Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"
Глава 1
— Я так и думал, — мрачно заявил Алим, поглядывая на окруживших нас теней-пограничников. — Так и думал, что этот Матов нас сдаст.
— Это не Матов, — покачал я головой, не отрывая взгляда от Андро.
— Пчеловодов? — зло спросил Алим.
— Нет, и не Пчеловодов. Никто из них.
Пограничники хранили молчание. А еще казались совершенно невозмутимыми. Казались даже не совсем обычными людьми, а скорее невозмутимыми, бездушными солдатами, готовыми выполнить любой приказ, чего бы это им ни стоило.
Но я понимал, что это не так. Понимал по едва уловимым, едва заметным движениям. По нервным, растерянным шевелениям бойцов, по тону голоса сержанта Андро Варкадзе. Я знал — они колеблются.
— Мухе не нужно было доносить, — продолжил я. — Он знал, что я уйду. Потому и решился на такой шаг — поставить у меня на пути целое отделение пограничников.
— Саша, не надо, — вздохнул Геворгадзе, едва заметно покачал головой. — Разве стоит это того? Разве ж так уж нужна эта самоволка?
Я молчал. Алим Канджиев тоже. Однако краем взгляда я видел, как он внимательно, чутко следит за остальными пограничниками, готовый в любой момент оказать им сопротивление.
— Муха тебя уважает, — продолжил Андро. — Не хочет, чтоб ты глупостей наделал. А что будет, когда сюда приедут особисты и не застанут тебя во взводе? Тогда… Тогда Мухе придется доложить им, что ты нарушил приказ и сам ушел в горы.
Я не ответил ему. Геворгадзе нервно шагнул вперед и приложил руку к груди.
— Я тоже тебя уважаю, Саша. Я не хочу драки между нами. Прошу тебя… Пожалуйста, пройдем вместе к лагерю. Муха пообещал, что если ты вернешься, если ты не будешь сопротивляться и просто вернешься, он не станет докладывать куда надо. Просто замнет это дело и все.
Тьма, окутавшая нас, казалась плотной. Почти осязаемой. А земля — продолжением этой тьмы. Горы и скалы виделись отсюда странными причудливыми силуэтами, принадлежащими будто бы каким-то неведомым гигантским существам. Шумел зябкий промозглый ветер. Он холодил шеи и лица, трепал волосы, а еще доносил откуда-то с вершин гор одинокий тревожный вой шакала.
— Выбор сделан, Андро, — негромко, но решительно проговорил я. — Ничего уже не воротишь. Теперь и ты сделай свой выбор.
Геворгадзе странно пошевелился. Бряцнули антабки его автоматного ремня.
— Ты предлагаешь, чтобы мы здесь, сейчас стрелять друг в друга начали? — спросил он, и в голосе сержанта прозвучал укор.
Пограничники, стоявшие у него за спиной, будто бы вздрогнули. Кто-то из них, кто именно, я не разобрал, нервно переступил с ноги на ногу.
— А ты, Андро? — твердо спросил я.
— У меня приказ, Саша, — сказал Геворгадзе, будто бы пытаясь оправдаться. — Приказ. Как ты не поймешь? Давай вернемся. Давай просто уйдем отсюда и все.
— А у меня, — продолжил я, и на моем лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд остался суровым, а тон нетерпящим компромиссов. — А у меня долг, Андро, и я свой долг выполню.
Геворгадзе молчал долго. Нервно разминал краешек ремня своего автомата у антабки.
— Значит, будешь драться против своих? — спросил он. — Против товарищей? Оружие на нас подымешь?
— Мы пройдем дальше, Андро. Пройдем. Хочешь ты того или нет.
Пусть я не видел лица сержанта, но будто бы всем телом ощущал на себе его хмурый, даже угрюмый взгляд. Мне показалось, что я услышал, как Андро нервно, как-то обреченно выдохнул.
— Ну что ж, — сказал он. — Раз так ты хочешь.
Геворгадзе словно бы хотел добавить еще что-то, но замолчал, лишь тихо повторил:
— Раз так ты хочешь, то…
Я стиснул зубы. Заметил, как Алим Канджиев сжал пальцы на цевье автомата.
— А сука… — выругался Андро, а потом добавил матом. Быстро, заговорщицки проговорил: — Мы тебя не видели. Вообще ничего не заметили. Понял? Не видели и знать не знаем, где ты есть.
Геворгадзе сошел с камня, на который поставил сапог. Отстранился немного в сторону, как бы открывая мне дорогу. Пограничники за его спиной, подражая своему командиру, расступились. Хотя в этом, собственно говоря, не было никакой нужды — мы с Алимом могли просто обойти отделение по склону. И все же со стороны всего отделения это был определенный жест. «Путь свободен, идите» — говорил этот, возможно даже несознательный жест.
— Мы тебя не видели, — повторил Геворгадзе. Повторил сурово. И, судя по голосу, слова эти дались ему совсем непросто.
— Спасибо, Андро, — кивнул я, подтягивая на плече ремень автомата.
— Будь осторожен, Селихов, — сказал Геворгадзе, когда мы с Алимом снова отправились в путь и принялись подниматься вверх по склону.
— Будь осторожен, слышишь?
— Слышу, Андро. А ты будь здоров.
***
Геворгадзе вместе с частью сил своего отделения вернулся на точку глубокой ночью. Кто-то из пограничников отдыхал, укутавшись в плащ-палатки и спальные мешки. Остальные несли службу на стрелковых позициях и в секретах. Муха не спал. Он сидел в командирской машине вместе с клевавшим носом от усталости радиотелефонистом.
Когда Андро нашел его и доложил о том, что не видел на склоне ни души, Муха выслушал сержанта с каменным, словно бы высеченным из гранита лицом.
— Едва двадцать минут назад, — сказал старший лейтенант, — я поднял весь взвод по тревоге. Знаешь почему?
— Не могу знать, товарищ старший лейтенант.
— Потому что Селихов исчез. Просто оставил свой пост и ушел. Вместе с ним ушел его дружок, этот таджик Канджиев. Оба самовольно оставили место службы. Ты понимаешь, что это значит?
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— Под трибунал они пойдут. Оба пойдут под трибунал. Как только найду их, мало им не покажется…
«Если найдешь, — подумал Геворгадзе, — и если они будут еще живыми».
— А ты… — Муха осекся. Украдкой выдохнул и отошел к БТРу, оперся о него руками и приложил лоб к холодной броне.
Когда из командирского люка показался радиотелефонист, Муха прикрикнул на него. Прикрикнул сердито и даже зло. Велел вернуться к рации и ждать, не выйдет ли на связь спецгруппа или, может быть, Стаканов.
Выместив на рядовом злобу, Муха выдохнул. Взял себя в руки и приблизился к Геворгадзе.
— Ты ведь видел его, так? Видел и отпустил, да? — в лоб спросил он.
— В ходе исполнения приказа… — начал было чеканить Геворгадзе свой отчет, который, в общем-то, уже докладывал Мухе.
— Это я уже слышал, — прервал его старший лейтенант. — Давай без всяких формальностей. Ты ведь видел его, Андро. Я знаю, что видел.
Геворгадзе не выдержал Мухиного взгляда. Опустил голову.
— Ну чего ты молчишь, товарищ сержант? Язык проглотил, что ли?
— В ходе…
— А, зараза! — грубо прервал его Муха. Не стесняясь, выматерился.
Муха отступил, обернулся, скрестил руки на груди и нервно затопал сапогом.
— Никогда в жизни я бы не стал докладывать начальству, что здесь, у нас, Селихов учудил, — сказал он наконец. — Никто бы об этом не узнал, если бы… — Муха осекся. Чертыхнулся себе под нос. Потом продолжил: — …если бы не особисты, что к нам едут. А что будет, когда они подойдут, а Селихова нет на месте? Мне что-то нужно будет им сказать, понимаешь? Что-то нужно будет доложить.
Муха вздохнул. Покачал головой. И докончил:
— И вот тогда да. Тогда будет трибунал.
Муха обернулся. Но посмотрел не на Андро, а во тьму. Туда, где, сокрытый ею, лежал склон горы. Где вершины почти сливались с бугристым от туч небом. Муха не продолжил свою мысль. Вместо этого неведомо который раз выматерился.
— Если вы решите доложить о Селихове… — вдруг, сам не зная почему, начал Андро Геворгадзе, — то и обо мне доложите. Доложите, что я соучастник. Что я не исполнил ваш приказ и пропустил его…
Муха махнул рукой, не дал ему закончить.
— Свободен, Андро, иди отдыхай, — проговорил он, закуривая сигарету.
Геворгадзе видел, как в темноте дрожит ее уголек. Как он робко подсвечивает лицо командира. У Мухи подрагивали не только пальцы. Дрожали еще и губы.
— Я не мог его задержать, товарищ старший лейтенант, — виновато заговорил Геворгадзе. — Не мог, потому…
— Отставить. — Вместе с этим словом Муха выдохнул и дым. — Знаю я, почему ты не мог его задержать, Андро. Очень хорошо знаю. Свободен.
***
Вход в пещеру мы не могли найти долго. Долго ползали в темноте вокруг причудливой формы скалы, действительно напоминавшей голову какой-то птицы. «Вороний камень» — так ее называла Махваш.
Когда Алим уже совсем было отчаялся и захотел заночевать под ней, я принялся шуршать суховатыми кустами боярышника, которыми поросло все подножие камня. И тогда наткнулся на странное углубление.
Алим аккуратно зажег спичку, стараясь укрыть ее от горного ветра. Огонек удалось уберечь далеко не с первого раза.
И все же мы смогли осветить края совсем не широкой, больше напоминающей нору, пещеры. Когда мы принялись спускаться, «Вороний камень» будто бы наблюдал за нами единственным глазом — вымоиной, образовавшейся в скале за долгие, очень долгие годы.
Внутри было тесно и сыро. В нос почти сразу ударил землистый запах плесени или лишайника.
Если попытаться встать здесь в полный рост, своды пещеры смыкались над головой слишком быстро. Потолок висел на высоте, не превышающей и роста ребенка. Мы с Алимом с трудом разместились напротив друг друга, уперлись спинами в шершавые стены, уселись на сыроватой земле.
Алим достал и поджег самодельную коптилку, сделанную из гильзы патрона к пулемету КПВТ. Ее огонек нервно заплясал на фитиле, робко выгнал тьму из пещеры, выбросил на стены нечеткие тени.
— Это не пещера, это настоящая дыра, — поморщился Алим, оглядываясь. — Даже страшно подумать, что девочка провела здесь так много времени.
— Она посчитала, что лучше так, чем отдаться в руки главарю бандитов.
Мы помолчали. Разделили пачку галет и запили их тепловатой, нагретой теплом тела водой из фляжки.
Я заметил, что Алим засыпает. Что клюет носом, прилагает усилия, чтобы бороться с накатывающим на него сном.
— У тебя температура, — не спросил, а утвердил я, поглядывая на пляшущий огонек коптилки.
