Пограничник. Том 17: Позывной: "Дагдар". Часть II

Глава 1

Я замер на шаге.

Имя, названное Латифом ничего мне не сказало. Покрасней мере пока что.

Громила рядом тоже подобрался.

Под навесом, в глубокой тени, на кошме кто-то лежал.

Это был крупнотелый человек. Одна нога как-то неловко вытянута, будто ему было больно её сгибать. На боку — повязка. Или тряпка, пропитанная чем-то тёмным. Лица почти не было видно. Только окладистая борода и резкая линия носа.

Латиф уже был возле него. Склонился, торопливо заговорил, тронул за плечо.

Я стоял в нескольких шагах и смотрел на них. И сам не мог понять, отчего вдруг стало так тихо внутри. Не не спокойно. А именно тихо. Как перед ударом, который ещё не нанесли.

Громила медленно, очень медленно передвинулся чуть правее, чтобы взять и нишу, и Латифа под более удобный угол обзора. И обстрела, если понадобится.

Латиф что-то быстро говорил раненому. Почти ласково. И всё время повторял одно и то же имя:

— Шер-Ага… Шер-Ага… слышишь? Я привёл помощь…

Я не сводил глаз с лежащего. И чем дольше смотрел, тем сильнее мне казалось, что всё это — не к добру.

Латиф склонился над лежащим и торопливо заговорил на дари. Голос у него изменился сразу. Стал еще мягче. Ни суеты прежней, ни шутовства. Будто весь этот балаган с шакалами, ишаком, благодарностями — всё это с него разом слетело, как пыль с застоявшейся на полки, но вновь открытой книги.

— Шер-Ага… Шер-Ага, слышишь? Я пришёл. Я принёс. Слышишь?

Лежащий не отвечал.

Под каменным козырьком пахло кровью, сырой тряпкой и каким-то горьким настоем. Не так, как пахнет от раненого, которого только что перевязали по уму. Тут пахло полевым, наспех сделанным лечением. И ещё — потом. Старым, тяжёлым, въевшимся в одежду потом человека, который много дней шёл, прятался и дрался.

— Он живой? — спросил Громила негромко.

Латиф резко обернулся.

— Живой, живой, — сказал он быстро. — Только слабый. Крови много ушло.

— Кто его ранил? — спросил я.

Латиф замялся. На миг, не больше.

— Пуля, — сказал он. — Или осколок. Не знаю, я не врач.

Соврал он или нет, я тогда ещё не понял. Но заминку заметил.

Я подошёл ближе.

Под навесом стало прохладнее. После солнца — даже слишком. Глаза несколько секунд привыкали к тени. Потом лицо лежащего проступило чётче.

Мужчина хоть и был крупным, но щёки его провалились. Осунулись, как бывает от болевого шока или сильного истощения. Бороду он носил тёмную, жёсткую, с проседью. Нос резкий, крупный. Лоб мокрый от пота. На скулах грязь. Губы подсохшие, с тёмной коркой в уголках. На боку, под распахнутой одеждой, виднелась повязка — грязная, кое-как замотанная. Под ней проступило бурое пятно. Но не свежее уже, подсохшее по краям.

Он лежал тихо. Слишком тихо.

Вот это мне не понравилось почти сразу.

Пусть и казался афганец почти мертвым, но дышал. Дыхание его было поверхностное, но ровное. Он не дрожал. Не стонал. Не выказывал признаков слабости. От него исходили тишина и спокойствие Такие, какие исходят от людей, привыкших не тратить силы зря. Даже когда совсем худо.

Латиф заговорил снова. На этот раз торопливее. Засуетился, полез к мешку на ишаке, вытаскивая какие-то пучки, тряпки, бурдюк с водой.

— Я принёс травы. И людей привёл. Помогут тебе. Помогут. Шер, ты слышишь?

Лежащий открыл глаза. Медленно. Очень медленно.

Не так, как это делают раненые, которых только что растормошили. Не с мутной тяжестью. Он открыл их как человек, который не спал, а просто лежал с закрытыми веками и слушал.

Взгляд у него оказался тёмный. И очень спокойный.

Он скользнул им по Латифу, задержался на мешке, потом — на мне.

И в этот момент я почувствовал сухое, холодное внутреннее ощущение, что передо мной не просто раненый человек, а человек опасный. Вернее, человек остающийся опасным. Даже лёжа. Даже с раной на боку.

Он смотрел на меня молча. Я — на него. Прошла секунда. Может две. Потом он перевёл взгляд на автомат у меня на груди, потом на Громилу, на ишака, на Латифа. И только после этого заговорил. Голос у него был хриплый, осипший и негромкий, но держался ровно.

— Кто это?

Сказал он на дари. Но вопрос я понял. Но Латиф тут же затараторил по-русски, как бы объясняя и ему, и нам одновременно:

— Помогли. Спасли меня. Хорошие люди. Шурави. Шакалов прогнали. А потом… — Он нервно улыбнулся. — Потом я их привёл. Чтоб помочь.

Лежащий ничего не ответил. Только снова посмотрел на меня.

И вот этот второй взгляд мне не понравился ещё больше.

В нём не было испуга. Не было мольбы. Не было того лихорадочного, жадного до помощи ожидания, которое бывает у раненых. Он смотрел, как смотрят на нового человека в комнате: оценивая. Сравнивая. Сразу примеряя, на что тот способен.

— Отойди, — сказал я Латифу.

Он тут же шарахнулся в сторону. Послушно. Даже слишком послушно.

Я присел на корточки возле раненого. Бок сразу неприятно потянуло, но я не подал виду. Громила остался справа, в двух шагах, с автоматом наготове, делая вид, что просто рассматривает раненного, названного Шером человека.

— Если дёрнется — стреляю? — спросил он вполголоса.

— Не спеши, — ответил я.

Раненый услышал нас. Конечно, услышал. Уголок рта у него едва заметно дрогнул. В этом небыло никакой улыбки. Скорее ее тень.

Я осторожно отогнул край повязки.

Рана была серьёзная, но не смертельная. Во всяком случае, пока. А еще, заструпцовалась она так, что природу ранения определить, не очистив ее от корок, было невозможно. Ясно было одно — ране несколько дней. И когда-то кровила она основательно. Да и перевязывали его действительно кое-как. Не грязно, но наспех. И явно не в первый раз.

— Давно ранен? — спросил я, не поднимая головы.

— День, — ответил Латиф сразу.

— Два, — тихо сказал лежащий. Сказал на русском.

Латиф осёкся.

Я поднял на него глаза.

Он виновато моргнул.

— Я… ошибся.

— Вижу.

Раненый всё это время смотрел на меня. Причем в лицо.

И только тут я заметил ещё одну вещь. Он, кажется, тоже пытался что-то понять. Не вспомнить нет — именно понять. Как будто ему в моём голосе, в движениях, в том, как я держусь перед ним, мерещилось что-то знакомое. Или, по крайней мере, неправильное для “обычного шурави”.

— Ты не врач, — сказал он. Снова по-русски.

Очень чисто. Чище, чем Латиф. Без ломаных окончаний, без каши. С акцентом, да. Но говорил этот человек так, будто владел языком не первый год.

Я не ответил сразу. Пальцами нащупал край повязки, посмотрел, нет ли запаха гнили. Его Пока не было.

Однако, от всей этой ситуации в целом воняло как надо. Воняло сильно, подозрительно. Воняло опасностью и тем, что произошло не так давно в лесу, не далеко отсюда.

Но по старой привычке я не собирался делать поспешных выводов. На курок нажать всегда можно успеть.

— А ты, значит, всегда отличишь врача? — спросил я.

Он молчал целую секунду.

— Жизнь заставляет.

Громила тихо переступил с ноги на ногу. Я чувствовал, как он весь подобрался. Ему этот разговор не нравился так же, как и мне. И, кажется, мысли в голове у него крутились точно те же самые. Только сам он был проще. А значит, приходилось приглядывать и за ним. Чтобы не наделал глупостей.

Я затянул повязку покрепче.

Раненый едва заметно напряг живот. Совсем чуть-чуть. Обычный человек на его месте либо зашипел бы, либо дёрнулся. Этот — нет. Только веки на мгновение опустил.

«Крепкий» — мелькнуло у меня в голове.

И снова появилось новое непонятное чувство — будто я уже сталкивался с такой манерой терпеть. С этим скупым, звериным упорством не показать боль.

— Пулю не доставали? — спросил я.

— Не было пули, — ответил он.

— А что было?

— Осколок камня. Или железа. Я не видел.

Я кивнул, сделав вид, что поверил его словам.

— Ты кто? — спросил Громила резко.

Латиф дёрнулся первым, будто вопрос адресовали ему, а не раненому.

— Я ж сказал! Это мой друг!

— Я не тебя спрашиваю, — огрызнулся Громила.

Раненый медленно перевёл на него взгляд. Потом обратно на меня.

— А ты кто? — спросил он, игнорируя вопрос.

Вот тут Громила уже начал злиться. Я услышал, как он втянул воздух через нос.

— Ты, я смотрю, ещё и выбирать будешь, на отвечать или нет? Ты, дружище, не в том положении — сказал он.

— Буду, — спокойно ответил раненый.

Я поднялся. Медленно, чтобы не рвануло бок. Рвануло всё равно, но терпимо.

Латиф сразу заметался:

— Не сердитесь, не сердитесь… Он раненый. Он просто… он всегда такой.

— Какой? — спросил я, не сводя глаз с лежащего.

Латиф открыл рот. Закрыл. Помялся.

— Упрямый.

Громила усмехнулся коротко.

— Это я видно. Тут, в горах, много упрямых ходят. И часто, ходят они с автоматами.

— Он не душман! Не душман! — Запротестовал тут же Латиф.

Я сделал шаг назад, освобождая себе место и угол обзора. Теперь всё выглядело ещё хуже, чем минуту назад.

Латиф чего-то явно не договаривал. Раненый говорил по-русски лучше, чем ожидалось. Держался не как простой местный, которого подстрелили в горах. И главное — ни капли не боялся. Ни нас. Ни оружия. Ни того, что зависит сейчас от двух вооружённых шурави.

Совпадений было слишком много.

— Латиф, — сказал я. — Отойди от него.

Он послушался. Но не сразу. Сначала тронул друга за плечо, будто успокаивал. Потом всё же отошёл.

Громила тут же приблизился ко мне вплотную, почти плечом.

— Товарищ прапорщик, — проговорил он очень тихо. — Я ж говорил. Мутный он. И этот тоже. А если они из…

— Тихо…

— Он, может быть…

— Вижу.

— Тогда чего ждём?

Я смотрел на Шера.

Он лежал так же неподвижно, но глаза его были открыты. И взгляд уже не скользил. Он держал меня прямо. Без вызова. Без суеты. Просто держал. Очень внимательно. Ровно так, как хищная птица держит добычу в поле зрения.

Он ждал, что я решу. Или что я выдам себя первым.

