Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 1

Первым, как ни странно, налетел самый мелкий из всей троицы. Это был русский парень с зажатым в кулаке охотничьим ножом. Подступил он быстро. Вооруженную руку опустил низко, метя мне в живот.

Казахи, кажется, не сразу заметили нож в его руке. Но когда увидели, даже застопорились на секунду.

Здоровяк, кажется, даже испугался. Крикнул ему:

— Э-э-э! Дрон!

И эта краткая заминка пришлась мне на руку.

Названный Дроном парень было замахнулся. Замахнулся коротко, низко, почти от колена. Когда ударил, я схватил его за предплечье. Почувствовал, как острие ножа задело рукав шинели. Не думая ни секунды, я схватился за обух ножа и сложил пружинный, без замка механизм дурку на пальцы.

Дрон даже опомниться не успел. Я только и смог заметить, как его худощавое лицо вытянулось от удивления. Как приоткрылся рот в немом крике. Как застыли, изумленные быстротой моих движений, двое казахов.

Не прошло и мгновения, как я врезал ему в скулу освободившейся левой.

Дрон, освобожденный от моей хватки, отступил, потерял равновесие, запутался в собственных ногах и рухнул на задницу, прямо в слякоть. Заболтал непокрытой головой, словно оглушенный теленок. Кепку он потерял сразу же после моего удара.

Казахи на секунду опешили, видя, как печально сделалось их дружку. Этого времени мне достало, чтобы отметить, насколько неудобно драться в тяжелой шинели. М-да… А я уже и позабыл о ее тяжести.

— Ах ты с-с-с-у-к-а… — Опомнился и зашипел вдруг здоровяк.

Он бросился на меня с зажатым в кулаке свинцовым цилиндриком. И, как я и думал, оказался слишком медленным.

Даже стесненный шинелью, я легко ушел от его удара. Оказавшись с фланга, быстро пнул казаха по голени, прямо под колено. Тот ойкнул, тоже потерял равновесие и грохнулся ничком, явно ободрав об асфальт ладони.

Не успел я выйти из финта, как подоспел второй, названный Азатом, казах. Этот был побыстрее. Даже больше — оказался весьма быстрым.

Все потому, что его присутствие я заметил только тогда, когда сильный удар кулака угодил мне прямо в бровь и висок. Голова тотчас же загудела. На краткий миг в глазах рассыпались искры. Я почувствовал, как слетела моя шапка. А еще — как валюсь с ног.

Но я не растерялся.

Судя по тому, куда пришелся удар, он бил хуком и с очень близкого расстояния. Потому я почти машинально выбросил руки и… вцепился Азату в одежду. Знал, что он близко. Слишком близко.

Падая, я потянул Азата за собой. Перед падением я успел сгруппироваться и подставить колено ему под солнечное сплетение. Удар о землю выбил из моих легких воздух. Однако и Азат издал короткий, свистящий выдох, наткнувшись на мое колено. Используя инерцию падения, я перекатился, словно самбист, и оказался на казахе, который со смачным шлепком грохнулся о землю.

Тогда я ударил: сначала в лицо, потом второй раз в солнечное сплетение. Воздуха не доставало, потому и удары оказались не настолько сильными, как хотелось бы. Но даже и этого хватило, чтобы казах захрипел и принялся хватать ртом воздух. Когда я медленно поднялся, он закашлялся.

К слову, здоровяк тоже был уже на коленях. А занимался он тем, что провожал взглядом уже улепетывавшего Дрона. Последний потерял нож и, вцепившись в порезанную, окровавленную руку, бежал прочь вдоль линии гаражей.

— Ну что, — тяжело дыша и стараясь вернуть в легкие выбитый воздух, проговорил я, — и дальше валяться будем?

С этими словами я пнул Азата по ботинку. Тот закашлялся, перевалился на бок, и его стало рвать.

Я шагнул к здоровяку.

Тот крикнул, принялся отползать.

— М-мужик… Слышь, да ладно тебе, — проговорил он торопливо и испуганно, — поигрались и хватит…

Я сделал еще шаг.

Здоровяк неуклюже поднялся.

— Да ладно тебе…

— Пшел отсюда, свинья, — прошипел я злобно.

Здоровяк, напрочь забыв о самодельном кастете, который он потерял при падении, принялся убегать вслед за своим дружком. При этом бежал он небыстро и очень неуклюже. Топотал ботинками так, что от гаражных ворот отражалось эхо.

— М-да… — Проговорил я, потрогав рассеченную, кровоточащую бровь. — Вот тебе и увольнительная. Вот тебе и «доделал дела».

«Ну лады, — подумал я, проходя мимо полностью потерявшего ко мне интерес и отплевывавшегося блевотиной Азата, — еще не вечер. Фигурально выражаясь.»

— Светлана! Светлана, вы тут?! — Позвал я, отряхивая шинель.

Ответили мне далеко не сразу. Пришлось пройти почти до конца гаражей, и даже тогда я подумал, что девчонка просто убежала с перепугу. Ну что ж. В сущности, убежала правильно.

Когда я уже собирался просто вернуться к автобусной остановке, за спиной раздалось робкое:

— Саша? Саша, это вы?

Я обернулся.

Девушка показалась из-за угла последнего гаража. Она испуганно стояла там, разминая в руках ремешок сумки-портфеля.

— Ой батюшки… — Испугалась девушка, — вы подрались?! Да у вас же кровь!

С этими словами она торопливо защелкала каблучками ко мне.

— Дайте! Дайте мне посмотреть!

— Ничего. Пустяки, — проговорил я, когда Света коснулась моего лица теплыми пальцами.

— Никакие не пустяки! У вас рассечение! Вот, возьмите! Не спорьте, а возьмите!

Она достала платочек, приложила его к моей рассеченной брови.

— Спасибо, — улыбнулся я, прижимая платок к кровоточившей ранке.

— Я? Мне спасибо? — Света, кажется, даже возмутилась. — Да за что?! Это вам спасибо! Ведь это из-за меня вы попали в такую неприятную историю! Вам нужно к врачу! Немедленно к врачу, чтобы наложить швы!

— Ничего страшного. Не стоит, — отмахнулся я, — в училище есть санчасть, там…

— Немедленно едемте ко мне, — перебила меня девушка. — У меня матушка сегодня дома! Она медсестра, наложит вам швы!

— Спасибо, но не стоит, — рассмеялся я.

— Стоит! Еще как стоит! Я не могу позволить, чтобы вы вернулись к себе в часть в таком виде! У вас же будут проблемы!

«У меня в любом случае будут проблемы», — подумал я беззаботно.

— Света, — я тихонько взял ее за плечи, — я благодарен вам за заботу, но у меня осталось не так много времени. А дела не ждут.