Алим будто бы встрепенулся от моих слов. Потом проморгался.
— Ты с чего это взял, Саша? — Он изобразил удивление. — Нет у меня никакой температуры.
— Испарина. — Пожал я плечами, не глядя на Канджиева. — Я вижу, как на щеках поблескивает.
Алим посильнее закутался в плащ-палатку, забурчал себе что-то под нос.
— Пустяки, — угрюмо проговорил он. — От раны отхожу. Бывает, под вечер начинается. Да и какая разница? Обратного хода нам с тобой все равно нет. Ты же сам понимаешь, что это у нас, считай, дезертирство. Вернемся — пойдем под трибунал. Так чего же мне тогда про какую-то температуру беспокоиться?
— Спасибо, что пошел со мной, — помолчав немного, проговорил я. А потом улыбнулся Алиму.
Алим хмыкнул.
— А ты думал, я тебе самому разрешу на это самоубийство идти? Ты меня тогда в плену у душманов не бросил. И я тебя не брошу.
— Я знаю, Алим, знаю.
— Саш?
— Ммм?
— Ты почему мне с собой идти разрешил? В прошлый раз в горы не взял. А сейчас не даже не отругал, когда я следом прицепился. Не вернул меня назад. Это почему же?
Теперь хмыкнул я.
— Это что ж, я тут буду мерзнуть, а ты под БТРом теплую тушенку уплетать?
— Какую тушенку? — обиделся Канджиев, и обида его показалась мне совершенно искренней. — Да если б я узнал, что ты с лагеря сбег, тут же, при первом же случае, следом пошел бы. Где угодно б тебя отыскал.
Он помрачнел, отвернулся. А потом все так же обиженно повторил:
— Ты мне тогда у душманов сгинуть не дал, и я теперь тебе не дам.
— Вот поэтому, Алим, — улыбнулся ему я, — вот поэтому я тебя и взял.
На самом же деле причина была не только в этом. Я понимал, что столкнусь с целой бандой душманов. Пусть будет их и не двадцать пять человек, как говорил Сахибзад, пусть теперь их осталось многим меньше, но я все же один. И нужно было предусмотреть любые исходы событий.
Когда мы доберемся до логова Мерзака, может случиться так, что кто-то из нас погибнет. Тогда у второго будет шанс вернуться, чтобы доложить Мухе точное расположение логова, точное количество людей, а главное — показания о том, что американец Уильям Стоун действительно содержится в лапах Сахибзада. На это и был расчет. И потому я дал себе зарок, что если все пойдет не по плану, я всеми силами постараюсь дать Алиму спастись, чтобы он принес Мухе эти вести.
Тем более что к тому моменту в лагере уже может стоять движущаяся к нам спецгруппа. А особисты и разведчики своего не упустят.
— Сань, — снова спросил Алим, когда мы некоторое время опять помолчали.
— Что?
— А этот, Саша Бычка… он был тебе друг?
— Товарищ. Хороший боец, — покивал я. — Так что можно сказать, и друг.
— Так ты идешь за этим американцем, чтобы за него отомстить?
— Не только.
— А почему еще?
Я засопел.
— Помнишь про операцию «Пересмешник»?
Алим нахмурился, задумчиво сложил в складки лоб.
— Это про которую мы узнали тогда, когда еще на Шамабаде на левый фланг ходили? В горы?
— Да.
— Это ж про нее тебе тот пакистанский спец рассказал?
— Про нее.
— Ну… — Алим задумчиво нахмурился. — Ну и что?
— Этот американец, Алим, связан с «Пересмешником». Потому как стоило нам добраться до по-настоящему важных доказательств операции пакистанцев, как он тут как тут.
— Не понимаю, — признался Алим после того, как надолго задумался.
— На Шамабаде мы пережили многое, Алим, — сказал я. — Много хорошего, а еще плохого. И почти сразу после того, как я узнал о «Пересмешнике», все изменилось. Тарана отослали, меня перевели сюда, в мангруппу. Ты с заставы ушел. Кажется мне, что все это как-то связано. Что пусть не у всех, но у многих событий, что тогда произошли, был какой-то кукловод, а может быть, и несколько кукловодов. И что-то мне подсказывает, что одним из этих кукловодов и является американец.
— Это почему же ты так думаешь? — немного погодя спросил Алим.
— Чутье, — пожал я плечами.
Снова замолчали. Снова долго наблюдали за тем, как беспокойно, нервно подрагивает огонек коптилки. Как в такт ему дрожат и тени.
— А я думаю… — начал было Алим тихо.
— Тихо, — прервал его я полушепотом.
Алим замолчал, нахмурился. Потом поднял голову и стал прислушиваться.
— Слышишь? — напряженно спросил я.
— Слышу, — прохрипел Канджиев, задрав голову, словно охотничий пес. — Слышу, что снаружи кто-то есть.
От автора:
___________
В 95-м его предал и убил лучший друг, но он не умер, а стал школьником в нашем времени.
ВТОРОГОДКА
Вышел 6й том: https://author.today/work/519009
Убийце и предателю не позавидуешь, его жизнь несётся по наклонной, но этого недостаточно! Предстоит разделаться со всей преступной группой. И схватка будет жёсткой. Не на жизнь, а на смерть!
Том 1 здесь: https://author.today/work/470570
Глава 2
— Наши? — в задумчивом напряжении прошептал Алим и затушил коптилку. Мы оказались в полной темноте. — Выследили и кинулись вдогонку?
Я смолчал.
Снаружи шумело. По большей части шумел ветер. Сегодня он оказался слабее, чем обычно. Порывы его не накатывали валами, не срывались в свист, как бывало в горах по ночам. Ветер лишь завывал, негромко, как-то издали. Как-то замогильно.
Потому среди этого, звучащего как бы на фоне, шума очень ярко выделялся другой — резкий хруст и шелест можжевеловых кустов. Несколько раз мне даже показалось, что я слышу человеческий голос. Однако слов, конечно же, различить было невозможно. Хотя, впрочем, это мог быть лишь обман слуха.
— Девочка им всё разболтала? — ещё сильнее напрягся Канджиев и даже подтянул поближе автомат. Тронул ручку затворной рамы так, будто бы хотел передёрнуть. Но передумал.
— Или, может, животное какое? Шакал? — прошептал он, продолжая строить догадки так, будто бы пытался успокоить себя последней из них.
— Будь здесь, — сказал я, подбирая автомат, — я попробую поглядеть.
— Давай я, — нервически пошевелился Алим, пересаживаясь на ноги. — Я тише тебя хожу.
— Сиди уж. Я слыхал, как ты пыхтел, когда в нору забирался.
С этими словами я указал взглядом на раненое плечо Канджиева. Алим нахохлился, но здравый рассудок всё же пересилил его острое желание доказать, что он всё ещё полезен.
А мне такого доказательства и не требовалось.
Я медленно, оберегая голову от тесных сводов, поднялся. К счастью, почва тут, в пещере, была достаточно мягкой, то ли песочной, то ли глинистой. Сырая земля нагоняла зябь, но оказалась неплохим подспорьем, когда мне пришлось двигаться почти бесшумно.
Я подобрался к норе. Забрался на неудобные каменистые ступеньки. Потом, оказавшись у жерла пещерки, замер. Прислушался.
Шум в кустах, к слову, кончился почти так же быстро, как и появился. А потом я услышал хоть и приглушённый, однако очень отчётливый отзвук человеческого голоса. Тон был злым. Казалось, кто-то достаточно громко ругался.
Я медленно перевесил автомат на шею. Оберегая крышку АК от того, чтобы она задела о камни, полез выше. А потом выглянул из норы.
Почти всё пространство передо мной заслонили собою кусты. И всё же они были не настолько высоки, чтобы закрыть ещё и хмурое, бугристое небо. А на его фоне я как раз и увидел его.
Тёмный, почти неразличимый силуэт незнакомца маячил впереди. Кем бы он, этот незнакомец, ни был, он что-то искал у «Вороньей скалы».
— Что там, Саша? — из недр нашей норы вдруг раздался беспокойный шёпот Канджиева.
— Тихо.
Я наблюдал, ждал. Человек вёл себя неуверенно, суетливо. Вёл так, будто бы был один. И страшился этого. А ещё он что-то искал. Однако по его неэкономным движениям, по его блужданиям у подножия скалы я понял — он вряд ли ищет нас. Скорее всего, он просто не знает, что он ищет. Вполне возможно — хочет просто абстрактного укрытия. Хочет спрятаться от ветра, ночи и непогоды.
И причудливая «Воронья скала», чей край, точно огромный птичий клюв, нависал над склоном, могла сойти за какое-никакое, но всё же убежище.
Тогда я подумал, что Махваш, возможно, именно так и нашла свою пещерку. Что она укрылась сначала под «клювом» скалы, а потом уже нащупала и нору.
Подтверждая мои догадки, неизвестный, охая и пыхтя, скрылся из виду. А потом и вовсе затих где-то под скалой.
Я подождал ещё немного. Снова отмахнулся от нетерпеливого вопроса Канджиева. Убедившись, что человек действительно один, я вернулся к Алиму.
— Человек, — сказал я. — Один. Возможно, заблудившийся пастух или душман.
— Он ушёл? — спросил Канджиев.
— Нет. Укрылся под скалой.
Я не видел, как Алим нахмурился, однако, судя по тому, что снайпер тяжело, а ещё очень нервно засопел, вся ситуация ему совсем не нравилась. Мне, впрочем, тоже.
— Переждём? — спросил он после недолгого молчания.
— Рисковать нельзя, — возразил я. — Пока мы тут сидим, мы в худшем положении, чем он. Одна-единственная граната — и мы покойники.
— С чего бы ему кидаться в нас гранатой? — удивился Канджиев.
— Ну, например, со страху.
Алим ничего не ответил. Видимо, задумался.
— Значит, будем брать? — спросил он наконец.
— Сдюжишь? — ответил я вопросом на вопрос.
Канджиев не думал ни секунды.
— Да, — ответил он решительно.
Я вздохнул.
— Алим, что ты пытаешься доказать?
Ответом мне снова стало молчание. Оно затянулось несколько сильнее, чем следовало бы. Значит, вопрос удивил Канджиева.
— О чём ты…
— Алим, — покачал я головой. — Ты всегда был осторожным охотником. Благоразумным человеком. Именно это и спасало жизнь как тебе, так и многим другим. И никогда, слышишь? Никогда безрассудством ты не отличался.
Алим промолчал. В темноте я заметил, как он слегка опустил голову. Он понимал, что я имею в виду.
— Если ты думаешь, что своей отчаянной отвагой искупаешь передо мной какую-то вину, то это не так. Потому что вины нет.
— Я… — начал было Алим, но не закончил.
Он хотел сказать ещё что-то, но я поднял руку в останавливающем жесте. Прислушался. Где-то у нашей пещеры послышался сухой человеческий кашель. Видимо, ничего не подозревающий незнакомец устроился на ночлег. Но в холоде, под вой ветра, заснуть он не сможет. Лишь погрузится в чуткую полудрёму.