Последняя мысль пришла так быстро, что я даже сам себе не сразу её признал. Выдам чем? Тем, что я просто советский солдат, и этого ему будет достаточно? Или… Чем-то другим? Чем-то, что уже витало здесь между мной и Шером с самого первого взгляда.

— Ты местный? — спросил я.

— А похоже, что нет?

— По-русски говоришь слишком хорошо.

— Ваша армия давно тут ходит, — ответил он. — Кто захочет — научится.

— Захочет?

— Или будет вынужден.

Я молчал.

Он тоже.

Латиф переступил с ноги на ногу. Не выдержал.

— Он не враг вам, — сказал торопливо. — Он не дух. Не душман. Просто человек. Помогите ему.

Громила на это только фыркнул.

— “Просто человек”, — повторил он. — Ага. Слишком уж у тебя тут все просто.

Латиф сглотнул. Потом уставился на меня. С надеждой. С тревогой. Но странным было то, что в его поведении, в том, как он держался и что говорил, не чувствовалось желания нас угробить. Скорее — какой-то почти детский расчёт на удачу. Мол, авось поможет, авось пронесёт.

Но самое главное — он говорил искренне. И верил в то, что говорит.

Раненый в это время продолжал смотреть на меня.

И вдруг я поймал одно движение. Очень короткое.

Громила чуть повернул автомат, подбирая удобнее ремень. Совсем чуть-чуть. И в тот же миг глаза лежащего среагировали на его движение. Взгляд дернулся к пальцам. К положению предохранителя. Настолько быстро, настолько привычно, что я бы и сам мог не заметить, если бы не ждал от него подвоха.

Еще одна монетка в копилку. Маленькая, но тяжелая.

— Где тебя ранило? — спросил я уже совсем по-другому.

— На склоне, — ответил он.

— Кто?

— Люди.

— Какие люди?

Он помолчал.

— Разные.

Громила засмеялся коротко, без веселья.

— Вот это ответ.

Латиф снова шагнул вперёд.

— Он бредит. Он слабый. Ему надо воды, отдых, травы…

— Тихо, — сказал я.

Он осёкся.

Я не повышал голоса. Но тон мой стал настолько ледяным, что Латиф сразу отступил.

С минуту никто не говорил.

Только ветер тёрся о край каменного козырька, а где-то ниже, в ложбине, лениво звякнул колокольчик на шее ишака.

Я чувствовал, как бок ноет всё сильнее. Тупо. Глубоко. Как будто организм напоминал: тебе бы самому сейчас лечь, а не разыгрывать здесь дознание под этой сырой скалой.

Но уйти сейчас было нельзя. Уже нельзя.

— Воды дай, — сказал я Латифу.

Он торопливо подал бурдюк.

Я не стал поить раненого сам. Протянул горлышко ему, но руки держал так, чтобы видеть его кисти.

Он понял. Конечно понял.

И тоже это никак не показал.

Только медленно поднял руку. Крепкую, толстую, как ветка старого дерева. На запястье я заметил старую царапину. Давно затянувшаяся, почти белую. Пальцы у него были толстые и твёрдые. Не плоские, не раздавленные работой, как бывают у крестьян.

Он сделал два глотка и кивнул едва заметно.

— Спасибо.

— Имя-то у тебя есть? — спросил я.

Латиф дёрнулся раньше него.

— Я ж говорил! Шер-Ага.

Раненый на это чуть повернул голову к Латифу. Взгляд его на миг сделался тяжёлым. Предупреждающим. Латиф осёкся, сглотнул и отвернулся.

Шер-Ага.

Я повторил это имя про себя и ничего не почувствовал. Пока ничего.

Но что-то в том, как Латиф произнёс его, как сам раненый отреагировал, как тут же снова воцарилась тишина, — всё это вместе легло внутри неровно. Неправильно.

Словно передо мной лежал не просто раненый человек с именем, а закрытая дверь. И по ту сторону этой двери уже кто-то стоял, положив ладонь на рукоять ножа.

— Ладно, — сказал я наконец. — Перевязку ему нужно обновить. Вот и обновим.

Громила резко повернул ко мне голову.

— А потом?

— Потом решим, — слукавил я, чтобы удержать Громилу от какой-нибудь глупой выходки.

— Что — решим?

— Что дальше делать.

— А чего тут решать? — спросил он, уже не скрывая раздражения. — Мы что, его на заставу потащим?

Я не ответил. Не ответил, хотя решение мной уже было принято.

Глава 2

Я отдал Латифу перевязочный пакет и немного антисептика.

Когда он закончил накладывать повязку, то застыл рядом с раненным, на коленях. Смотрел на меня снизу вверх, ждал моего решения. И будто бы побаивался того, каким оно может оказаться.

Громила стоял справа, чуть впереди, контролируя нишу. Стоял готовый в любой момент пустить автомат в дело. Нет, он не держал свое оружие наготове, но и прятать намерений не собирался. Под каменным козырьком стало тесно от тишины, от запаха застарелой крови, от недосказанных слов, которые никто из нас не спешил выговорить.

Я выпрямился не спеша. Бок тут же напомнил о себе — глубоко, тупо. Мне даже пришлось на миг задержать дыхание. Только на один миг.

Громила это заметил. Шер — тоже.

Последний лежал всё так же неподвижно, словно силы его были на исходе. Но глаза крупнотелого оставались живыми. Спокойными.

— Ну? — не выдержал Громила. — Что с ним делать будем?

Я не ответил сразу. Посмотрел на Шера. Он — на меня.

— Для начала поговорим, — сказал я наконец.

Громила тихо выдохнул носом. Ему мой ответ не понравился. Но возражать сразу он не стал. Латиф, наоборот, ожил. Слишком уж заметно, словно и не собирался таиться. Или же, просто не подумал об этом

— Да-да, — закивал он. — Поговорим. Конечно. Он скажет. Шер-Ага всё скажет.

Шер чуть повернул к нему голову.

Посмотрел не с укором. Не с угрозой. Просто посмотрел. Безразлично

И от этого взгляда Латиф мгновенно осёкся, точно сам понял, что сморозил лишнее. Улыбка на лице у него не исчезла, но стала натянутой и какой-то жалкой.

— Язык у тебя длинный, — сказал Шер тихо. И по-русски.

Латиф сглотнул. Отвёл глаза.

— Я… хотел как лучше.

— Ты всегда хочешь как лучше, — ответил Шер.

Сказал он это ровно, даже лениво. Но голос его прозвучал так, будто гигант привык говорить с этим человеком не как с равным. И Латиф это тоже услышал. Плечи его чуть подобрались, словно он на секунду снова стал мальчишкой рядом со старшим.

Я уловил эту мелочь и мысленно отложил в сторону. Полезная вещь.

— Значит, вы давно знакомы, — сказал я.

Латиф тут же закивал.

— Давно. Очень давно. Почти…

— Я спрашивал не тебя, Латиф, — перебил я.

Он замолк.

Шер медленно перевёл на меня глаза.

— Давно, — сказал он после паузы.

— Откуда знаешь его?

— Отсюда, — он едва заметно пошевелил пальцами, указывая то ли на горы, то ли на весь этот край. — Из жизни.

— Хороший ответ, — буркнул Громила. — Прямо всё сразу понятно.

Шер не удостоил его даже взглядом.

Я чуть сдвинулся в сторону, чтобы видеть и его лицо, и руки. Под козырьком было не так уж темно теперь, когда глаза привыкли. Пальцы у него лежали на кошме расслабленно. Слишком расслабленно. Как у человека, который или совсем обессилел, или отлично умеет изображать слабость.

— А ты? — спросил я у Латифа. — Откуда его знаешь?

Он замялся. Замялся так, быстро соображал, сколько правды ему можно сказать.

— Давно, — повторил он чужое слово, будто надеялся, что этого хватит. Потом всё же зачастил: — Лет… не знаю сколько. Много. Я тогда моложе был. Совсем дурной. Караван один ходил, с ним. Не как у больших купцов, нет. Так. Маленький. Чай, соль, ткани. Туда-сюда между кишлаками. Плохие места. Я тогда вез воду, а потом… потом попал в дурную историю.

Он глянул на Шера. Тот лежал, не шевелясь. Только слушал.

— Какую ещё историю? — спросил я.

Латиф потёр шею. Там, где под бородой пот уже успел собрать серую грязь.

— Меня тогда… хотели ограбить. Не совсем ограбить. Забрать и всё. В горы. А он помог. — Латиф кивнул на Шера. — Не дал им этого сделать.

— И ты с тех пор такой благодарный? — спросил Громила.

— А что в этом плохого? — тут же огрызнулся Латиф, но не зло, а почти обиженно. — Человек тебя от смерти вытащил. Такое не забывают.

Громила только устало выдохнул.

Я смотрел на обоих.

Латиф говорил быстро, местами путано. Но в одном он не врал: между ними и правда было что-то давнее. Слишком уж по-свойски он к нему обращался. И Шер на Латифа смотрел не как смотрят на первого встречного.

— А потом? — спросил я.

— Потом дороги разошлись, — пожал плечами Латиф. — Я внизу был. Работал. Он… — и тут Латиф опять запнулся, — по своим делам ходил.

— По каким? — спросил я.

Латиф улыбнулся. Слабо. Ненужно.

— Разным.

— Это я уже слышал.

Он развёл руками.

— Что мне сказать? Торговец. Проводник. Человек гор.

Шер при этих словах даже не моргнул. Но я успел заметить, как у него под бородой едва заметно напряглась челюсть.

Значит, мимо.

— Человек гор, значит, — повторил я.

— А что? — Латиф пожал плечами. — Разве нет? Он горы знает. Тропы знает. Людей знает. Это тоже работа.

— У всякой работы имя есть, — сказал я.

Латиф замолчал.

Громила уже откровенно начинал злиться. Я чувствовал это по тому, как он переступал с ноги на ногу, как всё чаще поглядывал то на меня, то на Шера, будто ждал: когда уже кончатся слова и начнется дело. Хоть какое-то. Даже неприятное.

Сам Шер лежал и смотрел на меня. Без суеты. Без явной вражды. Но и без осторожной покорности, которую любой умный человек на его месте уже давно бы показал.

— Ты в караваны ходил? — спросил я у него.

— Ходил.

— Торговал?

— Бывало.

— Чем?

— Тем, что можно продать.

Громила коротко, зло усмехнулся.

— Красавец.

Я опустил взгляд на его повязку. Потом снова на лицо.

— А ещё чем занимался?

— Жил.

— Удобный ты человек, Шер-Ага. На любой вопрос отвечаешь так, что вроде и что-то сказал, а вроде и ничего не ответил, — хмыкнул я, немного погодя.

— Это лучше, чем говорить слишком много, — сказал он.

И на долю секунды мне показалось, что эти слова адресованы только мне. Что были они не абстрактным принципом горца, а касались чего-то конкретного. Определенных событий. Определенных… поступков.

Я ничего не ответил.

Под каменным навесом стало холоднее. Или мне так показалось. Ветер снаружи шуршал сухой травой, а здесь, в тени, воздух стоял тяжёлый, словно и не двигался вовсе. Латиф нервничал всё сильнее. Тёр ладони, оглядывался, облизывал губы. Он хотел, чтобы всё решилось как можно скорее. И боялся, что решится не так, как он этого хотел бы.

