Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 1

Калитка открылась не сразу.

Сначала тот, кто вышел встречать нас, медленно, как-то неуверенно, щёлкнул засовом, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё можно было просунуть голову.

На меня смотрел мужчина. Лет сорока, с усталыми, глубоко посаженными глазами и сединой в нестриженой короткой бороде. Он хромал — я заметил это сразу, по тому, как он перенёс вес тела на левую ногу, освобождая правую. Под его не новой, но достаточно чистой длиннополой рубахой угадывалась худощавая, но всё ещё крепкая фигура.

— Салям алейкум, — сказал я. — Карим-гончар?

Он медленно кивнул. Взгляд его метнулся к моим пустым рукам, к Фоксу и Тихому за моей спиной, к старейшине, стоявшему чуть поодаль. К его крепким спутникам, безмолвными тенями застывшим у старейшины за плечами. Взгляд Карима задержался на лице Мухаммед-Рахима. Гончар с трудом сглотнул.

— Говоришь по-русски? — спросил я.

Он ответил не сразу. На несколько мгновений наступила пауза. Слишком долгая для простого «да» или «нет».

— Немного, — выдохнул он наконец. — Учил… в Кабуле. Работал на стройке. Там были… ваши инженеры.

Акцент у него был сильный, слова он подбирал с трудом. Вспоминал каждое медленно, с натугой. А произносил так, словно перекатывал во рту мелкие камешки. Но фразу построил правильно.

— Слышал, что случилось сегодня? — спросил я, не меняя тона. — В кишлаке объявился чужак. Мальчик, которого мы нашли в ущелье, его узнал.

Карим опустил глаза. Слишком быстро. Я заметил, как почти неуловимо для невнимательного глаза дрожит его лицо.

— Слышал… — пробормотал он. — Люди говорят. Я ничего не знаю. Сидел дома. Работал.

Он переступил с ноги на ногу, и я заметил, как дрожит его ладонь, сжимающая край калитки.

— Разреши войти? — спросил я. — Устали с дороги. Воды попить.

Он замер. На одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло что-то странное — не страх. Скорее паника, которую гончар с переменным успехом пытался подавить в своей душе.

У него за спиной, из глубины дома, донеслось приглушённое всхлипывание. Женщина, прижимающая к себе ребёнка. Я не видел её, но будто бы чувствовал.

Карим отступил в сторону.

— Входите… — голос его сел. — Будьте дома…

Мы пересекли небольшой, но не бедный двор. Здесь царил порядок: у дувала аккуратно сложили глиняные кирпичи, видимо остатки после стройки. Накрыли их старыми циновками от дождя. Чуть поодаль стоял полный дровник. Рядом — старинный плуг, которым явно много лет никто не пользовался. За домом я заметил небольшой сарай и строение, напоминавшее хлев. Большую глиняную печь, где, по всей видимости, обжигали посуду. Рядом — ограждённую досками площадку, где месят глину.

Карим провёл нас через двор. Пригласил подняться по невысоким ступеням в дом.

Говорил он тихо, почти шёпотом. Обращался односложно — одним, двумя словами.

Внутри пахло лепёшками, дымом и запечённым мясом. Стоял душистый аромат риса, щедро сдобренного специями. Небольшая первая комнатка его дома встретила нас неприятной, нервной тишиной.

Я опустился на предложенное место — старую, вытертую кошму, расстеленную прямо на земляном полу, укрытом пыльноватыми коврами. Фокс остался стоять у входа, привалившись плечом к косяку. Тихий замер во дворе, у порога, делая вид, что рассматривает глиняные горшки, выставленные под стеной.

Старейшина топтался на пороге, не решаясь войти. Его пальцы всё так же нервно теребили чётки. Лицо подрагивало, словно он силится нахмуриться, но у него не выходит.

Я взял протянутую мне пиалу с водой. Пить не хотелось, но я сделал глоток, давая Кариму время. Давая ему возможность провалиться глубже в собственную ложь.

— Семья большая? — спросил я, ставя пиалу на низкий столик.

Карим вздрогнул, будто от удара.

— Жена… — выдавил он. — Трое детей. Сыновья… дочка…

— Сколько лет сыновьям?

— Старшему двенадцать… среднему девять…

Он отвечал автоматически, не глядя на меня. Его взгляд то и дело уходил куда-то в сторону, ко входу между комнатами, завешенному старым, выцветшим покрывалом.

— Давно здесь живёшь?

— Всю жизнь. Здесь родился, здесь отец жил, дед…

— Нога, — перебил я. — Откуда хромота?

Он вздрогнул так, будто я ткнул пальцем в открытую рану.

— Несчастный случай… — слова вырвались у Карима торопливо, сбивчиво. — На стройке. Упал с лесов. Давно… пять лет назад. Уже почти зажило…

Он врал. Я видел это по тому, как дрожали его пальцы, как он сжимал край чапана, как его зрачки бегали из стороны в сторону, ни на чём не останавливаясь.

Старейшина, почувствовав мой интерес, забеспокоился. Он шагнул в комнату, заслоняя собой свет из двери.

— Ну вот, Карим, ты ничего не видел, — сказал он с деланной бодростью. — Прости нас, товарищ прапорщик, зря отвлекаем человека от работы. Пойдёмте, скоро стемнеет, а нам ещё три дома обойти…

Я не шевельнулся.

— Подожди, уважаемый, — сказал я, не глядя на старейшину. — Дай человеку договорить.

Я повернулся к Кариму.

— Гончар, говоришь? Хорошая работа. Тяжёлая.

Я медленно обвёл взглядом комнату. Глиняные миски на полках, кувшины разного калибра, несколько необожжённых заготовок, прикрытых влажной тряпицей. В углу — грубый деревянный станок, похожий на те, что используют здесь с незапамятных времён.

И на подоконнике, под узким, затянутым слюдой окном, частично прикрытый старой, засаленной тряпкой, — глиняные статуэтки. Довольно талантливо исполненные ослики и кони. Детские игрушки.

Я поднялся. Медленно, давая себе время. Подошёл к подоконнику.

Взял фигурку забавного, бочкообразного ишака с растопыренными ногами.

— Сам делаешь. Неплохо выходит.

— Это для дети… — несколько сдавленно ответил Карим.

— Вижу, что ты хороший отец, — я вернул ослика на полку.

— Товарищ прапорщик, — снова заговорил старейшина, закрывая за собой дверь, как бы ограждая остальных пограничников, — давайте уйдём. Вы разве не видите? Вы их пугаете.

Я заметил, как Карим в этот момент буквально побелел. Кровь напрочь отхлынула от его смуглого, украшенного небольшой бородой лица. Но главным, на что я обратил внимание, был взгляд. Дикий. Дурной. Он смотрел на то, что лежало за входной дверью. На какую-то кучу старого тряпья у пустого, видавшего виды железного ведра.

Старейшина, уже проследивший за нашими с Каримом взглядами, буквально остолбенел. Лицо у него сделалось такое, будто бы его прямо сейчас хватит удар.

Я медленно прошёл к углу, где лежало тряпьё. Мои шаги казались чудовищно громкими в наступившей тишине. Тряпьё оказалось рубахой, длинной, тёмной от грязи. Я развернул её. Увидел на боку разрез, не шире клинка ножа. Его окружало большое, коричнево-бурое пятно.

— Чьё это, Карим?

Тишина в комнате стала абсолютной. Я слышал, как за спиной часто, поверхностно дышит старейшина. Как где-то в соседней комнате заплакал ребёнок и тут же смолк, будто рот ему зажали ладонью.

Я обернулся.