Нужно было действовать быстрее, чем он заподозрит, что прямо у него под ногами прячется ещё кто-то.
— Ты ранен и у тебя жар, — проговорил я, глядя не на Алима, а наружу, вон из пещеры. — Потому я повторю: сдюжишь?
Алим ответил не сразу.
— Если… Если буду на подхвате, то должен.
— Хорошо. Только без глупостей. И на рожон не лезь.
Мы принялись медленно, очень аккуратно выбираться из нашей норы — сначала я, за мной — Алим. Двигаться было совершенно неудобно. То и дело мы рисковали наступить в можжевеловые кусты или, того хуже, оступиться и повалиться в шумный, суховатый кустарник.
Пришлось двигаться наполусогнувшись, сильно прижимаясь к неудобной форме скалы. Аккуратно и медленно преодолевать её выпуклые участки. Прятаться во впадинах. Готов поспорить, если бы не мерно шумящий ветер, незнакомец уже давно бы понял, что кто-то крадётся рядом.
Когда мы обогнули бугристый выступ «шеи» каменной птичьей головы, то наконец увидели его. Человек, укутавшись в шерстяное покрывало, прильнул к скале спиной. Он лежал прямиком под козырьком «клюва» и напоминал пыльный мешок, брошенный проходившим здесь когда-то путником. Вернее, напоминал бы, если б не автомат, который незнакомец обнял, нацелив дуло в подножие скалы.
Человек оказался душманом. Ну почему он здесь один?
Казалось, человек дремлет. Видимо, усталость заела его настолько, что он просто не в силах был сохранять бдительность. И не сохранил. Даже дал нам с Алимом возможность занять удачные позиции.
Я встал практически над ним. Совершенно спокойно направил дуло автомата на незнакомца. Алим сел правее него, тоже взяв мужчину на мушку.
А потом я просто свистнул.
Душман вздрогнул, чуть не выронил автомат, но всё же вцепился в цевьё дрожащими руками. Уставился на меня дурным взглядом.
— Оружие, — кивнул я на него автоматом. — Брось.
Алим что-то добавил на пушту. Душман, очевидно не успевший заметить снайпера, вздрогнул ещё раз. Выкатил на Канджиева безумные от страха и неожиданности глаза.
— Н-не… убивай… — умудрился выдавить он дрожащим голосом.
— О… ты смотри, — мрачно проговорил я. — По-нашему шпрехает. Оружие, говорю, на землю.
Взгляд душмана принялся перескакивать от меня к Алиму и обратно. А потом он, словно бы очнувшись от сильного шока, медленно поднял автомат коробкой вперёд.
«Ты посмотри, какой опытный, — подумал я с усмешкой, — знает, как оружие сдавать. Как держать его таким образом, чтобы все вокруг понимали — ты не успеешь перехватить автомат и выстрелить. Не успеешь, если даже захочешь».
Кажется, душман оказался пленником со стажем.
Раскутавшись из своего одеяла, дух очень медленно положил оружие перед собой. Потом, не ожидая никаких приказаний, столь же медленно вытащил нож из-за кушака и бросил рядом с автоматом. Послушно поднял руки.
— Не убивай… Не убивай, добрый шурави. Я потерялся… Я… Я ищу, где отдыхать!
Душман говорил с сильным акцентом и серьёзно коверкал слова. Очень неудачно путал ударения и выделял шипящие звуки. Но всё же говорил на русском языке. Это облегчало дело.
— Кто такой? — спросил я, даже и не думая опускать своего автомата.
— Я… Я Абубакар… — с трудом, испуганно просипел душман.
***
Утро, как часто бывало в горах, стояло серое и промозглое. Перед рассветом пошёл неприятный, зябкий дождь. Подхватываемый хоть и не слишком сильным, но порывистым ветром, он колол лица, норовил попасть за шиворот.
К восходу солнца всё стихло. Здесь, на дне ущелья, установилась неприятная зябкость. А ещё стоял плотный молочно-серый туман.
Муха стоял у командирской машины. Стоял и наблюдал за дорогой.
— Подходят, товарищ старший лейтенант? — обеспокоенно спросил Геворкадзе, сидевший на корточках у колеса.
— Должны вот-вот быть, — напряжённо проговорил Муха.
Мрачный Андро помрачнел ещё сильнее. Снял панаму. Пригладил вихрастые, тёмные и влажные после дождя волосы.
— И… и что вы им скажете? — спросил он негромко.
Весть о том, что спецгруппа должна добраться до их позиции утром, пришла поздно ночью. Муха знал, что вчера, примерно в полдень, два отделения ДШМГ погранотряда, а также специалисты то ли из КГБ, то ли из ГРУ, высадились в горах, примерно за двадцать — двадцать пять километров от их позиции. В безопасном месте. До позиции разведвзвода группа должна была дойти пешком.
Муха не знал подробностей о том, кого именно сопровождают десантники из ДШМГ. Не знал и оттого переживал ещё сильнее.
«Подготовить личный состав к подробному опросу — крутились у него в голове мысли о приказе начмана, — ничего не предпринимать».
— Ничего не предпринимать, — несознательно пробурчал Муха себе под нос.
— Чего? — не расслышал Андро Геворкадзе.
— Чего «чего»? — угрюмо переспросил Муха.
— Вы чего-то сказали, товарищ старший лейтенант? А то я не расслышал.
— Ничего. Ничего не сказал, — немного помолчав, ответил старлей.
Мухе показалось, что сержант снова задаст вопрос о том, что же предпримет Муха, если встанет вопрос о Селихове, но Геворкадзе, безошибочно уловив настроение своего командира, больше его не задал.
Муха почувствовал облегчение от этого.
Впрочем, облегчение быстро испарилось, сменившись неприятной, ползающей по всем внутренностям тревогой. А потом она и вовсе превратилась в беспокойство.
Всё потому, что из тумана, один за одним, стали выходить люди. Сначала проявлялись их нечёткие, тёмные очертания. И только потом, когда они приближались метров на тридцать, Муха мог разглядеть бойцов.
«Ни один секрет не просигналил, — мысленно и с недовольством отметил про себя Муха, — ни один».
Впрочем, он быстро одёрнул себя, прекрасно понимая, что пограничники, ровно так же, как и он сам, скованы почти непроглядным туманом.
В головном дозоре следовали пограничники, облачённые в маскхалаты. На груди некоторых, в разрезе халата, Муха видел тельняшки с синими полосами — символ, которым некоторые погранцы из десантно-штурмовых групп любили подчёркивать свою принадлежность именно к ВДВ.
Муха знал, что особо умудрённые бойцы умудрялись находить где-то открытые кителя, что носили десантники, и обряжаться в них. Естественно, и то, и другое происходило по личной инициативе бойцов — неуставщина, одним словом.
А ещё Муха знал, что разные начальники относились к подобным проделкам бойцов по-разному. Начальник Московского не одобрял, но посматривал сквозь пальцы.
На первый взгляд, вся группа, снабжённая маскировочными халатами, казалась совершенно однородной. Если не присматриваться, можно было подумать, что все, кто приблизились к точке взвода, — пограничники.
Однако Муха быстро понял, что это было не так.
В середине группы шли бойцы, державшиеся особняком. Неопытному глазу могло показаться, что это вовсе и не так. Что все солдаты топают одной более-менее разряжённой цепью, и всё же середка отставала от головного дозора несколько больше, чем следовало бы.
«Спецы, — подумал Муха, — да что-то их много. Сколько? Раз, два, три… Шесть… Нет, вроде бы семь человек».
Геворкадзе поднялся. Поправил бушлат и нацепил панаму. Уставившись на прибывающих, вздохнул.
— Чего стоишь? — буркнул Муха Геворкадзе, который, словно заворожённый, наблюдал за появляющимися из тумана людьми. — Поднимай парней. Готовность две минуты. Всех по местам. Свои идут, но проверка. Всем сохранять спокойствие.
Геворкадзе отрапортовал «Есть» и убежал вдоль колонны. Быстро исчез в тумане. Тут и там за своей спиной Муха заметил робкое шевеление. Бойцы, кто отдыхали, поднимались на ноги. Быстро, но тихо они стали занимать позиции за машинами и БТР, у камней и за импровизированными брустверами.
Геворкадзе вернулся быстро. Муха тут же стянул с плеч плащ-палатку. Сунул сержанту.
— Селихова нет, со мной пойдёшь их встречать.
— Й-есть… — вроде бы растерялся Андро, но потом быстро взял себя в руки, сунул плащ-палатку кому-то из своих бойцов.
Спецгруппа приближалась к лагерю намеренно открыто. Не таилась, давая себя опознать. Пусть за спиной солдат осталось солидное расстояние, однако они выглядели далеко не такими уставшими, как парни из разведвзвода. Хоть маскировочные халаты их и потемнели от сырой, смоченной дождём пыли, но создавали впечатление все ещё относительно свежей формы. Не то что мятые-перемятые кителя, брюки, галифе да бушлаты Мухиных ребят.
Спецгруппа остановилась метрах в пятнадцати перед БТРами Мухи. Вперёд вышел один из пограничников — высокий, худощавый, он стянул капюшон плащ-палатки. Встряхнул и нацепил влажноватую панаму. Выпрямился. Остальные ждали в молчании.
— Товарищ старший лейтенант! — взял под козырёк боец, — спецгруппа в составе двух отделений ДШМГ, оперативной группы специального назначения «Каскад» и представителей особого отдела прибыла к вам в расположение для выполнения специального задания.
Голос бойца, низкий, суховатый, показался Мухе смутно знакомым. Да и черты его лица, казавшиеся несколько расплывчатыми сквозь тонкую дымку тумана, — тоже.
— Командир группы, — продолжал боец, — майор ГРУ Наливкин! Докладывает старшина десантно-штурмовой манёвренной группы Московского погранотряда прапорщик Черепанов!
Муха несколько раздражённо выдохнул. Он знал прапорщика Черепанова. Знал, что тот служил на одной из линейных застав, но на какой именно — позабыл. А ещё Черепанов Мухе совсем не нравился. Старлей считал его упрямым и страшно твердолобым занудой, что на раз-два разрешал себе спорить с офицерами чуть ли не по любому поводу.
— Вот те на… — пробурчал Муха себе под нос.
— И ГРУ и КГБ, — тихо поддакнул Андро. — Всё в одном, как говорится, флаконе…
Муха не ответил, но махнул рукой — мол, да я не о том. Правда, он не был уверен, что Геворкадзе правильно понял его жест. В сущности, старлею было это безразлично.
Первую нервную реакцию у него вызвал именно Черепанов. И только несколько секунд спустя он подумал о том, что гости, которые к нему пожаловали, гораздо серьёзнее, чем он мог себе представить.
Когда Мухе сообщили о некой «спецгруппе», в составе которой придёт «особенный контингент», старлей ожидал увидеть особиста. Ну, может, двух-трёх.