— Где ты его нашёл? — спросил я у Латифа.

— Ниже, у старой расщелины, — сказал Латиф сразу. — У воды. Я сначала подумал — мёртвый. Потом смотрю — живой. Узнал. Не сразу, но узнал.

— И что он там делал? — спросил зачем-то Громила.

Латиф открыл рот.

— Шёл, — тихо ответил Шер раньше него.

— Куда? — спросил я.

— Наверх.

— Зачем?

Он помолчал.

— Жить.

Громила шумно сплюнул в сторону.

— Да он издевается.

— Нет, — сказал я.

Оба, и Громила, и Латиф, посмотрели на меня.

— Не издевается, — повторил я. — Он просто не хочет говорить.

Шер едва заметно наклонил голову. Будто признавая точность моего слова. Или просто отмечая, что я столь же проницателен, сколь и он сам.

Я поймал себя на том, что уже почти не слышу ни Латифа, ни Громилу. Всё внимание сконцентрировалось на этом человеке. На его глазах, на руках, на том, как он дышит, как лежит, как держит боль. Нет, сомнений относительно этого Шера у меня не осталось. Но и действовать, рубя с плеча, было нельзя. Раненный зверь всегда самый опасны. А в контексте моего принятого решения, действовать нужно было осторожно. С умом.

— Ты стрелять умеешь? — спросил я вдруг. — Умеешь обращаться с оружием?

Латиф вздрогнул.

Громила медленно повернул ко мне голову.

Шер — нет. Только взгляд у него стал внимательнее.

— Умею.

— И часто тебе приходится это делать?

— Иногда.

— А автомат в руках держал?

Латиф шумно сглотнул. Я это услышал.

Шер чуть прикрыл веки. То ли от боли, то ли от досады.

— Держал, — сказал он. — В этих горах много чего приходится держать в руках.

Громила больше не выдержал.

— Всё, — сказал он жёстко. — Хватит. Товарищ прапорщик, чего ещё тут выяснять? Один мутный местный, второй не пойми кто, по-русски чешет, на оружие косится, на вопросы юлит. Давай уже решать, что с ними делать.

Латиф резко дёрнулся.

— Что решать? — переспросил он. И голос у него сразу сел от страха. — Зачем решать?

— Затем, — сказал Громила, — что я вам не санитарный обоз и не богадельня.

— Я не сделал ничего плохого! — вскинулся Латиф. — Я привёл вас! Я не обманул! Я…

— Замолчи, — сказал я, но не слишком строго. Даже спокойно.

Он осёкся мгновенно.

Я всё ещё смотрел на Шера. А он — на меня.

Вот теперь под этим взглядом уже явственно чувствовалось ожидание. Он хотел понять, до чего именно я дойду. И, кажется, уже готовился к любому решению.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я спокойно. — Вы оба пойдёте с нами.

Латиф побледнел. Даже под загаром это было видно.

— Шурави-брат…

— Не перебивай.

Он замолчал, но губы его ещё двигались сами собой, будто он продолжал спорить внутри.

— Его надо перевязать как следует, — продолжил я. — Иначе он сдохнет у тебя под камнем. А мне трупы без толку.

Это я сказал нарочно грубо. Чтобы Громила услышал одно. Латиф — другое. А Шер — третье.

Громила сразу насторожился как только услышал слово «толк». Он все понял. Пусть, судя по тому, как он поморщился, идея ему не понравилась, но боец все равно оживился. Кажется, почувствовал облегчение, что проблема хоть как-то начинает разрешаться. Что намечается хоть какая-то определенность.

Латиф уставился на меня так, будто в этих моих словах он услышал спасение и беду одновременно.

А Шер… Шер чуть сузил глаза.

Он меня понял лучше всех.

— Мы пойдём медленно, — сказал я. — Без фокусов. Латиф ведёт ишака. Громила идёт справа. Шер верхом на осле. Я — рядом с ним. Если кто-то дёрнется, рыпнется или попробует схитрить — пристрелю на месте. Это ясно?

— Мне ясно, — мгновенно выпалил Латиф.

— Тебя не спрашивали, — буркнул Громила.

Латиф втянул голову в плечи.

Шер всё ещё молчал.

Я чувствовал, как Громила рядом уже начинает закипать. Ему не нравилось, что я даю тому время. Мне самому не нравилось. Но торопить здесь было нельзя. Потому что если раненый сейчас решит броситься, это кончится хреново для всех.

— Слышал приказ? — спросил я.

Шер смотрел на меня ещё секунду, другую. Потом перевёл взгляд на Громилу. На автомат. На выход из ложбины. На ишака. На Латифа, который уже почти дрожал от напряжения. И только после этого снова вернулся ко мне.

— Слышал, — сказал он.

Голос его оставался ровным.

— И что скажешь? — спросил Громила.

Шер чуть шевельнул головой на кошме, устраиваясь удобнее. Или он просто примирялся. Поди пойми.

— Скажу, — произнёс он негромко, — что дорога будет тяжёлой.

— Это мы как-нибудь переживём, — огрызнулся Громила.

Шер не ответил ему.

Он смотрел на меня.

А я уже понял, что сейчас он говорит не о дороге до заставы.

Под каменным козырьком снова стало тихо. Только Латиф дышал слишком шумно, будто боялся того, что происходило между нами с Шером.

Я не отвёл глаз от Шера-Аги.

Потому что и он не отвёл своих.

***

Прошлой ночью в кишлаке Дашти-Арча

Ночь опустилась на двор медленно. Не как занавес падает — разом и глухо. А как грязная, истёртая попона, которую кто-то лениво тянет с одного края на другой, и она, цепляясь за углы, за выступы, за колья навеса, всё никак не закроет то, что осталось под ней.

Сначала ушло солнце. Потом камни под ногами перестали отдавать жаром. Потом длинные тени расползлись по двору, слиплись между собой, и стало трудно различать, где заканчивается стена, а где начинается просто густая темнота.

Слышнее сделались голоса за воротами. Смех. Лязг посуды. Редкое блеяние козы. Скрип ремня на чьём-то седле. Потом и это стало тише. Остались только шаги караульных, редкие, ленивые. И храп одного из надсмотрщиков, устроившегося где-то за стеной так, будто война, плен и чужая беда его касались меньше, чем сон после жирного ужина.

Саша сидел у стены, согнувшись над правой ногой. Ремень, которым его днём притягивали к кольцу, казался в темноте ещё толще, чем был. На деле же кожа давно уже мало помалу надрезалась черепком, который он прятал за подстилкой. Днём — понемногу. Осторожно. Когда никто не видел. Ночью — сильнее.

Черепок тер ее плохо. Не резал — именно тёр. От этого ладонь немела, пальцы сводило, а кожа на костяшках саднила так, будто он не ремень пилил, а тер ими по наждаку. Но ремень всё же поддавался.

Напротив, у самой решётки, в своей каморке сидел Самад. Даже в темноте его глаза белели живо и даже тревожно. Парнишка не спал. Ждал. Как собака ждёт, когда хозяин наконец встанет и пойдёт по своим делам. И позовет ее за собой.

Хабиб лежал на боку, спиной ко всем. Так мог лежать человек, который спит. Или человек, который очень хочет, чтобы думали, будто он спит.

Нур-Мухаммад сидел, привалившись к стене. Узкое лицо его в тени сделалось почти костлявым. Он не вмешивался. Не спрашивал. Только время от времени поглядывал на Сашу исподлобья. И во взгляде его не было ни надежды, ни страха. Только усталое, сухое ожидание чужой ошибки.

Саша ещё днём всё им сказал.

Сказал тихо, но твёрдо.

Что уйдёт один.

Что никого за собой не потащит.

Что вернётся не один и вытащит их отсюда.

Самад тогда сразу дёрнулся, будто его хлыстом прострелило.

— Я с тобой, — зашептал он. Горячо, торопливо. — Я тоже. Я быстро. Я тихо.

Саша повернул к нему голову и посмотрел так, что парень сразу сбавил голос.

— Нет.

— Почему? — в глазах у Самада вспыхнула обида. Детская, злая. — Почему нет? Я могу. Я пролезу. Я буду тихий.

Саша покачал головой.

— Там, снаружи, я не смогу тебя защитить.

— Я не нужен, чтоб защищать. Я сам…

— Нет, Самад, — сказал Саша негромко. — Это слишком опасно. Я не стану рисковать чужой жизнью.

Самад надулся, свёл брови. Вид у него стал такой, будто сейчас кинется спорить до хрипоты. Но Саша заговорил раньше:

— Там я буду один. Так больше шансов. Понял?

Парень молчал.

— Я вернусь, — сказал Саша. И сам услышал, как это прозвучало. Нет, не обещанием. Приказом поверить. — Не один вернусь. Ждите.

Самад ещё дёрнул было головой, упрямо, по-молодому. Потом всё же опустил глаза.

— Ладно, — буркнул он. — Ждать буду.

Хабиб в тот момент лежал точно так же — не шевелясь, отвернувшись к стене. Только веки у него дрогнули. Саша это заметил. И тогда не придал значения.

Теперь, в ночи, он вспоминал тот миг и сам не понимал, почему именно он вдруг всплыл в памяти.

Черепок наконец прошёл кожу почти насквозь. Осталась тонкая, упрямая перемычка. Саша взял ремень двумя руками и потянул осторожно, проверяя. Тот хрустнул едва слышно. Ещё. Ещё немного.

Сердце у него стучало так часто, что, казалось, его биение должны были услышать даже за стеной.

Он заставил себя остановиться. Вдохнуть. Потом снова потянул.

Ремень лопнул.

Звук вышел почти смешной. Сухой. Ничтожный. Как будто не путы треснули у него в руках, а старая подпруга.

Саша замер.

Во дворе никто не закричал. Не вскинулся. За стеной всё так же храпели. Значит, пронесло.

Он медленно, очень медленно вытянул ногу из обрывка ремня и только тогда почувствовал, как в ступне закололо тысячей иголок. Ногу свело от долгой неподвижности, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не зашипеть.

Самад уже сидел у решетки, вцепившись пальцами в деревянные прутья.

— Смог? — прошептал он одними губами.

Саша кивнул.

Нур-Мухаммад отвернулся.

А Хабиб… Хабиб всё ещё лежал неподвижно.

Саша не стал тратить время ни на кого из них. Подполз к дренажу. Камень, который он расшатал за предыдущие ночи, сидел уже не мёртво. Только плотно. Он сунул пальцы в щель, поддел его, надавил.

Камень дрогнул. Глина хрустнула.

Ком сырой земли распался под ногтями.

Ещё. Ещё немного.

Он работал молча, короткими движениями, уже не боясь так сильно, как днём. Теперь бояться было поздно. Руки сами знали, что делать. Пальцы скользили в глине, цеплялись за шероховатый край. Под ногти лезла мокрая грязь. Черепок тёр, крошил, скоблил. Наконец камень подался и вышел на ладонь — тяжёлый, холодный.