Карим с трудом, каким-то изломанным, тяжёлым движением сел на небольшой табурет у стены, опустив голову. Его рука, лежащая на колене, мелко, почти незаметно дрожала. Лицо его было серым, как необожжённая глина.

Он молчал.

— Карим, — сказал я тихо, но в голосе моём не осталось ни капли дружелюбия. — Я хочу осмотреть дом. И двор.

Я сделал шаг к нему.

— Покажи мне всё сам. Спокойно. Без шума.

— Это… Это невежливо, товарищ прапорщик, — бессильно попытался встрять старейшина. — Вы врываетесь в дом к хорошему человеку, а теперь хотите обрыскать его, словно вор. Вы…

Я обернулся к старику.

— Не лгите, Мухаммед-Рахим, — покачал я головой. — Отпираться смысла нет.

Старик замолчал. Его небольшие припухшие глаза заблестели.

— Это… Это не душманы, товарищ прапорщик. Они… Они лишь торговцы коврами, попавшие в беду.

— Торговцев коврами так не прячут, уважаемый старейшина, — ответил я холодно.

— Вы хотите сгубить этого человека? — Старейшина указал сухопарой рукой на поникшего Карима. — Хотите сгубить всю его семью?

— Всё будет хорошо, если вы станете содействовать, — сказал я.

Старейшина застыл без движения. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал.

— Под кишлаком что-то случилось, — проговорил я негромко. — Кто-то напугал того мальчишку. И этот кто-то здесь. А потому я должен разобраться, что тут происходит.

— Я боюсь не вас, — вдруг проговорил Карим. Его голос дрожал. — Вы завтра уходите. А я остаюсь.

С этими словами он мельком взглянул на старейшину, но Мухаммед-Рахим отвёл взгляд. Только тяжело, хрипловато засопел.

— Я не знаю, кого и по какой причине ты прячешь, Карим, — сказал я. — Не знаю, какую ответственность за это ты понесешь. Тут решают ваши власти. Но обещаю: от мести мы тебя защитим.

Карим заговорил на дари. Заговорил сначала тихо, потом всё злее, зашипел сквозь зубы. А потом с силой ударил себя кулаком по лбу. Ещё и ещё раз. Бессильно опустил голову, опершись локтями на колени. Тронул глаза.

— Где они прячутся, Карим? — спросил я в наступившей тишине.

— Я… — начал было он, но не закончил.

Во дворе кто-то закричал. Закричал командным, требовательным тоном. Все, кто был в комнате, обернулись на дверь.

Когда она распахнулась, на пороге стоял Чеботарёв.

Фуражку он держал в руках, китель расстегнул на одну пуговицу. В кобуре нёс пистолет. Лицо начальника заставы было красным от быстрой ходьбы. За его спиной маячил запыхавшийся Коршунов, а ещё двое бойцов из подкрепления замерли у калитки, не зная, входить или ждать.

— Прапорщик Селихов! — рявкнул Чеботарёв так, что, казалось, стены дома вздрогнули. — Какого чёрта здесь происходит?!

Глава 2

— Прапорщик Селихов! — рявкнул он так, что, казалось, стены вздрогнули. — Какого чёрта здесь происходит?!

Я не ответил сразу. Вместо этого медленно, не торопясь, развернул рубаху, расправил её, показывая Чеботарёву.

Ткань была тёмной, заскорузлой. Большое буро-коричневое пятно расползлось по боку, разрез от ножа зиял рваной дырой.

Чеботарёв тут же уставился на рубаху. Гнев на его лице сменился растерянностью.

— Вот что здесь происходит, товарищ старший лейтенант, — сказал я с холодной решительностью. — У меня есть все основания полагать, что в этом доме укрывают врага.

Чеботарёв не ответил. Только сглотнул. Потом перевёл взгляд на Карима, потом на старейшину.

Старейшина не упустил момента. Он шагнул вперёд, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Голос его дрожал от какого-то искусственного, деланного гнева:

— Товарищ начальник заставы! Это беззаконие! Ваши солдаты врываются в дом честного человека, пугают женщин и детей! Они ведут себя не как освободители, а как захватчики! Я буду жаловаться в Кабул!

Руки старейшины тряслись, но скорее всего не от напускной ярости, а от страха, который наверняка буквально пронизал всю душу старика насквозь. Пальцы его сжимали чётки так, что костяшки побелели. Он уставился на Чеботарёва такими глазами, будто старший лейтенант задолжал ему по меньшей мере двадцать баранов.

Из-за плеча начальника заставы высунулся Коршунов. Он походил на хорька, испуганного, но любопытного. Его голос звучал неуверенно, но он старался говорить веско:

— Семён Евгеньевич, это... это межнациональным скандалом попахивает. Нам бы поосторожнее... не рубить с плеча. Мало ли что...

Он не договорил. Но его мысль была ясна: отмажемся, пока не поздно.

Я посмотрел прямо на Чеботарёва. Прямо ему в глаза. Голос мой звучал ровно и холодно. В моём тоне не было ничего лишнего, но каждое слово прозвучало как точный удар в слабое место:

— Товарищ старший лейтенант. На осторожность у нас больше нет времени.

Я снова показал рубаху:

— Это кровь. Относительно свежая, не больше пары суток. Вот здесь разрез от ножа. В этом доме прячут человека, который был ранен в недавней стычке. Той самой, где погибли трое неизвестных. Мальчик-свидетель, вероятно, видел стычку. Она его и напугала. Заставила спрятаться в горах. А сегодня, когда мы принесли мальчишку в кишлак, он узнал кого-то. Узнал того, кто в этой стычке участвовал.

Я кивнул на Карима:

— Чужак где-то в его доме. Он боится. И у него есть причины бояться.

Чеботарёв молчал.

Я видел, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. Буквально чувствовал его душевные метания. Видел, как бегает взгляд старшего лейтенанта: рубаха, Карим, старейшина, снова рубаха. Он не сдержался. Провёл ладонью по лицу. Это был жест усталости и нерешительности. Потом принялся нервно мять собственную фуражку.

Старейшина продолжал что-то говорить, размахивая руками, но Чеботарёв уже не слышал его. Он думал.

Я понимал, что начальник заставы сейчас, в этот самый момент, борется с собой. Лихорадочно соображает, как же ему поступить: уйти, сохранить «хорошие отношения», но оставить в тылу потенциальную угрозу. Или рискнуть, пойти на обыск, потерять доверие старейшины, но, возможно, предотвратить диверсию.

А я всё решил уже давно. И знал, как поступлю, независимо от того, что решит Чеботарёв. И если его решение окажется неправильным, мои действия станут для начальника «Рубиновой» хорошим уроком. Хоть и горьким.

Наконец Чеботарёв поднял глаза на меня. В них была усталость и обречённость человека, который понимает — на самом деле выбора у него нет.

Он сделал глубокий вдох. Расправил плечи. Повернулся к старейшине и сказал жёстко, официальным тоном:

— Уважаемый Мухаммед-Рахим. В доме этого человека, — начальник заставы указал на Карима, — обнаружены следы, указывающие на укрывательство вооружённых лиц. Я, как начальник заставы, обязан проверить эту информацию. Прошу вас не препятствовать.

Старейшина открыл рот, чтобы возразить, но Чеботарёв уже смотрел на меня:

— Прапорщик Селихов. Проведите осмотр дома и придомовой территории. Быстро и аккуратно.

Я ограничился кратким кивком. Добавил:

— Так точно.

***

Стоун стоял у двери, прижавшись ухом к доскам. Сквозь щели доносились голоса, топот, короткий детский всхлип, который, впрочем, тут же уняли.

Он обернулся к Забиулле.

— Они уже здесь. В доме. Скоро будут во дворе.