«Многовато важных аббревиатур для нашего узкого ущелья, — мрачно подумал старший лейтенант, — ровно на две больше, чем хотелось бы».
Муха прочистил горло, понимая, что молчание, возникшее, когда Черепанов закончил рапортовать, слишком уж затянулось. Он вышел вперёд. Поискал взглядом командира спецгруппы.
Задача эта была совсем непростой. Бойцы группы казались настоящими близнецами — все как один одинаковыми. Однако командир ему неслабо помог: он, рослый, крепкий, широкоплечий, сделал шаг вперёд.
Конечно, Муха точно не знал, действительно ли именно этот боец — командир. Более того, сложно было разобрать, офицер он или солдат. Тем не менее, рискуя попасть в дурацкое положение, Муха выступил вперёд, уставился на широкоплечего и взял под козырёк. Судя по тому, что никакого замечания не последовало, Муха угадал.
— Товарищ майор! — проговорил Муха, — Докладывает старший лейтенант Муха, командир разведывательного взвода четвёртой мотоманёвренной группы погранвойск КГБ. Разведвзвод в количестве семнадцати…
Муха осекся, но быстро поправился:
… — шестнадцати человек, включая меня, выполняет боевую задачу по охране и обороне захваченной колонны противника и прилегающей местности.
Бойцы спецгруппы стояли неподвижно. На миг старшему лейтенанту показалось, что это и не люди вовсе. Что это какие-то миражи, навеянные туманом. Что они вот-вот исчезнут, развеются. Что от них вот-вот не останется и следа.
— Задача выполняется, — продолжил он. — В ходе боестолкновения с превосходящими силами противника вверенное мне подразделение уничтожило автоколонну из пяти единиц техники. А также уничтожило личный состав противника. Были захвачены трофеи: стрелковое вооружение, боеприпасы, документация. Все они зафиксированы и подготовлены к осмотру. В ходе исполнения боевой задачи нами захвачен один пленный. Также в ходе вынужденной спасательной операции спасён, а вернее спасена, местная жительница. Несовершеннолетняя.
Мухе показалось, что Наливкин как-то странно пошевелился. Будто бы сделал такое движение, что хочет убрать руки с автомата, висевшего у него на груди, и скрестить руки. Однако он ничего не сделал. Муха почувствовал странное, мимолётное, как выдох, облегчение. Но всё равно не смог расслабиться. Не смог отпустить собственное напряжение, сковывающее всё тело в предвкушении дальнейших… горьких событий.
— Посторонние лица в расположении взвода отсутствуют, — проговорил Муха и сделал небольшую паузу. Потом спросил: — Разрешите продолжить выполнение задачи?
В ущелье повисла тишина. Тишина почти столь же густая, как и туман, лежавший на дне ущелья.
— Разрешаю, — прозвучал наконец низкий, несколько трубный голос майора.
Только после этого группа из недвижимых статуй превратилась в нормальных людей. Они зашевелились. Забряцали оружием. Кто-то кашлянул. Бойцы устало побрели к БТРам.
Муха и Геворкадзе направились им навстречу, но дальше границы, что очертили края брони их БТР, не зашли.
— Ну здравствуй, старший лейтенант, — несколько насмешливо поздоровался майор Наливкин. Ну что? Всё воюете?
Мухе не понравился панибратский тон майора. А шутки он и вовсе не оценил. Впрочем, Наливкин быстро это заметил и нахмурился.
— Здравия желаю, товарищ майор, — суховато ответил Муха. Протянул протянутую Наливкиным могучую пятерню.
Поздоровался так же и с остальными офицерами: близнецами-лейтенантами из «Каскада», а также особистами и старшиной Черепановым.
Черепанов угрюмо уставился на разрушенную колонну. Поджав губы, засопел.
Особистов, к слову, оказалось трое. Однако знал Муха только одного — капитана Тюрина, который несколько раз наведывался к ним в мангруппу, расследуя дисциплинарные нарушения солдат. С остальными — невысоким и чернявым таджиком Шариповым и рослым, светловолосым Орловым, — он знаком не был.
— Значит так, — начал Наливкин, когда неформальное знакомство закончилось, а Черепанов повёл своих погранцов занимать оборону вместе с парнями Мухи. — Думается мне, товарищи офицеры особого отдела немедля примутся за осмотр вещественных улик и документов.
С этими словами Наливкин глянул на троицу особистов. Муха почему-то ожидал, что те все разом потемнеют лицами. Однако потемнел только Орлов.
— А мы с тобой, — Наливкин понизил голос, — потолкуем кое о чём.
— Знаете, товарищ майор, — вдруг подал голос Орлов.
Голос оказался сильным, командирским. Зычным. Муха даже внутренне от него вздрогнул.
— Знаете, товарищ майор, — мне бы хотелось в первую очередь начать с допроса личного состава. Пока, так сказать, память у них ещё свежа.
— Думаю, пока вы занимаетесь трофеями, протухнуть она не успеет, — кисловато пошутил Наливкин.
Шарипов и Тюрин переглянулись. Взгляд Орлова недобро, а ещё очень упрямо блеснул.
— Вынужден настаивать, — ответил Орлов. — А начать я хочу с вашего замкомвзвода. Скажите, где тут старший сержант Селихов?
Глава 3
Воронья скала. Ночь. До прибытия специальной группы в лагерь пограничников остается около пяти часов.
— Я служу Мирзак-хану, сыну Атауллы! — продолжал душман, назвавшийся Абубакаром.
Дух весь сжался, стараясь прикрыться от направленных в него стволов автоматов руками. Кроме того, он постоянно прятал от нас лицо, так, будто бы не хотел смотреть, что на него указывают оружием.
— Где остальные? Где твой отряд? — спросил я холодно.
Абубакар принялся заикаться. Бормотать что-то себе под нос.
— Я не понимать! Я давно не говорю русский языка! Я не понимать что…
Алим бросил ему что-то на пушту. Душман торопливо ответил. Добавил по-русски:
— Я уже не с ними! Я ушел! От Мирзак-хана много кто ушел! Много кто еще хочет уходить! Сейчас у него плохо!
Мы с Алимом переглянулись.
— Дезертир, что ли? — недоверчиво спросил Алим.
— Почему ты ушел? — вместо ответа Канджиеву, строго спросил я у душмана.
— А-а-а-а? — сломавшимся голосом вопросил Абубакар. — Я вам все говорить! Говорить все, что захотите! Только не надо убивать! Не надо стрелять!
— Говорю, почему ты, — четко выговаривая каждое слово, принялся спрашивать я, — почему ты ушел от Мирзак-хана?
— Не надо убивать! — попрежнему пряча лицо от автоматов, повторил Абубакар.
Я поджал губы. Потом опустил ствол своего АК. Пронаблюдав за мной, то же самое проделал и Алим.
Абубакар еще пару мгновений сидел, показав нам свои отчетливо подрагивавшие руки. Потом, наконец, заметил, что оружие опущено. Глаза его испуганно забегали. В следующий момент он будто бы очнулся:
— Спасибо! Спасибо, добрые господины! Спасибо что…
— Отвечай на вопрос, — жестко перебил его я.
Абубакар замолчал, но рта не закрыл. Попискивая и пыхтя от страха, уставился на меня перепуганным чуть не до смерти взглядом. Страх, который просто светился в его выделявшихся в темноте, широко раскрытых глазах, буквально плясал у духа на радужках.
— Мирзак-хан привел горы свой дочка! Хотел свадьба с уважаемым Халим-Бабой! Халим-Баба говорил — нет девочка, нет свадьба! Халим-Баба говорил, дает три дня, чтобы найти девочка! А как ее найти, когда девочка нет?!
— Саш, ты понял, че он бормочет? — спросил Алим холодно. — Я — ничерта. Хотя вроде и по-русски говорит. Эй ты! Отвечай яснее на поставленный вопрос! Ни то…
Абубакар снова втиснулся в скалу от страха, едва Алим поднял голос. Я остановил Канджиева жестом.
— Спроси его на пушту, что да как, Алим. Нету у нас времени на долгие расспросы.
Алим спросил. Абубакар отвечал все таким же торопливым, возбужденным голосом. Да говорил так быстро, что аж запыхался.
— Он говорит, — внимательно выслушав душмана, сказал Алим — что этот Мирзак приказал ему найти девочку. Махваш, то есть. Велел справиться с задачей за три дня. Иначе этот Халим-Баба свадьбу отменит. Ну а он…
— А он не справился, — догадался я. — И до конца третьего дня убежал, чтоб на орехи от своего командира не получить.
— Вроде того, — Алим совершенно буднично покивал и пожал плечами. — А теперь на нас наткнулся.
— Вы… Вы ищите Мирзак? — обращаясь ни к Алиму, а ко мне, с какой-то надеждой в голосе пролепетал Абубакар. — Я могу рассказать все! Сколько у него люди! Сколько у него патроны! Где он отдыхает! Все могу! Только не убейте! Не стреляйте! Я хочу уходить!
Мы с Алимом молчали. Холодно смотрели на Абубакара.
— Клянусь Аллахом! Клянусь всевышним, что когда буду живой, то никогда больше не воевать! Никогда больше в горы не ходить! — продолжал молить Абубакар. — Буду жить спокойный! Буду каменьщик! Буду как раньше!
Абубакар подался вперед, сделал такой жест, будто бы хочет потрогать меня за голенище, но быстро одернул руку, когда я отступил.
— Буду как раньше, — положив пятерню на грудь, клялся он, — буду рабочий! Я ж был рабочий! Был в Кабуле! Там с шурави стройку делал! Много стройку! А потом война! Потом нечего было есть! Надо было идти на войну, чтобы было есть!
Видя, что мы не сильно впечатлены его рассказом, он на секунду замолчал. Сглотнул. Потом заговорил снова, заканючил, словно теленок, просящий материнскую сиську:
— Клянусь Аллахом! Я никогда, ни одного русского не убивал! Ни одного! Только водил людей в горах, а шурави не убивал!
— Больно охотно ты клянешься, — не выдержал Алим, и голос его прозвучал очень недобро. — Больно часто.
— Я не вру! Клянусь душой моей мамы! — снова поклялся Абубакар.
Алим гневно засопел. И тем самым еще сильнее перепугал душмана.
— Ладно, отставить, — сказал я, видя, что Алим мало-помалу теряет самообладание.
Потом я медленно опустился на корточки. Поставил автомат затыльником приклада на землю. Так, чтобы душману очень хорошо было видно мое оружие.
— Говоришь, что можешь рассказать все про отряд Мирзака? Знаешь, сколько у него людей. Знаешь, где именно он находится, так? И дорогу покажешь?