Саша опустил его на землю осторожно, как младенца.

В дренаж тянуло сыростью.

Отверстие было узкое. Очень.

Самад втянул воздух сквозь зубы.

— Ты туда пролезешь?

Саша посмотрел на дыру. Потом на свои плечи. Потом снова на дыру.

— Должен.

Он лёг на бок. Подтянулся. Сначала сунул руку, потом плечо, потом голову. Земля сразу вжалась в лицо. Холодная. Глинистая. Пахнущая застоявшейся водой и старой стеной. Лоб царапнуло о камень. Щека скользнула по чему-то острому. Он подался вперёд ещё на ладонь — и застрял.

На одно короткое, страшное мгновение в груди всё оборвалось. Вдруг стало ясно: если сейчас не пройдёт, его будут вытаскивать назад за ноги. Как крота из норы. На глазах у всех.

Саша закрыл глаза. Задержал дыхание. Выдохнул до конца. Втянул живот. Ещё раз протолкнулся плечом вперёд.

Глина осыпалась за ворот. Камень больно срезал кожу на шее. Где-то на спине хрустнула ткань майки.

И он пролез.

Снаружи воздух был холоднее. Свободнее. И почему-то пах шире — пылью, дымом, сухой травой, скотом. Самой ночью.

Саша лежал в узкой канавке по другую сторону стены и несколько секунд просто дышал. Жадно. Тихо. Так, будто всю жизнь просидел в тесном мешке, и его только что развязали.

Потом поднял голову.

Стена уходила вверх глухой чёрной глыбой. За ней ещё были люди. Самад. Нур-Мухаммад. Хабиб. Все трое, каждый по-своему, ждали от него одного и того же.

Вернусь, подумал Саша. Кровь ещё стучала в висках. Вернусь. Хоть сдохну, а вернусь.

Он осторожно поднялся на четвереньки, потом на ноги. Спина и бок были в грязи. Колени дрожали — но не от страха. От перенапряжения. В ушах звенело.

Нужно было идти вперёд.

Сначала он пошёл вдоль стены, держась её тени. Двор Махди снаружи выглядел иначе, чем изнутри представлялось. Просторнее. Но и страшнее. Потому что тут уже начинался настоящий мир — с проходами, навесами, загонами, низкими строениями, грудами дров и чёрными провалами дверей. И в каждом таком провале мог кто-то лежать, сидеть, курить, слушать.

Саша двигался короткими перебежками. От стены к стене. От тени к тени. Тело само вспоминало, как становиться меньше, как сжиматься, как выкраивать себе дорогу между чужих взглядов.

Один раз он замер за перевёрнутой телегой, когда мимо, почёсывая живот, прошёл надсмотрщик с винтовкой на плече. Тот шёл вразвалку, сонно, и даже не смотрел по сторонам. Но Саша всё равно вжался в колесо так, что острая спица упёрлась ему в лопатку.

Потом был проход между двумя саклями. Потом загон с овцами, от которых ударило таким густым, тёплым запахом шерсти и навоза, что Сашу чуть не повело от неожиданности. Потом низкий каменный навес, под которым кто-то спал, накрыв лицо паколем.

Он уже видел край имения.

Невысокая ограда из камня и колючек тянулась по склону чуть ниже. За ней темнели кусты и пустота. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть — и дальше уже камни, ночь, спуск, а там как бог даст.

Саша почувствовал это всем телом. Почувствовал не головой, а кожей. Выход был рядом.

Он пригнулся, собираясь пересечь последний открытый кусок между навесом и оградой.

И тут кто-то ударил его сзади под колени.

Мир мгновенно сорвался вниз.

Он не успел ни обернуться, ни крикнуть. Только выставил руки, но одна сразу ушла куда-то в пустоту, а другая больно впечаталась ладонью в щебенку. На спину кто-то навалился всем весом. Лицо ему вжали в землю. В рот набилась пыль.

Саша дёрнулся.

Рывком. Злым, отчаянным.

Ему заломили руку так быстро и умело, что в плече хрустнуло. Чужая ладонь зажала рот. Кто-то сзади коротко, по-деловому выругался. Так, как делают это люди, которые ловят беглецов уже не в первый раз.

И вот тогда Саша понял. Его здесь ждали. Не случайно на него наткнулись. Не просто услышали, как он крадется в ночи. Даже не увидели краем глаза. Ждали. На этом месте.

Он рванулся ещё раз, уже не потому что верил, будто вырвется, а потому что тело само не соглашалось лечь смирно. За это его ударили. Коротко. Под рёбра. Потом в бедро. Ещё раз — в бок, но не со всей силы. Так, чтобы перехватить дыхание, а не переломать кости к чёртовой матери.

Все же, Саша оставался ценным товаром. Даже сейчас.

— Тихо, русский, — прошипел кто-то в самое ухо. — Тихо.

Сашу подхватили под руки и поволокли обратно. Не тащили по земле, нет. Берегли. Но ровно настолько, насколько берегут добрую козу, которая вздумала рвануть из стойла.

Он успел только раз поднять голову.

Увидел над чёрной кромкой стены несколько звёзд. Странно ярких. Холодных.

Потом его снова ткнули лицом вниз.

Во двор его внесли без шума. Без криков. И это было хуже всего. Если б начали орать, материть, будить весь дом — ещё можно было бы за что-то цепляться. За случайность. За робкую возможность. Но всё было сделано тихо, собранно, почти буднично. Словно побег его был уже учтён в чьей-то ночной работе.

У самой каморки один из надсмотрщиков ударил его в живот носком сапога. Не сильно. Но достаточно, чтобы Саша согнулся и на мгновение задохнулся. Второй рванул вверх за волосы, заставляя выпрямиться.

— Не по лицу, — бросил кто-то третий. — Махди заругается.

Саша услышал это и чуть не засмеялся. Только вместо смеха у него из горла вышел сиплый, рваный звук.

Его швырнули обратно внутрь.

Он успел выставить локоть, чтобы не разбить себе морду о камень. Перекатился, ткнулся плечом в стену. В глазах прыгнули белые искры.

Самад уже сидел у решетки. Был белый, как мел. Нур-Мухаммад не шевелился. Только глаза у него были открыты.

Хабиб поднял голову. Вот так просто. Поднял голову и посмотрел на Сашу. И взгляд его был усталым. Очень по-стариковски усталым. Саше тут же стало как-то тяжело, будто он понял, что этот взгляд придётся выдержать.

Надсмотрщик вошёл следом. Осмотрел Сашу так, будто проверял, все ли ноги на месте. Потом что-то сказал второму. Тот хмыкнул.

Первый вытащил из-за пазухи большой, жирный кусок жареного мяса, завернутый в бумагу и бросил его через решётку Хабибу.

Мясо шлёпнулось в пыль у старика под ногами.

— Молодец, старик, — сказал надсмотрщик. — Ты умный старик.

Во дворе опять стало тихо.

Никто не шевельнулся.

Самад перевёл испуганный взгляд с мяса на Хабиба, с Хабиба — на Сашу. Нур-Мухаммад прикрыл глаза. Будто хотел исчезнуть из этого момента насовсем.

А Саша лежал на боку, чувствуя, как под рёбрами разливается тупая боль, и смотрел на старика.

Теперь уже всё было ясно. Это не охрана сама догадалась. Не случай помог им. А Хабиб.

Старик не наклонился к мясу сразу. Сидел, глядя на него, будто перед ним лежало не угощение, а дохлая крыса. Потом медленно поднял глаза на Сашу.

И в этих глазах не было ни торжества, ни злобы. Только тяжёлая, злая усталость, с которой он всегда смотрел на мир. Хабиб как будто хотел сказать Саше этим взглядом: ты ещё слишком молод, чтобы понять, как выживают старики.

Саша ничего не сказал. И не потому, что слов не нашлось.

Нашлись бы.

Просто если бы он сейчас открыл рот, то или заорал бы на весь двор, или кинулся бы на старика, забыв и про побег, и про охрану, и про всё остальное. А ни того, ни другого делать было нельзя. Он только медленно, через зубы, втянул воздух.

И отвернулся к стене.

Глава 3

Шер молчал.

Под каменным козырьком повисла тишина.

Латиф стоял на коленях возле Шера, весь как-то подобравшись, ссутулившись, будто хотел стать меньше. Громила держался справа, почти плечом ко мне, и я кожей чувствовал, как он напряжён. Даже не так — взведён. Ещё слово, ещё движение, ещё полшага не туда, и он рванёт. А рвани он сейчас — и всё пойдёт по самому дурному пути.

Я смотрел на Шера.

Он лежал на кошме почти без движения. Но не так, как лежит человек, у которого сил не осталось. А так, как лежит человек, который привык не тратить силы попусту, оставляя их на решающий момент. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза оставались живыми и внимательными. И слишком спокойными для раненого, которого только что поставили перед сложным выбором.

Потом он чуть шевельнул головой. Совсем немного. Так, чтобы удобнее было смотреть на меня.

— Хорошо. Веди, шурави, — сказал он, наконец.

Голос у него был хриплый, негромкий. Но не слабый.

И не покорный.

Сказал он это так, будто не мой приказ принимал, а делал свой собственный ход. Будто признал, что сейчас ему выгоднее идти со мной. И только.

Громила шумно выдохнул через нос.

— Ну и слава богу, — буркнул он. — А то я уже думал, опять начнётся.

Шер не повернул к нему головы. Даже глазом не повёл. Только в уголке рта у него что-то едва заметно дрогнуло. Это была не то что бы усмешка. Скорее ее тень.

«Ну ничего, — подумал я тогда, — ты можешь ухмыляться сколько угодно, душман. Глаз я с тебя не спущу».

— Тогда поднимайся, — сказал я.

Латиф рванулся было помогать первым, но тут же замер, поймав мой взгляд.

— Осторожно, — сказал он быстро. — Бок у него…

— Вижу, — ответил я.

Я шагнул ближе. Боль под рёбрами тут же отозвалась тупым, неприятным толчком, но я не дал ей проступить ни в лице, ни в движении. Присел. Рядом уже склонился Громила. Вместе мы взяли Шера под руки.

Вот тут он впервые за всё время позволил себе показать, что ему больно.

Не словом. И даже не лицом. Просто его мышцы у меня под пальцами на миг стали каменными. Он напряг живот. Опустил веки.

Любой другой на его месте либо выругался бы, либо дёрнулся, либо хотя бы выдохнул сквозь зубы. Этот — нет. Стерпел молча. С таким же звериным, жёстким упрямством, какое я уже видел у него раньше…

Он был тяжёлый. Не жирный, не рыхлый — тяжёлый по-мужицки. Широкая кость, плотная шея, плечи широкие как дверная балка. Даже раненый, истощённый, он всё равно ощущался слишком большим человеком для этой узкой каменной ниши.

Когда мы подняли его, он качнулся. На долю секунды. И тут же сам нашёл опору, не повиснув на нас всем весом. Это я это приметил. Громила — тоже.

— Ого, — пробормотал он. — А ты и не дохляк совсем.

