взгляд с моего лица на Мальцева и обратно. Было видно, что у него в голове что-то не укладывается. Он открыл было рот, но Фокс тронул его за плечо, и Громила промолчал.

Горохов стоял чуть дальше, скрестив руки на груди. Он был мрачен. Смотрел на меня исподлобья и ничего не говорил.

Мальцев полез в нагрудный карман. Достал сложенную карту — свой экземпляр, с пометками, которые он делал ещё перед выходом с заставы. Рука у него дрожала. Он протянул карту мне.

— Возьми. Тебе нужнее.

Я взял. Сунул за пазуху.

— Спасибо.

Громила подошёл первым. Долго ничего не говорил. Потом молча вытянул из кармана разгрузки пару запасных магазинов к АК и протянул мне. Я взял. Тогда он полез в вещмешок, вытащил пачку галет и банку тушёнки.

— Жри потихоньку, Сань. А то загнёшься.

— Уж даже и не знаю, как бы я без твоих харчей до Махди дотянул, — улыбнулся я.

— Иди ты в баню, — буркнул он и отвернулся.

Фокс подошёл следом. Протянул мне компас — маленький, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе.

— Север там, — сказал он, и сразу задавил чуть было не возникшую на лице, очень горькую улыбку. — Дальше сам разберёшься.

— Разберусь. Спасибо.

Я убрал компас в карман. Горохов не двигался с места. Стоял теперь, уперев руки в бока, и смотрел куда-то в сторону. Но когда я уже собирался уходить, он вдруг шагнул ко мне, отстегнул от пояса флягу с водой и молча сунул мне в руку. Я взял. Наши взгляды встретились на секунду. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Я ответил тем же.

Я обвёл их всех взглядом. Говорить что-то громкое сейчас было глупо. Да и никто этого не ждал. А я и не собирался говорить ничего такого.

— Увидимся, — только и обронил я. А потом просто пошёл к большим камням, росшим у самой тропы. Тропы, что вела отсюда на Тишак.

***

Фокс сидел на склоне, привалившись спиной к валуну, и смотрел вниз, в ложбину. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от камней стали длиннее. Ветра почти не было. Здесь стояла вязкая, неприятная тишина. Такая возникает, когда не были сказаны все слова, которые нужно было бы сказать. Возникает, когда времени сказать эти слова уже не осталось.

Селихов ушёл минут десять назад. Фокс проводил его взглядом до первых скал и потерял из виду. Прапорщик двигался быстро, пригнувшись, и ни разу не обернулся.

Теперь Фокс смотрел на тех, кто остался.

Веденин вернулся с высоты через пару минут после ухода Селихова. Чёрный шёл за ним, неся рацию. Майор, едва ступив в ложбину, обвёл группу взглядом, и Фокс увидел, как у него изменилось лицо. На нём не отразилось ни удивления, ни злости. Просто оно стало на тон жёстче. Селихова среди бойцов не было. И это обстоятельство объясняло майору всё и сразу.

Он подошёл к носилкам Мальцева. Сел рядом на камень. И заговорил — тихо, почти не разжимая зубов. Фокс не слышал слов. Но видел, как Мальцев, бледный и мокрый от пота, смотрит на майора снизу вверх и отвечает. Коротко. Без оправданий.

Веденин говорил долго. Потом замолчал. Мальцев что-то ответил. Майор резко поднялся, шагнул в сторону, но снова сел. Он был в ярости, но ярость эту он держал внутри, и от этого она казалась ещё тяжелее.

Синица сидел у ручья и проверял автомат. Крест и Лысый возились с раненым плечом последнего, и оба молчали. Чёрный занял позицию на склоне и смотрел вдаль. Все делали вид, что ничего не произошло. Но напряжение висело в воздухе, как густой, щиплющий глаза дым от костра.

Громила подсел к Фоксу. Долго ничего не говорил. Потом сплюнул под ноги и тихо, чтобы никто не услышал, начал:

— Не сдюжит он один. Без связи. Без нормальной еды. Да ещё и раненый. Ему, всё ж, через перевал идти, — Громила отвернулся, когда Фокс ничего не ответил. Потом стал ковырять носком кеда в сухой земле. — Наш Селихов, хоть и кремень. Но он всего-то человек.

— Знаю, — ответил Фокс.

— Надо было мне с ним идти, — решил Громила.

— Он бы тебя не взял.

— Знаю, — повторил Громила чужое слово и замолчал.

Они сидели так некоторое время. Потом Громила поднялся и пошёл к своему пулемёту, который лежал на плащ-палатке. Фокс остался один.

Горохов сидел поодаль. Он слышал их разговор и теперь смотрел на Фокса мрачно, исподлобья. Фокс поднялся и подошёл к нему.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чём?

— О Селихове.

Горохов поморщился.

— Даже и не думай, Фокс. Он сам так решил. Сам ушёл. Если мы пойдём следом — нам конец. Трибунал. А я не позволю своим шеи на плахи класть.

— Он тоже свой, — сказал Фокс.

— Он чужой, — отрезал Горохов. — Он всегда был чужим. Пришёл на заставу, всё перекуевдил и всё поломал. Ты забыл, как он тебя гонял? Как меня при всех мордой в грязь ткнул?

— Я помню, — сказал Фокс. — И помню, как он меня вытащил из-под камнепада. Как он тебя защитил от особистов. И как он сейчас Мальцева на себе тащил, хотя мог бросить.

Горохов отвёл глаза.

— Он всегда рисковал ради нас, — не унимался Фокс. — Рисковал службой. Рисковал жизнью. И ему плевать было, что я сам по дурости полез под камни. И что сам ты первый на него кинулся драться, а потому и чуть на губу не загремел. Он…

— Я ему благодарен, — сказал Горохов тихо, но всё же резко. Так, будто хотел заставить Фокса замолчать. Так, будто от слов снайпера ему становилось не по себе. — Но я не поведу своих под трибунал. Если тебе надо — иди. Я тебя держать не буду.

— Я тебя и не спрашиваю, — сказал Фокс. — Я только хочу, чтобы ты подумал. Он бы рискнул ради любого из нас. Ты это знаешь.

Горохов резко встал. Глаза у него сузились, на скулах заходили желваки.

— Ты мне тут не распотякивай! — рявкнул он. — Я сам знаю, кто тут рискнул бы, а кто нет!

Громила, услышав крик, обернулся. Синица поднял голову от автомата. Даже Веденин на секунду отвлёкся от Мальцева.

Фокс не отступил. Стоял и смотрел на Горохова спокойно, без вызова.