Несмотря на то, что Махваш примерно обрисовала нам, где логово ее отца, описание ее было очень условно. Девочка не то что не умела ориентироваться в сторонах света, она плохо понимала, где лево, а где право. Потому объясняла через запомнившиеся ей ориентиры: «Воронью скалу», камни особой формы. Кусты и деревца, что ей запомнились. Сказать, что от подобной «картографии» было мало толку — значит не сказать ничего. Да, мы могли попытаться найти укрытие Мирзака, а вместе с ним и американца, и по этим ориентирам. Однако такое предприятие заняло бы немало времени. А еще — не было гарантий, что мы что-то не пропустим. По большому счету, искать дорогу к стоянке душманов нам приходилось полуинтуитивно. Но если этот дезертир укажет нам путь, дело пойдет гораздо быстрее.
Душман, который, казалось, уже подуспокоился, испугался снова. Его широкое, с куцей бородкой, лицо вдруг вытянулось.
— Не понимаю. Не понимаю, что это будет на русском… — залепетал он жалобно.
— Не бреши. Ты прекрасно все понял. Покажешь нам дорогу, а потом иди на все четыре стороны. Мы тебя не убьем, — сказал я. — Но попробуешь обмануть, попробуешь схитрить, и не выйдешь живым из этого ущелья. Понял?
Душман некоторое время молчал, открыв рот в полнейшем изумлении. Его небольшие, темные глазки бегали. Даже в темноте я видел, как в панике мечутся зрачки Абубакара.
— Если Мирзак-хан увидит меня, — пробормотал он, — если поймает… то будет резать мне голову…
— Значит, тебе же лучше, — ответил я, вставая, — чтобы мы подобрались к лагерю твоего бывшего командира незамеченными, душман.
***
Семь часов спустя. Утро…
— Не поверил он ничерта, — пробурчал Ефим Маслов, поглядывая на то, как капитан КГБ Орлов осматривает что-то под каменистым навесом скалы, напоминающей голову какой-то хищной птицы. — Ничерта он старшему лейтенанту Мухе не поверил.
— Не поверил, — подтвердил Наливкин задумчиво, — это ж что за разведгруппа такая? Из двух человек. Чего они наразведывают?
Не успела спецгруппа явиться в расположение разведвзвода, как начался цирк. Орлов потребовал допросить пограничников, а начать хотел именно с Селихова.
«А этот лейтенантик молодец, — подумал Наливкин, перебирая в голове воспоминания. — Не растерялся. Нашел, как отбрехаться».
Муха выдал Орлову, что Селихова, де, в лагере нету. Что он и еще один боец по фамилии Канджиев выполняют особый приказ Мухи.
— Мной, товарищ капитан, — строя уверенный вид, докладывал тогда Муха Орлову, — был замечен предположительно американский советник. Отделение, которым командовал Селихов, вычислило его входе штурма колонны. Однако в тот раз американский советник скрылся. И попал в плен к какой-то группировке душманов. Я поставил Селихову приказ разведать местоположение их лагеря, которое должно быть поблизости.
Наливкин немного знал Орлова. Было дело, пересекались. И Орлов повел себя ровно так, как и предполагал майор. Он разорался, пригрозил Мухе уголовной ответственностью за нарушение приказа начальника мангруппы, да разошелся так, что Наливкину пришлось вмешаться.
А потом начались допросы. Орлов будто бы напрочь забыл и о трофеях, и о солдатах Мухи, которых порывался допросить. Вместо этого он немедленно принялся за пленного и спасенную пограничниками девочку. Стал допрашивать их обоих.
Наливкин же занялся в первую очередь самим Мухой. Пытался говорить со старшим лейтенантом мягко и по-дружески. Не давить лишний раз. И узнал многое.
— Американец нашего застрелил, — признался ему тогда Муха. — Ну а Саня за ним кинулся. Никак я не мог ему помешать. Думаю, если б даже арестовал, он бы нашел способ, как выкрутиться.
— Нашел бы. Еще как нашел, — согласился тогда Наливкин. — А Саню знаю хорошо. Ну не бойся, старлей. И мы тоже не пальцем деланные. Как-нибудь выкрутимся из всей этой истории. Да только, — майор понизил голос, — языком пока сильно не болтай. И придумай, что капитану Орлову сказать, если начнет приставать с расспросами. Понял?
Когда Орлов закончил допрашивать душмана и девочку, немедленно заявил, что организует поисковую группу. Что Муха непременно должен передать ему под временное командование отделение бойцов. Что они идут в горы. С какой именно целью предпринимается поход, Орлов не сказал. Да и говорить не надо было. Все и так знали.
А Мухе же Орлов посоветовал все же припомнить приказ начальника мангруппы и не отходить от колонны. Не совать нос в чужие дела. Да только выразился он несколько более по-ученому:
— Не переступайте границ вашей ответственности, товарищ старший лейтенант, — сказал он Мухе холодно. — Настоятельно рекомендую вам все же придерживаться указаний командования. Если не хотите еще сильнее наломать дров.
Наливкин же не упустил момента вмешаться и тут. Майор прекрасно понимал логику Орлова — факт пакистанского присутствия налицо. Вещдоки никуда не сбегут, а вот Селихов, а тем более американец — вполне могут.
И если Орлову требовалось допросить старшего сержанта и арестовать американца, то у Наливкина были несколько другие планы и уж точно совершенно другая мотивация.
«Догадывается Сашка, — думал майор, — догадывается, что американец, что этот Стоун, связан с событиями на Шамабаде. Что именно он стоял за нападением душманов на Шамабад. Не знаю, как Селихов к этому пришел, но догадывается».
Наливкин слышал что-то про некую операцию «Пересмешник», знал даже, что ГРУ ведет какие-то разработки в этом направлении. Прорабатывает линию. Однако задача майора была совершенно другой — взять американца живым, как лицо, причастное к вторжению душманов на советскую территорию, на заставу Шамабад. И если раньше для этих целей он хотел привлечь Селихова, как опытного, а главное мотивированного бойца, то теперь, возможно, добиться цели получится, переступив через две ступеньки разом.
Вот только знал он так же, что КГБ тоже нужен американец. Нужен, чтобы самим проработать линию «Пересмешника».
Наливкин не собирался делиться бывшим специальным агентом ЦРУ Стоуном с КГБ. И уж точно он не потерпит, чтобы особисты крутили Селихова как хотели.
Именно поэтому майор настоял на том, что поисковая группа будет смешанной — двое от КГБ и двое от ГРУ. Командовать группой, как старший по званию, будет он сам.
Орлов некоторое время поупирался, но под давлением обстоятельств все же отступил. Тогда отряд в составе отделения бойцов старшего сержанта Геворкадзе, капитана Орлова с капитаном Тюриным, а также майора Наливкина и лейтенанта Маслова выдвинулся в горы. Первой остановкой стала указанная девочкой скала, похожая на голову птицы.
— Посмотрите, товарищ майор, — кивнул Ефим Маслов на Орлова, рассматривающего какие-то следы под клювом. — Товарищ капитан-то что-то нашел. Пойдемте спросим, а?
— Да ну его. Он все равно ничего не скажет, — подставляя лицо ветру, осмотрелся Наливкин.
Ефим нахмурился.
— Это почему ж не скажет?
— Не захочет, — пожал плечами Наливкин. — Я его уже чуть-чуть знаю. Самим смотреть придется. Но сначала подождем, пока Орлов отвалит. Тогда может, чего и высмотрим.
— А чего ему молчать? Мы ж, считай, одно дело делаем, — возмутился Ефим Маслов.
— А ему, — Наливкин сплюнул, — ему до фени.
— Да ну, товарищ майор. Наговариваете. Ну не может же он быть таким козлом, а?
Наливкин строго посмотрел на лейтенанта. Маслов потупил взгляд.
— Виноват, товарищ майор. Забылся чего-то.
Наливкин вдруг помягчал, и Ефим быстро понял, что майорская мина была лишь очередной издевкой.
— Может, Фима. Еще как может. Вот пойдем, поглядишь.
Они направились к Орлову. Капитан КГБ все еще сидел на корточках у каменной стены. Шептался о чем-то со своим коллегой Тюриным.
— Ну чего, товарищ капитан? — весело спросил Наливкин. — Нашли чего-то?
Орлов обернулся. Наградил Наливкина таким угрюмым взглядом, что ему позавидовал бы и трухлявый пенек.
Ничего не сказав, он встал, что-то спрятал в карман бушлата. А потом они с Тюриным удалились. Пошли вдоль скалы, к невысоким кустам можжевельника, которыми поросло почти все подножие.
— Ну я ж сказал? — с улыбкой бросил Наливкин Ефиму.
Осмотр местности вокруг скалы продолжался недолго. Тем не менее, группа отыскала следы солдатских сапог, а также спортивной обуви. Как потом все же умудрился узнать Наливкин, Орлов обнаружил упаковку от солдатских галет. Вполне возможно, что Селихов и Канджиев тут были.
— Ну скажи мне, Денис, — Наливкин подошел к задумавшемуся о чем-то Орлову. — Ну чего ты такой кислый, а? Это там, в кабинетах у нас «конфликт интересов». А тут, в горах, все мы в одной лодке сидим. У всех одни и те же проблемы: духи, американец, холод этот собачий. Так еще и ты выпендриваешься.
— Так если проблемы у нас с вами одни, — проговорил Орлов, пожевывая травинку, — чего ж вы от меня старшего лейтенанта Муху выгораживаете, а? А он, в свою очередь, выгораживает Селихова. Уж я успел чуток с делом этого старшего сержанта познакомиться. Тот еще паренек. Своевольный.
Наливкин помрачнел.
— Если б не Селихов, — сказал он, — ни вы, ни мы никогда б на след этого американца не вышли. Никогда б не случилось так, чтобы цэрушник раз, и у нас перед носом оказался.
— И знаете, что это доказывает? — Орлов сплюнул травинку.
Наливкин молчал.
— Что у нас с вами, товарищ майор, совершенно разные проблемы.
— Товарищ майор!
Наливкин обернулся.
Из-за кустов можжевельника торопливо вышел и направился к ним с Орловым Ефим Маслов.
Наливкин заметил, что пограничники, помогавшие лейтенанту вести осмотр, засуетились.
— В чем дело? Докладывай, — строго сказал майор.
— Мы нашли пещеру, товарищ майор, — сказал Маслов, покосившись на стоящего рядом Орлова. — Там, у основания скалы. На нору похожа.
— И что? — спросил Наливкин.
— А в ней тело, товарищ майор. Труп какого-то душмана.
Глава 4
Ночь. Вороний Камень. До обнаружения трупа три часа.
— Выглядишь неважно, — проговорил я Алиму, вглядываясь в его желтоватое от отблеска огня коптилки лицо.
Лицо пограничника поблескивало от выступившей на лбу и щеках обильной испарины. Губы его подрагивали.
Несмотря на то, что я отдал Алиму и свою плащ-палатку, согреться он не мог. Временами дрожь усиливалась настолько, что Канджиев начинал постукивать зубами.
— А? Чего? — Алим вздрогнул так, будто резко проснулся после беспокойного сна.
Потом глянул на меня. Взгляд пограничника несколько мгновений казался рассеянным. Сфокусировался не сразу.