Забиулла лежал на топчане, укрытый всё тем же старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дыхание старого моджахеда стало тяжёлым, хриплым. Натужным.

Забиулла попытался приподняться, но сил на это у него не осталось, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вернул голову на скат из овечьей шкуры.

— Уходи, — прохрипел он. — Один. Я задержу их.

Стоун не двинулся с места:

— Куда я пойду? Везде их люди. Выбраться со двора незамеченным не получится. А затеряться в толпе не выйдет. Местные почти все уже по домам сидят, — он обернулся и заключил: — в общем, схватят меня быстро.

— Лжец… — протянул Забиулла, — мы оба знаем, как хорошо ты умеешь прятаться в сумерках. Ты просто не хочешь, Стоун. Не хочешь уходить.

Стоун не ответил.

— Почему? — с трудом прохрипел Забиулла. Потом он немного помолчал и добавил: — Если в твоей душе проснулось благородство, американец, то это произошло не к месту и не вовремя.

Стоун не ответил и теперь.

Забиулла смотрел на Стоуна. В его лихорадочно блестевших глазах не было страха — только решимость. Он пошарил рукой под тряпьём, на котором лежал. Что-то нащупал. Что-то вытащил.

Стоун не сразу рассмотрел, что это было. Однако быстро понял — Забиулла держал советскую гранату Ф-1.

Он сжал её в ладони:

— Я встречу их сам. Ты успеешь уйти, пока они будут... заняты.

В его глазах стояло спокойствие обречённого.

Стоун посмотрел на гранату. На лице его не отразилось ничего. Ни страха, ни удивления.

Он сделал шаг к топчану. Ещё шаг.

Резким, неуловимым движением выхватил гранату из ослабевшей руки Забиуллы. Тот даже не успел среагировать.

Стоун непринуждённо выкрутил запал и отбросил рубашку куда-то в угол.

Забиулла замер. Посмотрел на Стоуна с настоящим, искренним недоумением.

— Что… Что ты делаешь? — прохрипел старый воин.

Потом недоумение на его лице сменилось пониманием. Страшным, обжигающим пониманием.

Он попытался сесть. Захрипел, закашлялся, но выдавил из себя слова, полные ненависти:

— Ты... ты хочешь сдаться! — голос его сорвался на шипение. — Ты хочешь выйти к ним с поднятыми руками! Ты... ты всё это спланировал? Ты хотел этого с самого начала?

Он задыхался от кашля, но продолжал, выплёвывая слова, как яд:

— Ты привёл их сюда! Ты!.. Знал, что они найдут нас… Привёл… Чтобы сдать меня! Как ценный груз! Как... как лишнего барана впридачу ко всей отаре!

Его руки тряслись, лицо заливал пот, глаза горели безумным огнём.

— Ты предал меня тогда, на Катта-Дуване, и предаёшь сейчас! Ты — шакал, Стоун! Нет… Клянусь Аллахом, ты хуже шакала!

Стоун стоял не двигаясь и слушал эту тираду. Лицо его было спокойным, только желваки на скулах чуть заметно играли.

Когда Забиулла замолчал, обессилев, Стоун медленно, очень медленно присел на корточки рядом с топчаном. Теперь их глаза были на одном уровне.

Он сказал тихо, но каждое слово звучало отчётливо:

— Ты всегда был очень проницателен, Забиулла. За это я тебя уважаю. Правда.

Забиулла весь напрягся. Попытался приподняться на локтях. Вышло у него неважно. Но даже так он плюнул в Стоуна. Слюна осталась у Забиуллы на бороде. Стоун даже не вздрогнул.

— Но кое в чём ты ошибаешься, старик. Для русских я один ценнее, чем три сотни таких, как ты, — Стоун замолчал. Отвёл взгляд. Потом тихо добавил: — Это единственный способ, чтобы мы оба остались живы. Ты умрёшь здесь, если не получишь помощь. Я умру, если побегу. Если комми меня не достанут, то почти наверняка достанут… Сам знаешь кто. А так... у нас есть шанс.

Забиулла смотрел на него с ненавистью:

— Шанс? Гнить в их тюрьмах? Отвечать на их вопросы? Терпеть от них унижения? Нет, американская собака… Ты меня совсем не знаешь… Совсем… Я… Я лучше погибну, как моджахед… Я…

Он не закончил. Закашлялся. Тяжело, сухо.

Стоун кивнул:

— Я знаю. Но ты нужен живым. Не мне — себе.

Забиулла хотел возразить, но Стоун продолжал, и голос его стал твёрже:

— Так будет правильно, старик.

Стоун молчал долго. Ждал, пока Забиулла откашляется.

Потом посмотрел ему прямо в глаза. Проговорил с едкой, ехидной улыбочкой:

— Хоть ты старый упрямец и сукин сын, Забиулла. Заноза в моей заднице. Но без тебя я бы давно сдох в этой чёртовой дыре, — он поднялся. Уставился на дверь: — Знаешь, что я понял, пока вгрызался зубами в свою чёртову жизнь?

— Двуличный червь… — беспокойно бормотал Забиулла, — предательская собака… Я знал… Знал… Кхе… Кхе… Знал, что тебе нельзя… верить, американская гниль… Будь… Кхе… Будь ты и весь твой род проклят до… до скончания веков…

— Что не хочу ни перед кем держать долг, — проговорил Стоун, не обращая внимания на сыплющего проклятиями Забиуллу, — Перед тобой тоже, старик.

***

Как только Чеботарёв дал команду, старейшина понял, что проиграл. И сделал последний ход.

Он схватился за сердце. Лицо его исказилось гримасой боли. Он начал оседать на пол, хрипло причитая:

— О-о, Аллах... сердце... мне плохо... воды...

Его родственники — тот, с воловьим подбородком, и второй, похожий на хорька — бросились к нему, подхватили, засуетились.

Коршунов испуганно дёрнулся:

— Семён Евгеньевич! Ему плохо!

Чеботарёв снова стал колебаться. Он смотрел на старейшину, который натурально закатывал глаза и стонал.

Я подошёл к старейшине. Наклонился. Заглянул ему прямо в глаза.

Сказал тихо, так, чтобы слышал только он:

— Актёр из вас, уважаемый, так себе. В следующий раз падайте лицом вниз — так правдоподобнее.

Он замер. Его «стон» оборвался.

Я выпрямился и, не глядя на Коршунова, бросил:

— С ним всё в порядке. Просто воздух здесь спёртый. Отойдёт.

Повернулся к двери:

— Фокс, Тихий — за мной.

Пограничники, чуткие, сосредоточенные, тут же вошли в дом, застыли внутри, ожидая следующего моего приказа.

Я подошёл к Кариму. Он всё ещё сидел на табурете, сжавшись в комок. Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них была пустота и страх.

— Карим, — сказал я тихо, но твёрдо. — Покажи мне дом. И двор.

Он медленно, с трудом поднялся. Нога его плохо слушалась, он прихрамывал, опираясь о стену.

Мы пошли к двери, ведущей во двор.

Карим остановился у двери. Его рука легла на щеколду, но он не открыл её.

Я видел, как его взгляд скользнул в сторону — туда, где на стене висела старая, покрытая пылью винтовка. Это была дедовская однозарядная «берданка».

Пальцы его, сжимающие щеколду, дрожали. Лицо исказилось — в Кариме боролось желание защитить семью любой ценой и понимание, что эта цена будет слишком высока.

Я сказал негромко, почти шёпотом:

— Я понимаю, о чём ты думаешь, Карим. Но это не спасёт твою семью. Это только убьёт тебя. И тогда они останутся совсем одни. Без отца, без мужа. Ты этого хочешь?