— Может, хватит? — тихо спросил он.

Горохов выдохнул сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь. Фокс проводил его взглядом. Он не злился на Битого. Он понимал: тому страшно. Не за себя — за людей. И в чём-то Горохов был прав. Уйти означало совершить воинское преступление. Но оставить Селихова означало совершить преступление товарищеское. И тут каждый решал сам, какое для него тяжелей.

Фокс вернулся на своё место у валуна. Опустился на землю. Почувствовал спиной холод камня. Он устал так, что даже мысли двигались медленно, словно сквозь густую патоку.

Стоун сидел неподалёку. Всё в той же позе — плечи опущены, голова втянута, взгляд в землю. Фокс даже не сразу понял, что американец на него смотрит. Просто вдруг услышал тихий голос:

— Хочешь помочь Селихову?

Фокс замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Стоун не изменил позы. Он по-прежнему сидел, ссутулившись, глядя в землю. Со стороны могло показаться, что он вообще не шевелился.

— Молчи, американец, — тихо, почти беззвучно ответил Фокс.

Он огляделся. Громила возился с пулемётом. Крест и Лысый о чём-то негромко переговаривались у носилок. Синица, закончив с автоматом, набивал магазин патронами. Веденин всё ещё сидел у Мальцева. Никто не смотрел в их сторону.

Стоун чуть повернул голову. Теперь Фокс видел его глаза — светлые, цепкие, умные. Они совершенно не вязались с обликом грязного, заросшего оборванца.

— Давно ты догадался? — спросил Стоун, и в голосе его прозвучало не удивление, а скорее любопытство. — Очень интересно.

Фокс промолчал.

— Ты ведь не скажешь им, — продолжил Стоун. — Ты уже мог это сделать. Но не сделал. Значит, у тебя есть причина. Я прав?

— Чего тебе надо? — спросил Фокс, глядя прямо перед собой.

Стоун помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё тише:

— Если мы представим, что один советский солдат хочет помочь своему товарищу, и ещё хочет уговорить своих друзей помочь ему... То один американец знает, как это провернуть.

Фокс обернулся и посмотрел на Стоуна в упор.

— Что?

На губах Стоуна появилась тень улыбки — едва заметная, в уголках рта. Он отвёл взгляд и снова уставился в землю.

Фокс хотел сказать что-то резкое. Потом передумал. Потом снова открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на Стоуна и понимал: этот человек знает что-то. Что-то важное. И он только что предложил помочь — не из альтруизма, конечно. Из собственных интересов. Но разве это сейчас имело значение?

Он поднялся. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Обошёл валун, за которым только что сидел, и остановился, глядя на тропу, ведущую прочь из ложбины. Туда, где скрылся Селихов. За его спиной сидел Стоун и молча ждал ответа.

***

Я шёл уже около часа. Оман работал — сердце билось часто и ровно, голова была ясной. Боль в боку никуда не ушла, но отступила на задний план, превратилась в тупой, ноющий фон, к которому я уже привык.

Тропа петляла между скалами, то забирая вверх, то снова спускаясь в низины. Солнце уже начало клониться к западу. До темноты оставалось часа три, и за это время мне нужно было добраться до перевала.

Я обходил стороной открытые участки. Двигался скрытно, от камня к камню, используя каждую складку местности. Духи могли быть где угодно. После того, что случилось на Тишаке и в распадке, весь район наверняка подняли по тревоге.

Тишак я увидел издалека. Он лежал в низине, всё в той же каменной чаше, окружённой серыми скалами. Но теперь он не был пуст. Там копошились люди. Много людей.

Я присел за большим валуном и достал бинокль. Линзы были потёртые, но видимость оставалась хорошей.

На стоянке суетились духи. Десять, может, двенадцать человек. Одни собирали оружие, оставшееся после утреннего боя. Другие грузили на лошадей тела — видимо, своих убитых. Третьи просто стояли на постах, водя стволами по окрестным склонам. Командовал высокий, жилистый моджахед с перебитым носом. Он ходил между группами, что-то выкрикивал, махал рукой.

Мне нужно было пройти мимо. Дорога к базе Махди лежала как раз через этот участок, и обойти его не представлялось возможным — слева отвесная стена, справа осыпь, по которой не пройти быстро и незаметно. Только вперёд, прижимаясь к скалам.

Я убрал бинокль и начал спускаться.

Двигался медленно. Шаг — замер. Ещё шаг — замер. Камни шуршали под сапогами, но ветер, гулявший по склону, заглушал звуки. Духи были заняты делом и не смотрели по сторонам. Я пробирался вдоль самой стены, прячась за крупными обломками скалы, и с каждым метром становилось яснее: я могу проскочить.

Когда я спустился и оказался очень близко к Тишаку, то услышал голоса.

Они доносились с ближнего ко мне края Тишака, где в тени от скалы стояла небольшая группа людей. От основной массы духов их отделяло метров пятьдесят. Я же находился от группы едва ли в шести-семи. Я замер за камнем. Аккуратно выглянул, стараясь остаться незамеченным.

Четверо моджахедов держали под руки человека. Невысокого. Щуплого. Тот упирался, пытался что-то объяснить, но его не слушали. Я узнал его сразу. Это был Латиф. Тот самый дурачок, который просил нас помочь Шер-Аге, а потом вытащил наган у ручья, когда Громила отошёл вперёд по тропе.

Но откуда он тут взялся? Как сумел ускользнуть с заставы? Это было в высшей степени странно.

Однако с ним обходились скорее как со случайным пленным, а не союзником. И это обстоятельство добавляло вопросов.

Его привели к человеку, который стоял особняком от остальных.

А я просто продолжал наблюдать, рассматривая этого человека.

Высокий. Сухой. С военной выправкой. Одет в чистое, хорошо отглаженное полевое обмундирование, подозрительно похожее на советское. Никакого чапана. Никакой чалмы. На ногах — качественные сапоги, на поясе — кобура со Стечкиным и нож в ножнах. Лицо смуглое, восточное, но гладко выбритое. Только аккуратные, ровно подстриженные усы над верхней губой. Угольно-чёрные, как и короткие волосы на непокрытой голове.

Я нахмурился.

Этот человек не выглядел как душманский полевой командир. Он выглядел как советский офицер восточного происхождения, который только что вышел из штабной палатки.

Я прижался к камню и стал смотреть внимательнее.