— Жаропонижающее принимал? — спросил я.
— А… Да… — Алим встряхнул головой, как бы стараясь прогнать сонливость.
— Хорошо. Прими еще и поспи. Я подежурю.
Алим поджал губы. Глянул на Абубакара, закутавшегося в свою шерстяную накидку. Душман прислонился к дальней стене пещерки и то и дело опасливо поглядывал то на меня, то на Канджиева. Если вдвоем тут сидеть было достаточно тесно, то втроем — невероятно тесно. Трусливому Абубакару пришлось вжаться в сжаться, чтобы не касаться коленями моего или Алимова колена.
— А этот? — Алим указал взглядом на Абубакара.
— Этот никуда не денется. Я за ним прослежу, Алим.
Канджиев еще сильнее закутался в плащ-палатку. Я заметил, что его движения стали медленными и какими-то заторможенными.
— Господа могут ничего не бояться, — послушав наши разговоры, вдруг начал Абубакар. — Враг моего врага — мой друг. Воины Мирзак-Хана ходят всюду. Смотрят, чтобы к лагерю не подходили чужие. Если меня найдут — убьют. Скажут — сбежал.
Алим молчал, хмуро и недоверчиво уставившись на Абубакара. Душман растерянно улыбнулся ему в ответ, но одними только губами.
Молчал и я. Только лишь сидел, подобрав такое положение, чтобы конечности меньше затекали, а мышцы больше отдыхали. Все же нужно было поднабраться сил перед началом нашей утренней вылазки.
— Мирзак-Хан — очень строгий вождь, — сказал Абубакар, чтобы изгнать мрачную и явно пугающую его самого тишину. — Два дня тому назад он казнил двух моджахедов, которые ушли с поста. Сурово казнил.
— Это как же? — монотонно и совершенно равнодушно спросил Алим.
Абубакар помялся немного. Понятно было, что вспоминать подобное ему не очень хотелось, но молчать он побоялся.
— Мирзак-Хан собрал всех и велел смотреть, как предателям отрезают головы заживо, — сказал он и поморщился. — Если меня поймают, тоже будут резать голову.
Алим отвернулся, стиснул ворот плащ-палатки, потому что снайпера снова затрясло.
— Потому, — немного испуганно продолжил Абубакар, стараясь не смотреть на дрожащего Канджиева, — потому мне нельзя, чтобы Мирзак-Хан меня поймал. Я бы…
Он осекся. Глянул на меня заискивающим, очень просящим взглядом.
— Потому я бы, если господа разрешат, не хочу подходить близко к месту, где отдыхает Мирзак-Хан. Не хочу, чтобы меня увидели. Так можно, а?
— И все же, — не ответил я на его вопрос, — ты не испугался потерять голову, когда решил убежать.
— О-о-о-о… — покачал головой Абубакар. — Лучше рискнуть головой, чем знать, что может сделать Мирзак-Хан с теми, кто ослушался его приказа. Кто не сделал то, что Мирзак-Хан хочет.
— И что же он делает с такими? — спросил Алим Канджиев.
— Файзулла и Муштак узнали, — сказал Абубакар. — Шесть дней тому назад мы встретили других моджахедов. Одних из тех, что вон там, в пещерах сидят.
Абубакар поморщился. Продолжил:
— Тогда получилась плохая драка. У нас было много мертвых. Мирзак-Хан тогда сказал, что Файзулла и Муштак, хоть должны были наблюдать, смотрели в другую сторону. Сказал, что мы слишком поздно увидели чужаков. За это плохое дело Мирзак-Хан велел обжечь обоим пятки и заставил их плясать на камнях. Файзулла умер тем же вечером. Муштак — через два дня.
Абубакар вздохнул.
— Голова — быстро, — пояснил он. — А пятки — очень долго. Очень больно. Лучше уж голова.
— Какой свирепый этот ваш Мирзак, — ухмыльнулся я.
— А? Не пойму, — нахмурился Абубакар.
Я не посчитал нужным отвечать. Зато заговорил Алим, только что принявший таблетку анальгина и запивший ее водой:
— Он говорит, злой твой Мирзак-Хан. Плохой человек.
— Мирзак-Хан? — удивился Абубакар. — Нет. Не злой. Моджахеды у него плохие. Раньше Мирзак-Хан управлял хорошими моджахедами. Славными воинами. Но как с Абдул-Халимом все случилось, так не стало больше тех моджахедов. Ушли. Пришлось Мирзак-Хану искать новых воинов. А это и не воины. Это…
Абубакар издал губами неприличный звук. Добавил:
— Кух-и-Хар…
Алим хохотнул.
— Он сказал…
— Знаю, слыхал, — кивнул я. — «Дерьмо ослиное».
— Да-да, — довольно покивал головой Абубакар. — Так и есть. С этими моджахедами по-другому нельзя. Надо, чтобы подчинялись. А по-другому не хотят.
Абубакар, видимо, решил, что неплохо вписывается в нашу с Алимом компанию, а потому старался сойти за «своего» так рьяно, что аж вспотел. А еще разоткровенничался.
— Жестокий Мирзак-Хан бывает только с теми, кто связался с шурави. Кто с ними заодно стал. Или кто мог, а не убил. Таких он привязывает к дереву, вспарывает кишки и оставляет умирать.
— А ты, — Алим мрачно глянул на Абубакара, — кажись, именно из таких.
Абубакар аж в лице переменился. Даже в свете коптилки было видно, как он побледнел.
— Я… А я… — растерялся душман, но быстро нашел, что ответить: — А потому мне нельзя обратно. Потому мне к Мирзак-Хану дороги нет!
«Ну или, — угрюмо подумал я, — ты, сукин сын, можешь попробовать обелиться в глазах своего „хана“, если поймешь, что жаренным пахнет. Ну ничего. Я буду держать с тобой ухо востро».
Некоторое время мы сидели молча. Абубакар нервно покашливал. Алим, казалось, спал. Я следил за тем, как на фитильке коптилки танцует огонек.
— Я… Мне надо… — замямлил вдруг Абубакар, разбудив Алима. — Надо…
Душман, кажется, засмущался. Принялся мяться и одновременно будто бы перебирать слова в уме.
— Мне надо… Берун рафтан лозим аст…
Я хмуро, с немым вопросом, глянул на Абубакара. Его, кажется, это напугало.
— Лозим аст… — повторил он как-то жалобно.
— Он просится по нужде, — пробурчал Алим сонно.
— Да! Да! — закивал Абубакар. — Нужда! Мне надо по нужде! Я долго терпеть! Еще когда вы меня нашли, уже терпел!
— Сиди давай, не выпендривайся, — сердито проговорил ему Алим.
— Ничего. Я выведу, — я многозначительно взял автомат, — не хватало, чтобы у нас тут еще и ссаньем воняло. Ну выходи, Абубакар. Ты первый, я за тобой. Только без глупостей.
Абубакар с трудом, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, выбрался из неудобной норы. Я следовал за ним, держа наготове автомат.
— Далеко не ходить. Давай по-быстрому, — начал я, оглядываясь и стараясь рассмотреть что-то в кромешной тьме, — давай по-быстрому и обратно.
Снаружи, казалось, не существует никакого мира. Есть только тьма, порывистый ветер да неприятный, колкий дождик, норовящий укусить в лицо и шею. Глаза, привыкшие к огоньку коптилки, отказывались воспринимать окружающую действительность.
Любой рельеф местности, любые обводы гор и скал, черное, гладкое и очень беззвездное от затянувших его туч небо — все казалось одной сплошной темнотой.
— Я уже все. Я уже почти, — бормотал Абубакар, став подальше от входа и отвернувшись к скале.
Он бормотал еще что-то, но слова пленного душмана то и дело глотал ветер.
Я, сидя на колене неподалеку от душмана, внимательно следил за силуэтом Абубакара. Положил палец на спуск и незаметно снял предохранитель, готовый в любой момент, стоило духу сделать слишком быстрое движение, нажать на спуск.
Абубакар, конечно, этого не замечал. Когда он обернулся, я уже опустил автомат.
— Спасибо, добрый господин, — с облегчением проговорил он, подходя ко мне, — спасибо, что разрешил.
— На землю… — негромко, но строго приказал я.
— Чего?!
— На землю!
Душман было заозирался, когда понял, что я что-то заметил вдали. Но я не дал ему ничего разглядеть. Только схватил за одежду и повалил на землю. Заставил прильнуть к сырой от дождя почве прямо под можжевеловым кустом.
— Чего?!
— Молчи…
Впрочем, на его вопрос мне больше не требовалось отвечать. В следующее мгновение Абубакар и сам понял, что произошло.
На склоне, не очень далеко от нас, плясал тускловатый, желтый свет фонарика. Кто-то спускался по склону.
Мы с Абубакаром затихли, стараясь лишний раз не шевелиться. А потом ветер донес до нас голоса. Их голоса. Незнакомцы говорили не по-русски.
— Тихо, без резких движений, — шипел напрягшемуся Абубакару чуть не на ухо. — Пройдут мимо. Не заметят нас.
— Они идут сюда… — прошептал он. — Прямо сюда.
Душманы, по всей видимости, кого-то искали. Возможно, самого Абубакара. Причем искали грамотно — тщательно освещали закоулки светом своего фонаря. А еще шуровали в кустах, что встречались им на пути.
Я поближе подтянул автомат. В темноте решительно невозможно было определить точное количество врагов. Однако мне казалось, что их здесь не меньше пяти.
— Нам не укрыться…
Душманы шли. И оказались несколько ближе, чем можно было бы подумать изначально. Темнота сильно искажала чувство расстояния. Абубакар уставился на них внимательно. Смотрел, словно охотничий пес, почуявший дичь.
«Ну давай, душман, — думал я, внимательно наблюдая не за духами, а за каждым движением Абубакара, — давай. Только лишь сделай глупость, и тогда…»
Абубакар сделал.
Быстро, удивительно быстро для человека его комплекции, он накрыл цевье моего лежащего на земле автомата рукой, приподнялся на локте. И только и успел, что набрать воздух для крика.
Потому что я был еще быстрее. Не теряя ни секунды, я выбросил руку вперед. Несколько неуклюже, но достаточно точно ударил ему в открытое горло молотом кулака.
Абубакар тут же поперхнулся, припал к земле, захрипел и даже попытался было подняться. Но я навалился сверху. Зажал ему бессильно открытый рот ладонью.
— Тихо… Тихо, сукин сын, — прошептал я, сдерживая конвульсивно дергавшегося подо мной Абубакара.
Душман, лежа на животе, скреб руками, сучил ногами, разрывал землю носками кед. Я был сверху. И, судя по тому, что с каждым мгновением душман бился все слабее, я повредил ему гортань, перекрыв доступ кислороду.
— Тихо… — прошипел я сквозь зубы, наблюдая за тем, как душманы проходят совсем рядом, в считанных метрах. Как один из них подходит к кустам можжевельника и шурует в них то ли палкой, то ли прикладом автомата. Как дух с фонарем подсвечивает ему кусты и скалу над нашими с Абубакаром головами.