Он молчал. Но плечи его опустились. Рука перестала дрожать.

Он открыл дверь.

Мы вышли во двор. Вечерние сумерки сгустились, но ещё было вполне светло, чтобы достаточно хорошо видеть, не используя фонаря.

Пограничники тут же рассредоточились по правое и левое плечо от меня. Я же извлёк из-за пояса «Макаров». Застыл с ним в низко опущенной руке.

На заднем дворе, недалеко от печи и хлева, темнел небольшой сарай. Дверь его была приоткрыта.

— Они там? — сурово спросил я у Карима.

— Мгм… — промычал он и отвернулся.

И в этот момент дверь сарая распахнулась шире.

Оттуда вышел человек. Тот самый человек.

Высокий, в тёмной грязной одежде. Руки его были подняты над головой — он демонстрировал, что безоружен.

Он пошёл прямо к нам, не спеша, с какой-то странной, почти театральной уверенностью.

— Стой где стоишь, — приказал я, сжав рукоять ПМ.

Человек застыл. Его отросшие, тёмные от грязи волосы сосульками падали на лицо, скрывая глаза. Человек носил неаккуратную растрёпанную бороду.

А потом он поднял взгляд и заглянул мне прямо в глаза.

Я узнал его сразу. Узнал его лицо. Раньше оно было другим. Обветренным, заросшим щетиной. Насмешливым. Но сейчас во взгляде этого человека не было ни капли той насмешливости. Лишь холодная обречённость. А ещё… Облегчение?

— Значит, ты всё-таки не помер, — проговорил я.

Тихий с Фоксом недоуменно переглянулись.

На губах мужчины появилась кривая, насмешливая улыбка. Однако теперь она показалась мне вымученной.

— Ну здравствуй, старший сержант Селихов, — проговорил бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун, — давно мы с тобой не виделись.

Глава 3

Я так и стоял с пистолетом в опущенной руке.

Метрах в пяти от меня замер бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун. Руки его были подняты, губы бывшего агента едва заметно искривились в каком-то странном подобии ухмылки. Ухмылки, которую Стоун, казалось, натянул не для того, чтобы насмехаться над нами. Он натянул ее, чтобы отгородиться от нас. Чтобы защититься ею.

Тишина во дворе стояла такая, что я слышал, как где-то в глубине заднего двора скребётся курица. Где-то за дувалами залаял, но почти сразу заткнулся пес.

Стоун первым нарушил молчание. Голос его тоже изменился. Стал хриплым, прокуренным, но в нём всё ещё слышалась привычная американцу насмешливая нотка, которую я запомнил ещё по Катта-Дувану.

— Ну надо же... — протянул он, разглядывая меня с каким-то странным, почти болезненным любопытством. — Как интересно распорядилась судьба, правда, Селихов? Вот мы снова встретились. Ты веришь в судьбу, старший сержант?

Стоун прищурил припухшие глаза. Засопел.

— Вижу, тебя повысили, да? В прапорщики заделался?

Я не ответил. Только смотрел в упор, оценивая обстановку. Фокс справа, Тихий слева. Карим за спиной, в доме. Стоун один, без оружия. Сарай приоткрыт.

— Ты один? — спросил я, не меняя позы.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла какой-то дерганой, нервной. Ненастоящей.

— Не веришь в судьбу, значит? — сказал он. — Зря. Я вот за эти полгода поверил во многое, от чего раньше, до Афганистана, просто бы отмахнулся. Посчитал бредом сумасшедшего.

— Ты один? Отвечай на вопрос, — повторил я жёстче.

Стоун колебался. Но колебался совсем недолго — бывший специальный агент ЦРУ понимал, что врать бесполезно. Да, признаться, мне казалось, что врать он и не собирался. А колебался по какой-то другой, пока что неизвестной мне причине.

Стоун кивнул в сторону сарая:

— Нет. Там ещё один. Раненый. Тяжело. У него инфекция. Возможно заражение крови.

Я обернулся к Тихому. Тот замер у меня за спиной, уставившись на Стоуна. Молодое, почти пацанячье лицо солдата ожесточилось. Казалось напряженным. Черты его, всё еще несколько округлые, обострились. В его взгляде больше не осталось ничего от взгляда скромного и тихого мальчишки. Он весь обратился в одну сплошную сосредоточенность.

— Тихий. Уведи гончара в дом, — приказал я. — Доложи начальнику, что мы нашли двоих. Один вышел сам, второй — в сарае, лежит раненый.

Тихий кивнул. Кивнул четко, но несколько нервно, как кивают, когда очень хочется, чтобы всё это поскорее закончилось. Он схватил Карима за плечо, что-то сказал ему и подтолкнул в дом. Карим не сопротивлялся — шёл, как слепой, спотыкаясь на ровном месте, будто не видел, куда ставит ноги.

Не прошло и минуты, как они скрылись за дверью, и из дома во двор вывалились Чеботарев, Коршунов, а за ними — старейшина с родственниками.

Старейшина, увидев пистолет в моей руке, взвился, будто его ужалили. Он ткнул в меня пальцем, голос его сорвался на фальцет:

— Вы! Вы обманщик! Вы сказали, что будете без оружия! А вы!.. — палец упёрся в меня. — С пистолетом! Шурави нельзя верить! Я требую!..

Я оборвал его, даже не глядя:

— Молчите. Сейчас не до вас.

Фокс, стоявший чуть в стороне, сделал шаг к старейшине. Голос у него был тихий, но стальной:

— Уважаемый старейшина. Прошу вас, освободите территорию. Здесь опасно. Пройдите в дом.

Старейшина раздул щёки, замахал руками:

— Ты мне не указ, шурави! Я здесь хозяин! Это мой кишлак! Я…

Стоун, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Хмыкнул. Потом усмехнулся вслух:

— Слышь, старик, — обратился он к старейшине, и в голосе его зазвенела откровенная издевка. — Иди уже, а? Побереги свою чертову бороденку. И другим на нервы не действуй. А у меня от твоих визгов уже изжога.

Старейшина замер с открытым ртом. Его родственники переглянулись.

Чеботарев, видя этот цирк, наконец включился. Он подошёл к старейшине, положил руку ему на плечо — жест вроде бы дружеский, но достаточно жёсткий.

Старейшина аж вздрогнул, да так, что казалось, он вот-вот подпрыгнет, показав нам голые щиколотки.

— Уважаемый Мухаммед-Рахим, — начал Чеботарев удивительно спокойным, даже несколько бархатным голосом. — Прошу вас вернуться в дом. Мои люди обеспечат вашу безопасность.

В этот момент за его спиной, в дверном проеме, появились двое пограничников из подкрепления. Вооружённые автоматами, сосредоточенные, они встали по обе стороны от двери.

Старейшина увидел их. Гонор его улетучился мгновенно. Он что-то пробормотал себе под нос, но покорно развернулся и, поддерживаемый родственниками, скрылся в доме.

Чеботарев обернулся ко мне. Взгляд его метался от меня к Стоуну, к сараю. Он явно не знал, как действовать дальше. Сделал шаг к нам, открыл рот, чтобы что-то сказать…

Я поднял пистолет. Не целясь в Стоуна, но так, чтобы американец видел: ствол смотрит ему в грудь.

— Три шага в сторону, — приказал я Стоуну. — Отойди от входа.

Стоун поднял бровь, усмехнулся:

— Слушай, я безоружен. Тыкать в меня железкой нет никакой нужды. Просто…

— Молчать, — оборвал я. — Три шага в сторону.

Он пожал плечами — дескать, как скажешь — и сделал три шага в сторону. Теперь он стоял метрах в двух от стены сарая, открытый, без укрытия.