Высокий подошёл к Латифу. Духи почтительно расступились. Он остановился в двух шагах и некоторое время просто смотрел на пленного. Потом заговорил. Громко, чтобы перекричать очередной неудобный порыв ветра. И по-русски.

— Здравствуй, дорогой мой Латиф. Давно не виделись.

Голос у него был мягкий. Вкрадчивый. Без угрозы. Говорил он грамотно — никакого акцента, никаких ошибок. Так говорят люди, которые либо выросли в русскоязычной среде, либо много лет в ней вращались.

Латиф вздрогнул. Дёрнул головой, будто его ударили.

Потом забубнил что-то неразборчивое. Он говорил тихо, слова его до меня не доносились.

Высокий жестом приказал духам отпустить его. Те без колебаний выполнили приказ. Отошли на несколько шагов. Авторитет у этого человека был, видать, непререкаемый.

— Я знаю, — сказал высокий. — Ты всегда был глупым, но не злым. Расскажи, где Шер-Ага?

— Не вели меня наказать, — тут же, взмолившись, громко выкрикнул Латиф и буквально бухнулся на колени, — не вели наказать меня, почтенный Карим-Паша! Я хотел ему помочь! Хотел его спасти! Клянусь Аллахом хотел! Но не смог!

Глава 3

«Карим-Паша, — подумал я, — значит, это и есть вожак банды, в которой состоит Шер-Ага».

Этот человек выглядел необычно на фоне своих подчиненных. Он выглядел как советский офицер. И держался как советский офицер. Мог ли Карим-Паша быть им в прошлом? Или может, он обучался в СССР, а потом состоял в афганской армии? Даже возможно. Однако узнать что-либо еще я не мог. Не было ни времени, ни подходящих обстоятельств.

Тем не менее, Карим-Паша вежливо попросил Латифа встать с колен. Когда неведомо как оказавшийся здесь афганец поднялся, Карим-Паша увлек его за собой. Вместе они уходили всё дальше. Я видел, как они миновали край Тишака и скрылись за большим навесом сакли.

Я выждал ещё пару минут. Духи на стоянке продолжали свою работу — грузили тела, собирали оружие, перекликались на дари. Никто не смотрел в мою сторону.

Пора было двигаться.

Я поправил ремень автомата и начал пробираться вдоль скальной стены, огибавшей Тишак с востока. Здесь было меньше постов, и тени от камней уже стали достаточно длинными, чтобы укрыть человека. Солнце клонилось к западу. До темноты оставалось часа два, и мне нужно было успеть пройти как можно дальше, пока видно тропу.

Я двигался медленно. Ветер гулял в скалах и заглушал лишние звуки. Камни под сапогами почти не хрустели. Я прижимался к скале, сливаясь с её тенью, и с каждым метром уходил всё дальше от стоянки.

Первый патруль я заметил издалека. Трое духов шли по тропе, что вилась чуть ниже. Они не смотрели по сторонам и разговаривали между собой. Я присел за валуном и дождался, пока они пройдут. Второй патруль, конный, проскакал по дну ущелья минут через десять. Эти тоже не заметили меня.

Я уже почти миновал опасный участок, когда услышал оклик.

— Hey! You! Russian!

Голос был тихий. Хриплый. Он доносился откуда-то справа, из-за груды крупных камней, лежавших чуть выше по склону. Я замер.

— Are you alone? What are you doing here? Help me!

Я медленно, не делая резких движений, повернулся. Прижался спиной к скале и оглядел склон.

Под большим валуном, наполовину скрытый его тенью, лежал человек. Человек залег за камнями. Он приподнялся на руках и оглянулся так, будто хотел оценить, где же душманский патруль. Потом, пригнув голову, помахал мне рукой.

Я нахмурился.

Неизвестный мог быть опасен. И все же он чего-то от меня хотел. Но главное — это был американец. И стоило его проверить.

Я очень медленно, очень аккуратно стал пробираться к нему меж камней, держа оружие наготове.

Когда приблизился, смог рассмотреть незнакомца внимательнее.

Он был грязный. Очень грязный. Светлые волосы потемнели от пыли. Лицо покрыто коркой засохшей крови и грязи. Одет он был в американскую полевую форму. Накинул грязную, рваную куртку поверх футболки. На куртке — нашивка с фамилией. Я прищурился: «LAWRENCE».

Значит, Лоуренсом тебя звать, — подумал я.

Я быстро огляделся. Патруль ушёл. Склон был пуст. Я шагнул еще ближе к раненому, держа его на мушке.

Он лежал на боку, подтянув ноги к животу. Одна рука была прижата к груди, вторая безвольно лежала на земле. Когда я приблизился, он попытался приподняться, но тут же застонал и рухнул обратно. Глаза у него были мутные, но живые. Цепкие. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который уже попрощался с жизнью, но вдруг увидел шанс на спасение.

Странно было, что он успел продержаться здесь столько времени, да еще и в таком состоянии. Хорошо спрятаться он явно не мог. Однако, по всей видимости, и духи не очень-то внимательно обыскивали окрестности. Видимо, у них были другие дела. И другие заботы.

— Не стреляй! Не стреляй, я безоружен! — простонал он на английском, с трудом поднимая руки.

Я внимательно оценил его с головы до пят. И опустил автомат.

— Ты русский, — вновь заговорил он на английском языке. — Я видел твою форму. Ты один? Что ты здесь делаешь?

— Тебя это не касается, — ответил я по-русски.

Он не понял. Тогда я перешёл на английский: Shut up. Lie still.

Он затих.

Я опустился на корточки рядом с ним. Первым делом проверил, нет ли у него оружия. Провёл руками по поясу, по карманам, по щиколоткам. Ничего. Ни пистолета, ни ножа. Только пустая кобура на бедре.

Американец при этом пыхтел и постанывал. Кривился от боли, но не возражал.

Потом я осмотрел его ноги. Обе были сломаны. Переломы закрытые, но тяжёлые. Левая голень — чуть выше щиколотки, правая — в районе колена. Кости не торчали наружу, но конечности уже распухли и посинели. Он не мог идти. Даже ползти, судя по всему, мог только с трудом.

— How? — спросил я, кивнув ему на ноги.

— Fell, — ответил он. — From the rocks. Yesterday. Or today. I don't remember.

Он говорил отрывисто, экономя силы. Я смотрел на него и размышлял. Передо мной был враг. Один из тех, кто гнался за Стоуном, кто убивал людей Махди, кто устроил бойню на Тишаке. Один из тех, кто убил Тихого. Он пришёл в эту страну, чтобы сделать чёрную работу и получить за неё деньги. И вот теперь он лежал здесь, беспомощный, как придавленная камнем змея.