Шер перевёл на него взгляд. Холодный. Спокойный.

— Стараюсь.

— И болтаешь бодро, — довольно отметил Громила, — совсем как здоровый. Хороший язык нам попался.

Я не дал разговору расползтись.

— На ишака его, — строго сказал я.

Латиф тут же кинулся к животине, схватил повод, принялся что-то быстро шептать ей на дари, поглаживая по серой морде. Ишак стоял с видом старого чиновника, которого в очередной раз просят сделать что-то неприятное, но привычное. Тупо смотрел перед собой и жевал.

Поднимать Шера на него было делом дурным. Весил Шер немало, рана постоянно мешала ему усесться как следует, да и у каменного козырька было слишком мало места для четверых человек и одного целого ишака.

Но пешком он бы далеко не ушёл. Во всяком случае, так было проще держать его под контролем.

Усадить духа получилось не с первой попытки. Когда мы взялись за него в очередной раз, Шер сам, почти незаметно, переместил вес тела, упёрся ногой и помог себе больше, чем следовало бы ожидать от человека в его состоянии.

И это мне не понравилось ещё сильнее.

Громила, видно, подумал о том же, потому что, как только мы усадили Шера боком на кошму, тихо проговорил мне, не поворачивая головы:

— Больно он бодрый для полутрупа.

— Вижу.

Шер сидел чуть сутулясь, одной рукой держась за край попоны, другой — прижимая перевязанный бок. Но даже так, едва устроившись, он уже начал осматриваться. Он не пялился по сторонам открыто. Просто будто бы скользил глазами вокруг. По тропе. По камням. По окружающим его людям. По моему автомату. По Громиле. По рукам Латифа.

Скользил и запоминал.

Я дождался, пока Громила отойдёт на шаг, и сказал:

— Латиф, ты впереди.

— Да-да. Конечно.

— Ишака ведёшь ты.

— Я поведу, — быстро закивал он. — Он меня знает.

— Один шаг в сторону без слова — и тебя пристрелю первым.

Он вскинул на меня глаза. Вскинул почти с мольбой.

— Я ж не дурак, шурави-брат.

— Надеюсь.

Латиф тут же притих. Только за повод ухватился крепче и отвёл взгляд.

Мы выбрались из-под навеса. На свету после тени у меня снова неприятно дёрнуло в виске. Пришлось на миг сощуриться. Ветер шуршал травой и пылью, но совсем не освежал. Даже наоборот — нес октуда-то с предгорий неприятный, горячий, разогретый камнями воздух.

Первые несколько минут шли молча.

Латиф впереди, рядом с ишаком. Я — слева от Шера, близко, так, чтобы в любой момент можно было дотянуться и до него, и до оружия. Громила — правее, чуть позади. Он держал фланг и, кажется, уже мысленно проклинал весь этот поход.

Шер сидел спокойно.

Слишком спокойно.

Ишак разок споткнулся на осыпи, и в этот момент любой раненый на месте Шера либо вцепился бы в кошму обеими руками, либо завалился набок. Этот же только чуть сместил корпус, поймал равновесие и снова сел так, будто всю жизнь ездил именно на таких костлявых ишаках по этим самым склонам.

— Ты, я гляжу, много чего умеешь, — сказал я, не глядя на него.

— В горах иначе нельзя, — ответил он.

— В горах и умирают часто.

— Это тоже верно.

Громила хмыкнул.

— Очень разговорчивый попался.

Шер не ответил. Но я видел — слова его интересуют. Вернее, не сами слова, а то, как мы говорим. Кто из нас как дышит, как ставит ногу, как держит оружие. Он будто бы слушал нас всем телом.

Латиф не выдержал первым. Конечно.

— Оман хороший, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Только злой.

Я ничего не ответил.

— Что ещё за оман? — тут же спросил Громила.

— Куст этот, — быстро пояснил Латиф. — Который вы искали. У нас так зовут. Хороший. Пастухи иногда заваривают. Когда надо идти и не спать. Или когда стадо ушло далеко, а ты уже ноги не чувствуешь.

Громила покосился на меня.

— Ну вот. Значит штука сильная. Хоть и гадость на вид.

Латиф хмыкнул себе под нос.

— Всё сильное — гадость, если много.

— А если не много? — спросил Громила.

— Тогда сначала хорошо, — сказал Латиф. — А потом всё равно нехорошо.

Он говорил легко, почти шутя. Но я уловил, как Шер слегка повернул голову в его сторону.

— Сердце бежит быстрее, чем человек может идти, — сказал Шер тихо. — Если сильный, может и выдержишь. А дашь слабину, и оман выпьет все оставшиеся твои силы изнутри.

Латиф сразу заткнулся.

Громила тоже помолчал секунду. Потом сплюнул в сторону.

— Весёлые у вас тут травки.

Я шёл и смотрел перед собой. На серый склон, на тропу, на расщелины впереди. Но слова Шера я услышал хорошо. И знал, что он прав. Об Эфедре я узнал давно, еще в прошлой моей жизни. Видел, как местные ее использовали. Видел, что с ними делалось после употребления отвара из омана. Они сутками могли ходить по горам, выискивая отбившуюся от стада овцу. Или пройти несколько десятков километров за день без видимых усилий.

Пастух, что рассказал мне об этом растении, добавил тогда, что ты не найдешь ни одного старика, который сказал бы, что часто пьет отвар омана. Потому что обычно, приверженцы этого зелья, до седых волос не доживали.

— Бывает, что в горах без этого никак, — сказал Латиф, уже заметно тише.

— Бывает, — повторил Шер.

И опять мне показалось, что говорит он не о кусте. И не Латифу.

Я перевёл взгляд на него.

Лицо у Шера было всё так же осунувшееся, но теперь под солнцем, когда тень скалы уже не прятала его черты, мне легче было рассматривать его. Возраст — не старик, но и не мальчишка. Возможно где-то около сорока. Лоб тяжёлый. Нос крупный. Борода густая. На висках кое-где проступала седина. Таких как он среди душманов я видел много раз. Всё в нём выдавало человека, который привык жить там, где слабых не жалеют, а чужих не прощают.

— Давно ты знаешь про оман? — спросил я.

Ответил не Латиф.

— Давно, — сказал Шер.

— Пробовал?

Он помолчал. Помолчал так, будто бы решал, насколько подробно можно ответить на вопрос.

— Бывало.

— И помогало?

— Дойти — да.

— А потом?

— Потом уже не важно.

Громила буркнул:

— Прямо поэт.

Я не улыбнулся. Потому что услышал в этих словах горький опыт этого душмана. Грязный, плохой опыт, который бывает только у тех, кто загонял себя дальше, чем может простить тебе тело.

Значит, понял я, он уже сообразил, зачем мне был нужен этот куст. И, кажется, сделал для себя какие-то выводы.

Латиф шёл впереди, всё чаще оглядываясь через плечо. Ему явно не нравилось молчание, которое повисло между мной и Шером. Он чувствовал его, даже если ничего в нём не понимал.

— Он хороший человек, — сказал Латиф вдруг. — Шер. Злой бывает. Но хороший.

Громила фыркнул.

— У вас тут все хорошие.

— Я серьёзно, — быстро сказал Латиф. — Он меня давно спас. Ещё когда я совсем молодой был. Дурак. По каравану ходил. Меня тогда забрать хотели. В горы. А он не дал.

— Кто хотел? — спросил я.

Латиф пожал плечами.

— Люди. Разные.

Громила аж рыкнул тихо.

— Да что ж вы все сегодня загадками разговариваете?

Но я слушал не его. Я смотрел на Латифа.

Тот сейчас говорил почти правду. Или ту её часть, которую сам для себя считал правдой. Это чувствовалось. Сейчас он не выдумывал на ходу. Не выдумывал, а вспоминал.

— И с тех пор ты ему должен, — сказал я.

Латиф кивнул.

— Да.

— Много должен?

Он вдруг улыбнулся. Устало.

— Жизнь.

Шер на это едва заметно скривил губы.

— Болтун.

Латиф втянул голову в плечи. Но не обиделся. Наоборот. Как будто даже успокоился от того, что Шер заговорил.

— Он всегда такой, — сказал он уже мне. — Не любит, когда много слов.

— Это я заметил, — ответил я.

Мы спустились в узкий каменистый проход между двумя серыми уступами. Здесь сильней чем наверху пахло сушёной травой и пылью. Ишак замедлил ход. Пришлось обходить крупный валун, тесниться. Я шёл совсем рядом с Шером. Так близко, что слышал его дыхание. Всё такое же ровное. Всё такое же слишком экономное для раненого.

И именно здесь ишак оступился.

Нога у него поехала на мелком камне. Кошма съехала вбок. Шер качнулся всем корпусом.

В другой раз я бы, может, и не дёрнулся. Но сейчас рука сама рванула вперёд — к его плечу. Чтоб не свалился. Чтоб не раскрыл себе рану к чёртовой матери. И чтобы весь этот риск, что мы сейчас переживали, не сделался вдруг напрасным.

Я схватил его под локоть.

На одно короткое мгновение мы оказались слишком близко.

Лицо к лицу.

Я увидел, как у него мгновенно, почти по-звериному, сузились зрачки. Увидел, как напряглась шея. И ещё — как свободная его рука дёрнулась не к боку, не к кошме, а ниже. Туда, где нормального человека в такой ситуации не должно быть ничего интересовать — к ножу у меня на поясе.

Я весь напрягся, ожидая, что вот, сейчас он схватится за рукоять, что вытянет клинок и попытается ударить меня им. Мозг в миг нащупал два или три варианта, как избежать удара и ответить на попытку убить.

Но ничего не произошло.

Ишак выровнялся. Шер тоже.

Я убрал руку.

Шер бросил на меня взгляд.

Очень короткий. Почти мимолетный. И холодный. Я ответил ему не менее ледяным взглядом.

— Спасибо, — сказал он.

Вежливо.

И это “спасибо” прозвучало хуже прямой угрозы.

Громила это тоже почуял.

— Всё в порядке? — спросил он, уже делая шаг ближе.

— Да, — сказал я.

— Пока да, — тихо добавил Шер.

Латиф сразу обернулся.

— Что?

— Иди вперёд, — сказал я.

Он поспешно отвернулся.

Мы выбрались из теснины. Тропа снова пошла вбок по склону. Ветер здесь был сильнее. Он тёр мне повязку о висок, сушил рот и, казалось, сам лез под рёбра, туда, где рана ныла уже не легонько, а злобно и глухо. Я чувствовал: организм начинает уставать быстрее, чем должен бы. Воды хотелось сильнее.. А ведь ещё даже до заставы не дошли.

Оман.

Я машинально провёл языком по пересохшим губам и ничего не сказал. С каждым шагом, с каждой минутой решение использовать это полезное, но опасное растение становилось все тверже. Даже если потом меня от этого куста вывернет наизнанку, даже если сердце будет грохотать как пулемёт и захлебнётся после первого же шага — это будет потом.

И любые последствия я приму осознанно, с холодной головой и без сожалений. Ведь иначе, брата мне не спасти.