— Подождут, — девушка вдруг коснулась моей груди, но почти сразу одернула руку, словно посчитав это прикосновение излишним. Слишком смелым.

Она немедленно покраснела. Но глаз, как я ожидал, не опустила.

— Вы мне помогли, — сказала она гораздо тише, — из-за меня у вас будут теперь неприятности. Прошу, позвольте хоть чем-то вам помочь, Саша. Я спать спокойно не смогу, если буду знать, что вы за меня заступились, а я вас бросила с такой раной.

Я молчал. Поджал губы.

Девушка, не отрываясь, смотрела мне в глаза. В них стояла отчаянная просьба и немой вопрос.

— Далеко до вас ехать? — Спросил я.

— Нет-нет, — она разулыбалась, — Совсем недалеко. По правде сказать, я почти доехала до дома, когда эти мерзавцы зашли в автобус. Тут пара остановок.

— Ну хорошо. Тогда поехали. Но надолго я у вас задержаться не смогу. Извините.

— Ничего-ничего, — Светлана отрицательно матнула головой. — Я понимаю. У вас служба. Я просто попрошу маманьку наложить швы, и вы уедете, куда вам нужно.

Я молча кивнул.

— Ну тогда идемте, Света. Когда там следующий автобус?

Автобус, глотнув ледяного воздуха на остановке, снова затарахтел, увозя нас прочь. Я сидел, прижимая к брови ее платок, уже основательно пропитавшийся кровью. Света устроилась рядом, на почтительном расстоянии, держа на коленях свой потрепанный портфель.

Она молчала, и я был ей за это благодарен. Сознание медленно отходило от адреналиновой резкости к тупой, усталой реальности. Боль в брови пульсировала ровно и как-то по-рабочему.

— Спасибо еще раз, — наконец тихо сказала она, не глядя на меня. — Я… я не знаю, что бы делала…

— Все в порядке, — ответил я. Мне не хотелось говорить. Хотелось, скорее, успеть сделать то, что я хотел. Что обещал Мухе.

— Вы в часть вернетесь? — спросила Света, и в ее голосе прозвучала обычная человеческая тревога.

— Да. В училище.

— Там… там будут ругать? За драку?

Я хмыкнул, хоть это и отдалось болью в виске.

— Обязательно. Но это не первая взбучка, и не последняя.

Она кивнула, как будто поняла что-то важное. Потом, когда я отнял платок от раны, осторожно всмотрелась в нее.

— Мама точно дома. Она сегодня с ночной смены. Наложит швы, это ей недолго.

— Не стоило беспокоиться.

— Стоило, — Света сказала это твердо, почти упрямо, и впервые за весь вечер показалась мне настоящей. Живым человеком, а не «девочкой в беде». Показалась просто девчонкой, которая чувствует вину.

— Из-за меня же. Я не могу так оставить, — докончила Света негромко.

Автобус плыл по темным улицам спального района. В окнах панелек горели желтые огни. Обычная жизнь.

— Вы в Алма-Ате недавно? — спросила она, чтобы нарушить тишину.

— Пару месяцев. На курсах.

— А до этого?

— Афган.

Она снова кивнула, и в этом кивке было не любопытство, а тихое, почтительное понимание. Молчание повисло снова, но теперь оно было не неловким, а уставшим, общим.

— Я на филфаке учусь, — вдруг сказала она, будто решив, что обязана что-то рассказать о себе в ответ. — В КазГУ. Остался год.

— Сложно?

— Да нет, — она махнула рукой, и этот жест был таким обычным, домашним. — Терпеть нужно. Диплом пишу про Достоевского. А мама ворчит, что я все в книжках, а жизнь мимо проходит.

Она говорила просто, без заученных фраз. Жаловалась на учебу, как любая студентка. Сказала, что родители из Ростова, переехали сюда по работе отца-инженера, а мать устроилась медсестрой в поликлинику. Обычная советская биография, каких миллионы. Ничего, что цепляло бы внимание. Я слушал вполуха, кивая, наблюдая, как за окном мелькают одинаковые дворы. Все сходилось. Ее нервозность, благодарность, даже этот кожаный портфель — все было на своих местах.

— Вот здесь наш дом, — Света поднялась с сиденья, когда автобус затормозил у очередной остановки. — Нам выходить.

Я последовал за ней. Она шла быстро, почти бежала по мокрому от слякоти асфальту тротуара. Обернулась лишь разок. Видимо, чтобы убедиться, что я все еще иду за ней. На ее лице читалось простое нетерпение — поскорее добраться до тепла, до мамы, до безопасности. Поскорее помочь мне. Лишиться чувства вины.

Мы свернули в арку между домами, прошли через темный двор. Она уверенно вела меня, не замедляя шаг, не оглядываясь на номера подъездов.

«Знает каждый камень», — подумал я. Естественно для местной.

— Здесь, — она остановилась у третьего подъезда, сунула руку в карман и достала связку ключей. Щелкнул замок, тяжелая дверь поддалась.

Подъезд пах сыростью и, почему-то, капустой. Мы поднялись на второй этаж. Света снова принялась возиться с ключами. Наконец нашла нужный. Дверь открылась.

Первое, что я почувствовал — сухое тепло отлично натопленной квартиры. И запах. Не запах жилья — не супа, не табака, не старых вещей. Запах чистоты. Слишком идеальной чистоты, как в музее или на выставке. На миг я замер. Прислушался.

Казалось, внутри пусто. Я не услышал внутри присутствия кого бы то ни было еще. Не услышал и насторожился. Но вида не показал. Лишь стал быстро складывать в голове два и два.

— Саша? Вы чего? — Девушка, казалось бы, удивилась. — Не стесняйтесь. Заходите же! Ну?

«Вот значит как, — подумал я. — Увольнительная, значит.»

Я переступил порог.

Прихожая была маленькой. На вешалке висело аккуратное женское пальто и мужская куртка. Рядом — пара тапочек. Все на своих местах. Все правильно. Но слишком правильно. Как будто разложено для осмотра. Я снял сапоги, следуя ее жесту, и ступил на линолеум. Он блестел, как новый.

— Проходите в зал, садитесь, — сказала Света, уже снимая свое пальто. — Я позову маму!

Она исчезла в глубине квартиры, где-то на кухне. Я остался один в маленькой гостиной. И тут мои глаза, привыкшие замечать нестыковки, начали работать. Начали работать, потому что я знал — нестыковки будут.

Комната была обставлена добротной советской мебелью: стенка, диван, кресло, телевизор. Но на стенке не было ни одной безделушки, ни одной чашки или блюда. Ни одной фотографии в рамках. Полки стояли пустые.