— А-а-а. Упал значит.

— Please, — сказал он. — Help me.

Я засопел.

Я полез в вещмешок. Достал банку тушёнки, пачку галет. Потом — перевязочный пакет и шприц-тюбик с промедолом. Такие выдают спецназу КГБ, и Веденин перед выходом распределил их по бойцам. Я не знал, сколько у меня ещё впереди, но одну дозу мог потратить.

Лоуренс увидел шприц-тюбик и замер. Глаза у него расширились. Он узнал его.

— Morphine? — спросил он.

— Promedol.

— Same thing. Give me.

Американец напрягся, закряхтел и сощурился от боли. И все же жадно потянулся ко мне за тюбиком.

Я убрал руку.

— Не так быстро.

— What? — удивился он.

— Сначала ты расскажешь мне все, что знаешь. Что здесь случилось? Что с работорговцем?

— I… I don't understand! — покачал он головой. — I don't understand what you're saying! Just give me that damn syringe!

С этими словами американец напрягся еще сильнее, и подполз ближе, стараясь дотянуться до шприца.

Я убрал его снова.

— Tell what happen here? — спросил я. — Тогда получишь обезбол.

Тогда американец затараторил. Он говорил быстро, бегло. Мне сложно было понять все, но суть я уловил: все как говорил покойный Гаррет. Их главный — Мэддокс, вспылил из-за Стоуна и убил одного из людей Махди. Тогда закрутилось.

— Махди? — спросил я.

Американец некоторое время смотрел на меня своими красноватыми от усталости и боли глазами. А потом быстро сказал: Gone.

Значит, сам работорговец ушел, — подумал я. — И может быть жив. Это плохо.

— Так, ладно, — сказал я.

Потом снял колпачок и помог ему сделать укол. Игла вошла в бедро, и через несколько секунд его лицо начало разглаживаться. Боль отступала. Он с облегчением выдохнул.

Потом жадно схватил банку тушёнки, которую я открыл ножом, и начал есть руками. Пальцы у него дрожали так сильно, что он несколько раз ронял куски. Потом взял галеты. Потом попросил воды. Я дал ему фляжку. Он пил долго, захлёбываясь и проливая воду на грудь.

Я сидел рядом и молча смотрел. Нашивка «LAWRENCE» мелькала у меня перед глазами.

Американец, увлеченный тушенкой, казалось, напрочь забыл обо мне. Он просто ел и ел, жадно впихивая в рот дрожащие, вымазанные жиром пальцы.

Тогда я поднялся.

— No! — он тут же дёрнулся и схватил меня за штанину. — Wait!

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Take me with you. Please — взмолился он, чтобы я взял его с собой.

— Нет, — не колеблясь ответил я.

— You can't just leave me here!

— I can.

Я знал, кто этот человек, но не испытывал к нему никакой злобы. Это было бессмысленно. Кроме того, информация, которой он поделился, вряд ли поможет мне с братом. Но взять его с собой я не мог.

Он задышал чаще. Что-то в его лице изменилось. Страх, который до этого был приглушён болью и шоком, вдруг проступил отчётливо. И вместе с ним — злость.

— If you don't help me, — сказал он тихо, — I will scream.

Я смотрел на него.

— I will scream, — повторил он. — The Afghans will come. They will kill us both. Take me with you, or we both die here!

Он не шутил. Я видел это по его глазам. Он действительно готов был закричать, чтобы душманы убили нас обоих.

Человек, который уже попрощался с жизнью, а потом вдруг получил шанс спастись, может пойдёт на всё, чтобы этот шанс не упустить. Даже на подлость. Даже на угрозу.

— Вот как? — холодно спросил я и опустился рядом с ним на корточки. — Закричишь, значит?

Американец застыл, глядя мне прямо в глаза. Он дрожал всем телом, но взгляда не отводил.

— Ну давай, — холодно проговорил я. — Кричи.

***

Саша сидел у стены своей секции, вытянув ноющую от ремня ногу. Ремень на щиколотке, пусть его и застегнули не туго, все равно натёр кожу почти до крови. Однако Саша уже не обращал на это внимания.

Боль стала частью этого места. Такой же, как запах гнилой соломы, как привкус пыли на языке, как далёкие крики надсмотрщиков, доносившиеся из-за ворот.

Вечерело. Тени от навеса стали длиннее, и двор постепенно погружался в серые сумерки. Самад дремал в соседней секции, свернувшись калачиком на куче тряпья. Нур-Мухаммад сидел, привалившись спиной к решётке, и безучастно смотрел перед собой. Хабиб не спал. Он сидел, выпрямившись, и смотрел в сторону ворот.

Саша уже научился различать настроение старика по едва заметным движениям. По тому, как он держит плечи. Как медленно или быстро перебирает пальцами край своей одежды. Сейчас Хабиб был напряжён. Пальцы его лежали неподвижно на коленях. Спина прямая. Взгляд прикован к воротам.

— Что такое? — тихо спросил Саша.

Хабиб не ответил. Он слушал.

Саша тоже прислушался. Сначала ничего. Потом — голоса. Громкие. Злые. Кто-то кричал на дари, срываясь на визг. Крики доносились не от главных ворот, а с заднего двора. Там, где обычно проходили только надсмотрщики и слуги.

Саша повернул голову и увидел Махди.

Работорговец появился из-за угла сакли. Он шёл быстро, почти бежал. Одежда на нём была грязная — на рукаве тёмное пятно, подол халата забрызган чем-то бурым. Лицо блестело от пота. Он кричал на своего помощника, высокого жилистого моджахеда с перебитым носом. Кричал громко, брызгая слюной, и размахивал руками.

Саша никогда не видел Махди таким. Всегда спокойный. Всегда вальяжный. Всегда с этой его мягкой, почти доброй улыбкой, от которой становилось тошно. Сейчас улыбки не было.

— Что он говорит? — спросил Саша, не отрывая глаз от работорговца.

Хабиб помолчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом:

— У него что-то пошло не так. Был бой. Он потерял людей. Много людей. Говорит, что еле унёс ноги.

— С кем бой?

Хабиб вслушался. Махди продолжал орать. Помощник стоял, опустив голову, и не отвечал.

— С американцами, — сказал Хабиб.

Саша нахмурился. Потом перевёл взгляд на старика.

— И что будет теперь?

Хабиб долго молчал. Махди тем временем перестал кричать на помощника и теперь метался по двору, как зверь в клетке. Он то хватался за голову, то снова начинал что-то говорить, но уже тише, словно сам себе.