Но сейчас нужно было дотащить живого Шера. Потому что мёртвый он уже ничего не стоил.

— Ты всё время молчишь, — сказал вдруг Шер.

Я посмотрел на него.

— А ты всё время считаешь.

Он чуть наклонил голову.

— Что считаю?

— Всё, — ответил я. — Камни. Шаги. Расстояния. Оружие.

Латиф снова оглянулся. На этот раз уже совсем настороженно.

Шер уставился на меня на несколько мгновений. Потом сказал:

— Привычка.

— Опасная привычка.

— Зато хорошая, — возразил он. — Пока жив — хорошая.

— В текущих обстоятельствах — не очень, — покачал я головой. Лучше бы тебе быть тише воды, ниже травы, Шер.

Громила зло усмехнулся.

— Да вы оба философы.

Шер не ответил.

Мы шли дальше. Солнце ползло к закату. Тени вытягивались. Склон под ногами делался мягче по цвету, но не по сути. Всё тот же камень. Те же осыпи. Те же места, где один неверный шаг может стоить человеку не сломанной руки или ноги, но и жизни.

И всё это время я чувствовал одно.

Шер что-то задумал.

И чем бы это небыли, исполнить свой план он собирался не прямо сейчас. Не здесь, прямо на открытом склоне. Он выжидал, словно зверь, спрятавшийся в засаде.

Я понимал это потому, как он временами вдруг затихал совсем. Как примеривался к поворотам. Как ловил каждый миг, когда я чуть замедлялся из-за бока.

И я знал: удар будет.

Но не мог знать — когда и где именно.

— В горах, — сказал Шер негромко, будто продолжая мою собственную мысль, — редко доходят туда, куда собирались.

— Это ты себя утешаешь? — спросил Громила. — Никак помирать собрался? Прям на этом ишаке?

Шер медленно перевёл взгляд на него, потом на меня.

— Нет, — сказал он. — Просто говорю, как бывает.

Я ничего не ответил.

Потому что и сам уже знал: эта дорога может закончится не там, где мы хотим, чтобы она закончилась.

И мне придется этому помешать.

***

К вечеру в лагере Махди воздух сделался каким-то густым и даже вязким.

Ветер, гулявший по склону весь день, теперь будто устал и больше не шевелил ни пыль, ни даже сухие ветки у ручья. Над загоном с козами стоял тяжёлый дух навоза, дыма и жареного жира. Люди Махди ходили тише обычного. Реже смеялись. Чаще оглядывались на въезд.

Стоун это заметил почти сразу.

Он сидел у стены сакли, привалившись лопатками к тёплой глине, и держал в ладонях глиняную пиалу с остывшим чаем. Пить хотелось, но рот после долгого, многодневного перехода и усталости, все еще был таким сухим, что даже чай казался чем-то пыльным.

Левая скула ныла. Челюсть отзывалась тупой болью всякий раз, когда он сглатывал. Но хуже всего было не это.

Хуже всего было ждать. И бездействовать.

Мэддокс ходил по двору взад-вперёд, как зверь в тесной клетке. Широкие плечи, тяжёлая шея, багровый рубец на щеке. Весь он был похож на снаряд, который ещё не взорвался только потому, что запал дал сбой.

Гаррет держался в стороне. Не лез под руку своему командиру. Но Стоун видел, как лейтенант то и дело смотрит на ворота, потом на людей Махди, потом опять на Мэддокса. Он будто бы считал. Прикидывал, чем все это закончится. Как и все они.

Сам Махди делал вид, будто ничего не происходит.

Работорговец сидел на ковре под навесом, вытянув ноги, пил чай и лениво разговаривал с каким-то стариком. Время от времени улыбался, кивал, шевелил толстыми пальцами, будто торгуясь о цене за барана, а не ожидая, когда во двор снова въедут вооружённые люди человека, которого не так давно оскорбили и лишили одного из младших командиров.

Стоун смотрел на него и думал, что вот это и есть настоящая восточная сила. И заключалась она не в автомате, и даже не в ноже. А в том, чтобы сидеть так, будто ты находишься дома, в безопасности, даже когда все вокруг, в любой момент может превратиться в настоящую бойню.

Солнце уже почти легло на дальний хребет, когда у входа послышался топот копыт.

Неторопливый. Ровный. Словно хозяин возвращался к себе домой.

Во дворе сразу всё изменилось.

Один из людей Махди отставил кружку. Другой встал. Третий будто бы просто повернулся к загону, но автомат его уже висел не на плече, а крепко сидел в руках.

Гаррет перестал делать вид, что расслаблен. Мэддокс остановился посреди двора и медленно повернул голову к воротам.

Стоун тоже поднялся. Не сразу. Осторожно, чтобы не привлекать лишнего внимания своей торопливостью.

Во двор въехали всадники.

Шестеро. Седьмой шёл чуть сзади, уже не на коне, а пешком, ведя под уздцы тёмную кобылу.

Это был Карим-Баша.

Стоун сразу понял, что это именно он, ещё до того, как увидел лица людей Махди.

Он шёл не быстро. Не вразвалку. Не по-хозяйски. Просто шёл, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать.

Ростом был не выше Мэддокса, но суше, уже в плечах, и от этого казался даже опаснее. Лицо тёмное, вытянутое, борода чёрная с проседью, нос острый, хищный. Глаза глубоко посаженные и очень сухие. Такие глаза не бегают по сторонам судорожно. Они выбирают, на чём задержаться и потом уже не отпускают этого.

Одет был Карим-Баша проще, чем Махди, но лучше своих людей. Чистый светлый чапан, тёмный жилет поверх, хорошие сапоги, не убитые дорогой. На поясе — кобура и длинный нож. За плечом — советский автомат.

Во двор он вошёл молча.

Люди, приехавшие с ним, рассредоточились без приказа. Не спеша. Не суетясь. Один остался у входа. Двое встали у стены. Ещё двое — так, чтобы видеть и американцев, и людей Махди. У троих на лицах Стоун сразу заметил то самое выражение, которое трудно спутать с чем-то ещё. Это была жажда крови. Ритуальная, древняя жажда мести, с которой они посматривали на широкоплечего и сосредоточенного Мэддокса.

Мэддокс тоже это увидел.

Он шагнул вперёд. Шаг оказался коротким, но этого оказалось достаточно, чтобы Гаррет тут же сместился вбок, перекрывая угол обстрела. Остальные из группы Мэддокса тоже подобрались, как собаки, которым ещё не отдали команду, но уже дали понять, что сейчас может завертеться.

Махди встал навстречу Карим-Баше с таким лицом, будто встречал старого партнёра по торговле, с которым нужно обсудить неприятный, но решаемый вопрос.

Они заговорили на дари.

Быстро. Без крика.

Карим-Баша говорил мало. Каждое слово его падало коротко и твёрдо. Махди отвечал длиннее, разводил руками, один раз даже улыбнулся. Карим не улыбнулся ни разу.

Стоун не мог расслышать слов, но видел достаточно — Махди оправдывался.

Через полминуты Мэддокс не выдержал.

— Что он говорит? — спросил он резко.

Махди не обернулся сразу. Дослушал Карима до конца, ответил ему, только потом повернул к американцу своё широкое, будто вылепленное из теста лицо.

— Карим-Баша говорит, что наш прежний договор больше не действует, — перевёл он мягко. — Обстоятельства изменились.

— Какие ещё, к чёрту, обстоятельства? — Мэддокс шагнул ближе.

Махди чуть приподнял ладони в успокаивающем жесте. И повернулся обратно к Кариму, будто сам выбирал, что именно из сказанного донести до чужаков, а что пока оставить при себе.

Карим-Баша произнёс длинную фразу. Голос его оставался всё таким же ровным. Только в конце он едва заметно кивнул в сторону американцев.

Махди перевёл:

— Он говорит, что кровь его человека пролилась здесь. На этой земле. И теперь долг вырос.

Мэддокс скривился.

— Скажи ему, его человек нарвался на неприятности сам.

Махди передал. Но Стоун слышал отголоски враз и понял — он смягчил его слова. Смягчил намного. Слишком уж быстро закончился перевод по сравнению с тем, как говорил Мэддокс.

Карим-Баша выслушал, чуть склонив голову. Потом медленно перевёл взгляд на человека слева от себя — крепкого чернобородого мужика с перебитой бровью. Тот шагнул вперёд и что-то жёстко, почти срываясь, бросил в лицо Махди. Рука его всё время лежала на рукояти ножа.

Вот он, понял Стоун. Родня. Или друг того, кого Мэддокс зарезал.

Ему не договор нужен. Ему нужна плата кровью.

Махди выслушал и даже не посмотрел на Мэддокса, когда начал переводить.

— Среди людей Карим-Баши есть те, кто требует мести, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась настоящая сухость. — Они считают, что честь его рода оскорблена.

— Пусть попробуют получить свою месть, — процедил Мэддокс.

Гаррет едва заметно повернул голову. Услышал. Но, к счастью, промолчал.

Карим-Баша заговорил снова. На этот раз дольше. Один раз указал на Махди, потом — на вход в лагерь, потом — на Стоуна.

На Стоуна.

Тот почувствовал это почти физически. Как будто на шею ему легла чужая ладонь.

Стоун не шевельнулся. Только поставил пиалу на землю. Очень осторожно. Чтобы не звякнула донышком.

Махди перевёл, не глядя на американца:

— Он говорит, что спор можно закрыть иначе.

Мэддокс стоял, набычившись, как перед броском.

— Как именно?

Карим снова что-то сказал. Коротко. И один из его людей засмеялся. Низко. Без веселья.

— Ваш пленник — американец, — перевёл Махди, и кажется, даже сам растерялся от слов Карима-Баши. — Он дорогой товар. Это сразу видно. За такого можно получить много. Карим-Баша говорит, что найдёт людей, которые заплатят хорошо. Очень хорошо. И тогда кровь будет забыта.

Во дворе стало так тихо, что Стоун услышал, как за стеной блеет какая-то коза.

Он посмотрел на Мэддокса.

Тот застыл. Застыл от такой злости, которая сначала сковывает человека, а уже потом начинает управлять им, как куклой.

— Передай ему, — сказал Мэддокс очень тихо, — что если он ещё раз посмотрит на моего пленного как на товар, я вырву ему глаза.

Гаррет прикрыл веки.

Стоун про себя усмехнулся. Усмехнулся потому что самонадеянный Мэддокс, этот глупец, опять невольно подыгрывал врагам. И усложнял жизнь остальным, даже Махди. Оскорбить местного хана на его земле, среди его людей, когда ты от него же и зависишь — это надо было уметь.

Махди переводил медленнее обычного. Опять смягчая. Но и этого хватило.

Лицо Карим-Баши не изменилось. Вообще. Только мужчина с перебитой бровью шагнул ещё на полступни вперёд. И теперь уже пальцы его легли не на нож — на автомат.

Гаррет это увидел. Люди Мэддокса тоже. Все, кто тут был, еще медлили поднимать оружие открыто, но Стоун знал — они к этому готовы.