Я кивнул Фоксу:

— Фокс, арестуй его. Потом обыскать.

Фокс шагнул к Стоуну, стянул свой ремень, перепоясывавший китель, чтобы было чем связать американцу запястья.

И в этот момент в дверях сарая возникла другая, новая фигура.

Это был немолодой мужчина, лет пятидесяти. Он стоял, вцепившись обеими руками в косяк. А ещё — едва держался на ногах — тело его сотрясала дрожь, лицо было белым, как мел. На его фоне косматая, седеющая борода казалась угольно-черной. На высоковатом лбу старика, под реденькими волосами, блестела испарина. Он был одет в грязные шаровары и длинную белую рубаху. Я заметил на ней коричневато-красное пятно от сукровицы. Стоун не солгал. Старик и правда был ранен.

А ещё незнакомый мне старик казался немощным. Исхудавшим, почти совсем обессилившим. Но в глазах горела безумная, дикая решимость.

А в правой руке, судорожно сжатой, костлявой, он держал гранату. Это была Ф-1.

— Брось! — среагировал я, указав пистолетом на незнакомца, пока остальные, и даже Стоун, застыли в настоящем ступоре. — Брось гранату!

Старик что-то крикнул на дари. Слова его оказались хриплыми, срывающимися от напряжения всех его оставшихся сил. Но смысл их, этих слов, был ясен без перевода — это был предсмертный крик.

Душман весь напрягся. Пошатнулся, но вцепился левой рукой в кольцо чеки.

Я мгновенно вскинул пистолет, целясь ему в голову.

Чеботарев и Коршунов тоже схватились за кобуры, выхватывая табельное.

Кто-то из пограничников закричал:

— Брось! Брось гранату!

Старик не реагировал. Его пальцы напряглись, готовые выдернуть чеку.

Стоун, забыв про всё, резко обернулся и закричал на дари — гортанно, отчаянно:

— Накар макун! Забиулла, баз ист!

Потом повернулся ко мне. В его глазах я увидел не страх — отчаяние.

— Убери оружие! — голос его подрагивал. — Дай мне поговорить с ним! Он послушает меня! Только не стреляйте!

Чеботарев заорал:

— Никаких разговоров! Брось гранату, кому сказано!

Я слышал всё это краем сознания. Адреналин ударил в голову так, что время, казалось, потекло совсем иначе. Медленно, вязко, словно формалин. Но мой взгляд по-прежнему был прикован к человеку, которого Стоун назвал Забиуллой. К его пальцам. К тому, как напрягались мышцы его руки.

Вдруг Забиулла сделал глубокий вдох. Всё его тело собралось в пружину для последнего, решающего движения.

Мне показалось, что я вижу, как сухожилия на тыльной стороне ладони старика заиграли струнами, когда он приложил силу, чтобы вырвать чеку.

Я нажал спуск.

Выстрел во дворе прозвучал оглушительно. Гулко. Казалось, он изгнал все остальные звуки, что могли раздаваться здесь, во дворе. Нет, во всём кишлаке Чахи-Аб.

Пуля вошла точно в лицо незнакомцу. Угодила под глаз, чуть левее носа. Забиулла упал на спину, не издав ни звука. Граната выскользнула из разжавшихся пальцев и покатилась по земле.

— Ложись! — истошно заорал замполит Коршунов и нырнул в пыль, потеряв фуражку. Чеботарев аж присел, не зная, что делать.

— Нет нужды, — холодно проговорил я, не сводя взгляда с опешившего Стоуна.

Я сделал несколько шагов вперёд, поднял гранату. Чека была на месте. Лишь на пару миллиметров сместилась в сторону. Я вернул ее в полностью безопасное положение.

Забиулла лежал у порога сарая, раскинув руки. Кровь медленно растекалась по пыльной земле. Сразу впитывалась в нее, тёмная, почти чёрная в сумерках.

Стоун стоял, не двигаясь. Он смотрел на тело. Лицо его было каменной маской. Но мне показалось, что я видел, как дёрнулась мышца под его глазом. Как он едва заметно сжимает и расслабляет кулаки. Он был в шоке.

Потом перевёл взгляд на меня. В глазах бывшего специального агента ЦРУ царила пустота. Вдруг он заговорил. Голос его стал глухим, будто доносился из бочки:

— Зачем, Селихов? Почему ты не дал мне поговорить с ним?

Я посмотрел на него в упор. Потом сунул гранату в карман.

— А ты бы смог его утихомирить?

Стоун вздрогнул. Казалось, он хочет сказать ещё что-то. Хочет возразить, но он промолчал. В его глазах появилось понимание. Тяжёлое, горькое понимание.

Он отвёл взгляд. Не проронил больше ни слова.

Я кивнул Фоксу, ждущему у стены дома:

— Арестуй. Обыщи и держи его, Фокс.

Прошло около часа. Может, больше. Сейчас нам было не до счёта времени.

Тело Забиуллы уложили на заднем дворе, накрыв его каким-то старым пологом, найденным в сарайчике. Когда из мечети пришла остальная моя группа, совместными силами мы крепко оцепили двор.

Старейшина порывался уйти домой, но я настоял, чтобы он остался дать подробные показания. Чеботарев не упирался. Он казался уставшим. Выглядел так, будто не хочет ничего решать.

Тогда старейшина вместе со своими родственниками и семьёй Карима остался во второй комнате гончарского дома. Судя по всему, они там молились все вместе. Я слышал тихое, едва уловимое бормотание сквозь разделявшую комнаты занавеску.

Лишь после моего напоминания Чеботарев распорядился выйти на связь с заставой и приказать организовать конвой. Сейчас, в этот самый момент, за нами должна была ехать заставская Шишига, чтобы забрать Стоуна и тело Забиуллы.

Я сидел на табурете у стены в первой комнате, которая, судя по всему, была мужской. Передо мной на низком столике стояла пиала с водой — я так и не сделал ни глотка.

Чеботарев ходил из угла в угол, нервно затягиваясь сигаретой. Он курил одну за другой, и в комнате уже было не продохнуть. Керосиновая лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени.

Он остановился, резко затоптал окурок о подошву сапога и повернулся ко мне.

— Селихов. Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло?

Голос его дрожал — от злости, от страха, от бессилия. Я видел, как подрагивают его пальцы, когда он доставал новую сигарету.

— Ты просто игнорируешь мои приказы. Любые, — продолжал он, зло и нервно. — Сегодня ты не выполнил ни одного! Ты… ты действовал самовольно, игнорируя все мои распоряжения!

Я поднял на него взгляд. Сказал спокойно, без вызова, но твёрдо:

— Товарищ старший лейтенант, вы знаете, кого мы сегодня взяли? Знаете, кто этот человек?

Чеботарев с трудом прикурил. Обжёгся догоревшей до самого хвостика спичкой и, чертыхнувшись, выкинул ее в угол. Кажется, эта мелочь стала для него последней каплей.

Чеботарев взорвался. Он подскочил ко мне, навис всей своей не слишком внушительной фигурой. Его лицо пошло красными пятнами.

— Я знаю?! Я ничего не знаю! Я знаю только, что на меня ляжет вся ответственность! За труп, — он ткнул пальцем в сторону двора, — за этого, — кивок в сторону, где держали Стоуна, — за переполох в кишлаке! А ты… ты всем скажешь, что просто действовал по обстоятельствам! Так?!

— Мы взяли Вильяма Стоуна, — проговорил я безэмоционально, холодно, — бывшего специального агента ЦРУ. Бывшего резидента пакистанской ISI, участвовавшего в организации операции «Пересмешник», если вам что-нибудь говорит это название.