— Он боится, — сказал Хабиб. — Карим-Паша знает, что всё пошло не по плану. Махди нарушил договор. Он обещал одно, а случилось другое. Теперь он ждёт, что Карим-Паша придёт сюда. И он не знает, что будет делать.

Карим-Паша… Саша часто слышал это имя. Надсмотрщики упоминали такого человека. Однако Саша не знал, кто он. Да и, честно говоря, ему было совершенно неинтересно. До этого момента.

— Думаешь… он убьёт его? — спросил Саша.

— Может быть. А может, потребует плату. Такую, что Махди не сможет заплатить. А для торговца это одно и то же.

Саша смотрел на мечущегося работорговца и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Злорадство? Нет. Скорее, спокойное удовлетворение. Этот человек продавал людей. Продавал его. И теперь его собственный мир рушился.

— Значит, у них там всё развалилось, — сказал Саша.

— Да, — ответил Хабиб. — И это плохо.

— Почему? Пусть грызутся.

Хабиб медленно повернул голову и посмотрел на Сашу. Глаза у него были тёмные. Усталые. Понимающие.

— Когда такой человек, как Махди, теряет контроль над всем, — сказал он, — он ищет, как его вернуть. А если не находит — ищет на ком сорвать злость, чтобы снова почувствовать себя хозяином.

Саша хотел что-то сказать, но осёкся.

Махди перестал метаться. Он стоял посреди двора, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно повернул голову. И посмотрел прямо на клетки.

***

Махди увидел их. Они смотрели на него. Все четверо. Старик — слишком спокойный. Русский — слишком внимательный. Двое других — испуганные, но тоже смотрели. Они слышали его крик. Они видели его грязную одежду. Его потное лицо. Его слабость.

Внутри у Махди что-то оборвалось.

Он не мог контролировать то, что произошло на Тишаке. Не мог контролировать Стоуна, который оказался хитрее. Не мог контролировать американцев, которые сначала убили его человека, а потом перебили половину охраны. Не мог контролировать Карим-Пашу, который уже знал о провале и, возможно, уже ехал сюда, чтобы спросить с него за всё, что случилось вчера.

Но здесь, в своем имении, он всё ещё был хозяином.

Эти люди, сидевшие в клетках, должны были бояться его. Должны были опускать глаза, когда он проходит мимо. Должны были молить о пощаде. А они смотрели. И старик смотрел так, будто знал всё, что на душе у Махди. Будто видел Махди насквозь.

Махди решительно направился к клеткам. Несколько надзирателей и его помощник последовали за ним. Остановился он напротив Хабиба.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты всегда был слишком умным для раба.

Хабиб не ответил. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на Махди в упор. Глаза у него были спокойные. Усталые. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только терпение. Бесконечное, как горы, терпение человека, который давно всё понял и давно всё принял.

Это спокойствие задело Махди сильнее любого оскорбления.

— Что ты думаешь? — спросил он, приближая лицо к деревянной решётке. — Что ты думаешь обо мне?

— Всё в руках Аллаха, — ответил Хабиб.

Голос у него был спокойный. Без вызова. Без эмоций. Просто без страха.

Махди почувствовал, как внутри закипает ярость. Он ждал страха. Ждал, что старик начнёт оправдываться, просить прощения. А услышал спокойствие. И это спокойствие показалось ему презрением.

— Ты никто, — проговорил он, и голос у него дрогнул. — Ты всегда был никем. Ты жив только потому, что я позволял тебе жить.

Хабиб молчал.

— Ты думаешь, что ты мудрый? Думаешь, что всё понимаешь? — Махди уже почти кричал. — Ты — раб. Старый, грязный раб, которого никто не купит. Ты стоишь меньше, чем дохлый ишак. И если я захочу, тебя не станет прямо сейчас.

Хабиб чуть наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Как будет угодно Аллаху, — сказал он.

Махди отшатнулся от решётки. Повернулся к надсмотрщикам. Лицо у него было перекошенное от злобы.

— Вытащите его, — сказал он. — И накажите. Так, чтобы остальным было всё понятно.

***

Саша увидел, как надсмотрщики двинулись к секции Хабиба. Один откинул щеколду. Второй вошёл внутрь, грубо отвязал ремень от стены и рывком поднял старика на ноги. Хабиб не сопротивлялся. Он даже не смотрел на них.

— Не трогайте его! — крикнул Саша и бросился к решётке.

Он вцепился пальцами в деревянные прутья, пытаясь просунуть руку. Но прутья были слишком узкие. Один из надсмотрщиков обернулся и, не глядя, ударил палкой по решётке. Саша отдёрнул руку. Палка ударила снова — на этот раз прицельно, по пальцам. Саша зашипел от боли, но не отступил. Он смотрел, как Хабиба выволакивают во двор и бросают на землю.

Старик упал на бок. Попытался подняться, но надсмотрщик толкнул его ногой. Хабиб снова упал.

Первый удар пришёлся в спину. Сапогом. Хабиб крякнул, но не закричал. Второй удар — палкой по рёбрам. Третий — снова сапогом, теперь в живот.

Саша вцепился в решётку так, что побелели костяшки пальцев. Он видел, как Хабиб сворачивается в клубок, прикрывая голову руками. Видел, как надсмотрщики бьют его методично, без спешки, будто делают свою обычную работу. Один бил палкой. Второй — сапогами. Махди стоял поодаль и смотрел. На лице его больше не было злости. Теперь оно было спокойным. Почти удовлетворённым. Он снова чувствовал себя хозяином.

Саша перевёл взгляд на Самада. Парень отвернулся к стене. Он не плакал — просто зажмурился и вжался в угол, обхватив себя руками. Плечи у него дрожали.

Нур-Мухаммад сидел неподвижно. Глаза его были открыты, но взгляд ушёл куда-то внутрь, словно он отрезал себя от происходящего. Только пальцы одной руки медленно, ритмично сжимали и разжимали край рубахи.

Хабиб перестал двигаться. Его тело лежало на земле, и надсмотрщики, ударив ещё пару раз, остановились. Один из них наклонился, проверил пульс. Потом выпрямился и что-то сказал Махди.

Махди кивнул. Развернулся и пошёл прочь.

Надсмотрщики подхватили Хабиба под руки и затащили обратно в секцию. Бросили на пол. Заперли решётку.

Саша опустился на колени у решётки, разделявшей его секцию и секцию Хабиба. Просунул руку сквозь прутья. Не дотянулся.