Махди резко вскинул ладонь. Сначала своим. Потом — Кариму. Говорил быстро. Гораздо быстрее, чем прежде. И впервые в его голосе не было медовой мягкости. Только деловая срочность купца, у которого прямо на глазах рискуют сгореть и товар, и деньги, и сам дом.

Карим-Баша слушал.

Потом ответил.

И вот тут Стоун впервые заметил, как у Махди дрогнуло нижнее веко.

Всего на миг.

Работорговец обернулся к американцам.

— Карим-Баша готов дать время, — сказал он. — Но не много.

— Для чего? — спросил Гаррет прежде, чем Мэддокс снова успел всё испортить.

Махди бросил на него короткий и даже уважительный взгляд. Оценил, видимо, мудрость лейтенанта.

— Чтобы я закрыл долг иначе. Не платой за рабов, как было условлено прежде.

— Почему прежде не вышло? — спросил Гаррет. — Вы же говорили, что все уладили.

Вот тут Махди помедлил. Совсем чуть-чуть. Но Стоун заметил и это.

— Были трудности, — сказал он.

— Какие трудности? — спросил Мэддокс уже грубо.

Махди повернул к нему лицо.

— Те самые, майор, из-за которых мы до сих пор не в пути.

Мэддокс шагнул к нему вплотную.

— Нет. Давай теперь без своих фокусов. Что, мать твою, за трудности?

Улыбка на лице Махди не исчезла. Но стала прозрачной, как разбавленная краска.

— Небо, — сказал он. — Небо сейчас не для вас. Советские вертолеты ходят слишком низко и слишком часто. Вас нельзя выдёргивать с воздуха. И по земле нельзя идти так, как планировалось, потому что шурави настороже. Карим-Баша говорит, что они стали внимательней чем раньше. И будто бы решительнее. Он говорит, что кишлак Чахи-Аб, перестал быть простой целью. За ним наблюдают. И за него дерутся шурави. Поэтому прежнему договору, — Махди сглотнул. Толи от нервнов, то ли от того, что слишком много разговаривал за последние несколько минут, — прежнему договору конец.

Мэддокс сжал челюсти.

— Мы должны были уже быть в пути. Тебе за это платят, Махди. Ты обязан обеспечить нам безопасный и спокойный проход и переправу.

— Должны, — согласился Махди. — Но после того, что случилось у ворот, когда вы пришли сюда, обычной дороги у нас больше нет.

Карим-Баша что-то сказал, глядя на американца.

Махди перевёл:

— Он говорит, что ваши люди приносят с собой много шума.

— Это пусть он своему покойнику скажет, — процедил Мэддокс.

Гаррет резко вмешался:

— Сэр.

Одно только слово. Но оно прозвучало очень вовремя.

Мэддокс повернул голову. Под скулами у него ходили желваки. Стоун видел, как под кожей шеи у майора бьётся жилка. Майор был уже на той грани, где слова перестают быть словами и становятся поводом для драки.

Стоун смотрел на всё это и вдруг понял простую вещь: Махди врёт, но не полностью.

Советская авиация — да. Опасность на перевалах — тоже да. Но было и ещё что-то. Что-то, из-за чего толстый работорговец тянул время даже теперь, когда каждый лишний час делал его лагерь всё опаснее.

Слишком спокойно он держался. Да и вообще, вел себя так, будто их с Мэддоксом предприятие вовсе и не находится под риском срыва. Вел себя так, будто бы торговался. Будто бы все, что здесь происходит было одним продолжительным и яростным торгом за товар. За Стоуна.

Махди будто бы ждал. Ждал чего-то. Или кого-то.

И, похоже, чем дольше здесь сидели американцы, тем дороже становился для Мэддокса его же собственный пленник.

Больше усилий, больше расходов. Больше оказанных услуг со стороны Махди по урегулированию очень неприятного конфликта. И больше моржи в конечном итоге.

А Американское государство богатое. И готово платить много, если нужен стопроцентный результат.

«Ну и свинья ты, Махди, — подумалось вдруг Стоуну, — но свинья умная и расчетливая».

Карим-Баша говорил ещё недолго. Потом сделал знак своим людям. Тот самый с перебитой бровью неохотно убрал руку с автомата. Но взгляд его всё так же жёг Мэддокса, словно раскаленное железо.

Перед уходом Карим остановился. Сказал что-то Махди уже совсем тихо. Почти дружелюбно. И только после этого впервые за весь разговор прямо посмотрел на Стоуна.

Но не как на человека. Как на сундук с сокровищами, который скоро можно будет совсем без труда открыть.

Махди перевёл не сразу.

— Карим-Баша говорит… — начал он, подбирая слова, — что он умеет ждать. Но недолго. И что всякая цена растёт, если её вовремя не заплатить.

Сказав это, он не посмотрел ни на Мэддокса, ни на Стоуна. Только поправил рукав своего халата.

Карим-Баша ушёл так же, как пришёл. Без шума. Без крика. Его люди вышли следом. Только тот, с перебитой бровью, уже у самых ворот провёл большим пальцем по горлу, глядя на Мэддокса.

Потом и они исчезли.

Только пыль ещё долго висела у въезда.

Мэддокс не двигался с места. Лицо у него было прямо-таки каменное.

— Всё, — сказал он наконец. — Мне надоело. Либо ты выводишь нас завтра, либо я сам беру людей и веду группу. С тобой или без тебя.

Махди посмотрел на него почти сочувственно.

— Без меня вы далеко не уйдёте.

— Проверим.

— Проверяйте, — легко согласился Махди. — Только тогда я не отвечаю ни за перевалы, ни за людей Карим-Баши, ни за тех, кто может сидеть выше на склонах и смотреть в оптику. И уж тем более, не смогу отвечать ни за транспорт, ни за ваше тайное, а тем более, безопасное возвращение на вашу базу.

— Ты не получишь ни доллара, Махди, — оскалился Мэддокс, — ни единого цента из обещанной платы!

— Что ж… Это не первая сорвавшаяся сделка в моей жизни, — потряс Махди пухлыми щеками.

Гаррет едва заметно побледнел.

— Какой у нас реальный маршрут? — спросил он.

Махди перевёл взгляд на него.

— Тот, который я вам дам, когда придёт время.

— Когда? — рявкнул Мэддокс.

— Когда я смогу провести вас так, чтобы не потерять весь караван сразу, — ответил Махди. И голос его впервые по-настоящему похолодел. — Или вы думаете, майор, что только вы умеете считать риск?

Мэддокс шагнул к нему. Гаррет выставил руку поперёк его груди. Выставил твёрдо, хоть и лишь на мгновение. На секунду Стоуну показалось, что майор сейчас ударит Гаррета в морду.

Не ударил.

Только пошёл прочь, демонстративно задев лейтенанта плечом. Пошел тяжёлый, бешеный, как раненый буйвол.

Гаррет задержался ещё на секунду.

— Нам нужен точный срок, — сказал он Махди. — И вода. И еда. И место, где мы будем одни.

Махди кивнул.

— Это у вас будет.

— А путь?

Махди развёл руками.

— Путь — позже.

Гаррет смотрел на него долго. Потом ушёл.

Стоун остался стоять у стены один.

Во дворе постепенно снова зашевелилась жизнь. Кто-то потащил воду. Кто-то загнал коз глубже в тень. Один из людей Махди поднял с земли обронённый кем-то ремень. Всё как будто возвращалось в обычное русло. Но Стоун уже видел: никакого обычного русла здесь больше нет.

Махди медленно подошёл к нему.

— Устал? — спросил он по-английски.

Стоун усмехнулся одним уголком рта.

— О каком именно виде усталости ты говоришь?

Махди тоже улыбнулся. Вежливо. И пусто.

— Потерпи ещё немного.

— Это ты сейчас меня успокаиваешь? Или себя?

Махди не ответил. Только посмотрел на него своими хитрыми купеческими глазами.

И ушёл.

Стоун проводил его взглядом.

Потом перевёл глаза туда, где исчез Карим-Баша.

Потом — туда, куда ушёл Мэддокс.

И впервые за весь день почувствовал внутри не просто злорадство. Не просто надежду.

А новую возможность.

Маленькую. Опасную. Но уже настоящую.

Мэддокс застрял.

Махди играл в свою игру.

Карим-Баша хотел крови или выгоды.

А это значило, что у него, у Стоуна, снова появлялся шанс. Не большой. Может, даже не разумный.

Но после всего, что было, он давно уже знал: человек может выжить не только, если у него есть удачный шанс.

А даже если есть хоть какой-нибудь.

Глава 4

Солнце уже сползало за хребет, когда тропа сделалась злее и опаснее.

До этого она всё ещё притворялась дорогой. Плохой, каменистой, годной разве что для ишака да для людей, у которых нет другой выбора. Но всё-таки она оставалась дорогой.

Теперь же, когда заходили сумерки, приходилось быть особенно внимательным. Выбирать, куда поставить ногу, чтобы ненароком не переломать себе кости.

К тому же, очень скоро появились неприятные осыпи, которые мы с Громилой даже утром, даже вдвоем преодолели с определенным трудом. А теперь, когда у нас ишак и раненный, да еще и при ухудшившейся видимости, пройти их оказалось еще более сложной задачей.

Но мы шли дальше. Под ногами шуршал мелкий щебень. Из-под сапога то и дело выкатывался камешек, с тихим шелестом улетая куда-то вниз по склону.

Я шёл слева от ишака. Достаточно близко, чтобы дотянуться до Шера рукой. И достаточно ровно, чтобы не дать ему понять, насколько сильно у меня тянет бок. Боль сделалась не резкой, а вязкой. Но я не подавал виду. Приказал собственному сознанию не замечать ее. Оставил где-то на фоне, точно она была чем-то вроде ветра, что постоянно сопровождал нас в пути.

Сзади и правее шагал Громила. Он уже не бурчал, не шутил и даже не сплёвывал зло сквозь зубы, как делал это раньше. Он просто молчал. А когда Громила молчал слишком долго, это значило только одно: внутри он уже напряжен, с силой стальной пружины. И эта сила только и ждет того, когда же сможет найти выход.

Латиф вёл ишака за повод. Шёл чуть ссутулившись, будто заранее просил прощения у гор за то, что снова их тревожит. Время от времени он что-то тихо шептал своей скотине, и та в ответ только трясла кожей на шее да лениво, даже уныло переставляла копыта, ища место меж камней.

А Шер сидел на кошме и молчал. И молчание это было тяжелым, задумчивым. Но одновременно и внимательным. Казалось, Шер просто ждет чего-то. Удачного момента, который может подвернуться ему прямо сейчас, а может, через полчаса. И я прекрасно видел это. А потому, тоже ждал.

Шер уже несколько раз чуть менял положение корпуса. Вроде бы просто устраивался по удобнее, просто берег бок. Но всякий раз делал это не в пустоту, а на каком-нибудь повороте, на каменной ступеньке, на переходе через сыпуху — там, где малейшая заминка могла кому-то стоить ноги или головы. А ему открыть определенную возможность.