Пятна на лице Чеботарева как ветром сдуло. Теперь он побледнел. Сглотнул, округлив глаза, ставшие немногим меньше чайных блюдец от удивления.

— Чего?.. — проговорил он, отступая на два шага. — Селихов, ты головой ударился?

— Не верите мне, — пожал я плечами, — поверите КГБ, которые непременно явятся сюда, как только вы доложите о том, кого поймали.

Чеботарев медленно, очень медленно отвернулся. Потом отошёл к противоположной стене. Долго искал взглядом, куда присесть. Наконец тяжело опустился на какие-то подушки. Прижался спиной к стене. Когда начальник заставы провёл ладонью по лицу, я заметил, как дрожит его рука.

— Ты думаешь, я не хочу как лучше? — тихо проговорил он глухим, хрипловатым голосом. — Думаешь, мне нравится тут сидеть и гадать, что правильно, а что нет?

Он замолчал. Я молчал тоже. Только смотрел на него.

Он вдруг снял фуражку. Приложил ладонь ко лбу. Потрогал его, будто бы ощупывая, нет ли где-нибудь в нем дыры.

— Я ведь не сюда хотел… — проговорил он. — Я в академию готовился, в штабную работу. Офицером-воспитателем. У меня семья в Москве, дочка маленькая. А тут… война, горы, эти кишлаки… Я каждый день просыпаюсь и боюсь, что сегодня ошибусь. Что из-за моего решения кто-то погибнет.

Он поднял голову. В свете коптящей керосиновой лампы его лицо казалось старым, измождённым. Глаза блестели — то ли от желтоватого света, то ли от чего-то другого.

— Это ты, Селихов, знаешь, что делаешь. У тебя чутьё, опыт… А я — я бумажная крыса, которую засунули не в ту дыру. И теперь каждый мой шаг может стать последним для моих же людей.

Я смотрел на него. На этого сгорбленного, измождённого человека, в котором не осталось ничего от командира. Только страх и усталость. Смотрел и думал о том, что благо все бойцы остались во дворе. Никто не видит немой, тихой истерики Чеботарева, который, по всей видимости, сломался раньше, чем смог повидать настоящую войну.

Я заговорил негромко, но каждое слово старался вбить чётко на своё место, как вбивают гвозди:

— Товарищ старший лейтенант. Вы здесь. И отсюда никто не уедет, пока война не кончится. Вы можете бояться — это нормально. Но показывать свой страх подчинённым — нельзя. Потому что они на вас смотрят. И если вы колеблетесь, они начинают сомневаться. А сомнения на войне убивают быстрее пули.

Я помолчал. Чеботарев тихо проговорил:

— Я всегда, с первого дня здесь, на заставе, знал, что не подхожу для этой службы… Я…

— Подходите или нет, это уже не важно, — покачал я головой. — Выбора у вас нет. Тихонько отсидеться не выйдет. От вас зависят люди. Зависят их жизни. И вам придётся принимать решения. Даже если они ошибочные. Но вам придётся. Потому — принимайте. Вас этому учили. И отвечайте за них. Как сегодня.

Чеботарев поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не злость и не обида. Удивление. И… Может, благодарность?

Он молчал долго. Потом, наконец, открыл рот, чтобы что-то сказать. И не успел.

Дверь скрипнула. В комнату заглянул пограничник — молодой боец из тех, что пришли вместе с Чеботаревым. Его я не знал. Лишь видел пару раз на заставе, и то мельком. И тем не менее лицо у него было растерянное.

— Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик… Там это… — проговорил он негромко.

Чеботарев медленно обернулся к бойцу.

— Ну? — проговорил он негромко. — Что там? Докладывай.

Боец сглотнул. Его кадык дёрнулся.

— Пленный… этот, американец… Он просит поговорить с товарищем прапорщиком. Говорит, дело есть. Важное.

От автора:

___________

Дорогие читатели! Решил выкатить вам внеочередную проду в свой выходной. Буду рад, если вы найдете время написать под этим, а так же 14 томом свой комментарий. Ну и, конечно, ставьте лайки и добавляйте 15 том в библиотеку. Приятного чтения)

Глава 4

Пусть солнце закатилось не так давно, темнота во дворе стояла плотная, хоть ножом режь. Керосинка из приоткрытой двери сарая бросала жёлтое пятно на утрамбованную землю, но до дувала свет не добивал. Там, в темноте, сидел Стоун.

Я остановился в двух шагах, давая глазам привыкнуть к тьме. Сначала разглядел только силуэт американца — сгорбленный, обмякший, будто из человека выдернули стержень. Руки связаны за спиной, голова и плечи опущены. Громила нависал над ним скалой, повесив себе на шею свой длинноствольный РПК. Фокс застыл у калитки — бесшумный, неподвижный, словно часть всей этой темноты.

— Конвой, отойти, — сказал я негромко.

Громила обернулся. Даже в темноте было видно, как его багровая физиономия вытянулась.

— Товарищ прапорщик, не положено, — проворчал он, — он же...

— Я сказал — отойдите.

Громила засопел, переступил с ноги на ногу. Фокс молча скользнул за угол сарая. Громила ещё потоптался, глянул на Стоуна, на меня, и тяжело, по-медвежьи, поплёлся следом.

Стоун не шевелился. Даже головы не поднял.

Я сделал шаг ближе. Остановился.

— Ну? — сказал я. — Я здесь.

Несколько секунд он не реагировал. Словно и не знал, что я пришёл. Потом Стоун медленно, очень медленно поднял голову.

И я увидел его лицо. Лицо, вроде бы того же Стоуна, пусть и грязного, заросшего. Но все же сейчас оно, это лицо, было другим. Не просто усталым — разбитым. Глаза смотрели сквозь меня, в пустоту. Зрачки огромные, чёрные, без единого блика. Щёки ввалились, борода торчала клоками, на виске запёкся порез.

Он смотрел на меня и будто не видел.

А потом — щелчок. Будто рубильник включили. Губы дрогнули, растянулись в знакомую кривую усмешку. Глаза ожили, в них заплясала уже знакомая мне наглая, насмешливая искорка.

— О, явился, — голос сиплый, простуженный. — А я уж думал, не придешь. Думал, слишком ты важным стал. Героем себя чувствуешь, старший сержант? А… Ну да… Ты ж теперь прапорщик. Растёшь, Селихов. Растёшь. Мои поздравления.

Я промолчал. Стоял и просто смотрел на него, не позволив Стоуну насладиться моей реакцией на его насмешливый тон.

Усмешка сползла с его лица. Стоун сглотнул, облизал потрескавшиеся губы.

— Ладно. Без предисловий. Прикажи своим церберам отойти подальше. Скажу то, что спасёт ваши задницы. Только с глазу на глаз.

— Уже отошли.

— Я про то, чтоб совсем отойти. За угол. Чтоб не слышали.

Я оглянулся. Громила с Фоксом маячили у сарая, но до них было метров пятнадцать. Не услышат.

— Говори, Стоун.

Стоун покосился в их сторону, потом снова на меня. Кивнул.

— Присядь, Селихов.

— Я постою.

— Ну… — Стоун вздохнул, поведя плечами, — постой, если хочешь, чтоб я и дальше с шеей мучился. Голову поднимать больно. То ли продуло, то ли потянул. Не пойму.

Я присел на корточки напротив американца. Теперь мы были на одном уровне. Метр между нами. Связанный, грязный, разбитый человек напротив меня. Враг. И всё же...

— Слушай сюда, Селихов, — заговорил он тихо, и в этом голосе не осталось ни капли той прежней бравады. Только усталость и холодная, спокойная решимость. — Ты же понимаешь, почему я сдался? Не потому, что вы загнали меня в угол, Селихов. Нет. Потому не сильно-то гордись собой.