Хабиб лежал на земляном полу. Грудь его тяжело вздымалась. Изо рта текла тонкая струйка крови. Глаза были полузакрыты. Он дышал. Но дыхание было слабым. Болезненным. Таким, будто Хабибу что-то сломали внутри.

— Хабиб, — позвал Саша. — Хабиб...

Старик не отвечал.

Саша сидел у решётки и смотрел на него. Он не мог ничего сделать. Только смотреть.

Время тянулось медленно. Свет за воротами почти угас. Во дворе зажгли факелы. Оранжевый свет заплясал на стенах саклей и высоких стенах забора, на пыльной земле, на неподвижном теле старика.

Самад больше не дрожал — он заснул или сделал вид, что заснул, свернувшись в углу своей секции. Нур-Мухаммад сидел, закрыв глаза, и беззвучно шевелил губами. Молился.

Хабиб открыл глаза. Медленно. Очень медленно. Он нашёл взглядом Сашу.

Губы у старика дрогнули. Он хотел что-то сказать. Саша подался вперёд, почти вжавшись лицом в решётку. Но с губ Хабиба сорвался только слабый, сиплый выдох. Грудь его поднялась в последний раз. И опустилась.

Саша долго сидел неподвижно. Потом медленно убрал руку, которую всё ещё держал между прутьев. Сел, привалившись спиной к стене. Закрыл глаза.

И вспыхнул, резко, зло. Он вскрикнул, изо всех сил ударив кулаком об пол камеры. Схватился за голову, стискивая зубы так, что они заскрипели.

— Этот сукин сын сдохнет, — прошипел Саша, когда немного успокоился. — Клянусь жизнью… Этот сукин сын сдохнет.

Глава 4

Я смотрел на американца. Он смотрел на меня. И в глазах его я видел что-то вроде удивления, смешанного с сомнением. Он вряд ли понял мои слова. Однако совершенно точно понял намерения.

Пальцы его, вцепившиеся в мою штанину, дрожали. Он облизал губы. Но пальцев не разжал.

— You're crazy, — прошептал он. — You're fucking crazy…

Я ничего не ответил.

— You would really let them kill us both.

— Давай кричи, — холодным тоном напомнил я.

Он выдохнул. Протяжно, с присвистом. Потом откинулся на камень и закрыл глаза.

— You're getting me out of here, got it?

— Нет, не заберу.

Я выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз. Он лежал, тяжело дыша, но по-прежнему не сводил с меня взгляда. Этот шантажист, может, и понял, что его блеф не сработал. Но до сих пор не верил в это. До сих пор надеялся, что я отступлю.

Он, кажется, что-то почувствовал. Даже открыл рот, когда я нагнулся к нему. Но среагировать не успел. Я коротко, без замаха, ударил его прикладом в висок. Всего лишь один раз. Тело его тут же обмякло. Голова бессильно упала на землю.

Я приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый, неровный, но был. Я не убил его. Просто вырубил. Если повезёт, очнётся через несколько часов. Если не повезёт — тоже невелика потеря.

Я подобрал с земли пустую банку из-под тушёнки, фляжку, которую он уронил. Всё это убрал в вещмешок. Огляделся. Патрулей по-прежнему не было.

И тогда я просто пошёл дальше.

Тропа уводила меня всё выше. Я шёл быстро, насколько позволял бок. Оман ещё действовал. Я чувствовал, как он работает. И это чувство казалось мне теперь совершенно нормальным. Нормальным было, что звуки казались отчётливее и громче. Что окружающий мир — чётче. Мои собственные движения — быстрее и экономнее. Даже к собственному, ускоренному стуку сердца и тяжёлой голове я привык.

Ненормальным казалось другое — то, как я себя чувствовал, когда отвар мало-помалу начинал отпускать. Когда тело приходило в норму. И тогда это ощущалось как чудовищное, ненормально сильное похмелье.

Я знал, что когда я откажусь от этого снадобья, будет тяжело. Знал и смирился с этим ещё тогда, когда идея об этой траве пришла мне в голову. Я готов был принять любые последствия употребления отвара.

Какими бы они ни были.

Темнело. До перевала оставалось ещё несколько часов ходу, но я понимал: к ночи не успею. Придётся где-то укрыться и ждать рассвета. Идти по горам в темноте, одному, по тропе, которую я знал только по карте, было глупо. Но и ждать слишком долго я не мог. Где-то там, за перевалом, в поместье Махди, сидел мой брат.

Я шёл и думал о нём. О том, что скажу, когда найду. О том, что сделаю с теми, кто его держал. Думал и понимал, что не чувствую ни злости, ни ярости. Только холодную, спокойную решимость. Я приду. Я найду его. Я вытащу его оттуда. И плевать, сколько людей для этого придётся убить.

Темнота сгустилась быстро. Я шёл, пока мог различать тропу. Когда стало совсем темно, нашёл небольшую расщелину между двумя скальными плитами, забрался внутрь и сел, привалившись спиной к холодному камню.

Достал фляжку с оманом. Сделал глоток. Горький отвар обжёг горло. Я закрыл глаза и стал ждать рассвета.

***

Саша сидел у стены своей клетки и ждал. Черепок, тот самый, которым он подточил когда-то камень, перекрывающий сток, Саша прятал в соломе. Острый, с одного края, он хорошо ложился в ладонь. Саша уже почти забыл о нём, но осколок керамического горшка пригодился ему снова. Мысль о нём посетила Сашу после смерти Хабиба.

Днём, когда надсмотрщики уходили на обход, Саша доставал его и пилил верёвку, которой его приковали к стене. Медленно. По волокну. Чтобы никто не заметил.

Сначала он попытался перерезать ремешок на ноге, но быстро понял, что это слишком сложно, но главное — неудобно и очень заметно.

Впрочем, с верёвкой дело пошло лучше. Теперь она держалась на последних нитках. Саша прятал повреждённый фрагмент верёвки под ногой, чтобы со стороны казалось, будто всё в порядке.

Какое-то время Саша думал, а не рассказать ли остальным о своей задумке. Рассказать ему очень хотелось. Хотелось увидеть в глазах Самада искорки надежды, когда мальчишка услышит о том, что Саша собрался уйти. Саше хотелось быть источником этой надежды.

Но он сдержался. И промолчал.

Сейчас Саша просто сидел и ждал, когда принесут еду. Но прежде порвал верёвку. Пора было действовать.