На стенах — ни ковра, ни картин. Лишь горчичного цвета обои с мелким рисунком. Телевизор казался новым, с идеально чистым экраном. Таким, будто его ни разу и не включали. На журнальном столике лежал свежий номер журнала «Здоровье» — верхний уголок был загнут, будто его листали. Но сам столик не имел ни пятнышка, ни пылинки.

Тишина в квартире казалась абсолютной. Ни звука из соседних комнат, ни голосов, ни шагов. Как в вакууме. И я уже понимал почему.

«Ну что ж, — подумалось мне, — я снимаю шляпу перед тобой, Света. Если ты, конечно, Света. Такой мастерской игры не видал даже я.»

Скрипнула входная дверь. Я услышал шаги в прихожей. Тяжелые, уверенные, мужские.

Дверь в гостиную открылась.

На пороге стоял капитан Орлов в штатском.

— Все-таки поймался, да, Селихов? — С ухмылкой сказал он.

— Кем у вас служит Света, если она, конечно, Света? — Спросил я с невозмутимой улыбкой.

Орлов нахмурился. Скрестил руки на груди.

— Если она лейтенант, — хмыкнул я, — то после того, что она сделала сегодня, вам придется присвоить ей внеочередное звание. Не меньше чем капитанское.

Орлов засопел. В проеме, рядом с ним, появилась «Света». И теперь она стала не похожей на саму себя. Наивную, простоватую мину «девушки из хорошей семьи» как ветром сдуло. Взгляд Светланы стал холодным, профессиональным. Черты лица будто бы ожесточились.

— Такой как ты не оставит девушку в беде, — сказал Орлов. — Просто не пройдет мимо.

— Вашим информаторам, той троице, понадобится медицинская помощь, — сообщил я. — Одному из них, который самый мелкий, возможно, даже придется сшивать сухожилия.

Орлов поджал губы. Светлана засопела и на миг закатила глаза.

— Ну давайте к делу, — я откинулся на кресле, — чего вы хотели, товарищ капитан?

Глава 2

Орлов, кажется, не спешил говорить. Капитан состроил кисловатую мину. Вздохнул. Настроение у него явно испортилось.

И я примерно понимал, почему. Уж не знаю, кто автор такой хитроумной операции со Светой, хулиганами и конспиративной квартирой, но Орлов явно ожидал других результатов. А вернее — другого моего душевного состояния. Капитан рассчитывал застать меня врасплох. Найти здесь, в квартире, растерявшегося, совершенно дезориентированного человека, который пойдет на контакт без всякого сопротивления. Но по моему спокойному поведению он сразу понял — ввести меня в состояние стресса у него не вышло. И теперь я видел, как капитан нервничает из-за этого.

Пусть внешне своей нервозности он никак и не проявлял: руки его не дрожали, глаза не бегали. Орлов держался невозмутимо. Но эта мина… Это кислое выражение лица, на котором почти отчетливо проявлялись признаки явного недовольства. Оно говорило само за себя.

Капитан прошел к дивану. Расстегнув пуговицу пиджака, присел у подлокотника, почти напротив меня.

— Присядьте, Лидочка, — внезапно бросил он Светлане.

Девушка едва не вздрогнула, услышав приказ Орлова. Удивленно посмотрела сначала на него, а потом на меня. Я многозначительно улыбнулся.

— Значит, все-таки угадал, — я хмыкнул.

— Вам повезло, — холодно бросила девушка, а потом прошла мимо и тоже уселась на диван.

Села она несколько дальше от Орлова, чем следовало, но недостаточно далеко, чтобы капитан мог счесть такой жест подозрительным.

— О чем это он? — Орлов, вопросительно приподняв бровь, глянул на девушку.

— Долго рассказывать, товарищ капитан, — «Света», оказавшаяся Лидой, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, — но я тщательно опишу весь ход операции в моем отчете.

— Что ж, ладно, — Орлов приподнял подбородок. — С нетерпением буду ждать копию. И надеюсь, она появится у меня на столе не позже понедельника.

— Есть, не позже понедельника, — невозмутимо, но все так же холодно ответила Лида.

В этот момент я подумал, что маскировку для девушки они подобрали прекрасно. В своем приталенном пальтишке Света казалась какой-то мягкой, совсем беззащитной. Явно наивной.

Однако сейчас я мог рассмотреть девушку гораздо лучше. Даже сквозь свитер и шерстяную юбку можно было заметить, что девушка на самом деле хорошо физически подготовлена. Развитые мышцы на ее лодыжках, хорошо просматривавшиеся сквозь колготки, навевали мысли о жестко скрученной стальной пружине, которая в любой момент может распрямиться. Да не просто, а с завидной силой и быстротой.

Лицо девушки тоже будто бы изменилось. Нет, черты остались все такими же округлыми. Однако мягкости в них больше не было. Плотно сжатые губы и суровый, холодный взгляд преобразили их. Сделали какими-то твердыми.

— Прежде чем начнем, — наконец обратился ко мне Орлов, — я бы хотел задать тебе, Селихов, один вопрос. Предупреждаю: к делу он не относится.

— Предупреждаю, — подражая холодному тону капитанского голоса, ответил я, — не обещаю, что я на него отвечу.

Орлов не изменился в лице. Лишь замер на мгновение. Раздражение капитана с каждой секундой росло. Это буквально ощущалось в воздухе.

К слову, сейчас он выглядел и держался несколько иначе, чем там, в горах перевала Катта-Дуван. Тот Орлов был несдержанным, постоянно раздраженным, резким и колким, словно колючка старой акации. Сейчас же капитан казался намного более спокойным. У него явно было больше душевных сил, позволявших ему лучше держать себя в руках.

— Ну что ж. Это решать тебе, — Орлов откинулся на спинку дивана. Достал и закурил сигарету.

Я заметил, как Лида легким, даже непринужденным движением отодвинулась от капитана еще на пару сантиметров.

«Не переносит табачный дым, — подумал я. — Спортсменка-комсомолка…»

Орлов, к слову, казалось, не заметил этого ее движения. Или сделал вид, что не заметил.

— Верно, товарищ капитан. Мне, — не повел я и бровью.

Капитан уставился на меня своими серыми, безэмоциональными глазами. В его по-рабочему толстых, но ухоженных пальцах дымилась сигарета с фильтром.

— В какой момент ты обо всем догадался? — спросил Орлов.

— Догадался о чем? — кивнул я вопросительно. — О том, что КГБ эти два месяца пытались найти рычаги, чтобы давить на меня? Или о том, что когда у вас не получилось, вы решились на отчаянный шаг и устроили этот балаган с хулиганами и девушкой в беде?