Нас не заметили.
Духи, тихо, устало переговариваясь, последовали дальше. Когда они скрылись за какой-то складкой местности, Абубакар уже не шевелился.
— Алим, вставай, — позвал я Канджиева, втаскивая в нору тело душмана.
Алим подскочил, не совсем понимая, что происходит. Я заметил, что он встал с ощутимым трудом. Чуть не ударился головой о свод пещеры и даже пошатнулся.
Изгиб прохода и то обстоятельство, что пещера находилась несколько ниже уровня земли, исключали возможность увидеть свет нашей коптилки. Тем не менее я приказал затушить ее.
С трудом, на ощупь, мы втащили мертвого Абубакара внутрь.
— Что с ним? — хриплым, обеспокоенным голосом спросил Алим.
— Убит.
Я быстро обрисовал ему ситуацию. Алим тихо выругался матом.
— И что? Что делать будем? — спросил он, когда с трудом, выбившись из сил после манипуляций с трупом, уселся на землю.
Голос уставшего от физического напряжения и лихорадки Канджиева прозвучал почти равнодушно. Почти спокойно.
— Переждем, — сказал я в темноту, — я встану на часах. Понаблюдаю за противником. А с рассветом, если путь будет свободен, мы выдвигаемся.
— Понял, — прозвучал голос Алима. — Давай… Давай я сменю тебя немного позже, отдохнешь.
— Хорошо, Алим, — ответил я, прекрасно понимая, что дежурить мне придется самому. Что Алим слишком слаб, чтобы выпускать его на вахту.
А еще я понимал, что мой первоначальный план под угрозой. Что случись непредвиденная ситуация, Алим вряд ли сможет добраться до лагеря пограничников сам.
«Ну что ж. Если гора не идет к Магомету…» — подумалось мне.
Тем более, идея, как подстраховаться и когда спецгруппа пойдет за нами, а что она пойдет я почти не сомневался, навести их на правильный след. След, ведущий к лагерю Мирзака.
***
Утром. Где-то на склоне
— Ищите! Ищите еще предметы, которые он мог оставить! — командовал Наливкин.
К десяти часам утра группа забралась достаточно высоко в горы. Они не петляли от ориентира к ориентиру так, как указала Орлову девочка. Путь оказался почти очевидным. Все потому, что каждые несколько сот метров подъема они находили…
— Товарищ майор! — крикнул сержант Геворкадзе, когда один из пограничников поднес ему какой-то предмет. — Еще кое-что нашли!
Приблизившись, Наливкин увидел в руках сержанта пустой, коричневый бакелитовый магазин от автомата Калашникова.
— Думаете, очередная метка? — спросил Ефим Маслов задумчиво.
— Уверен, — кивнул Наливкин. — Чисто селиховский почерк.
— Это как? — удивился лейтенант.
— А ты, разве, не слыхал ту историю, когда Селихов еще на заставе дал взять себя в плен, а потом поисковую группу на душманов собственными портянками навел, а?
С момента, как они нашли тело душмана в норе под скалой, прошло два часа. Вместе с этим группа обнаружила в пещерке следы пребывания пограничников: пустые гильзы, пустые пластинки от таблеток, забытую коптилку из гильзы от патрона КПВТ.
Орлова больше интересовало тело, однако Наливкин смотрел именно на вещи.
Душман, к слову, опознать которого никак не удалось, ведь у него не было при себе ничего, что могло бы указывать на личность, оказался убит очень ловко. Вначале Орлов решил, что его удушили. Однако, судя по характерной гематоме на горле, а также деформированной форме кадыка, Наливкин предположил, что его завалили одним точным ударом в шею. Сломали трахею.
— Узнаю школу майора ВДВ Зимородова, — мрачно сказал тогда Наливкин. — С этим духом точно Селихов поработал.
Поднявшись немного выше, у первого второго ориентира, указанного афганской девчонкой — небольшого, вывороченного с корнем деревца, — они нашли солдатский ремень. Дальше — нож разведчика, вонзенный в старый трухлявый пень. Селихов вел их. В этом не было сомнений. Он указывал им дорогу к американцу. Указывал ровно так же, как тогда, близ участка Шамабада, указывал дорогу поисковой группе.
И они шли. Шли, даже несмотря на то, что Орлов поначалу скептически отнесся к рассказу Наливкина о «дорожке из хлебных крошек».
— Прям как в той сказке, капитан, — говорил тогда Наливкин, — ты че, не понимаешь?
Таким макаром они добрались до вершины горы. Нашли еще пустой подсумок, отпоротый капюшон от плащ-палатки и нетронутую банку солдатской тушенки, оставленную на камнях, прямо на самом видном месте.
Таким же макаром они преодолели перевал и стали спускаться. А потом достигли его — стоянки душманов. И Наливкин не ожидал, что они там найдут.
Он готовился скрытно подойти к стоянке, к пещере у неширокой тропы, бегущей по очень отлогому, достаточно ровному склону. Ровному настолько, что сюда можно было при желании заехать верхом. Готовился отыскать отряд духов, тщательно охраняющий подход к своему убежищу. Готовился проводить аккуратную, скрытную разведоперацию. В конце концов, готовился найти поблизости самого Селихова, затаившегося в секрете и ждущего подмогу. А нашел…
— Бойня, — холодно проговорил Ефим Маслов, осматривая в бинокль усыпанный многочисленными телами склон у пещеры. — Здесь был бой. Дрались, видать, практически в рукопашную.
— Неужто ваш Селихов сам один больше пятнадцати человек уложил? — с явной издевкой проговорил Орлов, сначала поравнявшись с Наливкиным, а потом проследовав немного ниже, чтобы спуститься к пещере. — Или что?
Орлов был мрачен с момента выхода группы с точки расположения разведвзвода. Когда под «Вороньей скалой» нашли тело, стал очень мрачен. Сейчас же, после обнаружения этого побоища, он казался темным, словно грозовая туча. Но даже так все еще позволял себе отпускать злые шуточки.
Наливкин не ответил, угрюмо осматривая поле боя.
— Чего времени терять? — не дождавшись ответа, сказал Орлов. — Спускаемся. Но всем смотреть в оба. Вдруг где недобитки остались.
— А что это ты тут раскомандовался, Орлов? — спросил Наливкин, и в голосе майора не было его обычного смешливого тона.
— А у вас есть идея получше, товарищ майор? — обернувшись, мрачно проговорил особист. — Ищем подозрительные тела. В первую очередь — предполагаемого американского советника. Ну а если повезет — и Селихова с Канджиевым.
Глава 5
Спустя два часа после восхода солнца…
— Как ты, Алим? Сдюжишь? — спросил я, когда мы преодолели вершину и принялись спускаться по склону с обратной стороны.
Подъем дался Канджиеву тяжело. На рассвете, после пробуждения, он, казалось, был совсем плох, и я уже решил, что придется оставить Алима в пещере. Что дальше идти он не сможет. Однако Канджиев запротестовал. И пошел дальше. К счастью, через тридцать минут подъема, он более-менее расходился. Однако ненадолго.
— С-сдюжу… — пробурчал Канджиев, ища куда поставить ногу.
Сам он идти уже не мог, а потому использовал найденную где-то на склоне палку для опоры.
— Давай привал, — осматривая обратный склон горы, сказал я. — Передохнем немного, а потом снова в путь. Идти уже недолго.
Алим тяжело уселся на камень. Отбросил висящий на ремне автомат на бедро, потому что тот мешал ему устроиться поудобнее. Потом утер рукавом бушлата блестящий от испарины лоб. Поправил панаму.
— Ты думаешь, они придут за нами? Наши придут? — спросил Алим, наблюдая, как я достаю из вещмешка и ставлю на камни последнюю банку тушенки.
— Так или иначе, мы их вынудим прийти, — сказал я, отпив из фляжки немного воды.
Алим замолчал. Молчал долго. Ветер трепал его влажные, отросшие волосы, упавшие на лоб.
— Это все из-за меня, да? — наконец сказал он.
— М-м-м?
— Если б не моя рана тебе бы не пришлось оставлять им подсказки, — монотонно, несколько растягивая слова от усталости и болезни, продолжил Канджиев. — Мы бы могли подобраться к Американцу сами. Так? Ты ведь хотел, чтобы мы подобрались сами…
— Не говори глупостей, Алим, — глядя не на Канджиева, а на развернувшиеся перед глазами горы, ущелья и скалы, проговорил я.
Несмотря на серую, пасмурную погоду, несмотря на ветер и неприятный дождь, пейзаж оставался неописуемо красивым. По правую руку развернулась огромная, монументальная гора, покрывавшая своей тенью большую часть Темняка. Все, что развернулось впереди, под ее склонами, все эти непроходимые скалы и ущелья, на ее фоне казались какими-то игрушечными. Какими-то ненастоящими.
Снежные шапки, покрывавшие некоторые более высокие вершины, были словно бы раскрашены неловкой рукой ребенка. Туманы, что царили в низинах, — пролитое маленьким художником молоко.
И только лишь она, лишь «Гора поедающая солнце», как называли ее местные, казалась настоящей.
— Ты мне доверился, Саша, — настаивал Алим, — а я опять тебя подвел. Я…
— Я бы мог позвать с собой кого угодно другого, Алим, — прервал его я, щурясь от ветра и дождя. — Даже Сережа Матовой порывался идти, помнишь? Но я взял с собой тебя. И знаешь почему?
Алим молчал. Лишь поднял на меня взгляд своих болезненных, красноватых глаз. Однако мне не нужен был встречный вопрос, чтобы ответить ему.
— В нашем взводе много хороших бойцов, Алим. Но только тебе я мог довериться. Знал, что могу на тебя положиться в таком моем отчаянном предприятии.
— На меня? — Алим задал этот вопрос, казалось бы, удивленно. Однако на его лице проявилась робкая улыбка. — Да посмотри на меня. Какой я сейчас солдат? Развалина да и только.
Он показал мне правую, в ослабших бинтах руку, замотанную так, чтобы можно было вести огонь из автомата.
— Вон, все ногти уже растерял — хохотнул Алим.
— Я тебя когда-нибудь подводил, Алим? — спросил я вполне серьезно.
Алим тоже посерьезнел.
— Нет.
— Вот и ты меня — нет. Знаю, что и в этот раз не подведешь.
Я обернулся, подставив ветру лицо. А потом сказал:
— Ну пойдем. Привал окончен.
Несмотря на то, что Абубакар решил скоропостижно скончаться, он рассказал нам многое о том, где находится и как выглядит логово Мирзака. Указал примерный путь. Знал, что идти нужно было на север, а восходящее солнце постоянно держать по правую руку. Так мы и сделали. А потому в скором времени добрались до пещеры.
Укрытие духов сложно было бы рассмотреть на фоне серого горного пейзажа. Пещеру хорошо скрывали сланцевые, наслоившиеся друг на друга скалы. Стоянку выдало одно обстоятельство — мы заметили, как к ней, вверх по очень плоскому склону поднимаются конники.