— Для меня не важно, почему ты сдался, — бесстрастно проговорил я. — Факт есть факт. Ты тут, и ты со связанными руками. Все.

— Ну что ж, — помолчав немного, заговорил Стоун. — Ты прав. Для тебя не важно. Тебе плевать на это, как на прошлогодний снег. Как плевать и на то, что ты пристрелил раненного сегодня.

— Завел себе друзей? — сказал без всякой издевки. — Не похоже на тебя, Стоун.

— Люди меняются… — проговорил он негромко и будто бы с сожалением. — Особенно когда полгода слоняются по горам и равнинам этой богом забытой страны.

Стоун опустил взгляд. Засопел.

— Забиулла, — проговорил он, наконец, — был хорошим солдатом. Сукиным сыном и головорезом, но хорошим. Честным. Такие люди не окружали меня уже давно. Наверное… Наверно с Вьетнама.

— Ты позвал меня, чтобы укорить за то, — начал я, — что я застрелил «хорошего солдата», желавшего подорвать меня и моих людей гранатой? Или чтобы просто пожаловаться на свою тяжелую жизнь?

Стоун молчал. Не спешил поднимать голову.

— Если да, — продолжил я, — и то, и другое — одинаково жалко. И столь же глупо, Стоун.

— Все эти месяцы я убегал, Селихов, — проговорил американец, и, наконец, заглянул мне в глаза. — За мной гонятся. Долго и неустанно. И всегда, куда бы я ни спрятался, находят меня.

Картина стала быстро складываться: тихий бой у кишлака. Трупы душманов и наемника. Перепуганный афганский мальчик, что стал этому свидетелем. В одно мгновение портсигар, что я снял с тела наемника, будто бы потяжелел в моем внутреннем кармане, напоминая о себе.

Те, кто за мной гонятся, — не просто бандиты, — продолжил Стоун. — Это профессионалы. Смесь пакистанского спецназа и моджахедов из частной армии одного местного королька, что ходит на побегушках у пакистанцев. И ещё там есть группа…

Стоун осекся, как бы размышляя, стоит ли продолжать, но потом решился:

— Группа европейцев. Скорее всего американцы. Наемники. Но руку даю на отсечение, там есть парни из ЦРУ.

Он говорил, и я слушал. Смотрел в его глаза. Не врал.

— Ты считаешь, что они нападут? — спросил я.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла кривая, злая.

— Я почти уверен в этом. Они знают, что я здесь. Они, скорее всего, уже где-то рядом. Ждут момента. Если вы попытаетесь переправить меня ночью — они нападут. И ваши солдаты и офицеры к этому не готовы. Ты, Селихов, готов. А они — нет.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я тоже молчал, внимательно переваривая слова Стоуна. И склонялся к тому, что он не лгал. Как минимум потому, что лгать о таких вещах ему совсем невыгодно. Уж кто-кто, а Стоун хоть к дьяволу пойдёт на службу, если тот пообещает ему жизнь.

Вдруг Стоун снова повернулся ко мне.

— Я тебя предупредил. Делай с этим что хочешь.

— Принято к сведению, — сухо ответил я, а потом поднялся. Обернулся, чтобы уйти.

— Подожди, есть еще кое-что, — вдруг позвал меня Стоун.

Я глянул на него.

— Два месяца назад... — он замялся на секунду, но потом все же продолжил: — Мы с Забиуллой оторвались от погони в одном мелком ущелье. Километров пятьдесят отсюда. К северу. А потом услышали стрелковый бой.

Стоун рассказывал это, не отрывая взгляда от моих собственных глаз. Лицо его оставалось каменным, невыразительным, словно он стал ретранслятором чужих мыслей. Чужого рассказа.

— Мы забрались повыше, залегли в скалах, чтобы посмотреть, что там происходит. Стрельба была настоящая, плотная. Не как обычно — постреляли и разбежались, а позиционная.

— И что там было?

Он замолчал. В глазах появилось странное выражение. Не страх. Скорее — недоумение.

— Там было то, — проговорил он, наконец, — чего я совершенно не ожидал увидеть.

***

Два месяца назад

Раннее утро красило скалы в оранжевый. Стоун лежал на животе за гребнем, прижимая к глазам трофейный бинокль. Рядом, тяжело дыша, залёг Забиулла. От старика разило потом, крепким табаком и застарелой злостью.

— Шурави, — прошептал Забиулла, вглядываясь вниз. — Голубые береты.

Стоун промолчал. Он уже видел их.

Внизу, в узкой каменистой лощине, кипел бой. Человек пятнадцать-двадцать в камуфляже без знаков различия — его преследователи — пытались взять в кольцо небольшую группу бойцов. Их было шесть, нет, семь человек. Советские десантники. Голубые береты, тельняшки, автоматы.

Они заняли круговую оборону за валунами. Отстреливались плотно, короткими очередями, без паники. Клали нападающих одного за другим. Но силы были слишком неравны. Преследователей раза в три больше, и они тоже умели воевать. Обходили с флангов, давили огнём, пытались подобраться, чтобы закидать защищающихся гранатами. Не давали поднять головы десантникам.

Стоун переводил бинокль с одного десантника на другого. Молодые лица, сосредоточенные, злые. Один упал — сражённый очередью в грудь. Другой оттащил его за камень, сам схватился за плечо, но автомата не опустил. Продолжал стрелять.

И вдруг бинокль в руках Стоуна замер.

Уильям даже дышать перестал.

В объективе было лицо. Обветренное, скуластое, с жёсткой складкой у губ. Человек коротко перебежал от одного валуна к другому, припал на колено, дал длинную очередь, сменил магазин. Движения чёткие, выверенные, без лишней суеты. Без страха.

Тогда он рассмотрел его лицо. Лицо, которое Стоун никогда не забудет.

Лицо Селихова.

Вдруг Забиулла дёрнул его за рукав:

— Посмотри. Они обходят.

Стоун видел.

Преследователи начали обходной манёвр. Пытались зайти десантникам с фланга. Те крепко упирались, но опытный взгляд Стоуна видел — удача не на стороне красных.

— Им конец, — проговорил Забиулла монотонно, словно вынося приговор.

— Похоже на то, — согласился Стоун бесстрастно.

— Уходим, — прохрипел Забиулла и принялся отползать. — Пока они заняты.

***

— Я тогда очень удивился, — хмыкнул Стоун, закончив свой рассказ, — думал — ты. В десантника переквалифицировался. Та же рожа, та же манера держаться. А потом вспомнил — у тебя же брат-близнец. Ты говорил. В ВДВ служит.

Он смотрел на меня в упор. Ждал реакции.

Я молчал. Ни одна мышца не дрогнула на моем лице. Только внутри всё сжалось в тугой, холодный узел.

— Финал боя я не видел, — продолжал Стоун. — Нужно было сматываться. Но судя по тому, сколько там было этих ублюдков, и как они работали... — он покачал головой. — Твоим десантникам пришлось тяжко. Если их не добили, то, скорее всего, взяли живьём. В лучшем случае, они разбежались кто куда.

Он замолчал. Я слышал, как в тишине запел сверчок. Где-то далеко-далеко залаял шакал.

— Почему ты мне это говоришь? — спросил я холодно.

Стоун пожал плечами. Движение вышло скованным — руки-то связаны.

— Сам не знаю. Может, потому что ты единственный из ваших, кто согласился бы выслушать меня всерьез. Может, потому что мы с тобой когда-то... как это говорят?.. Стали «вынужденными союзниками». — Он криво усмехнулся. — В общем, считай это платой за то, что ты меня не пристрелил. Тогда, на Катта-Дуване.