Лида и в этот раз не сдержала своего удивления. Она на миг округлила взгляд, глянула на Орлова. А потом тут же сжалась, сделалась какой-то виновато-недовольной. Ну точно отличница, схлопотавшая пятерку с минусом.

— И если ты догадался, то почему же не ушел? — спросил Орлов.

— А мне дали бы уйти? Наверняка где-то во дворе очень удачно дежурит патруль. А основания для ареста у меня на лице написаны.

С этими словами я указал на рассечение. Ранку уже окутал темно-красный струп запекшейся крови.

— Но дело даже не в этом, — покачал я головой.

— Вот как? А в чем же тогда? — Орлов изобразил удивление.

— Если вы пошли именно этим путем, — я окинул квартиру небрежным взмахом руки, — значит, вы в отчаянии. Вам что-то от меня очень нужно. Но вы не знаете, с какого боку подступить. Потому и пришли договариваться лично.

— Ты уверен, что я пришел именно договариваться? — хмыкнув, сказал Орлов.

— Арестовывать меня не за что, — я беззаботно пожал плечами. — Разве что за драку. Других рычагов давления у вас нет.

— И, конечно же, в этом ты тоже уверен прямо-таки на все сто процентов, — насмешливо сказал Орлов и даже улыбнулся.

Правда, меня его тон совершенно не сбил с толку.

— Были бы, уже давно прижали, — бросил я.

Орлов молчал.

А вот с лица девушки сползла бесстрастная маска. Лида, явно заинтересовавшаяся нашей легкой и крайне вежливой «перебранкой», приподняла брови и широко раскрыла глаза. Из них напрочь улетучился любой лед. Теперь они горели настоящим любопытством. Совсем как у ребенка, которому рассказывают интересную сказку.

— Ну так что? Может, перейдем, наконец, к делу? — спросил я.

Орлов шмыгнул носом. Глянул на Лиду. Девушка тут же спрятала глаза от капитана и сделалась вновь серьезной.

— Думаю, Селихов, — продолжил, наконец, Орлов, — ты помнишь нашего общего друга. Господина Стоуна. Ведь так?

— Очень может быть, что голову господина Стоуна уже обглодали шакалы. Помнится, вы потеряли его, товарищ капитан.

— Было дело, — сказал Орлов, состроив каменное лицо и непроницаемый взгляд. — Но вот с тем, что он мертв, ты просчитался, Селихов. Насколько мне известно, Стоун уже несколько месяцев прячется где-то в Афганистане.

— Переживаете, что ваш трофей увели у вас из-под носа?

Орлов нахмурился.

— Ты так и будешь язвить, Селихов? — тон голоса капитана сделался низким и даже угрожающим.

— Виноват, товарищ капитан, — нахально сказал я. — Но, учитывая, что вы заманили меня сюда, удержаться трудно.

Орлов сделал такое лицо, будто собирался сплюнуть, но вдруг покосился на девушку и только выдохнул.

— Я уже и забыл, какой вредной заразой ты можешь быть, Селихов. И как тебя переносили твои командиры?

— У них не оставалось выбора. Как, впрочем, и у вас.

— Не наглей, — Орлов подался вперед.

— Я думаю, товарищ капитан, — я облокотился на мягкий подлокотник кресла и подпер подбородок кулаком, — сейчас мне только и остается, что наглеть.

Светлые брови капитана Орлова опустились еще сильнее. Он посмотрел на меня исподлобья.

«Знаешь, зараза, что ты нужен, — говорил этот его взгляд. — Очень хорошо знаешь. И хочешь себя продать подороже».

И я действительно знал. Знал, что Орлов хочет меня о чем-то «попросить». И знал так же и то, какие условия я могу выставить взамен на «помощь».

— Кажется, вы говорили о Стоуне, товарищ капитан, — напомнил ему я, когда молчание Орлова затянулось.

Капитан КГБ встрепенулся, когда пепел с позабытой им сигареты коснулся пальцев. Потом бесцеремонно сунул окурок в горшок с цветочком, очень мило, но несколько искусственно стоявшим на журнальном столике.

— Газет не читаешь? — спросил Орлов, мрачно уставившись на меня. — Там нынче много чего пишут.

— Вы о скандале, что поднимается вокруг Афганистана?

— О нем самом, — Орлов снова откинулся на спинку дивана. — Как ты мог заметить, Селихов, идет война…

— Да что вы говорите, — хмыкнул я.

— Идет война, — продолжил он, сделав вид, что не заметил моего ответного укора, — но война не только на полях Афгана. Информационная тоже. В высоких кабинетах ведут свой бой дипломаты. В редакциях, типографиях и на страницах газет — новостные издания. А у нашего главного врага опыта в подобных делах гораздо больше, чем у нас, Саша.

— Впадаете в патетику, товарищ капитан, — заметил я.

Лида вдруг прыснула. Орлов немедленно наградил ее очень строгим, прямо-таки ледяным взглядом.

Девушка тут же вытянулась, отняла руку от лица, тонкими пальцами которой она прикрывала изогнувшиеся в улыбке губы. Снова сделалась серьезной, как гипсовый бюст.

— Может, прекратишь уже поясничать, Селихов, и, наконец, послушаешь? — раздраженно выдал Орлов, потеряв, наконец, самообладание.

— А чего тут слушать? Я все прекрасно понимаю и так, — покачал я головой. — Доказательства того, что пакистанцы готовили «Пересмешник», есть. Их достаточно, чтобы вести расследование, но мало, чтобы поддерживать шумиху вокруг дел в Афгане. И Вашингтон, и Исламабад ждут, пока все утихнет. Пытаются защищаться, как могут. Вам нужен новый, громкий повод обличить и тех, и других. Вам нужен Уильям Стоун.

— Ты как всегда догадлив, Селихов, — сделав небольшую паузу, проговорил наконец Орлов.

— А еще вам нужен я. Уж не знаю, какой помощи вы от меня ждете, но явно нужен.

— Если согласишься, — в этот раз он ответил быстро. Даже слишком быстро, — если согласишься, то все очень скоро узнаешь.

— Так, — я деловито закинул ногу на ногу. — Дайте-ка подумать.

— Ты же понимаешь, — снова поторопился сказать Орлов, — что участие в такой операции открывает для тебя серьезные перспективы, Селихов. Очень серьезные. Ты сможешь…

— Как там дела с линией «Зеркала»? — спросил я, и этот вопрос явно застал Орлова врасплох.

Капитан замолчал. Сделался угрюмым, как деревенский гробовщик.

— Это твое условие? — догадался он. — Хочешь знать, является ли ты или твой брат «спящими агентами возможностей»?

— Нет. Этого вы наверняка и сами еще не знаете, — холодно ответил я.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Уже окончательно стемнело. Еще чуть-чуть, и не успею обратно в училище ко времени. Окно, занавешенное дешевыми ситцевыми занавесками, казалось почти черным, если бы не отражавшиеся на стеклах отсветы уличных фонарей, стоящих где-то внизу.