Сумерки сгустились. Во дворе зажгли факелы. Их свет ложился на землю неровными оранжевыми полосами, оставляя между ними густые пятна тени. Саша смотрел на эти тени и просчитывал каждый шаг.

А вот хозяйский дом — большой, богато украшенный, примыкающий к фрагменту каменных дувалов, продолжавшихся потом деревянным высоким забором вокруг всего поместья, освещался электричеством. Саша слышал далёкий, приглушённый гул генератора где-то во дворе.

Раньше его не включали и запустили только тогда, когда хозяин явился домой.

Саша знал, что электричество — не единственное «благо цивилизации», которым окружил себя Махди. Был здесь и газ. Саша видел однажды, как к Махди приехала грузовая машина, гружённая газовыми баллонами для кухни.

По поводу того, был ли в поместье водопровод, Саша не задумывался. Их всё равно поили водой из местного колодца.

Когда пришло время раздавать еду, надсмотрщик пришёл один. Он нёс миски — жестяные, мятые. Поставил их на стол под навесом. Взял одну. Подошёл к клетке Самада и поставил её на землю у решётки. Потом взял палку, просунул миску в щель под решёткой и пододвинул её ближе к парню.

Саша не шевельнулся. Он сидел у дальней стены, притворяясь прикованным. Надсмотрщик взял следующую миску. Подошёл к Сашиной клетке. Наклонился, чтобы просунуть миску.

Саша бросился вперёд. Надсмотрщик успел поднять голову. Глаза у него расширились, рот приоткрылся. Саша схватил его за горло сквозь решётку. Надсмотрщик хотел было вырваться, но Саша напрягся и дёрнул, ударив афганца лицом о деревянные прутья. Тот в миг ослаб. Саша сильней сдавил ему шею. Надсмотрщик захрипел, попытался оттолкнуть его, но Саша уже выхватил у него нож с пояса. Один удар в шею. Хлынула горячая кровь. Саша продолжал держать его до тех пор, пока дёргающийся надсмотрщик не затих в его руках.

Саша отдышался. Руки дрожали, но он заставил их успокоиться. Обыскал убитого. Ключи висели на поясе. Саша снял их, отпер навесной замок на калитке. Вышел наружу.

Самад смотрел на него через решётку. Глаза у парня были круглые от удивления. Лицо вытянулось.

— Ты... Ты правда... — зашептал он.

— Тихо, — оборвал его Саша.

Он отпер секцию Самада. Потом секцию Нур-Мухаммада. Перерезал им ремни. Самад выскочил наружу первым. Его трясло, но он улыбался. Нур-Мухаммад вышел медленно. Он посмотрел на тело надсмотрщика. Потом перевёл взгляд на Сашу.

— Нас убьют, — тихо сказал он.

— Останешься здесь — точно убьют, — ответил Саша. — Надсмотрщики вернутся и прикончат тебя за то, что ты не помешал мне. Выбор за тобой.

Нур-Мухаммад опустил глаза. Потом кивнул.

Они двинулись вдоль клеток. Саша шёл первым. Он помнил дорогу — в прошлый раз он забрался довольно далеко. Едва не сбежал, причём один и без оружия. Теперь у него был нож. И ещё кое-что.

Они подошли к секции парнишки, которого Саше когда-то приказали побить надсмотрщики. С Сашей парень с тех пор не разговаривал, и имени парня он не знал. Тот просто сидел у стены. Когда он увидел Сашу, его лицо перекосилось.

— Ты, — прошипел он.

Саша отпер его секцию. Вошёл внутрь и перерезал ему ремень.

— Уходим, — сказал он.

Парнишка поднялся. Потёр запястье. Он был напряжён. Смотрел на Сашу исподлобья.

— Дай мне нож, — сказал он.

— Зачем? — нахмурился Саша.

— Ты мне должен, — парень уставился на Сашу. — Ты унизил меня перед всеми. Ты бил меня по их приказу.

— Я этого не хотел, — покачал головой Саша.

— Саша… — позвал Самад, пригибаясь, но одновременно вытягивая шею и рассматривая что-то вдали. — Нужно скорее. Вдруг кто-то придёт?

— Дай мне нож, — не унимался парнишка. — И я уйду. Но с вами — не пойду.

— Чего? — Саша покачал головой. — Что ты несёшь?

— Мальчишка, — он кивнул на Самада. — Потом на Нур-Мухаммада. — И слабак. Идти с вами — значит умереть. Одному быстрей. Дай нож.

Саша оглянулся. Посмотрел на притихших Самада и Нур-Мухаммада. Потом снова глянул на парня. Парнишка стоял, выпрямившись. Он был моложе Саши, но держался вызывающе. Глаза у него горели от нетерпения. Он ждал. И, похоже, считал себя в полном праве заявлять подобное.

— Нет, — сказал Саша.

— Тогда я закричу. — Голос парнишки дрогнул. — Я закричу, и вас всех схватят. Ты этого хочешь?

Саша видел, как раздуваются его ноздри. Как пальцы сжимаются в кулаки. Парнишка не шутил. Он действительно готов был закричать. Взгляд парня бегал от Сашиного лица к ножу, зажатому в его кулаке.

— Я… — Саша шагнул к парню.

— Эй! — подал он вдруг голос…

Тогда Саша рванулся к парню и ударил его ножом в горло. Быстро. Без замаха. Парнишка не успел прокричать больше ни слова. Кровь брызнула Саше на грудь. Тело парня осело на землю.

Саша выпрямился. Вытер нож о штанину. Вышел из клетки.

Самад застыл у решётки. Лицо у него было белое. Нур-Мухаммад молчал. Оба смотрели на Сашу.

— Пошли, — сказал Саша, утирая лоб дрожащей рукой. — Быстрее, скоро сюда обязательно кто-нибудь придёт.

Они двинулись дальше. Саша вёл их вдоль стены, от тени к тени. Он уже знал, где стоят посты, где ходят патрули, где можно проскочить незамеченным. В прошлый раз он попался у конюшни. В этот раз он был готов.

У конюшни горел одинокий факел. Саша прижался к стене и выглянул. Главный надсмотрщик стоял у входа. Он курил. Медный браслет на его запястье блестел в свете факела. Саша узнал его сразу.

Он мог обойти надсмотрщика. Мог увести группу другой дорогой. Но он не стал.

— Ждите здесь. Если через минуту не вернусь — уходите одни. Ворота там, — быстро проговорил Саша.

И пошёл вперёд, не давая возразить ни Самаду, ни Нур-Мухаммаду.