Я это видел.

И он знал, что я это вижу.

Вся дорога после каменного козырька будто бы состояла из одних только таких мелочей. Слов, жестов, взглядов. Из вещей, на которые посторонний человек махнул бы рукой. А я не мог. Потому что слишком хорошо понимал: если Шер и решится, то не бросится на меня прямо и тупо, с голыми руками. Нет. Ударит тогда, когда само окружение ему в этом поможет.

— Скоро будет вода, — сказал Латиф, оглянувшись через плечо.

— Какая вода? — спросил Громила.

— Ключ. Маленький. Из камня течёт. Там все останавливаются, кто этой тропой идёт. И ишак попьёт, и вы.

— Нам только остановок сейчас и не хватало, — буркнул Громила.

Я ничего не сказал. Но мысль о воде отозвалась в моем теле сразу. Язык уже начинал прилипать к нёбу. Повязка на лице стала жёсткой от пыли и пота, тёрла висок. В горле пересохло так, словно я целый день жрал песок. Я взял фляжку. Отхлебнул немного воды. Там еще оставалось немного. Глотка на три хватит.

Шер, как мне показалось, тоже слегка повернул голову в сторону Латифа. Но внешне ничего не выдавало в нем жажды. Он будто бы просто отметил информацию о ручье. Мысленно поставил галочку. И больше ничего не сделал.

— Ты наблюдательный человек, — сказал я вдруг Шеру, не оборачиваясь и не поднимая голоса.

Шер не ответил сразу.

— Видит Аллах, ты тоже, шурави, — сказал он наконец. Голос его прозвучал совершенно буднично. Равнодушно.

Громила коротко глянул на меня. Потом на него.

— Я вам, смотрю, мешаю, — проворчал он. — Мне кажется, вы прекрасно находите общий язык. Что товарищ прапорщик у нас — клещами слов не вытянешь. Что этот вот. Только и делаете, что зыркаете друг на друга.

— Иди и следи за тропой, — сказал я.

— Так я и слежу.

— Так и следи.

Он фыркнул, но спорить не стал.

Латиф, почувствовав, что разговор снова пошёл не туда, тут же полез его разбавлять:

— Тут опасная дорога. Очень. Один раз весной человек с ишаком вниз ушёл. И упал. Совсем упал. Даже костей потом не собрали.

— Обнадёжил, — буркнул Громила.

— Я к тому, что здесь лучше спокойно, — быстро добавил Латиф. — Без лишнего.

— Это ты сейчас кому сказал? — спросил Громила.

Латиф смущённо засмеялся. Шер не шевельнулся.

Сумерки еще не окрепли. Солнце не село, но спряталось за гребни гор. В таком его свете всё вокруг делалось обманчивым. Дно осыпи казалось ближе, чем было. Тень под валунами — глубже. Камень ровнее, чем на самом деле.

Именно в такой час чаще всего и оступаются.

Тропа завернула между двумя каменными выступами, потом пошла вдоль сухого русла, заваленного плоскими серыми плитами. Где-то впереди и правда тонко журчала вода.

— Здесь, — сказал Латиф. — Вот тут.

Он остановился у темнеющей щели между валунами. Из неё сочилась вода — тонкая, прозрачная, как лед в солнечный день. Ниже в камне была вымыта природой неглубокая выемка, где вода собиралась прежде, чем стекать дальше под камни.

Ишак сам потянулся туда мордой.

— Стой, — сказал я.

Латиф замер.

Я огляделся.

Место мне не нравилось. Слишком тесное. Слишком много камня. Слишком удобно здесь было и остановиться, и застрять. А еще — выкинуть какую-нибудь глупость.

Но вода нужна была всем. И мне — сильнее, чем я хотел это показывать.

— Быстро, — сказал я. — Латиф, напои его. Громила, пройди вперёд шагов на двадцать. Посмотри, что там за поворотом.

Громила нахмурился.

— А если…

— Иди, — сказал я уже жёстче.

Он посмотрел на меня. Потом на Шера. Потом опять на меня.

Не понравилось ему это. Да и мне самому — не очень. Но если впереди за поворотом дорога сложнее чем здесь, я хотел узнать об этом раньше, чем мы влезем туда все вместе, да еще и с навьюченным ишаком.

Дело в том, что обратно мы шли несколько другой дорогой. Если с Громилой, шагая почти налегке мы могли позволить себе более пологие склоны и узкие тропки, то с этой новой компанией приходилось искать путь пошире. Поудобнее. Такой, чтобы мы не натыкались друг на друга, и мне было проще приглядывать и за Шером, и за Латифом. И у такого моего решение, которое, к слову, не очень понравилось Громиле, была своя цена. Сейчас Громила должен было разведать, что впереди. А я — остаться наедине с задержанными.

— Ладно, — буркнул он. — Только давайте без глупостей. По крайней мере, пока меня нет.

И пошёл вперёд. Тяжело, но достаточно быстро, чтобы уже через несколько секунд его шаги стали глуше. Потом Громила совсем скрылся за выступ скалы.

Латиф присел у воды, шепча что-то ишаку. Тот жадно потянул морду вниз, забулькал, втягивая воду, и сразу принялся смешно сопеть так и даже смачно чихнул.

Шер сидел на кошме, чуть подавшись вперёд. Я видел его профиль. Тяжёлый лоб, нос, тёмную бороду, в которой проступало серебро седины. Он тоже смотрел на воду. Но не как смотрят уставшие люди. Скорее так, как человек отмечает все предметы вокруг, которые могут пригодиться ему в следующую минуту.

Я опустился на корточки у камня, зачерпнул воды ладонью. Вода была ледяная. От неё ломило зубы уже от одного только касания к губам. Но всё равно я пил. Медленно. Осторожно. Чувствуя, как холод идёт внутрь узкой, жёсткой струйкой.

Потом умыл лицо и шею. Повязка тут же намокла с краю. Кожа под ней заныла.

Когда я поднял голову, Латиф всё ещё возился с ишаком. Спиной к нам. А Громилы все еще не было видно. Он был где-то за поворотом.

Вот тогда и наступил тот короткий, странный миг, когда вокруг вроде бы всё оставалось по-прежнему — ишак хлюпал губами, вода журчала меж камней, Латиф шептал своей скотине что-то ласковое и глупое, — а на деле, тропе будто бы ни осталось никого, кроме нас с Шером.

Я это почувствовал сразу.

И он тоже.

Шер медленно повернул ко мне голову. Не резко. Не с вызовом. Просто повернул — и посмотрел.

Я выпрямился не сразу. Встал, опираясь ладонью о колено. Бок под рёбрами сразу глухо толкнулся болью.

Шер это заметил. Конечно заметил.

— Тяжело тебе, шурави, — сказал он негромко.

— Жить вообще тяжело, — ответил я.

— Верно.

Я смолчал.

— Ты стойкий человек, шурави, — тихо, с хрипотцой в голосе, сказал Шер.

Я не ответил и на это.

Латиф, кажется, что-то сказал ишаку и полез поправлять ему привязь. Казалось, до нас ему не было никакого дела. Но я понимал: если завертится прямо сейчас, еще неизвестно как поведет себя этот странный человек. Этот Латиф. Он мог, как остаться в стороне, так и бросится на помощь своему другу. И я склонялся ко второму варианту.

— В лесу, — сказал Шер после паузы, — ты тоже был стойким. Как сейчас.

Я и бровью не повел услышав эти слова. Остался внешне совершенно невозмутимым, хотя внутри весь напрягся, сделался чутким. Готовым к любому его шагу.

Я заглянул Шеру в глаза.

Он выдержал мой взгляд спокойно. Без злости. С абсолютным равнодушием.

— О чём это ты? — спросил я, в сущности, понимая, к чему он клонит. Я догадывался обо всем уже давно.

Шер чуть повел плечом. Рана, видать, отозвалась, потому что уголок его рта едва заметно опустился. Но глаза остались теми же.

— Не любишь признавать очевидное? — спросил он.

— Я не люблю, когда болтают попусту.

— Я не болтаю, — сказал он. — Просто не думал, что встречу тебя так скоро.

Это был он. Один из тех троих.

Да, совершенно точно он. Пусть, я сам в этом почти не сомневался, но чувствовал, что сомневается Шер. И пусть, до пары до времени эти его сомнения были мне на руку, но теперь они развеялись.

Шер был тем самым здоровенным духом, с которым мы сцепились уже когда совсем завертелось, когда ножи, кулаки, камни и злость смешались в смертоносную, гремучую смесь.

Лес был тёмный. Бой яростным Мы тогда почти не видели лиц. Но силуэты, движения, привычки — все это останется в памяти надолго. Вся та драка останется в памяти на долго…

Я вдруг так отчётливо вспомнил ту схватку, что даже услышал на миг собственное тяжёлое дыхание, хруст веток под ногами, хлесткий звук удара и тот неприятный, мокрый звук с которым мой нож вошел ему в корпус.

— Вот оно что, — сказал я.

— Да, — подтвердил он. — Вот оно что…

Латиф всё ещё стоял в нескольких шагах, спиной к нам. Ишак хрустел чем-то, вытянув губы в сторону куста. Вода журчала меж камней. Где-то за поворотом едва слышно осыпался щебень — это, видать, Громила шарил впереди.

А между нами стало так тихо, что я слышал, как стучит кровь в висках.

Шер сидел неровно, чуть завалившись на бок. Бледный. Слабый. Но сейчас, в этот миг от его слабости вдруг не осталось и следа. Словно ему самому нужно было только одно — назвать вслух то, что он уже давно понял.

— В том лесу, — сказал он медленнее, — ты убил Бахтиёра и Нияза.

Имена он произнёс спокойно. Почти буднично. Даже равнодушно.

— Бахтиёр был мне другом, — сказал он. И чуть погодя добавил: — Почти братом.

Я смотрел на него.

Теперь всё стало совсем простым. Даже очевидным. Передо мной больше не было безымянного раненого духа. Не было “языка”. Не было пленного, которого надо дотащить живым до заставы.

Передо мной сидел человек, который пришёл убивать нас тогда. И которого не добил я.

Латиф вдруг завозился громче, что-то роняя в камни. Но не обернулся.

Правильно. И не надо было ему сейчас оборачиваться.

Шер ждал.

Ждал не слов, нет. Он ждал моего решения.

Я поправил ремень автомата на плече. Шагнул к нему на полшага ближе. Так, чтобы он видел: отступать я не намерен.

И сказал:

— Да?

Он молчал. Просто смотрел на меня в упор.

— И что же мы будем с этим теперь делать, Шер? — Добавил я.

В этот момент раздался щелчок взводимого курка. Мой взгляд тут же скакнул к источнику звука. Даже Шер обернулся, чтобы посмотреть, что же это было.

Латиф, повернувшись ко мне в пол-оборота, сидел на камне у ручья и поглаживал по шее своего ишака. В правой его руке чернел старый наган.

— Шурави-брат, — проговорил он тихо. Даже как-то скорбно, — отдай свой автомат. И тогда все будет хорошо.