Громко щелкали настенные часы «Маяк», изготовленные в виде больших наручных.

— Я хочу видеть наши с Пашей дела, товарищ капитан, — проговорил я. — Не липу. Настоящие. Все, что есть на нас по линии «Зеркала».

Орлов потемнел лицом еще сильнее. В глазах Лиды, взгляд которой непрерывно прыгал от меня к капитану, стояло настоящее изумление. Девушка, видимо, просто не могла поверить, что я требую у офицера КГБ подобные вещи.

— Дайте ознакомиться, — продолжил я, прервав нервную «тикающую» тишину, — и тогда вы получите от меня любую помощь в поимке Стоуна, которую я смогу оказать.

Глава 3

Орлов посмотрел на меня так, будто я не требование выдвинул, а плюнул ему в лицо. Просто взял и харкнул своим условием ему прямо между этих холодных, серых глаз.

Капитан не шевелился. Даже дыхание, казалось, замерло где-то у него в груди. Лицо Орлова было каменным. Только глаза сузились до щелочек, и в них загорелся тот самый, знакомый по Катта-Дувану, колкий и злой огонек. Но там, в горах, в нем было больше нервного раздражения. Сейчас же — чистая, неподдельная ярость. Ярость человека, который привык, что его приказы не обсуждают. Что от его слова зависят судьбы людей.

А тут — какой-то сержант, пацан, щелкает его по носу.

Орлов медленно, слишком медленно, откинулся на спинку дивана. Развалился, будто бы расслабился. Он сплел пальцы на животе, принялся вращать большими пальцами мельницу. Вращать ровно, механически.

— Если тебе хочется чего-нибудь попросить, Селихов, — Орлов справился с голосом. Изобразил внутреннее спокойствие. — Попроси чего нибудь другое.

— Другого мне не надо, товарищ капитан.

— Твоя просьба невыполнима.

— Да? Это почему же?

Орлов подался вперед. Заглянул мне прямо в глаза. Я выдержал взгляд капитана без особого труда.

— Потому что никаких дел в рамках «Зеркала» о вас с твоим братом не существует. Их просто нет.

Я хмыкнул. Не сводя глаз с Орлова, вздохнул, вложив в этот вздох столько напускной снисходительности, сколько вообще мог выразить.

— Вы лжете, товарищ капитан.

— Ты можешь думать, как хочешь.

— Я знаю, что лжете.

— Если бы, — он заговорил медленнее. Голос Орлова сделался низким, хриплым, почти шипящим, — если бы даже и были, то это секретная информация.

— Ну тогда рассекретьте ее для меня, — совершенно непринужденно пожал я плечами.

Орлов побледнел. Лида, чьи глаза от изумления доросли чуть не до размеров чайных блюдец, уставилась на меня таким ошарашенным взглядом, который и описать-то трудно.

— Ты… — голос Орлова прозвучал еще тише. И сделался еще более шипящим. Угрожающим. Он прокашлялся. — Ты понимаешь, Селихов, где ты находишься? Понимаешь с кем разговариваешь?

Я молчал. С моих губ не сходила нахальная ухмылочка.

— Этого не будет, — он резко качнул головой. — Не будет. Даже если бы я и мог сделать подобное, то не стал бы. Понял?

— Ну тогда и помощи не будет, — еще более буднично ответил я.

— Ах ты… — Совсем разозлившись, Орлов осекся, однако снова заговорил. Заговорил быстро, зло: — ты думаешь, ты незаменим? Что ты — ключевая фигура? Солдат, в Союзе миллионы. Таких, как ты — тысячи. С боевым опытом — сотни. И я из любой сотни выдерну того, кто будет покладистей. И не станет корчить из себя Наполеона. И…

— Ну так вперед, — я разулыбался. — Может хоть тогда вы оставите меня в покое.

— Ты думаешь, ты такой умный, Селихов? — Я не знаю, чего в тоне Орлова было больше: пустой язвительности или злости, — Думаешь, такой хитрый? Ничерта ты не хитрый! Просто парень, которому везет! Вот и все!

Я вздохнул. Встал.

— И знаешь, что я тебе скажу? — Орлов продолжал. Казалось, он даже не заметил моего движения, — ты сделаешь все, что тебе скажут. Слышишь? Я тебя заставлю. Ты…

— Попробуйте заставить, — холодно. Очень холодно произнес я.

И тут Орлова сорвало.

Он не закричал. Орлов резко, словно подпружиненный, вскочил с дивана. Его лицо исказила гримаса, в которой было все: и бешенство, и унижение, и какое-то почти животное недоумение. Рука дернулась было вперед. Дернулась, возможно, чтобы схватить что-то со стола, возможно, чтобы ударить. Но нет. Рука остановилась на полпути. Пальцы сжались в белый от напряжения кулак.

Я наблюдал за этим спокойно. Даже не сдвинулся с места. Знал, что Орлов ничего не сделает. Знал, что он проиграл. Орлов тоже прекрасно осознавал положение дел. Я видел это в его глазах.

Ну что ж. Мой план выгорел. Я понимал, что мое требование покажется возмутительным Орлову. Знал, что он вот так, сходу, не станет выполнять подобное. Показать простому старшему сержанту секретные документы? Нет. Этот нонсенс. Однако нонсенс, который позволит мне хотя бы на время отделаться от КГБ. И выйти из этой квартиры ровно так же, как я и зашел сюда — без всяких лишних обязательств.

Орлов стоял без движения. Просто застыл, дыша носом, как загнанный бык. Капитан вытаращил на меня глаза. Но в его взгляде, кроме злобы пылало осознание собственного бессилия.

Наконец, Орлов собрал волю в кулак, буквально заставил каждый мускул повиноваться. Расслабился. Потом уперся взглядом в пол, будто собираясь прожить в нем дыру. Когда поднял глаза, в них уже не было той неконтролируемой ярости. Осталось только ледяная злоба.

— Хорошо, — вновь прошипел он. — Очень хорошо, Селихов. Запомни этот разговор.

— Уж не сомневайтесь, товарищ капитан. Запомню.

Орлов резко повернулся к Лиде. Та сидела все так же прямо, но в ее глазах больше не было изумления. В них я прочел настоящую тревогу. Тревогу не за меня, нет. А за себя. Она понимала, в какую игру ее втянули, и чем это может для нее кончиться.

— Лейтенант Новикова, — бросил Орлов, не глядя на нее. Слова вылетали отрывисто, как пули. — Вы отвечаете за объект. Доставить Селихова до училища. И чтоб без эксцессов. Проследите, чтобы он вернулся в казарму и там и остался. Доложите мне лично. Завтра. К восьми.