Я молчал. Стоун смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было насмешки. Только усталость и что-то похожее на... сочувствие?

Я развернулся, чтобы уйти.

А в голове тем временем стучало: «Два с половиной месяца. Саша не отвечает на мое письмо два с половиной месяца. Нет, такое бывало и раньше. Служба. Но что-то…»

— Товарищ прапорщик, — из собственных мыслей меня вырвал голос Громилы. Я обернулся.

Пограничник вышел из темноты на робкий свет керосинки, горевшей в доме.

— Всё нормально? Этот гад...

— Нормально, — перебил его я. — Смотреть за ним в оба. Скоро выдвигаемся.

— Есть.

Я вышел на задний двор, где меня уже ждали Чеботарев и замполит Коршунов. Оба вышли из душной, прокуренной комнатки, чтобы подышать. Начальник заставы курил, стряхивая пепел прямо на землю. А еще — нервничал — это было видно по тому, как он мял в пальцах фуражку.

— Селихов, — окликнул он. — Старейшина требует, чтобы мы убрались немедленно. Местные мужики собираются у мечети, настроены агрессивно. Ещё полчаса — и… И черт знает, что им в голову придёт.

Я подошёл ближе. Встал так, чтобы видеть обоих.

— Пленный говорит, что за ним охотятся профессионалы. Группа ликвидаторов. Пакистанцы, вперемешку с местными. Возможно, там же американские советники.

Офицеры несколько недоверчиво переглянулись.

— Они могут напасть на колонну, — закончил я.

Чеботарев тихо чертыхнулся. Коршунов пожал плечами.

— Вы ему верите, товарищ прапорщик? — спросил замполит, — он же враг. Что угодно скажет, чтобы выкрутиться. Может сбежать хочет.

— Я ему верю, товарищ лейтенант.

— С чего бы вдруг? — Чеботарев странно дёрнул щекой. — Он враг, Селихов. Агент ЦРУ. Я согласен с товарищем замполитом. Может, специально голову нам дурит, чтобы мы здесь задержались, и местные...

— Товарищ старший лейтенант, — перебил я. Голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — Я говорю: ему можно верить в этом. Нужно усилить охрану, вызвать БТР с заставы, и дождаться его здесь.

Чеботарев покраснел. Даже в полутьме, которую ослаблял лишь отсвет лампы, я заметил, как его уши налились кровью.

— Здесь? Под носом у толпы, которая готова нас камнями закидать? Ты с ума сошёл? Мы и так на пороховой бочке сидим!

— Долго ждать здесь нельзя, — поддакнул Коршунов. — Атмосфера накаляется и требует разрядки. А лучшая разрядка… — он кашлянул, глянул на начзаставы, — поскорее убраться из кишлака.

— Товарищ старший лейтенант, — я даже не посмотрел на замполита, — вы тут командуете.

Чеботарев засопел. Снова привычным жестом провёл ладонью по лицу.

— И решить должны вы, — проговорил я, выделяя слово «решить».

Старлей поджал губы. Я видел, как он колеблется.

— Товарищ лейтенант прав, — продолжал я, только сейчас мельком глянув на замполита, — оставаться здесь может быть опасно. Но если американец прав, и по дороге на заставы нас может поджидать засада, то идти вот так, без прикрытия — смертельно опасно.

— Это враг, Селихов, — с нажимом сказал Коршунов, — и вы ему верите! А хочет он одного — чтобы мы задержались, еще чуть-чуть подействовали афганцем на нервы, и начался переполох. Тогда у него будет шанс сбежать.

— Мне уже приходилось встречаться со Стоуном, — проговорил я, покачав головой. — Приходилось видеть, как он действует. И хочет он лишь одного — выжить. А еще — знает, в одиночку выжить ему не удастся.

Коршунов хотел еще что-то сказать, но я его опередил. Обратился к Чеботареву:

— Ну так что, товарищ старший лейтенант, какой будет приказ?

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Свяжемся с заставой. Но БТР выдвинется нам навстречу. Садимся и едем к нему. Маршрут открытый, километров пять. Проскочим быстро.

Он посмотрел на меня.

— Я сам веду головную машину. Ты, Селихов, со мной и замполитом в УАЗе. Пленный и основные силы — в «шишигу».

Чеботарев уставился на меня, как бы ожидая одобрения. Потом несколько запоздало добавил:

— Вопросы?

— Пулемётчика в голову, — сказал я. — И двоих бойцов с автоматами.

— Добро. Селихов, распорядись.

— Есть.

— Коршунов, прикажи связаться с заставой.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Колонна собиралась в темноте, при свете фар и пары фонарей. Бойцы грузились молча, без обычных шуточек. Атмосфера давила — и от близости возможного врага, и от того, что творилось за дувалами.

Местные мужчины стояли вдоль улиц. По одному, по два. Стояли молча. Наблюдали с каменными лицами. Я заметил, как некоторые прячут за спинами камни или палки. Кто-то сплюнул под ноги пробегающему мимо Ветру. Тот дёрнулся, но сдержался, только ускорил шаг.

Где-то в центре кишлака, у мечети, шумело. Раздавался зычный, сердитый голос народного оратора. Другие, не менее злые голоса одобрительно галдели в ответ.

Стоуна вывели с гончарского двора. Он шёл спокойно, но окинул афганцев быстрым, цепким взглядом. На секунду его глаза задержались на одном из мужчин. Я не видел, на ком именно, но заметил, как дрогнуло лицо Стоуна. Чуть-чуть. Почти незаметно.

Он ничего не сказал. Только усмехнулся одними губами и полез в кузов «шишиги».

Я проводил его взглядом. Потом повернулся к Чеботареву.

— Готовы.

— По машинам.

Я забрался в УАЗ. Рядом сел Чеботарев, за руль — Ветер. На первое сиденье уселся Коршунов. Третьим с нами сел Громила, с трудом примостив свой пулемет. На задних, неудобных и мелких сидениях — два стрелка, что прибыли с Чеботаревым.

Тесно, как в банке. Но если что — успеем выгрузиться и организовать у машины стрелковую позицию. Плотности огня будет достаточно.

Колонна тронулась.

Улица кишлака, большая, древняя каменная арка, выезд из кишлака — и вот уже дорога, пыльная, желтоватая в свете фар, уходящая в темноту. Фары выхватывали рыжую землю обочин, редкие кусты, валуны. Слева и справа — холмы. Низкие, пологие, но достаточно высокие, чтобы организовать засаду.

Я смотрел в окно, но ничего не видел. Перед глазами стояло лицо Стоуна. И слова: «Твоим десантникам пришлось тяжело. Если их не добили, то, скорее всего, взяли живьём…»

— Селихов, — Чеботарев тронул меня за плечо. — Ты как?

— Нормально.

— Смотри в оба. Место здесь открытое. Если нападут...

— Знаю.

Мы проехали ещё километр. Дорога сделала плавный поворот, огибая большой валун. Слева — холм, справа — холм. Идеальное место для засады.

— Ветер, дай газу, — сказал я, — пройдем это место шустрее.

— Есть.

— Побыстрее? — обернулся Коршунов, — товарищ прапорщик, дорога петляет. Не видно ничего. Улетим же…

Внезапно сзади хлопнуло. Все в кабине Уазика опешили, ничего не понимая.

И тогда я обернулся.

В маленькое, запыленное заднее стекло уазика, между голов стрелков, я увидел, что Шишига успела отстать. Более того, она накренилась на левое колесо. Световые пятна от фар казались неровными — левое ниже правого.

— Головы вниз! — закричал я. — Пригнуться! Быстро!