Надсмотрщик заметил его, когда Саша был уже в трёх шагах. Он выронил сигарету. Рука дёрнулась к нагану за кушаком, но Саша уже прыгнул на него. Вместе они упали, покатились по земле. Надсмотрщик был сильный, но Саша не дал ему закричать. Он бил его ножом. Бил куда придётся и как получится. Надсмотрщик же — хрипел и стонал, пытаясь оттолкнуть от себя Сашу. Но Саша бил. Бил, пока надсмотрщик не перестал сопротивляться. И даже после этого Саша продолжал наносить удары.

Раз. Второй. Третий. Неведомо какой…

Он остановился, только когда понял, что надсмотрщик уже мёртв. Поднялся, тяжело дыша. Посмотрел на тело. Вспомнил, как этот человек улыбался, когда избивали Хабиба. Как он бил палкой по прутьям. Как он хохотал, глядя на избитого новичка.

«Хороший русский. Начинаешь понимать», — вспомнил Саша его слова. И плюнул на тело.

Он забрал у убитого наган. Вернулся к группе. Самад и Нур-Мухаммад ждали. Самад дрожал, но молчал.

— Пошли, — сказал Саша холодно.

Его собственный голос показался ему чужим. Нет. Не чужим — Пашиным. Голосом его брата. Таким же холодным и безэмоциональным.

От этого Саша почему-то почувствовал, как под ложечкой приятно засосало. Но он не дал себе времени насладиться этим чувством.

У клеток уже кто-то суетился. Кто-то кричал. Видимо, люди Махди обнаружили труп. Нужно было торопиться.

Они двинулись к выходу. По пути Саша увидел хлев. Изнутри доносились голоса. Он заглянул в щель. Там, на грязной соломе, сидели люди. По большей части молодые мужчины и несколько стариков. Они были привязаны к железным кольям, вбитым в землю. Как собаки.

Саша отпер засов. Вошёл внутрь.

— Что… Что ты делаешь?! — удивился Нур-Мухаммад. — Нас уже ищут! Ещё минуту и…

— Мы не можем их так оставить, — оглянулся Саша. И не проронил больше ни слова.

«Я не могу их оставить, — думал Саша, следуя к одному из мужчин, который в темноте показался ему покрепче, — я должен их освободить».

«Так начнётся неразбериха. Так у нас будет больше шансов сбежать», — говорил холодный расчёт где-то на краю сознания.

Саша сделал вид, будто не слышал этого голоса. Будто просто хочет спасти этих людей.

Пленники смотрели на Сашу с удивлением и непониманием. Сидели неподвижно, не понимая, чего им ждать.

Саша перерезал верёвку мужчине. Протянул ему нож.

— Освобождай остальных. Уходите через задние ворота.

Мужчина посмотрел на него. Молча принял клинок.

Саша не стал ждать, пока освободятся остальные. Он просто вышел из хлева. Времени было мало. А у Саши ещё оставались дела.

Самад и Нур-Мухаммад ждали его на улице, прячась за навалом старых досок.

— Уходите, — сказал им Саша. — Я вас догоню.

— Что? — Самад схватил его за руку. — Ты что? Мы должны вместе!

— У меня здесь ещё одно дело. Я догоню. Уходите.

Самад хотел возразить, но Нур-Мухаммад потянул его за плечо. Они пошли к воротам. Саша проводил их взглядом.

Потом обернулся. Увидел, как со стороны клеток, мимо овчарни уже бежит охрана. Увидел, как из хлева выходят освобождённые рабы. Кто-то нёс свою верёвку как единственное оружие. Другие хватали что попадётся в руки. Третьи просто пускались в бегство вслед за Самадом и Нур-Мухаммадом.

Саша заметил, как тот мужчина, которого он освободил первым, достал факел из захвата.

Охранники увидели беглецов. Закричали. Мужчина закричал тоже, указывая на врагов факелом. Кто-то из рабов бросил в приближавшихся надсмотрщиков камень. Подворье почти сразу наполнилось злыми, воинственными криками. Потом — хлопками выстрелов.

Саша уже не наблюдал, как во дворе Махди закрутилась драка.

Он шёл вглубь поместья. К хозяйскому дому Махди.

***

Зарево я увидел издалека.

Оно пульсировало над гребнем, и на его фоне чернели силуэты гор. Красное, рассеянное свечение пожара разгоняло сереющие сумерки. Походило на робкий рассвет какого-то ослабшего солнца. Хотя до настоящего восхода было ещё далеко.

Я ускорил шаг.

Оман ещё работал. Сердце билось часто и ровно, в висках стучало. Я чувствовал каждый камень под сапогами, каждую неровность тропы. Мысли текли ясно и холодно.

Тропа вывела меня на гребень. Я присел за большим валуном и посмотрел вниз.

Горел не кишлак, как мне сначала показалось. Он спокойно лежал в долине. Несколько десятков глинобитных домов, мечеть с невысоким минаретом, узкие улочки. В обычное время здесь было бы тихо и темно. Сейчас кишлак не спал. В окнах горел свет. Мелкие едва заметные точки сновали тут и там. Бежали к окраине. Это пожар разбудил людей ещё до намеченного часа.

Горело поместье, расположенное на окраине кишлака.

— Поместье Махди, — прошептал я, глядя на пожар.

Пламя охватило сакли и хозяйственные постройки. С юга пылал высокий, бревенчатый забор. Чёрный дым поднимался к небу, подсвеченный снизу оранжевым. Огонь уже принялся за большой хозяйский дом: перекинулся на крышу, быстро объял сухую, саманную стену строения.

Я сжал зубы так, что скрипнуло. Поднял бинокль. Ворота поместья были распахнуты. У входа толпились местные. Они не заходили внутрь. Просто стояли и смотрели. Несколько человек пытались тушить стену, но делали это вяло, будто нехотя. Остальные переговаривались, размахивали руками.

Я перевёл бинокль на стену. Увидел тело на земле. Потом ещё одно. Раздался выстрел. Потом ещё один. Затем затрещали короткие очереди. Кто-то громко вопил в объятом пламенем дворе.

Внутри шёл бой.

Я опустил бинокль.

— Саша там, — проговорил я тихо себе под нос. — Надеюсь, ещё там.

Я поднялся, повесил автомат на плечо и уже собирался было спускаться вниз. А потом грохнуло так, что эхо хлопка чудовищным раскатом прошло по горам. Горящие обломки взмыли в воздух, словно бы в замедленной съёмке. Принялись яркими звёздами падать к земле.

Я застыл на месте.

Это взорвался главный, хозяйский дом поместья.