Взгляд, которым он скользнул по ней, был красноречивее любых слов. В нем читалось: «Малейшая оплошность — и тебе конец. Поняла?»

— Так точно, товарищ капитан, — отчеканила Лида, поднимаясь и становясь «смирно». Ее голос звучал ровно, но в нем угадывалась та самая, хорошо знакомая мне по молодым сержантам, напряженная готовность.

Орлов больше не смотрел ни на кого. И больше ничего не сказал. Он развернулся и вышел из гостинной. Вышел не как человек, а как сгусток ярости, облаченный в штатский костюм. Некоторое время, не долго, мы с Лидой слышали, как Орлов возится с верхней одеждой. Затем дверь за ним захлопнулась. Захлопнулась негромко, но с таким финальным щелчком, будто это была и не дверь вовсе, а крышка гроба.

Я постоял еще секунду, давая ему время удалиться. Потом двинулся к выходу.

— Вы куда?

Лида оказалась на моем пути. Нет она не перегораживала его. По некоторому замешательству на ее лице, я понял, что она просто не решалась этого сделать. Вместо этого, девушка встала так, что обойти ее было неудобно. Смотрела мне прямо в лицо, стараясь изобразить холодную, оперативную напористость.

— Я найду дорогу сам, — Бросил я ей сухо.

— Нельзя, — она сделала шаг, снова блокируя меня. — Приказано сопровождать. Не усложняйте положение.

— Дайте пройти. Иначе я возьму вас здесь и поставлю вон там.

На лице ее не возникло ни возмущения, ни тем более удивления. Умная девочка-лейтенант быстро смекнула, что я не шучу.

— Селихов… — она вдруг сбилась, и в ее голосе впервые появились нотки чего-то, кроме служебного рвения. Усталости. И даже, черт побери, какой-то доли искренности. Если конечно, и эта ее эмоция не была ложной. — Саша. Послушай. Приказы Орлова не обсуждаются. Если я тебя сейчас выпущу, а ты… ну, ввяжешься еще во что-нибудь, — она кивнула на мою рассеченную бровь, — мне конец. Меня вышибут из органов. С волчьим билетом. Отправят обратно в райотдел.

Девушка сделала бровки домиком и широко раскрыла глаза. Заглянула мне в лицо. Этот взгляд казался полным неподдельной искренности.

— Пожалуйста.

Она высказала это последнее слово не как просьбу, а как констатацию безвыходности.

Однако, больше провести себя этими «искренними эмоциями» я не дам. Однако, у меня возникла одна интересная мысль, как обернуть ситуацию себе на пользу.

Между нами все еще висела пауза. Я смотрел на нее. На эту «Свету», которая оказалась лейтенантом Новиковой. Смотрел, и все же улавливал кое-какую настоящую ее эмоцию. Эмоцию, которую раскрыл уже давно.

Она боялась за свою шкуру, за свою карьеру, которую, видимо, выгрызала с трудом. Но в ее глазах, помимо страха, мелькнуло и что-то еще. Азарт. Кажется, ей было интересно посмотреть, что я стану делать дальше.

— Давай я тебя хотя бы починю, — сказала она уже более мягко, почти по-человечески. — В машине аптечка. Я умею сшивать такие ранки. Причем весьма неплохо. Будет аккуратнее, чем в вашей санчасти. И вопросов меньше.

Я взвесил все за секунду. Ее страх был моим козырем. Ее интерес — возможностью.

— Хорошо, — согласился я. — Но после мы поедем не в училище. Адрес такой: улица Фурманова двенадцать. Корпус три.

Она нахмурилась. Настороженность вернулась в ее взгляд мгновенно.

— Это что за адрес?

— Мое условие, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Иначе я выхожу здесь и сейчас. Один. А с Орловым разбирайся сама.

Она сжала губы. Мне показалось, что я буквально слышу, как она судорожно соображает. Как оценивает риски. Прямое неповиновение приказу — крах. Странная поездка с объектом — риск. Но риск контролируемый. А еще шанс разобраться, в чем тут дело. Шанс, который мог сослужить ей службу в будущем.

— Ну… ну ладно. Договорились, — раздраженно выдохнула она наконец, отводя взгляд. — Но только быстро. И если это какая-то ловушка…

Я не удержался и усмехнулся.

— Это не ловушка, лейтенант. Это долг перед товарищем.

Машина Лиды оказалась потрепанной «четверкой» темно-красного цвета. Неприметная, «серая», точно такая, какие водили множество простых советских граждан.

Салон пропах тем особым запахом старости — смесью бензина, пыли и пластика, который со временем начинает пахнуть какой-то сладковатой горечью.

Первые минуты ехали молча. Лида смотрела на дорогу с таким сосредоточенным видом, будто вела не «Жигули» по пустынным вечерним улицам, а танк по минному полю. Её пальцы, тонкие и нервные, сжимали руль так, что костяшки побелели. Она явно обдумывала нашу маленькую авантюру, просчитывая последствия.

— Там родственники? — спросила она наконец, не поворачивая головы. — Или девушка?

Я не ответил. Смотрел в боковое окно, где проплывали темные силуэты панельных пятиэтажек, редкие фонари, отражавшиеся в подмерзавших лужах талого снега.

— Селихов, я рискую, — продолжила она, и в её голосе снова зазвучало то самое напряжение. — Мне бы хоть понимать, ради чего…

— Ради выполнения приказа, лейтенант, — сказал я сухо. — Вы сопровождаете объект. Куда объект прикажет.

Она фыркнула, но больше не пыталась разговорить меня. Только сильнее сжала руль. Да и сама тоже сжалась. Сделалась какой-то маленькой, смешной в своем забавном пальтишке «девочки из хорошей семьи».

Фурманова, двенадцать, корпус три оказался типичной хрущевкой, поставленной посреди утоптанного двора-колодца. Снег здесь был серым, зернистым, с проплешинами черной земли и тропинками, протоптанными к каждому подъезду.

Лида поставила машину у стены дома, между двумя невысокими сугробами снега. Видимо трактор оставил, когда чистили двор.

— Ну, — сказала она. — Приехали. Быстро, да?

Я вышел. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Пахло угольной зимой — воздухом, мало помалу вбиравшим в себя вечерний, слабый мороз. А еще — слякотью и талой водой.

Лида вышла следом, запахнула свое пальто и пошла за мной, не отставая ни на шаг. Напористая, как тень.

На лавочке у первого подъезда, несмотря на промозглый вечер, сидела бабка. Плотная, широкая в кости, закутанная в темную стеганную безрукавку и клетчатый шерстяной платок. Лицо у нее было цвета старой глины — темное, морщинистое, с плоскими скулами и узкими, хитрыми глазами.

В руках она теребила пустую коробку от сигарет «Казбек», но не курила. Просто сидела и наблюдала. Смотрела на двор, на подъезды, на нас. Как страж. Как главный по подъезду и всем его тайнам.

Я направился к ней. Лида нахмурилась, но последовала за мной.

— Здравствуйте, — сказал я, остановившись перед лавочкой. — Скажите, а где здесь корпус три? Мне нужна квартира номер восемь. Я Ищу Иру Коваленко.

Бабка медленно подняла на меня глаза. Взгляд её был мутным, недружелюбным, оценивающим. Прошелся по моей шинели, по погонам, задержался на рассеченной брови. Потом перескочил на Лиду. На её строгое, молодое лицо, на добротное пальто, на взгляд холодный взгляд.

— Ты очередной что ли? — хрипло спросила бабка. Голос у неё был низким, с характерным гортанным акцентом. — Ну ты, солдат, покрепче тех будешь. А это вон кто? —Она кивнула на Лиду. — Первый раз вижу, что б мужик к бабе вместе с другой бабой ходил.

Она покачала головой, и в этом жесте было столько усталого презрения ко всему на свете. Особенно — к нам.

Я видел, как Лида возмущенно вскинула брови, таращась на бабульку. Даже в желтоватом свете фонаря подъезда, было видно, как она покраснела.

— Нет, не очередной — сказал я. — Мы с вами точно про Ковалеву из восьмой квартиры говорим?

— А про кого же еще? — Бабка фыркнула и сунула коробку от «Казбека» в карман безрукавки. — Вся жизнь у неё на виду. Как муж помер на войне, так она себе нового мужика привела. Но тот — совсем беда. Ты, вроде, поприличней будешь.

Впрочем, я пропустил ее колкие замечания мимо ушей. Что-то нехорошее творилось с сестрой Бори Мухи. А эта бабка-сплетница, а всем известно, что такие бабки всегда бывают сплетницами, может чего полезного рассказать. Если правильно спросить.

— А что с ним, с новым, не так? — Спросил я терпеливо.

— Шумят они, — понизила она голос, махнув рукой в сторону подъезда. — Ой, как шумят. Весь подъезд слышит. Этот новый… не чета её погибшему. Тот был тихий, славный парень. А этот… как заведется — стены трясутся. И ребёнок плачет. Маленький Димочка. Сердце разрывается слушать.

Лида рядом со мной напряглась. Я почувствовал, как её внимание из рассеянного стало острым, профессиональным. Она ловила каждое слово.

— Мы на них кого только ни вызывали, — продолжала бабка, и в её голосе прозвучала беспомощная злоба. — И участкового Сафиулина вызывали. И ещё кого только можно. Приезжал, говорил с ними. А она молчит да молчит. Стоит, как столб. Глаза в пол. «Друг семьи, претензий не имею». Вот так и говорит. Друг… — Бабка снова фыркнула, но на этот раз в этом звуке слышалась уже не презрение, а что-то вроде жалости. Впрочем, она тут же сплюнула. — Я ей говорю: Иринка, да он тебя убьет однажды! Убьет, как цыпленка! А она — молчит. Смотрит пустыми глазами. Как будто её там, внутри, уже и нет.

Она закончила и уставилась куда-то в сторону пустой детской площадки, полной турников, брусьев и детских горок. Уставилась так, словно искала там ответа на все свои немые вопросы.

Мда… Картинка складывалась нехорошая. Даже страшная, бытовая, а еще — уродливая уродливая. Лида очень четко спросила:

— А этот мужчина… он часто здесь бывает? Как его зовут?

Бабка посмотрела на Лиду с новым интересом. Поняла, что имеет дело не с простой девчонкой.

— Геннадий. По отчеству не знаю. Приезжает на машине, красной такой. «Жигули». Часто ли? Да почти каждый день. Особенно под вечер. И всегда — со скандалом. То деньги, то ревность, то ещё что. А она — терпит. Зачем терпит? — Бабка развела руками. — Ума не приложу.

Я кивнул.

— Спасибо вам.

— На здоровье, — буркнула бабка и снова уставилась в пространство, будто бы немедленно потеряв всякий к нам интерес. А скорее, она сделала вид, что его потеряла.

Мы пошли к подъезду. Лида шагала рядом, её лицо было серьезным, почти мрачным.

— Селихов, — тихо сказала она, когда мы подошли к тяжелой, железной, выкрашенной серым цветом двери. — Что за история? Кто этот мужчина?

— Не знаю, — честно ответил я, нажимая на скрипучую ручку. — Поэтому и иду смотреть.

Дверь поддалась. В подъезде оказалось на удивление тепло, пахло сыровстью от недавней уборки, а еще — хлоркой.

Мы вошли в полумрак, и я почувствовал, как Лида, вопреки всем своим инструкциям и приказам, шагнула за мной не как надзиратель, а как напарник. Напряженный, настороженный, но готовый к тому, что сейчас может начаться что-то настоящее. И даже опасное, с чем она, несмотря на все свои курсы и звания, возможно, ещё не сталкивалась вот так, лицом к лицу.

Мы молча поднимались на второй этаж.

С самого низа второго лестничного пролета до нас доносились приглушённые звуки. Однако, еще не крики. Сперва — гул мужского голоса, низкого, раздражённого. Потом — отрывистый, сдавленный женский ответ. Потом — тишина. Она длилась всего несколько секунд. А потом снова — тот же гул, уже громче, уже отчётливее. Слов не было слышно, только тон, только эта вибрация злобы, просачивающаяся сквозь бетон и дерево.

Лида шла за мной, почти вплотную. Я чувствовал её присутствие — не как тень, а как сгусток напряжённого внимания. Она ничего не спрашивала. Она слушала. И, кажется, начинала понимать.

Когда мы поднялись на площадку второго этажа, голоса стали яснее. И другие звуки тоже. Грохот упавшей посуды. Острый, звонкий удар — словно ладонь шлёпнула по дереву. И плач. Детский, испуганный, всхлипывающий плач, который тут же пытались заглушить шипением: «Тише! Замолчи, я сказала!»

Дверь квартиры номер восемь была самой обыкновенной — филёнчатой, крашеной в синюю краску.

Я посмотрел на Лиду. Она кивнула. Лицо ее было каменным, глаза — внимательными и сужеными. В её позе читалась готвность ко всему. Профессиональная, холодная готовность.

Я постучал. Негромко, но твёрдо.

За дверью всё стихло. Сразу. Резко. Даже ребёнок захлебнулся и умолк. Наступила та самая, леденящая тишина, которая всегда наступает после скандала, когда все замирают и прислушиваются.

Потом раздались шаги. Неуверенные, женские. Немного шаркающие. Раздался щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо. Женское лицо. Молодое, в сущности, лет двадцати пяти. Миловидное, но измождённое до предела. Бледное, с синевой под огромными, испуганными глазами. Прядь тёмных волос выбилась из небрежного пучка. И было ещё кое-что — на скуле, под самым глазом, лежала неестественная, желтоватая пелена тонального крема. Крем не скрывал синяк. Он его подчёркивал, делая похожим на грязное пятно.

— Да? — прошептала девушка. Сипловатым, явно сорванным голосом.

— Ирина Васильевна? — спросил я.

Она кивнула. В глазах, на равне со страхом, стояло еще и непонимание.

— Я от Бори. От вашего брата.

Теперь ее глаза округлились. В них мелькнуло что-то, что из-за переизбытка чувств девушки, считать сразу я не смог. Что это было? Надежда? Паника?

Ирина не успела ничего сказать.

Из глубины квартиры, из-за её спины, раздался новый голос. Грубый, хриплый от сигарет и, как мне показалось, от недавней выпивки.

— Кто это?!

В щели между дверью и косяком появилась тень. Крупная, мужская. Рука с широкой, волосатой толстопалой кистью, отстранила Ирину. Цепочка натянулась, звякнула.

В проёме возник он сам. Геннадий. Тот самый, про которого говорила бабка. Лет сорока, дородный, с одутловатым лицом, на котором мелкие, злые глаза тонули в оплывших веках. Он был в модном, импортном тренировочном костюме «Адидас» — тёмно-синем, с белыми полосками. Костюм был дорогим, но на нём уже виднелись пятна от еды и от чего-то ещё.

Геннадий уставился на меня. Взгляд его скользнул по форме, по погонам, и в нём не было ни капли уважения. Только раздражение. Густое, как грязь.

— А, понятно! — прохрипел он, и его дыхание пахнуло на меня перегаром и луком. — Пока я на работе, ты себе молодых солдатиков завела?! Да? Целуешься тут, на пороге, пока меня нету?!

— Гена, нет, это… — судорожно, испуганно начала оправдываться Ирина, но он её тут же оборвал Геннадий:

— Заткнись!

Он уперся взглядом в меня. Казалось, злоба сидит на нем, как вторая кожа. Она кипела, пузырилась, искала выход. И нашла.

— Он… Он от брата… — Несмело решилась девушка.

— Какой ещё брат?! — Геннадий фыркнул, и слюна брызнула на дверной косяк. — Что ты брешешь, сука?!

Он говорил громко, нарочито, чтобы слышали все соседи. Чтобы унизить её. Чтобы показать, кто здесь хозяин.

Я стоял и смотрел. Оценивал. Он был тяжёлым, сильным, но рыхлым. Двигался неуклюже, вес смещён вперёд, на носки. Руки держал неправильно — кулаки сжаты, но локти прижаты к бокам, как у медведя. Он не умел драться. Он умел только бить. Бить того, кто слабее и не даст сдачи.

— Вам… Вам лучше прийти в другой раз, — чуть не простонала девушка.

— Нет, — возразил я, — мне, пожалуй, лучше остаться.

Во-во! Останься! Мож ты ее еще и трахнешь, вместо меня?! — он взвизгнул, и его лицо исказила карикатурная гримаса ярости. — Да я тебе щас всё в порядке устрою, щенок!

— Гражданин… — Начала было изумленная Лида.

— А ты вообще заткнись, сука! Ты кто, мля, такая?!

Молодая лейтенант, аж захлебнулась собственным дыханием, услышав такой ответ.

— Гена… Пожалуйста… — Несмело подола голос Ирина.

— Закрой хайло! Нито…

— Знач так, — вмешался я, давно уяснив, что выпроводить депошира можно лишь одним способом. — Ты щас сам затыкаешься и сваливаешь отсюда нахер. Считаю до трех…

До трех считать не пришлось. В общем, как я и предполагал.

Он пошёл вперёд. Не бросился, а именно пошёл — тяжёлой, уверенной походкой человека, привыкшего, что от одного его вида все разбегаются по углам. Он рванул дверь на себя, чтобы сорвать цепочку, но она держалась. Это его ещё больше взбесило.

— Открывай, сука! — рявкнул он через плечо на Ирину.

Та, вся трясясь, потянулась к цепочке.

Когда она отворила дверь, Геннадий развернулся ко мне полностью, забыв и про дверь, и про Ирину. Его кулак, огромный, костлявый, занёсся для удара. Классический «разводящий» удар сверху, какой бьют в подворотне — медленный, сильный, но для человека, который хоть что-то понимает в драке, смехотворный.

Всё произошло за долю секунды.

Я не стал бить. Не было нужды.

Я сделал короткий, резкий шаг влево, внутрь его замаха.

Его кулак пролетел мимо моего плеча, потянув за собой всё тело.

В тот же миг я подставил ему под пятку правой ноги левый мысок сапога. Не со всей силы. Просто поставил, как порог.

И одновременно, левой рукой, толкнул его отведённый локоть вверх, помогая инерции.

Физика сделала всё остальное.

Геннадий, с размаху промахнувшись, с уже занесённой для следующего удара левой потерял равновесие. Его собственная масса, его злоба, его глупость понесли его вперёз. Он поскользнулся, развернулся по инерции и тяжело, с глухим стуком, рухнул на пол прихожей.

Но не это было главным.

Он падал не плашмя. Он летел вперёд Его голова, вместо того чтобы встретить относительно мягкий линолеум, по траектории встретила торец открытой двери в ванную. Жесткий, деревянный угол дверной коробки с силой врезал ему в висок.

Раздался мерзковатый звук. Не хруст, нет. Тугой, страшный, влажный стук. Как будто ударили по спелой тыкве.

Геннадий замер без движения. Просто раскинулся на полу прихожей ничком. Из-под его головы, медленно, не спеша, начала расползаться алая, почти чёрная в тусклом свете лужа. Она была густой, маслянистой.

Наступила тишина. Абсолютная. Даже ребёнок за стеной не плакал.

Потом эту тишину разорвал душераздирающий, нечеловеческий вопль.

Ирина бросилась вперёд. Упала на колени рядом с телом, схватила Геннадия и попыталась перевалить на спину.

— Гена! Гена! О Боже! — её голос взлетел до визга. — Он не дышит! Посмотрите на него! Он не дышит!

Она обернулась ко мне. Её лицо было искажено таким ужасом, что стало каким-то нечеловеческим. В её глазах не было упрёка. Только чистый, животный страх.

— Ты его убил! — завыла она, навзрыд. — Ты его убил! Убил!