Не меньше двадцати бойцов-душманов верхом подъезжали к пещере.
— Набрехал Абубакар, — сказал Алим, когда мы с ним спрятались за камнями и принялись наблюдать. — Говорил, их осталось едва пятнадцать человек. А тут вон сколько. Да все еще и верхом.
Я молчал. Смотрел, как конных встречают пешие, выбравшиеся из пещеры разбойники. Одни разительно отличались от других. Если верховые носили, по большей части, одежду защитного цвета, выглядели свежими и хорошо вооруженными, то те, что вышли к ним из укрытия, походили больше на оборванцев, чем на солдат. Они были одеты разномастно: кто в чапан, кто в халат. Иные, словно какие-то нищие, и вовсе выходили в одних только рубахах.
— Сдается мне, — проговорил я, — это разные банды.
— Махваш говорила, что ее замуж выдать хотят, — зажмурившись и смахнув пот с бровей, проговорил Алим. — Думаешь, за ихнего главаря?
— Не исключено, — кивнул я, — давай-ка подберемся к ним поближе. Только тихо.
***
Выходя из пещеры, Мирзак проклял все на свете: и собственную дочь Махваш, и шурави, которые ее похитили, и, конечно, Халим-Бабу, явившегося на утро четвертого дня, как они и договаривались.
Последнее обстоятельство особенно портило Мирзаку настроение. Ведь срок в три дня назначил Халим-Бабе он сам. И не сдержал своего обещания. Теперь Мирзаку предстоял серьезный и очень тяжелый разговор с Халим-Бабой.
Но даже не это было главной причиной ужаснейшего настроения Мирзака. Ужаснейшего и в высшей степени подавленного. Главным было то, что сорвалась перспективная женитьба, от которой выигрывали все — и Мирзак и Халим-Баба.
Для Мирзака это была не сделка. Это был спасательный круг, брошенный ему в бурное море войны, где его утлая лодка давно давала течь.
Выгода женитьбы виделась Мирзаку не в абстрактных подсчётах, а в простом и ясном спасении. Халим-Баба давал стены. Не метафору, а самые настоящие толстые стены своей укреплённой усадьбы. Туда, в безопасное сердце долины, можно было отогнать отары, спрятать семьи оставшихся бойцов, хранить зерно, не опасаясь, что его разбомбят или сожгут ночным набегом беспокойные соседи. Это была незыблемость, о которой Мирзак, вечно кочующий по скальным нишам, уже забыл.
Халим-Баба давал плеть. Но не для наказания, а для управления. Его связи с пакистанцами, контроль караванной дороги — это не туманные разговоры, а конкретные вещи: медикаменты в заводских упаковках, аккумуляторы для раций, зелёные ящики с патронами, где каждый блестит от смазки.
Со всем этим голодные, но злые бойцы Мирзака превратились бы не просто в отряд, а в реальную силу. Силу, которую уважают, с которой считаются, которой платят за проход по её земле, а не гоняются за ней по всему ущелью.
Но главное — Халим-Баба давал имя. Нет, не свое имя. Оно Мирзаку было не нужно. Он возвращал Мирзаку его собственное. Старое, потрёпанное имя его рода, которое теперь снова значило бы что-то. Через этот брак Мирзак из «того самого оборванного командира с южного склона» снова становился Ханом. Зятем влиятельного человека, чей голос весом в совете старейшин.
Для Мирзака женитьба была не простой продажей дочери. Это был выкуп — выкуп его будущего, его наследия, чести его деда, которую он, Мирзак, растерял в бесконечных мелких стычках и борьбе за пропитание.
Мирзак понимал, что и Халим-Баба остался бы в выигрыше. Его наследник получил бы знатное происхождение по линии семьи Мирзака. А вместе с тем — законные права на земли, уже давно занятые крестьянами. Земли, которые Мирзак не мог забрать себе по причине того, что у него просто-напросто не доставало на это сил. У Халим-Бабы достало бы. И никто в округе не мог бы объявить его захватчиком и вором чужого имущества.
Мирзак отдавал цветок из своего оскудевшего сада. А взамен получал обратно весь сад. С землёй, водой и высокими стенами, которые не дадут ему больше засохнуть. В этом была страшная, отчаянная, но железная логика Мирзака. И теперь, когда цветок увял, украденный невесть кем, он с ужасом понимал, что сад, который он уже почти ощущал в своей руке, превращается в пыль. И эта пыль горчит на губах, как пепел.
Выйдя на свет, Мирзак, впрочем, быстро взял себя в руки. Даже притворно улыбнулся Халим-Бабе, чьи верховые окружили подходы к пещере со всех сторон.
— Халим-Баба! Здравствуй, старый друг, — проскрипел Мирзак, раскинув сухощавые руки. — Ты как всегда верен себе. Видит Аллах, о тебе говорят верно — Халим-Баба никогда не опаздывает.
Халим-Баба, статный мужчина лет пятидесяти, с темным, обветренным, но правильных черт лицом и аккуратной клиновидной бородой, глянул на Мирзака несколько надменно, с высоты не конского роста, а собственного авторитета.
Халим-Баба был одет в простую, но качественную одежду: коричневую пуштунскую рубаху, на которую надел темно-коричневый жилет. Жилет проглядывал сквозь распахнутый на груди крепкий, сшитый на заказ халат, перевязанный цветастым кушаком. За кушаком, Баба, к слову, держал старинный афганский кинжал пеш-кабз с рукоятью из рога.
«Не по происхождению тебе такой кинжал, — раздраженный взглядом Халим-Бабы, подумал Мирзак, — совсем не по происхождению. Не подходит он такому простолюдину, как ты».
Естественно, своего недовольства Мирзак Халим-Бабе не выдал.
— Моя многоуважаемая невеста, — начал Халим-Баба низким, но зычным и очень сильным голосом, — моя Махваш, за которую, к слову, я уже уплатил богатый калым, нашлась?
Мирзак не смог выдержать взгляд Халим-Бабы. Сделал вид, что оценивает собственных солдат. На фоне холеных, сильных и вооруженных новыми советскими и китайскими автоматами конников Халим-Бабы, они выглядели прескверно. И этот факт еще сильнее подпортил Мирзаку его и без того гадское настроение.
Мирзак попытался выпрямиться настолько, насколько позволяли его сутуловатые плечи.
— У меня плохие новости, Халим-Баба. Махваш не пропала. Ее выкрали шурави.
Халим-Баба нахмурился.
— Но… но я знаю, где они стоят, — поспешил оправдаться Мирзак. — Если мы объединим силы, если нападем быстро, то сможем отбить ее. И тогда…
Халим-Баба жестом хозяина поднял руку. Сам не зная почему, Мирзак подчинился и замолчал. А потом устыдился собственного молчания.
— Нападать на советских солдат? Сейчас? — мрачно спросил Халим-Баба. — Да ты никак лишился рассудка, Мирзак-хан.
— Я…
— У нас был уговор, — бесцеремонно перебил его Халим-Баба. — Ты находишь девчонку за три дня. Если нет — свадьба отменяется.
Халим-Баба свел свои густые, поседевшие брови к выдающемуся носу.
— Ты свою часть уговора не выполнил.
— Дай еще день и я найду. Мои люди…
— Твои люди, — покачал головой Халим-Баба, — настолько устали и оголодали, что не найдут и вши на своем горбу.
Мирзак хотел было возразить, даже возмутиться неуважению, но вид холеных всадников Халим-Бабы быстро отрезвил его.
— Ты зря отказываешься, Халим-Баба. А как же земли? Как же пастбища и поля, что мы могли бы получить?
— Поля и пастбища, — Халим-Баба приподнял бороду, — я получу и так. Правда потратить, в таком случае, придется не деньги, а чужую кровь. И у меня, в отличие от тебя, Мирзак, есть для того и люди и оружие. Если не вышло простым путем, то выйдет другим, тем, что посложнее.
Мирзак нахмурился и даже хотел было ответить. Ответить смело и достойно, однако понял, что отвечать-то ему и нечем.
— Свадьбы не будет, — повторил Халим-Баба. — А это значит, мой не состоявшийся тесть, калым нужно вернуть.
Эти слова вызвали неприятные, колкие мурашки по всей сутулой спине Мирзака. Он украдкой посмотрел на своих моджахедов. И в очередной раз убедился, что если закрутиться, то они ничего, ну совершенно ничего не смогут противопоставить воинам Халим-Бабы. Не смогут, даже если решатся драться. А в последнем Мирзак сильно сомневался.
— Я не смогу вернуть тебе твои деньги, — собравшись с силами, проскрипел Мирзак.
Халим-Баба потемнел лицом.
— Но у меня есть, — поторопился продолжить Мирзак, — есть одно предложение, уважаемый Халим-Баба. У меня есть кое-что такое, что, возможно, ты найдешь гораздо более ценным, чем твои деньги, оружие и лошади, что ты передал мне в качестве калыма.
Халим-Баба недоверчиво посмотрел на Мирзака.
— Да? И чем же таким, кроме, разумеется, потерянной дочери, ты обладаешь, уважаемый Мирзак-хан?
— Правильнее будет сказать «Кем», — видя, что Баба заинтересовался, облегченно проскрежетал Мирзак.
***
— Зараза… — прошипел Алим, наблюдая за картиной, разворачивавшейся у пещеры.
Вместе с Канджиевым мы подобрались к душманам поближе. Заняли позиции за большим, размером с автомобиль камнем, что стоял на склоне. Нас с духами разделяли едва ли тридцать метров.
Пусть мы не могли расслышать, о чем шел разговор, но понять, что тут делается, было несложно.
— Они хотят выдать им… — Алим снова прильнул к окуляру моего бинокля.
Он не договорил. Ведь договаривать не было нужды.
Наблюдая за духами сквозь оптический прицел своего АК, я видел, как люди Мирзака вывели к незнакомцам… Уильяма Стоуна.
Побитого, грязного, связанного, они вытащили его из пещеры и бросили к ногам Мирзака.
Душман что-то сказал всаднику. Тот, раздумав немного, спешился. Приблизившись к Стоуну, схватил американца за лицо. Всмотрелся в него так, как всматривается коневод в зубы покупаемому жеребцу. Потом о чем-то заговорил с Мирзаком. Они говорили достаточно долго.
— Видать, американец сейчас уйдет, — напряженно то ли от болезни, то ли ввиду сложившейся ситуации, проговорил Алим. — Сейчас они его просто заберут…
Наконец, по команде главаря всадников, еще двое его людей спешились и пошли к Мирзаку и американцу.
Медлить было нельзя.
— Будь здесь, Алим. Прикрывай, — бросил я, беря автомат и поднимаясь на ноги.
— Что?! А ты? Куда, ты, Саша?!
— Я вниз. Спускаюсь к ним.
— Что?! Но их там больше трех десятков! Саня, стой! Не ходи, Саня! Куда ты?!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге