Пограничник. Том 12: Меж двух огней

Глава 1

Первым я заметил Аль-Асиха.

Когда мы спустя несколько минут головокружительной погони по опасному и каменистому склону добрались почти до самого подножья возвышенности, на которой покоился «Кабаний клык», я увидел наемника.

Его грязно-серая рубаха мелькнула в полумраке сумерек, скрылась за большим, в человеческий рост, булыжником.

— Вон он, сукин кот! Далеко не ушел! — обрадовался Бычка, размазывая пот и кровь по лицу.

— За мной! — скомандовал я.

Не пробежали мы и двадцати шагов, как вышли к каменным ступеням — неудобной тропе, на которой тут и там под влиянием горных дождей образовались ямы-вымоины.

Аль-Асих стоял внизу.

— Стой! — крикнул я, вскинув автомат.

Асих не отреагировал. Вернее, отреагировал далеко не сразу. Он обернулся. Но прежде я увидел, почему реакция пакистанца оказалась такой заторможенной.

Меж камней, у подножья невысокой скалы, оголенными ребрами вырвавшейся из тела холма появились душманы.

Шесть или семь боевиков пригнули головы, увидев нас. Потом повскидывали разномастное оружие: кто-то из них оказался вооружен старой винтовкой, кто-то автоматом Калашникова. В руках одного я заметил старинный ППШ.

Я почувствовал, как адреналин холодным потоком расходится по телу. Как от силы хвата сводит пальцы на цевье автомата. Как начинают дрожать готовые к рывку мускулы в момент невероятного напряжения.

Время на миг будто бы замедлило свой бег. Потекло, словно являясь вязкой, сковывающей движения окружающих субстанцией.

Мне не было нужды выкрикивать приказы. Звяга с Бычкой и сами среагировали почти мгновенно: один из них прыгнул за ближайший валун. Другой, стоило ему заметить духов, кинулся под куст желтоватого шиповника.

Я же залег почти там же, где стоял — в неглубокую вымоину у края тропы.

Почти сразу завязалась стрельба.

Первым застрочил автомат Звягинцева. Следом ухнула винтовка грузного, волосатого, словно медведь, душмана.

Асих упал.

Дух застрелил его на месте. А потом, передергивая затвор винтовки, нацелил ее ствол в нашу сторону.

Я выстрелил быстрее. Отправил короткую очередь прямо в духа, поразившего Аль-Асиха.

Я видел, как на его груди и животе дернулась одежда. Как там, куда вошли пули, вспучился его шерстяной чапан.

Душман немедленно согнулся, скрючился. Рухнул на землю лицом вниз. Замер, лежа полубоком.

К этому моменту остальные духи уже прыснули по укрытиям. В серости все крепчающих сумерек заиграли дульные вспышки.

Ситуация была непростой. С одной стороны, мы заняли позицию на господствующей высоте, с другой — враг превосходил нас числом почти в половину. Даже несмотря на первые потери. И тем не менее, даже при таком раскладе сил я видел место для маневра.

Главным было не это. Не бой с внезапным врагом. Не численный перевес противника и наше неудобное положение.

Главным было то, что душман только что застрелил Асиха. Теперь мне придется отказаться от старого плана действий и придумать другой путь, как вызволить товарища. Но то, что я смогу вырвать Алима из лап врага, не вызывало у меня сомнений.

Но и поле боя нельзя было оставлять без внимания. Если бездействовать, противник, имея преимущество в плотности огня, пристреляется, прижмет нас. И сможет закидать гранатами. Нужно было действовать.

— Гранаты готовь! — крикнул я, отправив по вспышке длинную очередь.

Под грохот рвущихся где-то за нами мин и сухой, сливавшийся в единый гул стрекот автоматического оружия, я полез в подсумок, извлек гранату Ф-1.

— Прикрывай! Я метаю!

Бычка разрядился длинной, беспорядочной очередью из-под своего куста. Краем глаза я видел, как его поставленный на магазин автомат буквально пляшет в руках пограничника.

Звягинцев же принялся отправлять врагу частые, но короткие очереди, постоянно перебирая укрытия противника.

Пули свистели над головой. С глухими хлопками впивались в пологие спуски естественных ступеней. Щелкали о камни, выбивая серые в сумерках, но все еще видимые глазу осколки камня.

Разжав усики, я выдернул чеку. Быстрым, четким движением поменял положение тела, оказался на боку, а потом бросил гранату в хаотично растущие валуны, за которыми прятались душманы.

Не успел я вернуться в стрелковую позу и взять автомат на изготовку, как грохнуло.

Большинство душманов успели спрятаться, но один, пораженный осколком прямо за укрытием, потерял равновесие и вывалился на тропу. Бычка немедленно прикончил его длинной последовательностью одиночных выстрелов.

— Готов! Граната! — заорал Звяга.

— Прикрыть Звягинцева! — закричал я, а потом просто приопустил голову и зажал спуск.

Автомат принялся колотить меня в плечо, выплевывая патрон за патроном куда придется. Бычка подключился почти сразу. Казалось, наши автоматы работают почти синхронно, прикрывая Звягинцева.

Не прошло и пяти секунд, как грохнуло во второй раз.

— Пустой! — заорал я. — Бычка, не высовывайся!

Я принялся быстрыми, отточенными движениями менять магазин.

— Давай!

На этот раз в унисон заговорили наши со Звягинцевым автоматы.

Бычка бросил гранату. Бросил, надо сказать, удачно. Грохнуло прямо за одним из укрытий. Автомат душмана, что сидел за высоким, в две трети человеческого роста валуном, замолчал навсегда.

Мы сравняли счет. Остались на равных с духами. Появился шанс, что события пойдут благоприятным образом — перестрелка закончится, а мы и духи просто отступим с позиций. Но, как говорится: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». А худшее случается чаще всего.

К противнику подоспело подкрепление. Еще пять или шесть человек, возникавших то тут, то там, принялись занимать позиции в камнях. Двое выскочили из-за скалы. Еще пара — из расщелины по мою левую руку. Последний, казалось, и вовсе возник из-под земли. Должно быть, двигался ползком.

— Падла! Да откуда они только берутся?! — закричал Бычка, хлопая во врага одиночными, — бьешь-бьешь, а их меньше не становится!

Бычкин автомат щелкнул вхолостую, и тот, ругаясь матом, принялся перезаряжаться.

А тем временем плотность вражеского огня росла. Пули принялись ложиться в опасной близости от наших позиций. А о том, чтобы поднять голову, не могло идти и речи.

— Дымы! — закричал я. — Дымы к бою! Будем отходить!

— Есть! — машинально заорал Звяга и достал из подсумка тубус дымовой шашки.

Бычка тоже засуетился, пытаясь неловко вытащить шашку у себя из-под пуза.

— По моей команде! — не прекращая стрелять, крикнул я. — Огонь!

Пограничники вразнобой дернули за шнуры. Шашки загорелись в их руках, словно факелы. Сначала одна, а потом и вторая полетели под душманские камни.

Шашки разгорелись быстро. Спустя несколько мгновений они уже вовсю извергали из себя едкий химический дым. Ветер, блуждавший между скалами и в расщелинах, быстро подхватил удушливый дым. Понес его прямо на позиции врага. Духи утонули в клубах сизого искусственного тумана.

— Ходу-ходу! — закричал я, первым вставая на колено. — Назад! Тут нам делать больше нечего!

Бычка неуклюже зашуршал кустом. Звяга поднялся, вслепую шараша по объемным клубам дыма.

Мы, инстинктивно выстроившись цепью, стали подниматься по холму. Двигаться поближе к стоянке, чтобы найти укрытие и переждать изрядно послабевший обстрел. Редкие свисты гранат и взрывы все еще слышались где-то со стороны «Клыка».

За спинами душманов хлопало. Видимо, где-то в скалах они прятали миномет, а мы наткнулись на его охранение.

Мы шли. Шли тяжелым, натужным шагом. Поднимались выше и выше, но пули все еще свистели над головами.

— А! Сука! — крикнул вдруг Звяга, шедший последним, а потом я услышал, как он упал.

— Звяга! — заорал Бычка и опустился рядом со Звягинцевым на колено.

Я поспешил к погранцам.

Тем временем тройка особо духовитых боевиков прошла сквозь дымовую завесу и вобралась на ступени. Я видел их темные силуэты, проступившие в сумерках у подножья холма.

— Уничтожить противника! — приказал я, встав над Звягой.

А потом открыл огонь. Бычка присоединился с колена. Очень быстро один из духов, вставших в полный рост, завалился ничком. Принялся слабо шевелиться на земле. Второй тоже схлопотал на орехи и брыкнулся набок. Третий, видать, самый умный, убежал.

— Куда?! — спросил я у стоящего на коленях Звяги.

— Н-не знаю… — заикнулся он. — Не пойму, куда попали… Видать, в руку! Отнимается!

— Ну тогда сможешь идти! Давай!

Я схватил Звягу за одежду и заставил встать. Не слишком ловко, но боец все же встал на ноги. И даже некоторое время неплохо шел, стараясь не терять темпа. Но спустя пару минут принялся отставать.

— Давай! Давай, браток! — орал ему Бычка, подныривая Звяге под руку. — Еще чуть-чуть, и будут наши!

— Г-голова… Кружится, — болтая башкой, словно оглушенный телок, проговорил Звяга, а потом его вырвало.

Я схватил раненого под вторую руку. А потом почувствовал, как теплая и липкая от крови одежда на спине Звяги липнет к руке.

У бойца открылось серьезное кровотечение.

— Ни о чем не думай! — кричал я, когда мы волокли Звягу наверх. — Просто иди! Твоя задача — идти!

Пули все еще свистели нам вслед. Врезались в землю позади.

— Н… Не могу больше… — сказал Звяга, едва волоча ноги.

— Туда! В ту расщелину! — указал я в скалы. — Остановимся там, переждем обстрел!

— А духи?! — удивился Бычка.

— Духи так далеко не пойдут! Ходу! Звяге нужно остановить кровь! Иначе не дойдет!

Мы втащили Звягу в темную расщелину. Не слишком широкая, но достаточно глубокая, она оказалась сырой. Землистое дно мягко проминалось под ногами.

Я нашел место, где посуше, и мы с Бычкой с трудом уложили Звягу на землю. Он грузно оперся спиной о гладкую каменную стену.

— Давай, свет есть? Надо осмотреть рану, — приказал я, помогая Звягинцеву снять автомат с плеч.

Бычка стал шарить в карманах.

— У… У меня в… В кармане есть фонарь… — простонал Звяга.

Я быстро похлопал ему по брюкам и кителю. Нащупал и достал фонарик-жучок.

— Свети, — приказал Бычке.

Фонарик зажужжал, когда Бычка принялся торопливо разминать его в руке. Лампочка загорелась, сначала тускло, но потом все ярче и ярче. На стенах пещеры заплясали тени.

Свет небольшой лампочки принялся несмело разгонять местную тьму.

Стаскивая с Звяги китель, я вдруг заметил движение где-то в глубине. Заметил его и Бычка, потому что замер, уставившись на нечто шевелящееся там.

— Там… Там что-то есть… — испуганно проговорил Бычка.

— Тихо… — шепнул я, вставая и сжимая окровавленными руками автомат.

Медленно, тихо, держа оружие наготове, пошел вглубь, стараясь двигаться так, чтобы не заслонять свет фонаря.

— Стой там. Если подойдешь еще ближе, шурави, — из недр расщелины вдруг раздался знакомый голос Аль-Асиха, — то отведаешь моего острого ножа.

Глава 2

Перепуганный Бычка быстро подступил ближе, осветил глубь пещеры.

Асих полулежал у стены. Он глубоко и хрипловато дышал. Лицо его осунулось и блестело от пота. Рубаху пакистанец задрал до груди. Зажал рану в верхней части правого бока скомканным оторванным рукавом.

— С-с-сукин сын… — процедил Бычка с отвращением.

Асих глянул на него почти безэмоциональным, усталым взглядом.

Потом через силу хмыкнул.

Удержался от того, чтобы поморщиться от боли.

А ему было очень больно, это я знал прекрасно.

Пуля от старинной винтовки скорее всего прошла ему между ребер, а может быть, даже расколола одно из них. Да и застряла в теле, задев край легкого. Хреновая рана. Очень хреновая.

— Чего лыбишься?!

— Нет, стой, — я положил руку на теплую газовую трубку Бычкиного вскинутого АК, — опусти автомат.

— Эта падла завела нас в засаду!

— Опусти автомат, Саша.

Мы с Бычкой на несколько мгновений уставились друг на друга.

В глазах Бычки стояла злоба. Откровенная ненависть к Асиху. Ненависть бурная, сложно контролируемая. Ненависть, которая может быть у человека в стрессовой, смертельной ситуации, несознательная и нерасчетливая. Опасная.

Бычка сглотнул.

Покосился на Асиха, а потом опустил оружие.

— Пристрелить его надо, как собаку, — пробурчал он.

— Осмотри Звягу, — приказал я.

Бычка шмыгнул носом, пытаясь избавиться от забившей его, свернувшейся крови.

А потом направился к Звягинцеву.

Я глянул на Асиха.

Когда Бычка ушел, ухмылка сошла с болезненно горячего лица пакистанца.

Он даже не проводил его взглядом, только уставился на меня в ответ.

— Нету у тебя никакого ножа, — констатировал я.

Асих прыснул, но почти тут же поморщился от боли.

— Ты прав, Селихов. Я не вооружен.

Я молчал.

Он слабо улыбнулся, показал мне окровавленные зубы.

Потом тихо пробурчал что-то не по-русски, должно быть ругательство, и сказал:

— Подумать только. Я никогда не был набожным человеком. Но, кажется, Аллах не хочет моей смерти. Ведь зачем он в таком случае привел тебя в эту пещеру?

— Плохо дело, — вернулся вдруг Бычка, — Звягу в спину ранили. Пуля прошла навылет над ключицей.

— Дышит нормально? Пузырей кровавых нету?

Бычка побледнел.

— Да он раненый! Хренова дышит, как ему еще дышать?!

— Повторяю, — терпеливо сказал я, — хрипы? Кровавые пузыри?

Бычка взглянул на Звягинцева.

Тот, устроившись под стеной, откинул голову, уставился куда-то в потолок. Бычка расстегнул ему китель, чтобы осмотреть рану и теперь голая грудь солдата торопливо вздымалась и опускалась.

— Перевяжи его. Нужно остановить кровь, — сказал я.

Бычка кивнул.

Торопливо пошел обратно.

Асих, казалось, все это время не отрывал от меня взгляда.

Он так и лежал с полуоткрытым ртом, хрипел, иногда с трудом морщился, покашливал.

— Нет, Аллах точно не хочет моей смерти, — продолжил он негромко.

Голос Асиха стал еще более хриплым, и все же, отражаясь от тесных сводов пещеры, оставлял глухие отзвуки эха.

Я опять ему не ответил.

— Да и я сам не очень-то хочу умирать, шурави, — продолжил он, не дождавшись моего ответа. — Н-е-е-е-т. Я много раз оказывался на волосок от смерти и всегда говорил ей «не сегодня». Скажу и в этот раз.

Аль-Асих тяжело закашлялся. Кашель этот закончился стоном боли, когда Асих откинул голову.

— Я… — хватая ртом воздух и не глядя на меня, начал Асих, — я предлагаю уговор, Селихов. Дашь мне перевязочный пакет, окажешь первую помощь. Дашь отлежаться в лагере, а завтра передашь моим людям. Я скажу, где их можно найти. Взамен… Взамен я отпущу твоего товарища. Ну как?

Снаружи стояла тишина.

Обстрел закончился несколько минут назад, и теперь горы отозвались на шум взрывов тишиной, казалось, гораздо большей, чем до того, как душманские минометы стали плеваться в нас снарядами.

Бычка, занятый вскрытием ИПП, молчал.

Звяга постанывал.

— Саня, — позвал я Бычку.

Тот остановился на полудвижении, вскрыв прорезиненную упаковку пакета.

— Дай Асиху ИПП.

— У меня нету, — сказал Бычка торопливо. — Я у Звяги нашел. Когда закрутилось, когда этот сукин сын на нас набросился, я выскочил из БТР с тем, что было — патронами да автоматом.

— У меня тоже нету, — мрачно сказал я Асиху. — Я свой потратил на тебя, пакистанец.

Асих скривился.

Уставился на свою перебинтованную ногу.

— Через несколько часов я умру, — сказал Асих, — я уже чувствую, как кровь просачивается в мою грудь. А если умру я, умрет и твой шанс вызволить своего друга, Селихов. Ведь Алим Канджиев, что не раз выручил тебя на твоей заставе, твой друг, не так ли?

Я не ответил.

Бычка замер с полураскрытым пакетом в руках.

Звяге, казалось, все было побарабану.

Он только и делал, что смотрел в потолок и дышал, превозмогая боль.

— И тебе выбирать, спасти его или нет, — закончил Аль-Асих, с трудом кивнув на Бычку.

— Бычка, — проговорил я, не отрывая взгляда от Асиха, — постой на стреме. Если что — сообщи мне. Я займусь Звягинцевым сам.

— Ты… Ты отдашь повязку этому выродку?! — Тут же вспыхнул Бычка, — отдашь ему пакет?!

Я обернулся.

— Выполняй приказ.

Бычка округлил глаза.

Сначала медленно, но потом все быстрее и быстрее отрицательно замотал головой.

— Нет… Ты так не поступишь, Саша… Ты так не поступишь!

— Выполняй. Пакет оставь.

— Саша, я… Он же умрет!

— Ведь ты перевелся в Афганистан недавно, так? Кого ты спасешь, Селихов? — вмешался Аль-Асих, — друга, с которым прошел огонь и воду? Или бойца, которого знаешь чуть больше месяца? Для меня ответ очевиден. Я не привык бросать друзей в беде.

— Саша! Не слушай ты его! Он…

— Выполняй приказ, — повторил я. — Никто сегодня не умрет.

Бычка недоуменно нахмурился.

Уставился на ИПП в своих руках.

— Я обещаю, — сказал я.

Лицо Бычки стало серьезным. Даже взрослым. Будто бы не соответствующим возрасту молодого бойца, едва перешагнувшего девятнадцатый рубеж.

— Я тебе поверю, — сказал он и отложил пакет, — поверю. Как поверил тогда, в колодцах. И потом, когда ты сказал, что я… Что я не виноват в смерти того пацана.

Бычка взял автомат. Медленно, будто бы с трудом, встал. Бросил взгляд на раненого Звягу.

А потом вышел.

— Ловкий ход, Селихов, — разулыбался Асих. — Очень ловкий.

Улыбка, тем не менее, довольно быстро сошла с губ пакистанца. У него просто не было сил улыбаться. Дыхание Асиха с каждой минутой становилось все тяжелее и тяжелее. В уголке его темных от запекшейся крови губ появился кровавый пузырик. Он быстро лопнул, но на его месте почти сразу надулся новый.

— Ты верный друг, Саша, — сказал Асих. — Очень верный. Таких людей редко встретишь. А теперь…

— Этого не будет, Асих, — прервал его я.

Аль-Асих нахмурился. Но ничего не сказал.

— Если ты подумал, что я пожертвую бойцом своего взвода, чтобы спасти тебя, то этого не будет.

Асих оскалился. Взгляд его снова стал звериным, вкрадчивым. И злым.

— Ну тогда я умру, шурави. А вместе со мной умрет и твой товарищ…

Я ничего не ответил.

Вместо этого направился к Звяге.

Раненый боец, наконец, оторвал взгляд от сводчатого, бугристого потолка пещеры. Посмотрел на меня. В его глазах стояло безразличие. А еще — усталость. И никакого страха.

Я опустился перед ним. Взял пакет.

— Придется чуть-чуть потерпеть, братец, — сказал я. — Сможешь оторваться от стены?

— А надо ли терпеть? — сказал Звяга слабым почти шепотом. — Брат мой старший, Серега, в начале войны помер. Теперь, видать, пришел и мой черед…

— Приподнимись. Вот так, — сказал я, помогая Звягинцеву отстать от стены.

— Не надо, Саша, — Коля Звягинцев покачал головой. Слабо схватил мою руку, когда я взял его за одежду.

Я на миг застыл.

Звяга заглянул мне прямо в глаза.

— Некуда мне идти, Саша, — сказал он, стараясь не кривиться от боли. — Некуда возвращаться. Детдомовские мы с Серегой были. Не ждет меня дома никто. А твоего друга, Алима, пади ждет.

Коля Звягинцев вздохнул. Вздох этот получился тяжелым, клокочущим.

— Хороший парень, этот Алим, — продолжил он, — я с ним на «Вертушке» парой слов перекинулся. Добрый он.

— Добрый, — согласился я.

— А я… а я дурак. Цеплялся к тебе тогда, в первый день. И потом тоже много глупостей делал. Я…

— Отставить, — строго сказал я и аккуратно потянул Звягу, чтобы тот мог приподняться от стены.

Уверен, будь у Звягинцева силы, он бы упирался. Но упираться Николай не мог. Поэтому покорился легко. Хоть и застонал от боли.

— Он же скоро помрет, — сказал Звяга, уставившись в темную глубь пещеры, туда, где сидел Аль-Асих. — А тогда и твоего друга убьют.

— Разве ж были б у меня такие друзья как Алим, — сказал я, разворачивая пакет, — если б я своих в беде бросал? На вот, прикуси ремешок. Сейчас больно будет.

***

Аль-Асих умирал.

По крайней мере так он себя чувствовал. Так ему казалось.

Говорят, когда человек умирает, вся жизнь проносится у него перед глазами.

Аль-Асих не верил в это. Не верил в то, что в последние секунды перед смертью можно увидеть калейдоскоп картинок от самого детства и до конца жизни.

И все же он увидел.

Но нет, это не был калейдоскоп. Его собственный разум не крутил ему странный кинофильм, словно бы в кинотеатре.

Зато были мысли. Они одна за другой возникали у него в голове, словно вспышки.

Вот Каифану Али Хану, а именно таково было настоящее имя Асиха, двенадцать лет.

Ему посчастливилось родиться в семье уважаемых, потомственных военных. Мать любила его. Отец тоже. Однако эта родительская любовь была разной. Вот только тогда Каифан не мог понять, в чем ее различия.

В свой день рождения он получил от отца маленького козленка. Живого и веселого. У козленка была мягкая шерсть и теплый бархатистый нос.

Козленок любил скакать по полянке, и Каифану очень нравилось за ним бегать. Он мечтал придумать имя козленку.

Но не придумал.

Все потому, что тем же вечером отец подарил ему еще и нож. Красивый, с блестящей гардой и приятной на ощупь кожаной рукоятью. Нож понравился Каифану.

«Сила не в том, чтобы просто ударить, — сказал тогда отец, — сила в том, чтобы отнять жизнь и остаться спокойным».

Так сказал он, когда отдал Каифану нож.

А потом повел его во двор, к козленку.

Когда Каифан понял, что хочет от него отец, то потерял дар речи.

«Сегодня ты должен стать мужчиной, Каифан, — сказал отец. — Обязан».

Каифан мешкал.

Тогда отец сказал ему, что если он дрогнет, то сегодня будет ночевать в конуре.

Каифан не дрогнул.

Когда Каифан вырос, его ждала военная карьера.

Молодой мужчина блестяще окончил военную академию в Какооле.

Учителя и инструкторы хвалили его выдающиеся способности в тактике, маскировке и ближнем бою. А еще — боялись его. Боялись холодной, почти научной жестокости, которую проявлял Каифан в учениях и на тренировках.

— Зачем ты сломал руку Мустафе Хабизу? — ругал его капитан-воспитатель после одного инцидента, который казался Каифану малозначительным, — это тренировочный поединок, не бой насмерть! Ты мог победить иначе!

— Я хотел проверить, — ответил тогда Каифан Али Хан.

— Проверить что?

— Останусь ли я спокойным.

Он остался.

В момент, когда у юного курсанта Хабиза трещали кости, сердце Каифана даже не ускорило свой бег.

После академии Али Хан был зачислен в элитное подразделение спецназначения CCG Пакистанской армии.

Боевое крещение наступило быстро, уже в семьдесят первом году.

В Бангладеше вспыхнула война за независимость. Каифана отправили туда.

Его подразделение занималось ликвидацией беглых бенгальских националистов и индийских агентов.

И в своем деле Каифан добился невероятных успехов.

Он разрабатывал новые тактики. Новые методики допросов. Новые способы пыток. И каждая его идея казалась молодому Каифану гениальной. Такой, которую только он и сможет воплотить в жизнь. Но была и обратная сторона медали — сослуживцы стали отдаляться от молодого офицера. Посматривать на него косо. Шептаться за спиной. Начальство нередко осуждало его подход. Находило его «избыточным». Каифан не понимал почему.

В семьдесят третьем его перебросили в Белуджистан, подавлять сепаратистское движение, поднимавшееся в тех местах. Опасность поджидала везде: сидела в каждой пыльной деревне, таилась в каждом каменистом ущелье. Иной раз даже женщины, стоило отвернуться, норовили ударить ножом в спину. Именно здесь Каифан Али Хан и получил свое прозвище. Здесь он стал Аль-Асихом. Стал Львом.

Однажды его и его людей отправили в один непокорный кишлак, название которого Аль-Асих давно позабыл. Там, чтобы разобраться с сопротивлением, Каифану пришлось уничтожить несколько семей. Убиты были все: женщины, старики, дети.

«Остановитесь! Остановитесь, Капитан! — кричал ему хафильдар одного из его отделений, унтер по имени Ашир Башари, — это же старик! Немощный старик!»

«Этот немощный старик достанет из подпола винтовку и выстрелит тебе в спину при первой же возможности» — ответил ему тогда Каифан.

Многие солдаты Каифана проявили настоящую Силу в той кампании. Но Ашир Башари оказался слабым. Он испугался Силы. Не выдержал ее истинного лица и доложил командованию о том, что было в том кишлаке.

В семьдесят пятом Каифана взяли под стражу и стали судить. Его ждали трибунал и петля. Каифан понимал, за что его судят. Понимал, что слабые люди, которых вокруг было абсолютное большинство, боялись Силы. Называли одно из ее проеявлений «военными преступлениями».

Каифан не понимал и ненавидел их за это. Нет, не ненавидел. Скорее презирал. Смотрел на судивших его генералов и полковников так, как Лев смотрит на блох, копошащихся в его шкуре.

Незадолго до дня казни Каифан совершил побег. Его отец, используя связи, помог ему сбежать из-под стражи. Тогда, в ту ночь, Каифан Аль Хан «погиб при попытке к бегству». По крайней мере так гласили официальные документы. Но также в ту ночь окончательно родился Аль-Асих.

После был Афганистан.

Были революция и война. Была бесконечная чехарда разномастных полевых командиров, главарей бандформирований и просто отморозков. Аль-Асих презирал и их, ведь видел — они тоже боятся Силы. Последним из этих никчемных людей стал Абдул-Халим, для которого Аль-Асих убивал. Убивал конкурентов, обидчиков, таких же как сам Абдул-Халим полевых командиров. Таких же слабаков.Пока не появился заказ на некоего простого советского солдата. Простого старшего сержанта по фамилии Селихов.

Этот контракт показался Аль-Асиху необычным. И крайне интересным. Когда Асих узнал о своей новой «жертве» больше, он буквально загорелся идеей убить его. Аль-Асиху стало интересно, боится ли этот молодой мальчишка Силы? Боится ли ее ровно так же, как и остальные? Кто же знал, что это любопытство заведет Аль-Асиха сюда, в эту тесную, зябкую, темную пещеру? Кто же знал, что оно приведет его к смерти? Лишь одно утешало умирающего наемника — он удовлетворил свое любопытство.

Сегодня днем, когда Селихов схватил его, когда прострелил ему ногу, Аль-Асих успел заметить, как во время этого на лице шурави не дрогнула ни одна мышца. Руки его были быстры, тело действовало как слаженный, отточенный механизм. Но взгляд глубоких, не по-возрасту бывалых глаз не изменился.

Хотя Асих чувствовал, что его гордость серьезно задета, он еще больше загорелся этим желанием. Да. Он жаждал убить Селихова. Но не потому, что так хотел его наниматель.

Асих хотел убить противника, которого еще ни разу не встречал в жизни. Убить того, кто уважает Силу. Того, чье сердце останется спокойным, когда он будет отнимать жизнь.

— Ты еще жив, — странный, будто бы потусторонний голос вырвал Асиха из воспоминаний.

Наемник вздрогнул, потом скривился от боли.

Он и забыл, что каждое движение, каждый вдох доставляют ему страшные мучения, которые приходится терпеть.

Голос не был потусторонним.

Не сразу, но он понял, что это Селихов.

Асих сощурился, когда Селихов зажужжал фонариком, и яркий свет ударил наемнику в глаза.

— Пришел посмотреть, как я умираю? — спросил Асих.

— Сними рубаху, — сказал Селихов. — Нам понадобится материя для повязки. Нужно скорее остановить кровь и перекрыть воздуху доступ сквозь рану в грудную полость. Перекроем вот этим.

Селихов показал ему плотную резиновую обертку от ИПП.

— Это меня не спасет, — ухмыльнулся Аль-Асих. — Слишком поздно.

— Сними рубаху. Если есть шанс захватить тебя живым, я его не упущу.

Аль-Асих попытался пошевелиться, но от боли и страшной слабости у него не получилось даже отстраниться от стены.

— Я слишком слаб, шурави. Если я тебе нужен, стяни с меня рубаху сам.

Селихов не колебался.

Он сунул в карман обертку и принялся опускаться.

«Пришло время, — с упоением подумал Аль-Асих. — Пришло время забрать тебя с собой, молодой шурави. Пусть это и будет стоить мне жизни».

С этой мыслью он стиснул большой булыжник. Булыжник, который спрятал у себя под боком еще тогда, когда шурави вошли в эту пещеру.

Глава 3

Я заметил, что Асих держится за камень. Что ослабшими пальцами пытается поудобнее обхватить большой речной голыш, неведомо каким образом оказавшийся здесь, в пещере.

Асих наверняка был уверен, что я не замечаю его движений. Но притупившиеся чувства раненого пакистанского солдата просто не давали ему общей картины.

А потом он напрягся, готовясь ударить.

В следующий момент я просто схватил его за ворот рубахи и потянул. Рубаха треснула по шву, но все равно позволила мне оторвать Асиха от стены.

Тот сразу скривился от жуткой боли, вызванной этим резким движением. Потом застонал. Эта боль сковала все его конечности, скрутила грудь. Асих совершенно несознательно выпустил камень из пальцев. Обеими руками вцепился мне в руку, уронив тряпку, которой закрывал рану.

Я молча, но с определенным трудом стянул с него рубаху. Асих без сил хлопнулся голой спиной на холодные камни пещеры, зажмурился, стискивая зубы.

Когда боль немного отступила, он стал шипеть что-то то ли на дари, то ли на урду. Видимо, пакистанец ругался от безысходности.

Я принялся рвать материю рубахи на повязки.

— Ты… — Глубоко дыша, начал Асих, — ты… Ты думаешь, что победил?

Я промолчал, делая свое дело.

— Думаешь, ты одержал верх? Знаешь что, шурави, — борясь с собственным дыханием, продолжил Асих, — пусть я и не набожный человек, но сегодня… Сегодня я буду молить Аллаха… Буду просить его, чтобы он позволил мне уйти.

— Кажется, ты не горел желанием уходить, — язвительно проговорил я.

— П-плевать… — Выдал Асих, оплевав себе бороду кровавой слюной. — П-плевать… Ты не победишь… П-пусть я лучше умру, но сполна заплачу тебе злой монетой…

Асих тяжело закашлялся, потом хрипло и с трудом вздохнул.

— К утру я умру, шурави. А к полудню умрет и твой друг. И все потому… Потому что ты медлил… Потому что ты… выбрал его…

Асих с трудом указал на отдыхавшего у стены Звягу.

— Его, а не меня… И знаешь что? Умирая, мое сердце останется спокойным. Сила в том, чтобы, отбирая жизнь… остаться спокойным. Пусть даже это и твоя собственная жизнь…

— Убить или умереть может каждый дурак, — невозмутимо ответил я, не отрывая взгляда от повязок, которые аккуратно укладывал себе на колено. — Сила в том, Асих, чтобы выжить. А если ты уже распрощался с жизнью, то ты слаб.

Я взглянул на Асиха только тогда, когда закончил с повязками. И удивился. Но, конечно, по своему обыкновению, не выдал этого удивления.

Асих уставился на меня расширившимися от настоящего изумления глазами. Уставился не моргая. Так, будто бы видел перед собой не меня вовсе, а какого-то призрака.

Пакистанец больше не дрожал от ран. Его плохое состояние отражалось на лице только бледностью и потливостью. Да еще тем, как хрипло звучало дыхание Аль-Хасина.

— Что уставился? — спросил я угрюмо.

Этот мой вопрос будто бы вырвал пакистанца из какого-то странного сна наяву. Он проморгался. А потом скривился от боли, откинул голову. И ничего не сказал.

— Бычка! — позвал я.

Ефрейтор отозвался быстро. Он заглянул в пещеру, показав мне свое усталое, чумазое от крови и грязи лицо.

Взгляд его, напряженный, нервный, немедленно скакнул на перевязанного Звягу. И тут же наполнился облегчением.

— Как там снаружи?

— Все тихо, Саня. Обстрел кончился. Надо бы нам к нашим поторопиться. А то ж запишут в погибшие, — Бычка глуповато улыбнулся.

— Скоро пойдем. Ты мне нужен. Посвети.

— А ты че там делаешь? — Бычка повесил автомат на плечо, настороженно приблизился. — Этот еще не сдох?

— Живой. Нужно оказать ему хоть какую-то помощь. Может, выживет. На фонарь, подсвети. Нужно выбрать лоскуты почище, чтобы тампонировать рану.

Бычка колебался не очень долго. Поджав губы, он наконец опустился рядом и принял у меня фонарик. Стал светить на руки.

Заниматься Асихом было сложно. Температура его поднялась еще сильнее. Он даже пытался сопротивляться, то дергаясь у нас с Бычкой в руках, то старался отстраниться, отпихнуть нас.

При этом пакистанец постоянно бормотал что-то в полубреду. Поначалу это была просто какая-то нерусская тарабарщина, но когда я закончил тампонировать рану, во время чего Асих выгнулся дугой от боли, а после упал без сил, он глянул на меня дурными глазами и заговорил:

— Вы… Вы зря пришли сюда… Вы не успеете…

— О… Теперь хоть по-русски бредит, — иронично заметил Бычка, вытирая окровавленные руки о китель.

— Вы… Вы не успеете… Когда американец закончит вывозить оружие, вас всех…

Асих осекся. Откинулся на каменную стену пещеры.

— Подох? — спросил Бычка.

— Нет… Только потерял сознание.

— А-а-а-а. Жалко… — вздохнул Бычка, но потом осекся, добавил виновато: — Ой, извиняй, Сашка. Ты ж за счет него хочешь друга спасти. Тем более…

Бычка снова глянул на Звягу.

— Тем более, ты свое слово сдержал.

— Неужели ты думал, я брошу его помирать?

Бычка стыдливо опустил глаза.

— На миг будто бы… Засомневался я. Но зря засомневался, — он набрался смелости и заглянул мне в лицо. Устало улыбнулся. — Все ж знают — Саша Селихов никогда не подводит. Ну и че теперь делать-то будем?

— Ты дуй к нашим, узнай, как у них обстановка и вызови помощь, — сказал я, — а я останусь тут на случай, если духи все же решат вернуться.

— Один? — удивился Бычка.

— А у тебя есть другие предложения?

Саша Бычка замялся. Ничего не ответил. Он было хотел уже встать и выйти из пещеры, но взгляд его вдруг зацепился за лежащего без чувств Аль-Асиха.

— А че он там плел про какого-то американца? — спросил Бычка.

— Не знаю, Саша, — ответил я, поднимаясь на ноги. — По край мере, не знаю точно. Но кое-какие мысли есть.

В горах стояла ночная тишина.

Звезды сегодня не горели на небосклоне. Еще вечером небо затянул гладкий серый полог пасмурных туч, развернувшихся от горизонта до горизонта. Он закрыл собой любые, даже самые яркие светила на небе. Полностью скрыл от нас луну. Потому стояла непроглядная, всеобъемлющая тьма, да такая, что можно было набить фингал, мушкой впереди идущего товарища, не заметив, что тот остановился.

Время от времени ветер шумел где-то в скалистых вершинах. Гул его раздавался резко, неожиданно. Гул этот, сначала низкий, пронзительный, стремительно поднимался, переходя чуть не в свист. А потом снова все стихало, будто бы и нет никакого ветра вовсе.

И снова наступала тишина.

Если бы не то, что случилось вечером, такая тишь казалась бы нам безмятежной. Гул ветра казался бы убаюкивающим. Но для нас, для бойцов разведвзвода четвертой ММГ Хазар-Кала, тишина стала тревожной, гнетущей. И опасной.

— Короче… Так себе у нас дела, — сказал Муха, выбравшись из одной из немногочисленных палаток, уцелевших после обстрела.

— Сложные у нас дела… — повторил он в мрачной задумчивости. Потом глянул на меня, но тут же спрятал свой взгляд. Добавил: — И решения приходится принимать… Тоже сложные.

Палатку, в из которой вышел Муха мы отвели для раненых. Там же лежал и Асих.

Бой был скоротечный, но тяжелый. Пока мы с Бычкой и Звягинцевым разбирались с душманами и Асихом, пограничники спасались от вражеских мин. Муха приказал переместить бронемашины за скалу. Поставить их в такое место, которое, как ему казалось, наименее неудобно для обстрела. Ну а чтобы разместить на ближайших вершинах минометы, духам потребовалось бы обходить горы кругом. На это враг должен был затратить не менее трех-четырех часов.

Бойцы же, кто остался пеший во время обстрела, старались укрыться в скалах и расщелинах.

Такая тактика дала свои результаты. Раненых было много, но абсолютное большинство — крайне легко. В основном осколками, что рикошетили от камней, и лишь на излете могли поразить свою цель. На такие раны бойцы не обращали внимания. Ограничивались, как правило, обычной обработкой и дезинфекцией.

Душманы же отступили почти так же быстро, как и напали. И в немалой степени в этом им помогли пограничники.

Геворкадзе умудрился собрать свое отделение под минометным огнем. И, когда огонь ослаб, выдвинуться в бой, прячась, когда засвистит мина, в камнях. Таким образом сержант наткнулся на охранение минометного расчета и завязал с душманами бой. Пока он кипел, расчет успел скрыться, и огонь прекратился.

Что интересно, почти такая же история произошла после того, как и мы наткнулись на душманов. Их группа, вероятно, тоже охраняла подступы к миномету. Но после боя, опасаясь, видать, что к нам подойдет подкрепление, и она ушла. Вслед за этим замолк и миномет.

К счастью, сейчас можно было сказать, что мы находились в относительной безопасности. Такой темной ночью ходить по горам слишком опасно. Тем более со скарбом в виде нелегкого восьмидесятидвухмиллиметрового гранатомета.

Но на рассвете душманы снова могли двинуться в путь. Риск попасть в новую западню возвращался.

— Один убитый, — вздохнул Муха, имея в виду Смыкало, — трое тяжело раненных. Много кто получил легкие ранения. Это, конечно, не считая этого «Призрака», Саша.

Тут подоспел Геворкадзе. Он вошел в отсвет света фар одного из БТР, освещавших уцелевшие палатки.

— Все часовые на позициях, товарищ старший лейтенант, — доложил он, но вдруг замялся. — Правда… Правда, толку от этого немного. Темнота — хоть глаз выколи. Если дух и на три шага подойдет — не увидишь.

— Они тоже скованы темнотой, — возразил я. — Вряд ли будут действовать в такой обстановке.

Муха снова вздохнул.

— Я связывался со Стакановым. Обещают поторопить группу, — покачал он головой. — Если не будут заходить на «Вертушку», а пойдут напрямик, доберутся к нам до рассвета.

Мы с Геворкадзе молчали. Слушали.

— Еще есть хорошая новость. С ними едет военврач. Майор Громов из отряда. Был поблизости. Начотряда приказал ему присоединиться к группе, — Муха на несколько мгновений замолчал. Нахмурил брови, — Коля Звягинцев плохой. Непонятно, как транспортировку переживет. Громов за ним присмотрит.

Муха отпустил Геворкадзе. Сержант ушел проверять посты и позиции своего отделения.

Я же заметил, что старлей странно прячет глаза. Будто бы избегает на меня смотреть.

— Что такое, командир? — решил я спросить напрямую.

Муха несколько мгновений собирался с силами. Потом выдал:

— Этого Аль-Асиха завтра эвакуируют вместе с ранеными, Саша. Если доживет, отправится в госпиталь. Потом им займется кто надо. Нет, не перебивай, — поторопился ответить он, хотя я и не собирался перебивать командира. Только нахмурился. — Я знаю, что ты рассчитывал обменять его на Канджиева, но… Но видишь, что творится? Тут речи ни о каких личных делах не идет. Нужно быстрее выполнить задачу и убираться.

Я молчал. Муха занервничал.

— Даже не возражай, Саша. Я так решил.

Глава 4

Муха выжидающе посмотрел на меня. Видимо, ждал, когда я начну возражать.

— Значит, как я понимаю, решение окончательное? — спросил я ровным, уверенным тоном.

Старлей посмотрел на меня с подозрением.

— Да, — кивнул он столь же уверенно. А потом вдруг принялся оправдываться: — Нам нужно добраться до пещер, время поджимает, а раненые… Любые раненые станут для нас обузой. Особенно такие как этот Аль-Асих. Ты видал? У него пуля в груди засела. Он, быть может, и до утра-то не доживет.

— А может быть и доживет, — возразил я. — Но это уже не имеет никакого значения.

Муха вопросительно и в то же время несколько удивленно приподнял бровь.

— Это почему ж не имеет?

— Он без сознания?

— Да.

— Ну тогда его все равно не допросишь, — пожал я плечами. — Перед тем как отключиться, Асих обмолвился об оружии и о том, что какой-то американец занимается его вывозкой. Тебе не кажется, что это как-то связано с нашей основной задачей?

Муха сначала удивился. Но потом сразу помрачнел.

— А чего ж ты раньше молчал? Чего не доложил?

— А было время докладывать?

Муха насупился еще сильнее. Видать, припомнил, как скоренько нам пришлось транспортировать раненых к месту лагеря, постоянно ожидая душманского нападения. Да еще и в добавок, одновременно с этим выискивать и переносить с прошлой стоянки палатки и припасы.

Другими словами — дел у нас было невпроворот.

— Может быть ты и прав, что не было, — сказал Муха, с хрустом потерев щетину на подбородке и под носом. — Но даже если и так, то что? Пускай его переправляют, лечат, а разведка допрашивает. Если, конечно, живой останется.

— Нам до пещер подать рукой, — покачал я головой отрицательно, — а пока его транспортируют, пока оклемается, пока допросят, вся информация, которой он владеет, может стать неактуальной. И никак не поможет нам в ходе выполнения задачи.

— Ты хочешь оставить его здесь? — спросил Муха. — А что, если он помрет? Или того хуже — не придет в себя до самого утра?

— Ты упоминал, что в составе эвакуационной группы будет военврач, — напомнил я.

Муха нахмурил брови. Под скулами его тонкокостного, треугольного лица заиграли желваки.

— Ты понимаешь, что ты предлагаешь, а? — хрипловатым, недовольным голосом спросил он. — Ты предлагаешь задержаться здесь, под Клыком еще на какое-то неопределенное время. Предлагаешь спасти Асиха, чтобы он не помер, так? Хочешь уговорить Громова, чтобы он вынул пулю?

— Я не буду кривить душой, командир, — начал я. — Главное, что меня сейчас волнует — это судьба Алима Канджиева. Он, в свое время, здорово мне помог.

«Если б не он, — подумалось мне в этот момент, — если б не та записка, которую мы с ним сочинили, тем самым предупредив отряд о готовившемся душманами Юсуфзы прорыве границы, Шамабад, быть может, и не устоял бы».

Тогда Алим рисковал по моей просьбе. Рисковал, по меньшей мере, уголовным преследованием. Рисковал быть уличенным в подготовке «диверсии». И несмотря на это, полностью осознавая возможные последствия, он согласился.

Теперь и я готов был рискнуть ради него собственной жизнью. Если понадобится — отстану от взвода. Сам потащу Асиха за шкирку к его дружкам.

— Но в то же время, — продолжил я, — информация, которой владеет Асих, может помочь нам в нашем деле. Он может знать многое об инфраструктуре духов в пещерах. Знать, где хранится оружие. Сейчас мы тыркаемся тут, на границе «Темняка», как слепые котята. Но если его разговорить, будет шанс понять, куда двигаться. Тогда на ощупь мы больше не пойдем.

Муха мрачно задумался.

— Не будем блуждать по пещерам, постоянно рискуя напороться на новую засаду врага. Сколько жизней наших бойцов мы сможем спасти в таком случае? Сколько сэкономим времени?

Муха засопел. Засопел тяжело, недовольно, потом глянул на палатку с ранеными. Она светилась слабым, желтым светом керосиновой лампы изнутри.

— Это уже не говоря о возможном подкреплении, — добавил я, — если у нас будет конкретная информация о точном местонахождении неких складов с оружием в пещерах Хазар-Мерд.

— Даже если ты и прав, — сказал Муха угрюмо, — Громов — тот еще вредный мужик. Своенравный до чертиков. Его, иной раз, сложно уговорить лишний укол поставить…

При этих словах Муха почему-то потер пятую точку.

— А тут ты хочешь заставить его делать сложную операцию в настоящих полевых условиях. Причем… Если я даже и соглашусь на твою авантюру, связаться с командованием мангруппы, а тем более отряда будет практически невозможно. Слишком далеко. Слишком много в этой цепи будет звеньев. Громов не станет ждать приказа. Он просто заберет раненых и уедет.

— Ну разве ж есть теперь какая-то разница? — простодушно пожал я плечами.

— Это ты о чем? — не понял Муха.

— Ты уже принял решение, командир, — начал я язвительно, — и славишься тем, что не очень любишь свои решения менять.

Муха недовольно забурчал что-то себе под нос. Потом сплюнул под сапоги. И ничего не сказал.

Ночь была беспокойной.

Два раза между часовыми и скрывавшимися в темноте душманами завязывались перестрелки. Правда, что первая, что вторая, оказались вялотекущими и скоротечными — бойцы стреляли в темноту, по дульным вспышкам противника. Ни наши, ни они не могли разглядеть друг друга в этой кромешной горной тьме.

Повеселее стало ближе к рассвету, когда на «Кабаний Клык» пали серые, предрассветные сумерки, а природа: ковры низкорослых трав, кустарники и даже скальные камни, покрыла колкая изморозь.

Тогда Пчеловеев заметил на горной гряде группу душманов. Три или четыре духа пробирались по извилистым горным тропам и несли на себе какой-то груз. С такого расстояния определить точно, что они тащили, оказалось невозможным.

Тем не менее Муха справедливо заметил, что скорее всего враг перебрасывает миномет на более подходящую позицию.

Старлей оказался прав так же и в том, что новое место нашего лагеря крайне тяжело обстреливать из-за специфики «Клыка» с этой стороны и крутизны окружавших скалу гор.

Именно это и сыграло с духами злую шутку. Они не нашли скрытой тропы и им пришлось двигаться к вершине без всякого прикрытия. Надо ли говорить, что с группой быстро расправился один из БТРов, накрыв их огнем из своего КПВТ.

Чем ближе был рассвет, тем нервнее и угрюмее становился Муха.

Сначала я думал, что дело в том, что под грузом моих аргументов старлей собирается поменять свое решение. Ну и оттого своенравный, в общем-то командир, ходит сам не свой.

Однако, когда в серых тучах появились большие прогалины, сквозь которые розовело предрассветное небо, Муха подошел ко мне и сообщил, что согласен попытаться уговорить Громова.

— Да только майор не согласится, — сказал он убежденно. — Он, прости за выражение, упрямый как черт.

Все прояснилось позже.

Примерно через час после того, как взошло солнце, мы услышали в ущелье рокот двигателя бронемашины.

БТР выполз из-за заворота каменной скалы, опасливо объехал усеянную «Лепестками» широкую тропу и остановился у подножья холма, на котором стоял «Клык».

Сначала группа выслала к нам дозор из двоих стрелков и снайпера. Убедившись, что опасности нет, БТР на малом ходу приблизился, взобрался на холм, причалил к нашему лагерю кормой, чтобы проще было грузить раненых.

Группа была небольшой. Состояла она из прапорщика-фельдшера, старшего сержанта-мехвода, сержанта-наводчика и трех уже упомянутых стрелков. Ну и конечно военврача майора Громова.

Когда из БТР выбрался последний, Муха, почему-то, побледнел. Уставился на приближавшегося военврача перепуганными глазами.

Бойцы, встречавшие группу Громова, переглянулись. Бычок недоуменно покосился на Муху.

— Все нормально, товарищ командир? — спросил я у старлея.

Муха повременил отвечать, а потом прочистил горло и быстро проговорил:

— Да-да, Селихов. Порядок.

И все же, он явно нервничал. И с каждым шагом Громова, с каждым метром, который преодолевал военврач по пути к нам, состояние Мухи проявлялось все сильней и сильней.

Громов, в сопровождении стрелков и угрюмого, квадратного, точно комод, прапорщика-фельдшера, приблизился. Мы вытянулись по струнке. Отдали офицеру честь.

Военврач, как бы мимолетом, взял под козырек в ответ.

Громов был немолодым, но крепким мужчиной пятидесяти или пятидесяти пяти лет. У него было темное, выгоревшее под афганским солнцем и очень морщинистое лицо. Острые черты и острый же, волевой подбородок.

Морщины покрыли кожу вокруг глаз и рта, глубокими рытвинами растянулись на лбу.

Подобные морщины мне не раз приходилось видеть у людей, привыкших в своей жизни улыбаться. Улыбаться по поводу и без.

Громов точно был не из таких. Его морщины явно не были результатом добродушности майора. Они говорили о его тяжелой работе и прежде всего о постоянной необходимости в твердой, продолжительной концентрации, пока врач выполняет свое дело.

Глаза хирурга оказались небольшими, глубокими и светло-голубыми, почти серыми. Он носил чистую, но изрядно выцветшую форму. А еще кепи, под которой можно было заметить светлые, почти седые волосы.

— А… Товарищ старший лейтенант Муха, — не снимая ухмылки с тонких темных губ, язвительно спросил Громов, — здравия желаю. Как у вас дела? С животом не мучаетесь? А-то я свой любимый скальпель прихватил. Ну… На всякий случай.

Муха покраснел. Спрятал от майора глаза. Буркнул:

— Никак нет, товарищ майор. Все хорошо.

— Ну и хорошо, — Громов сделался серьезным, поправил кепи и устремил взгляд куда-то вдаль, к нашему лагерю, — где раненые? Погибших среди них еще нет?

— Никак нет, — потупив взгляд, покачал Муха головой.

Видя, что он замялся, я перехватил инициативу:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к товарищу майору.

В глазах Мухи почему-то блеснул настоящий ужас. Мне даже показалось, что он вздрогнул.

— Разрешаю, — сказал он, справившись с неловкостью.

— Товарищ майор, старший сержант Селихов, — представился я. — Раненные пока что держатся, но состояние у некоторых тяжелое. Особенно у пленного.

Громов сузил глаза.

— Селихов, помню тебя. Это ж ты, год назад, в отряде, спас сержанта одного, когда на учениях ему случайно шею холостым патроном вскрыли?

— Так точно, товарищ майор.

— Ты б это видел, Миша, — обратился он к молчавшему все это время прапорщику, — шея у парня открылась, точно книжка. Я даже, право слово, удивился, что его до меня довезли. А еще удивительнее, что парень-то выжил. Хоть и инвалид. Помнится, Селихов, ты умело приостановил кровотечение. Перекрыл сонную артерию пальцем. Смело-смело. Где научился?

— Товарищ майор, извините, это сейчас неважно, — покачал я головой. — Нужно заняться ранеными.

Равнодушный взгляд Громова наполнился робким уважением. Глядя на меня, он приподнял бровь.

— И правда. Ценю такой деловой подход. Раненных стоит незамедлительно осмотреть. Оценить состояние. Потом переместить в мою машину. Тело тоже. И как можно скорее.

Громов нахмурился. Повел взглядом по вершинам окружающих нас гор.

— Не хочу провести тут ни одной лишней секунды. Где расположили раненых? Пленный тоже там? А где держите труп? Показывайте.

— Да, конечно, товарищ майор, — опасаясь смотреть Громову в глаза, сказал Муха, — они вон там. В той палатке. Вас проведут и…

Я вмешался в разговор.

— По поводу пленного, товарищ майор. Я считаю, его нельзя эвакуировать. Пленный знает информацию важную для исполнения нашего приказа. Его следует допросить немедленно.

— А вы что? Еще не допросили? Я-то тут причем? — Громов нахмурился. Окинул нас с Мухой раздраженным взглядом.

— Допросим. Обязательно допросим, — покивал я, под полным ужаса взглядом Мухи, — как только вы приведете его в чувство. Пленный без сознания.

— Что? «Приведете»? — переспросил майор. — Селихов, да вы, никак, пьяный. Отойти с дороги, солдат.

Громов окинул Муху колким взглядом.

— Товарищ старший лейтенант, я не привык читать младшим офицерам нотации. Особенно по части субординации. Более того, я в принципе не привык читать нотации, ибо, как правило, это совершенно бесполезно. И все же я скажу: вам нужно поработать над дисциплиной в вашем взводе.

Громов смерил меня кисловатым взглядом. Добавил:

— А то ваши сержанты слишком много себе позволяют.

Муха удержался от того, чтобы втянуть голову в плечи. Бычка и Пчеловеев с Махоркиным, что встречали группу вместе с нами, принялись недоуменно переглядываться.

— Вон там, — невозмутимо сказал я и указал назад, на палатку с ранеными, — лежит тяжело раненный пакистанский специалист. Мы захватили его с большим трудом, товарищ майор. Информация, которой он располагает, вполне возможно спасет жизнь еще кому-то из наших. И если есть хоть малейшая возможность получить ее, я буду настаивать на этом.

Громов молчал недолго. И все же, он успел нахмуриться и стиснуть свои тонкие губы.

— Это твой зам, да, товарищ старший лейтенант? — спросил он у Мухи.

— Т… Так точно, товарищ майор.

— М-да… — Громов вздохнул. — Помнится, последний раз мы с тобой, Селихов, виделись на Шамабаде, когда ты еще таких лычек не носил. Пусть, я не очень люблю слухи и стараюсь пропускать их мимо ушей, ибо слухи — бесполезная трата времени, но все же, кое-что я о тебе слышал. И теперь вижу, что слухи не врали.

Громов вздохнул.

— Ну лады. Показывайте раненых. По поводу твоего предложения, Селихов, поговорим после.

Громов с трудом выбрался из палатки. Протер и без того чистые руки чистой материей, услужливо предложенной хирургу молчаливым помощником-прапорщиком.

— Поздравляю, товарищ старший лейтенант, — сказал он Мухе с усмешкой, — ваши раненые ранены… Хм… На удивление удачным образом.

Мы с Мухой переглянулись. Во взгляде старлея поблескивала робкая настороженность, к которой, после слов Громова, примешалось искреннее непонимание. По всей видимости, старлей недоумевал, как сам факт ранения можно обозвать «удачным».

— Кто оказывал первую помощь? Молодцы. Вырази им от меня благодарность. Особенно тому, кто перевязывал этого… Как его…

— Звягинцева, — наконец подал голос молчаливый прапорщик, каким-то таинственным образом узнавший фамилию Звяги.

— Вот-вот. Сделано хоть и грубовато, — покивал Громов, — но со знанием дела. С умом. Итак… Подготовьте раненых к транспортировке. Женя, скажи мехводу, пускай поближе машину подведет. Далеко носить раненых — не дело.

Прапорщик убежал к мехводу, а я заглянул Громову в глаза.

Тот сделал вид, что не заметил этого, отвернулся, продолжая вытирать руки.

— Товарищ майор, нас интересует раненый пакистанец, — напомнил я.

Громов наконец удостоил нас с Мухой своим вниманием.

— Нам нужно, чтобы он не помер. Разговорить его нужно. Срочно, — несмело пробурчал Муха.

— Знаете, что я скажу? — сердито уставился на Муху Громов. — Изымать пулю из грудной полости — это вам не колики лечить.

Муха снова покраснел. Отвел глаза.

— Пакистанец умрет, если ничего не предпринять, — сказал я, кивнув на палатку.

Громов поджал губы.

— Верно. Если не провести операцию в ближайшие пару суток, пленный обязательно погибнет. Более того, по-хорошему, его нельзя перемещать. Потому будем рисковать. Я прослежу за его состоянием во время перевозки.

Мы с Мухой переглянулись.

— Не делайте вид, товарищ майор, что не помните о том, что я вам говорил, — сказал я.

— Я не привык запоминать глупостей, — поморщился Громов. — Знаете, что вы требуете, товарищ Селихов? Вы требуете, чтобы я спас жизнь этому человеку. Чтобы провел операцию в полевых условиях без наркоза, без должного оборудования. Это само по себе нонсенс, не говоря уже о том, что ваш пленный может, извините, отбросить коньки прямо на «операционном столе». На грязной тряпке, то есть. Вас это не смущает, Селихов? Нет?

— Я не считаю глупостью информацию, которая может спасти моим товарищам жизнь, — сказал я сурово.

— Не стоит ссылаться на эмоции, Селихов, — покачал Громов головой. — Со мной такая штука не пройдет.

— Это не эмоции, товарищ майор. Вы не привыкли запоминать глупостей, не привыкли читать нотаций. Наверняка, есть еще множество вещей, к которым вы «не привыкли».

Громов молчал. Хмурился.

— А я привык, — продолжил я, — я привык хвататься за любую возможность, если считаю ее полезной. Потому схвачусь и тут. Скажите, товарищ майор, вы слышали об оружии, что душманы, возможно, прячут в этих горах?

— Да, — кисловато буркнул врач. — А причем тут это?

— У вас есть выбор, товарищ майор. Вы можете пойти нам навстречу. И тогда, очень может быть, что больше никто из нашего взвода завтра не попадет вам на операционный стол. А можете забрать пакистанца с собой. Тогда, будем честны, он умрет по дороге. Тем самым вы усложните нам жизнь. И не только нам. Усложните ее всем, кто работает по линии местных схронов с оружием. Решать вам.

Громов снова не ответил. Он просто молчал, оценивая меня вкрадчивым взглядом.

После моих слов лицо Мухи сделалось решительнее. Он нашел в себе силы посмотреть прямо на военврача. И не прятать глаз.

— И что же… — начал Муха немного несмело, но потом изгнал эту робость из своего голоса: — И что же вы решите, товарищ майор?

Глава 5

Громов молчал. Смотрел на нас с Мухой очень уставшими, холодными глазами. Правда, молчал он недолго. — Нет, Селихов, — ответил он твердо. — То, что вы предлагаете, — глупость. Шанс успеха проведения такой операции в полях близок к нулю. Это еще не говоря о том, что у меня нет некоторых соответствующих инструментов и медикаментов. Муха опустил взгляд. Поджал губы. Лицо его казалось обиженным. Моё же ничего не выражало. — Кроме того, оставаться тут надолго — большая опасность, — продолжил врач, — вас взвод, нас — меньше отделения. Рисковать я не стану. Потому — уезжаем немедленно.

БТР медленно подчалил поближе к палатке. Его задние десантные люки распахнулись. Стрелки группы Громова совместно с нашими парнями переносили раненых на носилках. Молчаливый прапорщик следил, чтобы раненых правильно разместили внутри. Иногда покрикивал на неосторожных бойцов. Мы с Мухой наблюдали, как последним под броню бронемашины загрузили мешок с телом несчастного Смыкалы. Громов же не терял времени даром. Он приказал всем раненым пограничникам показаться ему на глаза. Осматривал их раны. Строго, не выбирая выражений, ругал тех бойцов, чьи раны были обработаны скверно. Давал указания переделать. — Кажется мне, — сказал Муха, щурясь от солнца, — ты ожидал другого исхода. — Я не привык что-либо ожидать. Исхожу лишь из того, что имею, — ответил я, немного помолчав. — Но попробовать было нужно. — Ты должен понимать, Саша, — продолжил Муха, — как только машина Громова скроется за скалой, я отдам приказ выдвигаться. Сегодня к вечеру мы должны добраться до пещер Хазар-Мерд. Я молчал. Муха нахмурился. — Ты ведь не сделаешь глупость, да? — спросил он настороженно. — Я видел, как ты забрал карту из вещей этого Аль-Асиха. Я молчал. — Если ты дезертируешь, отправишься один за своим товарищем, это будет трибунал. В БТР закончили загружать раненых бойцов. Пограничники прощались с ранеными. Закончив прощаться, они выскакивали из десантного отсека бронемашины. Уступали место экипажу. Я молчал. — Один ты погибнешь тут, в горах, — не оставлял своих попыток Муха. — Тебя схватят духи. Или убьют люди Асиха. Это неразумно. Муха засопел, не дождавшись моего ответа. Я молчал. — Я не дам тебе сбежать, — наконец сказал он решительно. — Надо будет — арестую, чтобы ты не наделал… Он не закончил. Мы заметили, как к нам приближается майор Громов. Военврач шел энергично. Сунул руки в карманы своего бушлата и опустил задумчивые глаза. — Я смотрю, у тебя во взводе настоящая беда, — совершенно не стесняясь меня, обратился Громов к Мухе. — Не понял, товарищ майор, — нахмурился занервничавший Муха. Его взгляд снова наполнился странным, необъяснимым ужасом. Вообще, я давно заметил, как сильно Муха нервничает перед Громовым. Видимо, в прошлом случилось между ними что-то такое, какая-то неприятная ситуация, после которой майор стал недолюбливать Муху и постоянно над ним подтрунивать. А старлей, в свою очередь, принялся нещадно бояться майора. Хотя и пытался всеми силами скрыть свои чувства. И, кстати, весьма успешно пытался. Большинство солдат-срочников никогда не заметили бы на каменном лице старлея легкого, едва различимого румянца, появлявшегося при приближении Громова. Не заметили бы нервно сжимаемых и разжимаемых пальцев. И уж тем более не смогли бы прочитать в холодных, на первый взгляд, глазах командира тот тихий ужас, который он испытывал к Громову. — Не понял он, — засопел Громов. — С навыками оказания первой помощи беда. Я посмотрел всех твоих раненых, Борис. Никто толком и повязку не может наложить. Я даже удивился, как вы тяжелых не поубивали с такими навыками. — Я видел, что вы отругали одного или двух солдат, — заметил я Громову. — И то тех, кому больше других пришлось этой ночью на часах стоять. То есть — самых уставших. — Вот заработает кто-нибудь из них гангрену или сепсис. Уж тогда им точно будет не до усталости. — Разрешите вопрос, товарищ майор, — сузил я глаза. Равнодушный взгляд Громова блеснул любопытством. — Разрешаю, Селихов. Чего такое? — Почему вы цепляетесь к старшему лейтенанту Мухе? — Селихов… — удивился и сразу же обиделся Муха. — Отставить! Громов хрипловато рассмеялся. Муха покраснел. — Ну что, старший лейтенант Муха, — отсмеявшись, спросил Громов, — рассказать? Муха потупил глаза. — Не надо, товарищ майор. — А чего не надо? История презабавная! Мы бы с Селиховым дружно над ней посмеялись! Так что давай-ка расскажу… — Товарищ майор, — перебил я открывшего было рот Громова, — я понимаю, служба у вас тяжелая. Начальник медслужбы, а на месте не сидите. Насаетесь по всему Афгану. Громов недовольно нахмурился. — Нервов набираетесь выше крыши, — продолжил я. — Но это не значит, что нужно пар спускать на товарище лейтенанте. Да еще при солдатах. Муха принялся поочередно бледнеть и краснеть. Уставился на меня изумленным взглядом. А вот взгляд Громова сделался злым. — Правильно ли я понимаю, старший сержант, — начал он вкрадчивым, язвительным тоном, — что вы делаете мне замечание? — А вы находите его неуместным? — Как минимум по форме и в рамках субординации — абсолютно. — А по сути? — спросил я ледяным тоном. Я заглянул в глаза Громову. Сначала взгляд его был холодным и колким. Но в следующее мгновение он удивленно моргнул. Приподнял бровь. Потом прочистил горло. — Может, ты и прав, Селихов, — пробурчал Громов. Потом майор украдкой осмотрелся, не слушает ли нас кто-нибудь из бойцов. Нехотя протянул: — Примите мои извинения, товарищ старший лейтенант. Возможно, не стоило вспоминать былое при рядовых солдатах. — Не стоит, — Муха потер шею. — Что было, то прошло, товарищ майор. А вообще… вообще я на вас и не обижался никогда. — Вот и славно, — ворчаливо ответил Громов и вдруг повеселел. — Отчаливаю. Бывайте, товарищи солдаты и офицеры. А ты, Борис, смотри мне, животом больше не болей. Подковырнув Муху, Громов направился к уже давно прогретой машине. Мы с Мухой проводили его взглядом. — Стервец, — сказал я украдкой, — извинился, а все равно съязвил напоследок. — Это ж Громов, — с облегчением вздохнул Муха. — Ему палец в рот не клади. А чтоб он извинялся перед кем-то… Такого я никогда в жизни не видал. Кому расскажешь — не поверят. Муха бросил мне несколько смущенный взгляд. — Спасибо, Саша, что заступился. — Да не за что. Муха поджал губы. — Стыдно… Стыдно мне… после того раза, так у меня от Громова поджилки трясутся. Стыдно признаться — духу не хватает ему что-то наперекор сказать… Я б… Я б, честное слово, лучше бы с целой ротой духов за раз воевал, чем с этим вредным дедом виделся. — А что ж тогда произошло? Я оторвал взгляд от удаляющегося БТРа и бросил его на Муху. Вопросительно приподнял бровь. — Та… — Муха отмахнулся. — То дело былое. — Ну… Если не хочешь, можешь не рассказывать, командир. Муха поджал губы. Засопел. — Да пожалуй… Он недоговорил. Внезапно хлопнуло. Грохот взрыва и лязг разнеслись по округе. Отразились от гор гулким эхом. Это рвануло под громовским БТРом. А точнее — под передними колесами машины. БТР немедленно окутало сизым дымом, валящим из-под колесного ската и днища. Муха аж присел. Почти сразу заработали пулеметы. Трассирующие пули ярко-зеленым пунктиром прочертили пространство между душманским стрелком и машиной. С яркими вспышками принялись рикошетить от брони и земли, рисуя в воздухе цветастые зигзаги. Мы с Мухой немедленно, почти инстинктивно залегли. Залегли, считай, там, где стояли. Пограничники в лагере принялись что-то кричать. Засуетились, забегали. Стали залегать за укрытиями. — А! Сука! Откуда?! — не поднимая головы, заозирался Муха, пытаясь понять, откуда стреляют. А потом заработал ДШК. Невозможно было не узнать этот пулемет по характерному гавкающему звуку. Я заметил, как откуда-то с гребня дали короткую очередь из крупнокалиберного пулемета. Потом еще одну. Сначала два ярких, словно огненные шары, снаряда один за другим ударили по броне громовской машины. Высекли из нее искры. Между колес что-то полыхнуло. Затем новая очередь из трех-четырех пуль отразилась на шкуре БТРа яркими всполохами огней. БТР задымил. По всей видимости, это было станковое орудие, спрятанное где-то в горах. Тем временем трассирующий огонь более легкого пулемета переместился. Его пули перестали безвредно рикошетить от машины. Стрелок взял на прицел холм — позиции пограничников. Спустя мгновение застрекотали автоматы. С одной стороны наши, с другой — душманские. — Падла! — заорал Муха, приподнимаясь на локтях и рассматривая, как тяжелый пулемет кормит БТР Громова одиночными, — жмут их! Я оглянулся. Пограничники, залегшие кто где, пытались отстреливаться куда-то наугад. Я заметил, что Геворкадзе уже организовал свое отделение в относительном порядке. Занял позиции за камнями, откуда пограничники отвечали невидимому противнику. — Прижимают экипаж! — закричал Муха. — Не дают им показать головы! Значит, будут подходить, гранатами попытаются закидать! Пусть Муха и был обескуражен, но недолго. Он быстро взял себя в руки и приняся во всю глотку выкрикивать приказы, стараясь организовать пограничников и уплотнить стрелковый огонь хотя бы по направлению предполагаемого расположения противника. Тем временем я заметил, что башенка бронемашины Громова робко зашевелилась. Повернулась. Ее КПВТ приподнялся. Потом открыл огонь. Огонь этот оказался неуверенным, не прицельным. Яркие, как капельки пламени, пули устремлялись куда-то в горы. Они рикошетили от камней, а потом исчезали, словно отскочившие от костра искры. Наводчик явно был дезориентирован, а может быть, даже ранен. Не мог понять, куда вести огонь. — Накрыть их с наших машин не получится, — заметил я, внимательно наблюдая, откуда стреляют. — Слишком опасно! — крикнул в ответ Муха, — можем без колес остаться! — Значит, надо их жать! — решил я. А потом встал и побежал. — Куда?! Куда ты, Сашка! — закричал за моей спиной удивленный Муха. Не успел я пройти и пяти метров, как меня заметили. Спрятанный в горах пулемет, скорее всего ПК, не упустил возможности дать по мне очередью. Пули захлопали по земле, выбивая из сухой почвы фонтанчики пыли. Я рухнул. Прижал голову. Не прошло и нескольких мгновений, как пулемет заработал по другой цели. Тогда я снова начал двигаться: несколько метров пролез на животе, потом встал и побежал. Пригнувшись, в конце концов, между двумя большими камнями у края вершины холма. Отсюда открывался хороший обзор. К тому же метрах в десяти-двенадцати от меня вели бой пограничники сержанта Геворкадзе. — Андро! — крикнул я. Сержант поднял голову. Несколько мгновений искал меня взглядом. — Я! — Надо прижать их огнем! Где твой пулеметчик?! Пускай даст вон туда, под камень, похожий на зуб! Геворкадзе прижался к камню, за которым прятался. Внимательно посмотрел в бинокль. Принялся командовать. Его пулеметчик немедленно заработал по скрытым в камнях позициям духов. Заставил их ПК чувствовать себя не так уверенно. Я обернулся. Рулить войсками было почти невозможно. Рации у нас с Мухой не было. Станции были раскиданы по взводу, чтобы обеспечить связь между постами и головной машиной. — Придется ручками… — стискивая зубы, проговорил я. А потом увидел Муху. Командир взвода уже не лежал там, где упал. Он организовывал отделение сержанта Самсонова — новенького, взявшего под командование третье отделение, которым когда-то управлял я. Я заметил, как бойцы, засевшие на противоположной стороне склона, отрабатывали по горам. Бычка строчил из своего пулемета. Самсонов с Пчеловеевым готовили к стрельбе… РПГ-7. Один держал противотанковый гранатомет, а другой под огнем врага пытался загнать снаряд в ствол. Когда я принялся наблюдать за горами, позади раздался грохот гранатометного выстрела. Это Пчеловеев отправил гранату куда-то по правый борт БТР, противоположный обстреливаемому душманским ДШК. Где-то в горах вспыхнуло. Дым немедленно окутал зубастые скалы. Должно быть, Муха заметил там позиции врага. А может быть, даже группу, пытавшуюся спуститься к БТР. А что душманы предпримут такую попытку, у меня не было сомнений. Тем не менее ДШК продолжал работать. Кучный огонь вражеских пулеметов полегче был неприцельным. Его целью оставалось одно — прикрыть крупнокалиберный пулемет. Не дать нам поднять головы, чтобы определить точную позицию станкового пулемета. Вот только душманы допустили одну ошибку. К их чести, допустить ее было легко. Духи били по отделениям, по скоплениям нашей пехоты, которые можно было рассмотреть с гор. Одного-единственного бойца они не заметят. Просто не обратят на него внимания. И конечно, они не обратили на меня внимания. А я к этому моменту уже сделал все, что хотел. Тогда я обернулся, чтобы посмотреть, где Муха. Командир прятался вместе с отделением Самсонова. Залег рядом с Мухой, постоянно выкрикивал приказы, корректируя огонь бойцов. Докричаться до него в чудовищном шуме боя было просто невозможно. Тогда я побежал снова. Короткими, быстрыми перебежками на полусогнутых я от укрытия к укрытию добрался до отделения Самсонова. Буквально рухнул рядом с Мухой, когда по нам стали активно крыть из пулеметов. — Сашка! — тут же заметил меня Муха, — ты куда девался? Связи между отделениями нету! Командовать тяжко, да еще и ты куда-то исчез! — Нужен выстрел, — я указал наверх, к скалам, — вон туда! Каменная гряда, похожая на расческу! Муха не задавал лишних вопросов. Он сурово кивнул. Обернулся. — Отделение! Гранатомет к бою! Цель — каменная гряда, похожая на расческу! — Слушаюсь! — заорал во все горло Самсонов. Вместе с Пчеловеевым они принялись снова заряжать РПГ. А потом Пчеловеев смело поднялся. Встал на колено, выпрямился, указав концом боеприпаса в скалы. Где-то вблизи застрекотали автоматы. Всюду захлопали пули, выбивая из камней крошку, рикошетя и завывая от этого. Почти все отделение, включая нас с Мухой, пригнули головы. Пчеловеев, не успев прицелиться, упал, потеряв гранатомет. Отполз к укрытию, стараясь беречься от вражеских пуль. Нас прижали огнем. — Вон там! — орал Бычка, вслепую разворачивая пулемет, — группа! Противник! Подходят слева. Я приподнял голову. Они шли низко. Под шум боя успели спуститься с гор, взобраться на холм и занять позиции в больших камнях, почти что на его вершине. Теперь нас разделяли каких-то пятьдесят, а может быть, семьдесят метров. Точно сосчитать количество врагов было сложно. Для этого пришлось бы слишком высоко поднять голову. Однако их точно было не меньше десяти-пятнадцати человек. Душманы разделились на небольшие группы, рассыпались по склону и сконцентрировали огонь на нашем отделении. Прижимая голову пониже, я бросил взгляд меж двух камней своего укрытия на БТР Громова. Бронемашина уже не сопротивлялась. Подавленная ДШК, она вяло дымилась, застыв на месте. Вражеский пулемет не прекращал огня. Он экономил патроны, отправляя по машине короткие очереди трассирующих пуль. Силился проковырять броню стального жука. Экипаж, осознавая смертельную опасность, не пытался покинуть машину. К тому же, немножко зная Громова, я мог предположить, что он не хотел оставлять раненых. Но вполне возможно, что дело было по большей части в том, что экипаж и сам несет потери. — Падлы! Прижали нас! — орал Муха, наблюдая за спустившейся группой духов в бинокль, — сейчас выпустят кого-нибудь закидать машину гранатами! Я быстро соображал, какой шаг мне предпринять. Ситуация серьезно изменилась, и первоначальный план отправился в утиль. Нужно было переменить все здесь и сейчас. И я переменил. — Отделение! — закричал я, — в атаку! Подавить группу противника всем, что есть! Не дать им приблизиться к БТР! — Слышали приказ?! — завопил Самсонов, очухавшийся от первоначального шока. — Отделение! Огонь на подавление! Автоматы пограничников почти синхронно застрекотали. Бычка ловко перекинул пулемет с камня на камень, нажал на спуск. Наши пули тут же принялись выбивать белые фонтанчики пыли из камней и земли вокруг позиции врага. Я даже заметил, как несколько духов, пораженные свинцом, вываливались из-за укрытий. Как их дружки втаскивали раненых и убитых обратно за свои каменные щиты. Плотность вражеского огня на несколько мгновений упала до минимума. Я понимал — пять человек личного состава отделения Самсонова не смогут долго поддерживать такую плотность огня. У меня было лишь несколько секунд. Я бросился к РПГ. Прямо под снова нарастающим огнем врага схватил неудобно лежащий гранатомет. Упал вместе с ним за укрытие. Поднялся на колено, одновременно водружая нагруженный тяжелым боеприпасом РПГ на плечо. Пчеловеев уже взвел УСМ. Не успел только снять предохранитель. Я прильнул глазом к окуляру массивного прицела ПГО-7В. Щелкнул предохранителем. Я не почувствовал, как в виски ударил адреналин. Не почувствовал того состояния, как под влиянием гормонов мозг воспринимает время будто бы в замедленной съемке. Мне было все равно, что пули ложились вокруг, что осколки камней и кусочки земли забрасывали меня, когда смертоносные кусочки свинца впивались в землю в опасной близости. Для меня существовала лишь каменная, похожая на ряд затупившихся зубов гряда, лишь сетка прицела гранатомета. И мое собственное биение сердца. Я нажал на спуск. Резкий, гулкий, уходящий в завывание хлопок выстрела заглушил собой весь окружающий автоматный стрекот. Сильно врезал по ушам. Гранатомет мощно дернулся в руках, обдавая меня отголосками ушедшей назад взрывной волны и реактивных газов. Сама земля задрожала под ногами. Реактивная граната лишь меньше мгновения оставалась видимой глазу. Меньше мига ее, прорезающую пространство, можно было наблюдать невооруженным человеческим зрением. А потом вдали, меж зубов-камней, раздался взрыв. Черно-сизый дым немедленно затянул позицию вражеского пулемета ДЩК, который замолчал навсегда. Я рухнул на землю, спасаясь от душманского огня. Отбросил пустой гранатомет. — Подавил?! — крикнул сквозь стрекот огневого боя Муха. — Подавил! Подавил пулемет! — Отходят! — заорал Бычка, когда иссяк его боезапас. — Отходят, сукины дети! Пересрались, что их пулемета больше нету! Самсонов радостно выругался смачным матом. Привстал, когда огонь со стороны отступающих духов поутих. Принялся прицельно стрелять одиночными по уходящим врагам. — Не преследовать! — скомандовал я, поднимаясь на колено, — не покидать позиций! Пусть уходят! — Не преследовать! — кричал Муха, — пускай убираются в свои горы! Муха обернулся. Лицо его было чумазым, напряженным. Губы плотно сомкнуты. Но в глазах стояла торжественная радость. Он подлез ко мне, схватил за плечо. — Отбились. Отбились от этих сук. Боком им вышла их внезапная атака! Благодаря тебе отбились! Я больше не смотрел ему в лицо. Все потому, что мое внимание было направлено на БТР Громова. Безжизненный, будто бы мертвый, он стоял на склоне, окруженный клубами темного дыма. Бой кончился так же быстро, как и начался. Потеряв основное оружие, духи отошли. Оттянули оставшиеся пулеметы, не желая потерять и их в бою. Мы шли к БТР. Шли чутко, аккуратно, прикрываемые отделениями пограничников с двух сторон. — Мать моя… — выдал Бычка, осматривая почерневшую броню машины. Она вся была изъедена черными, словно бы выплавленными тугой газовой сваркой кавернами — следами попаданий тяжелых пуль ДШК. БТР кренился на левый бок. Если переднему колесу точно пришел конец, то еще одно-два наверняка спустила вражеская пуля. Но самое странное — после боя прошло уже несколько минут, но никто не спешил покидать раненую бронемашину. Муха приблизился. Похлопал по броне. — Эй! Есть кто живой?! — спросил он. Ответа не последовало. Мы переглянулись. — Всех осколками выкосило, — сглотнул Пчеловеев. Между нами воцарилась гнетущая, почти скорбная тишина. Первым ее нарушил я. Нарушил не словом, а делом. Пока все в нерешительности топтались у борта, пока боялись обнаружить внутри то… что могли обнаружить, я решительно прошел вперед. Запрыгнул на скобу подножки. Взялся за рукоять верхнего посадочного люка командира. Остальные ждали. Молчали и только смотрели. Я не смотрел на них. Вместо этого повернул ручку и открыл люк.

Глава 6

В лицо мне немедленно уставилось дуло пистолета.

Я замер, нахмурился.

Чумазый, грязный и потный прапорщик, дежуривший у люка, опустил свой Стечкин.

— Живые? — спросил я с ухмылкой.

— Живые, — не сразу ответил он, растирая предплечьем грязь по усам.

Тем не менее лицо его не изменило выражения. Взгляд оставался напряженным.

— По крайней мере пока, — мрачно добавил прапорщик, зыркнув куда-то вглубь десантного отсека.

— Живые? — удивился Муха.

— Живые, — обернулся я к остальным, ждавшим у машины пограничникам.

Муха радостно заулыбался. Остальные бойцы принялись облегченно роптать между собой.

— Зажим давай. — услышал я сосредоточенный голос Громова, доносившийся откуда-то из недр подбитой бронемашины. — Это что ли зажим? Нет, балбес. Вон тот давай. Да не лапай ты губки грязными руками… Дьявольщина… Давай другой…

— Что у вас там происходит? — спросил я.

— Мехвод контужен, — мрачно ответил прапорщик, сидя на дне железного брюха машины. — Наводчик осколок в шею получил. У меня вот…

Он похлопал себя по бедру.

— Нога.

— А Громов?

— Проводит операцию, — сказал прапорщик.

Лицо его оставалось безэмоциональным и угрюмым. Казалось, он совершенно не ощущал боли в сломанной ноге.

— Сшивает Удальцову, наводчику, нашему, яремную вену.

— Света. Больше света. — сухим, но властным голосом, не терпящим неповиновения, приказывал Громов из недр БТРа. — Сюда свети. Глубже, глубже в рану.

— Меня… Меня щас вырвет, товарищ майор, — простонал один из бойцов, видимо, как раз тот, что ассистировал Громову вместо молчаливого прапорщика.

— Держись, боец. Будет рвать — отвернись. «Операционную» мне не заговняй.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — в палатку заглянул чумазый, как черт, Махоркин.

В высокой, достаточно просторной палатке было относительно тепло. Тут надышали. Ее полог колебался от усилившегося к десяти часам дня ветра.

Сержанты отделений уставились на мехвода. Муха поерзал на пеньке, заменявшем ему табурет. Громов, сидевший на маленьком складном табурете, был мрачен. Он даже не посмотрел на механика.

Я, поудобнее устроившись на скате из двух или трех плащ-палаток, окинул усталое, равнодушное лицо Махоркина взглядом.

— Заходи, Махоркин, — позвал его Муха, — докладывай. Какие новости?

— Три колеса в труху, — пожал плечами мехвод, наклонившись, чтобы не цеплять полог макушкой шлемофона, — но это так. Пустяки. Переднему торсиону хана. Амортизатор потек. Именно по нему главный удар душманской самодельной мины пришелся. Следующий торсион, тот что за ним, — погнуло. Ну, естественно, рычаги тут и там повырывало — какой взрывной волной, какой пулеметной пулей. Короче…

Махоркин вздохнул и махнул рукой.

В палатке воцарилась напряженная, немая тишина.

— Но… Силовой агрегат на ходу, — поторопился добавить мехвод, видимо, не в силах выдержать эту тишину.

— А что толку? — насупился Муха. — Что теперь, круги на нем, на этом БТРе наворачивать? По малому радиусу…

Мехвод пожал плечами.

— Ну, товарищ старший лейтенант, — сказал Махоркин, — вы уж извините, мы не волшебники. Были б запчасти, можно хоть рычаги поменять. Глядишь, на семи колесах-то и выехали. И то это время и силы. Опять же — опасно под душманским огнем такое проворачивать. А так… Так уже все. Не поедет он никуда.

— М-да… Понятно… — протянул Муха.

— Разрешите идти? — после недолгого молчания спросил Махоркин.

— Свободен, — выдохнул Муха, покосившись на молчавшего майора.

Громов, кажется, не собирался задерживать мехвода.

Махоркин отдал честь и удалился.

— Итак? Что мы имеем в конечном счете? — начал Муха, когда после ухода Махоркина полог палатки наконец успокоился. — Одна боевая машина у нас отбавилась, а количество раненых, напротив, прибыло.

Муха замолчал, прочистил горло, снова покосившись на Громова.

Майор, казалось, пребывает в тяжелой задумчивости.

— Ровно на три человека прибыло, — продолжил Муха. — Да только выходит, что мы тут теперь все в одной лодке застряли.

Громов молчал.

— И что же нам делать, товарищ командир? — подал голос Геворкадзе. — Ситуация, извините меня, не сахар. Надо как-то из нее выходить.

— Я связался со Стакановым, — вздохнул Муха, уставившись на землю у себя под сапогами. — Еще одной машины он дать не может. Машина с мангруппы будет идти к нам не меньше четырех дней, если все будет нормально. А про вертолет… Про вертолет в здешних местах и говорить не приходится.

— Вот уж бл… Вот уж блин… — осекся Самсонов — высокий, но худой как палка сержант с прямо-таки аристократическим, правильных черт лицом и короткими темными волосами, спадающими на лоб маленькой челкой. — Не понимают, что ли там, на заставе, в какой мы ситуевине оказались? Что у нас тут… Нет-нет, да кто-нибудь из раненых помрет?!

— Стаканова понять можно, — хрипло проговорил Муха, пропустив мимо ушей попытку Самсонова выматериться при офицерах, — у них там у самих дело не сахар. Духи жмут. Оголять фланг он не хочет.

Самсонов устало и раздраженно засопел.

Муха молчал. Некоторое время собирался с силами, чтобы что-то сказать.

— Товарищ майор, — сглотнул Муха, обращаясь к Громову, — нам… Нам уходить нужно дальше, в Темняк. Мы и так тут лишние сутки потеряли. И видите, что творится? Пока есть силы, мы должны продвигаться.

— Ты намекаешь на то, чтобы бросить нас здесь, Борис? — мрачно посмотрел на Муху майор.

Муха побледнел.

— Никто не будет вас бросать, товарищ майор, — вклинился я. — Мы своих не бросаем.

Муха удивленно зыркнул на меня. Быстро-быстро заморгал.

— Мы своих не бросаем, — повторил я ему с нажимом.

Теперь старлей насупился. Отвернулся так, будто бы ему стало стыдно за его краткий эмоциональный порыв.

— Я видел, что не бросаете, — сказал вдруг Громов устало.

Сержанты даже удивились его тону. Тону не стойкого, несгибаемого офицера, как прежде, но тону человека, пережившего на своем веку слишком многое…

Удивился этому и Муха. Я только глянул на военврача.

— Пусть вы еще зеленые остолопы, — снова начал Громов с кривоватой ухмылкой, но почти сразу посерьезнел, — но бойцы, что надо. Если б не вы, не ваши парни, растерзали бы нас духи, ну точно как волки овцу.

Он наконец поднял глаза.

— Вы отлично организовали оборону. Боря, ты показал себя как стойкий командир.

Муха ничего не ответил. Лишь поджал губы.

— А ты, Саша, — вдруг глянул на меня Громов. — А если б не ты… Не твой отчаянный поступок, тот душманский пулемет проколупал бы в нашей броне дыру. Спасибо, что отогнал его гранатой.

Я только молча кивнул.

— Я благодарен вам, парни, — продолжил майор. — Благодарен за отвагу и самоотверженность. Сегодня вы спасли много жизней.

Он замолчал. Но глаз не опустил. Смотрел ровно и прямо по-боевому.

— Но главное для меня сейчас, — снова заговорил майор, — спасти раненых. Им нужен покой, нужна крыша над головой, медицинская помощь, хорошие санусловия и теплая пища. Без этого они долго тут, в горах, не протянут.

Все в палатке молчали. Слушали майора. И я понимал, к чему он клонит.

— Ты должен, Боря, — майор уставился на Муху, — отдать мне одну из своих бронемашин. Я не могу приказывать в этом решении, но напоминаю тебе о твоем долге. О твоей обязанности содействовать в спасении раненых.

Муху будто бы ледяной водой облили.

— Бойцов можешь оставить, — невозмутимо продолжал Громов. — Мне нужен только экипаж. Дальше справимся своими силами.

— Товарищ майор… — Старлей потемнел лицом. — Отдать вам бронемашину означает провал выполнения боевой задачи. Где мне разместить личный состав? Как пробираться по здешним местам в таком ослабленном составе? Это невозможно. Придется повернуть назад.

Требование Громова прямым образом угрожало нашей миссии. И, казалось бы, осознание этого придало Мухе сил. Голос его не дрожал. В глазах больше не было смущения и страха. Страха, что испытывал он перед майором в обычное время.

— Тогда поверни, — серьезно сказал Громов. — Это Темняк. Ты уже и сам понял, что здесь творится. Чем глубже ты будешь идти, тем больше людей потеряешь. Поход к этим пещерам, да еще вслепую — самоубийство. Ты будешь блуждать от пещеры к пещере, пока твой взвод окончательно не растеряет боеспособность. А потом, не в силах сопротивляться, вы просто начнете умирать.

— Вы хотите сказать, — Муха нахмурился, — все что мы перенесли, все это было зря? Мой человек погиб зря? Парни получили свои осколки и пули зря?

— Я не привык говорить об эмоциях, — сказал Громов. — Но сейчас, кажется, придется. Ты можешь их спасти, Боря. Спасти жизнь своим людям. И тогда жертва погибших и раненых не будет напрасной.

Муха уставился на Громова ошарашенным взглядом. Медленно покачал головой.

— Всего, о чем вы говорите, может и не быть, — сказал я.

Внимание всех, кто был в палатке, немедленно обратилось на меня.

— Если у нас будет конкретная цель, конкретный маршрут — мы не станем блуждать в скалах, товарищ майор. Мы пойдем, сделаем, что должно, и вернемся.

— У вас нет конкретной цели, — майор покачал головой. — Лишь туманные представления о каких-то пещерах.

— Раненый пакистанец, — напомнил я, — он что-то знает об оружии. О пещере, где оно лежит. Приведите его в чувство, майор. Сделайте так, чтобы к утру он не умер от ран.

Громов молчал. Не отрываясь смотрел на меня.

— Я уже говорил, Саша, с какими сложностями это связано. Что такой операции не провести в полевых условиях.

— Час назад, — начал я, — вы сшили бойцу яремную вену, сидя при этом в расстрелянном БТР.

Громов помрачнел еще сильнее.

— Это другое дело… — Покачал он головой.

— А по-моему, товарищ майор, — это одно и то же, — убежденно сказал я.

— Операция ничего не гарантирует, — снова возразил майор. — Ваш пленный может умереть во время процедуры. Может не прийти в себя. Я могу банально ошибиться от усталости. Слишком много «но», Селихов.

— Но шанс есть, — я кивнул.

— Небольшой, — не задумываясь отрезал майор.

— Значит, нужно попробовать, — сказал я. — Если выйдет, вы тоже спасете сегодня много людей, товарищ майор.

«Даже больше, чем вы можете представить, — подумалось мне, — больше, на целого одного человека. Вы поможете спасти Алима».

— Мой приоритет — раненые, — подумав немного, отрицательно покачал головой Громов. — Я не могу терять время на…

— Предлагаю договор, — перебил я Громова.

Майор, казалось, удивился от такой моей наглости. Его маленькие глаза даже округлились на мгновение.

— Вы оперируете пакистанца, — сказал я, — взамен мы отдадим вам запчасти от наших машин.

— Что? — удивился Муха. — Саша, ты чего несешь? Какие запчасти?

— Рычаги, — глянул я на него, — пусть переднее правое на машине майора умерло, но остальные еще можно отремонтировать. Отдадим рычаги, запаски. На семи колесах доедет.

— А мы? А как мы? — возмущенно поднял брови Муха.

— И мы доедем, — сказал ему я.

— Я не согласен, — отрезал старлей.

— На ремонт нужно время, — задумался Громов.

— На операцию — тоже, — кивнул я.

Громов снова задумался. Но теперь прямо в серьез.

— Этого не будет, — возразил Муха, — ты понимаешь, что ты предлагаешь, Саша? Предлагаешь ослабить взвод! У машин упадет скорость, проходимость, они будут более уязвимы и…

— У тебя есть другая идея, командир? — нахмурился я.

— Я…

— В общем и целом, — вклинился Громов, — я думаю… Думаю, это выход. Можно попробовать. Потому что…

— Я не даю разрешение, — уперся Муха. — Извините, но нет. Слишком рискованно, слишком опасно.

Муха даже привстал. Сержанты уставились на него напуганными, полными замешательства глазами.

— Я не разрешаю… — повторил Муха. — Я…

— Боря, — я встал, тронул Муху за плечо.

Старлей резко обернулся. Глаза у него были дурные. Дышал он отрывисто и нервно. Почти как в тот раз. В той чайхане…

— Нужно поговорить, — сказал я ему, — отойдем?

Глава 7

Из палатки Муха вышел злым и раздраженным. Не успел я закрыть за собой полог, как он резко обернулся и зло прошипел:

— Ты что себе позволяешь?! А, Селихов?!

Я молчал. Спокойно смотрел на Муху.

— Совсем распоясался! Совсем страх потерял! Думаешь, раз поставил тебе замом, так все можно?!

Прошипев это, Муха замолчал. Он дышал глубоко, глаза его застелила злость.

— Боря…

— Товарищ старший лейтенант! — перебил он меня. — Заканчивай с этим своим панибратством! Для тебя я командир! Командир, а не дружок из курилки! Понял меня?!

Муха раздул ноздри от ярости. Покраснел, как школьник перед дракой.

— Понял, я спрашиваю?

— Ты закончил? — спросил я совершенно спокойно. — Душу отвел?

— Чего? — недоуменно нахмурил брови старлей.

— Вокруг посмотри.

Муха сначала видимо не совсем понял, что я имею в виду. Потом все же оглянулся. Оглянулся резко, быстро, словно бы ожидал удара в спину. И замер.

Бойцы, кто были вокруг, все как один уставились на него. Замерли заготавливавшие дрова для костра Бычка с Пчеловеевым. Замерли Геворкадзе и его люди, курившие под колесами одного из БТРов, пока сержант читал им какой-то инструктаж. Даже мехводы, суетившиеся вокруг подбитого громовского БТРа, подняли головы, услышав Мухин крик.

Впрочем, погранцы очень быстро опустили взгляды, когда поняли, что командир обратил на них внимание. Принялись заниматься своими делами так, будто бы ничего и не произошло.

Муха устыдился. Он немедленно выпрямился, прочистил горло. Торопливо надел панаму, словно желая спрятаться за ней от чужих глаз. Поправил бушлат.

— Давай сделаем, как я хотел, — спокойно сказал я. — Отойдем за вон тот БТР и там все обсудим.

Муха поджал губы. Опустил глаза. Потом зыркнул на Бычку с Пчеловеевым, ставивших прямо в огонь закопченный чайник. Те сделали вид, что не чувствуют взгляда старлея.

— Ну… Ну пойдем, — очень смущенно, а от того хрипловато, согласился Муха.

Пока мы шли к бронемашине, Муха умудрился вышмалить целую сигарету. Зайдя за корму БТР, немедленно достал следующую. Закурил.

— Успокоился? — спросил я без всякого укора в голосе.

Муха не ответил. Лишь затянулся. Выдохнув вонючий табачный дым, сплюнул.

— Тогда начинай, — продолжил я, — что тебе не так в нашем с Громовым договоре?

— Ты будто бы и сам не понимаешь, — пробурчал Муха.

— Понимаю. Но хочу, чтобы ты сказал.

Муха сунул сигарету в губы. Нервно поправил панаму.

— Я уже все сказал в палатке, Селихов. То, что ты предлагаешь — риск. Большой риск. Сейчас у нас один неисправный БТР, а ты хочешь превратить их в четыре!

— Я хочу превратить их в четыре БТР на ходу, Боря.

— Ты друга своего хочешь спасти! Вот что! — снова вспыхнул Муха, но почти сразу успокоился. Заозирался по сторонам, снова боясь попасть в дурацкое положение. — А на нас… На нас тебе плевать… На парней плевать!

Муха злобно уставился на меня. Выпучил глаза.

— Конечно… Ведь с нами ты на заставе не воевал! Два пуда соли с нами не сожрал! Свой Шамабад не отстаивал! Не то, что с этим Канджиевым, черт бы его побрал.

— Ты прав, — невозмутимо сказал я. — Я хочу спасти своего товарища. И да, с вами я на Шамабаде не стоял. А с ним — да.

Муха, услышав эти мои откровения, будто бы обиделся. Словно школьник, которого дворовые ребята не взяли играть в футбол, молодой старлей опустил голову. Сунул руки в карманы бушлата.

— Вот, а я о чем. Ты…

— Зато с вами я был под Айваджем, — перебил я Муху. — С вами был на хребте, где погиб Волков.

Муха нахмурился, будто бы опасаясь смотреть мне в глаза.

— С вами я был в пещерах, Боря. С вами я бежал из душманского плена и держал оборону на выходе из пещер. Вот где я был с вами.

Муха медленно, опасливо поднял взгляд. Лишь на миг, на один-единственный миг, старлей осмелился взглянуть мне в лицо. Потом тут же отвел глаза.

— И ты действительно думаешь, что я предпочту вам старого товарища? — продолжил я. — Ты прекрасно знаешь — это не так.

— Тогда почему ты…

— Почему я предлагаю такой рискованный выход из ситуации? Да потому что Громов прав, Боря.

Муха непонимающе уставился на меня.

— Громов прав, — повторил я. — Это Темняк. Тут повсюду прячутся духи. И они будут отщипывать от нас по кусочку, пока мы продвигаемся от пещеры к пещере. Это уже не говоря о том, что мы можем найти в самих этих пещерах.

Муха молчал.

— И так будет продолжаться, — снова заговорил я после недолгой паузы, — пока мы не растеряем слишком много сил и ты не решишь отступать. И кто знает, сможем ли мы в таком случае покинуть ущелье.

— Да откуда ты знаешь, что все будет именно так? — покачал Муха головой.

— Потому что это уже происходит. Мы уже потеряли одного мертвым и нескольких тяжело ранеными. В дозорах стоят парни с шрапнелью в руках и ногах. И дальше будет только хуже.

Муха мрачно задумался.

— Твой Громов… Далеко не факт, что он нам поможет. А что если пакистанец умрет? Что тогда? А что, если он ни черта не знает? Что если информация, которую ты так надеешься получить, окажется пустышкой? Просто бредом раненого человека?

— Может, все так и будет, — я кивнул. — Тогда ты смело можешь упрекнуть меня в том, что я ошибся. И делать, что хочешь.

— Но ты все равно получишь живого Аль-Асиха, — нащупал аргумент Муха, — которого захочешь обменять на своего товарища. Так? Ты все равно окажешься в выигрыше, Саша. А все остальные — проиграют.

Лицо Мухи ожесточилось. Он продолжил:

— Знай… Знай, Саша, что я не позволю тебе забрать пакистанца. Взвод будет исполнять поставленную ему боевую задачу. И точка.

— Даю слово, Боря, — не повел я и бровью, — что если Асих окажется пуст, взвод будет исполнять поставленную ему боевую задачу.

«И я не стану этому препятствовать, — подумал я, — не стану заставлять парней помогать мне в моих личных делах. Я сделаю все сам».

Муха снова поджал губы. Раздул ноздри своего небольшого носа. Выдохнул. Потом мерзко выматерился. Добавил:

— Все идет не так, Саша, — сказал он обреченно. — С самого начала все идет не так.

— Ты о чем? — уловив странные нотки в голосе Мухи, спросил я.

— Нас не должно было тут быть, — покачал головой Боря, — тут, в Темняке.

— Почему?

— Я видел приказ, Саша, — Муха заглянул мне в глаза. — Приказ Начмана. Не подписанный. Он хотел отправить взвод в другое место. К какому-то занюханному кишлаку, чтобы проверить, проходит ли рядом караванная тропа душманов. Приказ был готов, напечатан, но не подписан.

Я молчал. Не перебивал Муху.

— А потом, — старлей уставился в землю. — Потом все будто бы в один миг переменилось. Бац! И нас направляют сюда. Ни с того ни с сего. Просто берут и отправляют.

Я ничего не сказал и в этот раз.

— Что-то тут не так, — Муха покачал головой. — Начман не привык так резко менять приказы. Если, конечно… Если, конечно, на то нет серьезных причин.

«Серьезных причин», — подумал я.

Неужели серьезная причина — это я? Неужели причина в странной игре, что затеяли вокруг меня КГБ и ГРУ? Нет. Я — слишком незначительная причина, чтобы рисковать столькими людьми. Чтобы отправить целый взвод в такое опасное место. Во всяком случае, мне хочется так думать. Хочется думать, что все это не из-за меня одного. Ведь вполне возможно и гораздо более реалистично, что дело в «Пересмешнике». В том, что спецслужбы знают о нем несколько больше, чем я.

Хотя… Вполне возможно, что справедливы оба утверждения…

— Ладно, — прервал я неприятную тишину, что принялась загустевать между нами. — Идем. Громову и механикам нужно время, чтобы сделать свои дела. А времени у нас и так немного.

Я переступил через уложенное сухое и лишенное коры бревно. Уселся на него.

— Будете? — предложил я чай молчаливому прапорщику, сидевшему тут же.

Прапорщик хмуро глянул на меня.

— Ну давай, — бросил он, принимая от меня дымящуюся кружку, — погреться не мешало бы.

Я отпил горячий, очень сладкий чай из своей. Глянул на затянутую в шину ногу прапорщика, которую тот, оберегая от боли, вытянул ровно.

— Как нога, товарищ прапорщик?

— Болит, — закряхтел он, утирая мокрые от чая усы. — Болит, как черт.

— Перелом закрытый. Смещения вроде нет. Хороший знак.

Прапорщик усмехнулся.

— А ты что, разбираешься?

— Мне приходилось видеть всякие переломы, товарищ прапорщик.

— М-да… Много ж ты повидал за свой год службы, а?

В словах молчаливого прапорщика не было ни издевки, ни упрека. Просто прямая констатация.

— За неполный год. Год будет в октябре.

Прапорщик снова усмехнулся. Отпил чаю.

— Как звать?

— Саша. Саша Селихов.

— А меня Ильей Сергеичем кличут.

— Будем знакомы, Илья Сергеич, — улыбнулся я.

— Будем, — он кивнул. В улыбке его усы весело затопорщились. — Слухай, а знакомая у тебя какая-то фамилия. Да и лицо знакомое. Ты ж с Шамабада, да?

— Служил там. Было дело.

— Я тоже там бывал, — посерьезнел прапорщик. — И часто. Каждый раз, когда товарищ майор туда по делу ездил.

— А я вас что-то не помню, — признался я.

Немного помолчали. Прапорщик задумался.

— Селихов… — снова произнес он. — А не ты ль тот боец, что в плен похватал сынков одного душманского главаря? Как его там… Уж и не помню.

— Про меня почему-то любят байки сочинять, — ответил я все с той же улыбкой.

— Байки, значит? — рассмеялся прапорщик, но почти сразу поморщился от боли. Поставил кружку на землю. Помассировал бедро, разгоняя кровь в сломанной ноге.

— Товарищ майор вас с собой не взял, — кивнул я назад, на палатку, в которой уже сорок минут проходила операция.

— Не взял, — вздохнул прапорщик. — Какой из меня сейчас помощник? Ты глянь на меня? От меня будет больше вреда, чем пользы. Товарищу майору сейчас наш снайпер, Димка Гаврилов, помогает. В медицине он ниче не смыслит, но зато исполнительный. Внимательный. И руки не дрожат.

— Будем надеяться, что сдюжат.

— Если уж товарищ майор за что берется, — убежденно сказал прапорщик, — так все усилия к этому прикладывает. Если уж твой пленник помрет, значит, ему на роду было написано помереть.

Позади раздался командный голос Мухи. Мы обернулись. Старлей покрикивал на бойцов, куривших у БТР. Отчитывал их за что-то.

— Боря нынче нервный, — заметил прапорщик.

— Знакомы с ним?

Прапорщик хмыкнул. Хитровато глянул на меня.

— Знакомый. Давно уже знакомый. Еще када Муха с училища зеленым лейтенантом пришел. Рассказать, как познакомились мы? История веселая, хоть стой, хоть падай.

— Я так понимаю, — я усмехнулся, — это после той истории он так Громова боится.

— Именно что после той!

— Ну тогда рассказывайте, — улыбнулся я.

Прапорщик повременил. Снова потер бедро. Поругался на собственную ногу. Потом засопел и начал:

— Муха тогда только в наш КСАПО назначение получил. Первые недели у лейтенантов тяжелые. Нервные. Ну… Ну однажды ночью, значит, Муха в санчасть заявился с жалобами на острую боль в животе. Стал дежурного пытать, мол, нужен врач.

— Ну и что? — я улыбнулся на улыбку прапорщика.

— Да что-что? Товарища майора и подняли. Ну а он — меня тоже разбудил. Наказал с ним топать. Ну, в общем-то, явились мы в санчасть, — прапорщик хохотнул. — А у товарища майора тогда настроение было препаршивое. Ну еще бы. Поднимают среди ночи, скорей, мол, скорей — у человека острый приступ аппендицита. Срочно требуется операция.

Прапорщик посмотрел на меня так, будто бы я хотел что-то вставить. Но я молчал, только слушал.

— И знаешь что? Муха у нас шибко умный оказался. Сам себя «продиагностировал». Ну и не успели мы войти в палату, как он нам заявляет — аппендицит у меня. Громов посмотрел-посмотрел. Пощупал товарищу Мухе живот. Сходу спросил: чем ужинал? Ну Муха ему и выложил, мол, чебуреки с дома приехали. Ими и ужинал.

— А Громов что? — прыснул я.

— А Громов, мол — никакой не аппендицит. Метеоризмы простые. Ну и наложившийся на них стресс от тяжелой службы. Ниче больше. Так знаешь что Муха?

— Что?

— Сначала испугался, потом уперся. Мол, знает сам. Папа у него врач, и вообще — нету ниче проще, как понять, аппендицит у тебя или же нет.

— Не боялся, что спишут? — ухмыльнулся я.

— Очень боялся, — покивал прапорщик. — Но еще сильнее боялся, что этот «аппендицит» у него где нито в поле лопнет. Все приговаривал: «Я в детстве арбузы с косточками любил есть». Ну никак не успокаивался.

Прапорщик рассмеялся своим воспоминаниям. Но почти тут же хрипло и тихо заматерился от боли. В очередной раз потер бедро.

— Я так понимаю, аппендицита не было, — я усмехнулся.

— Не было, — пожал плечами прапор. — Да только знаешь, как это до самого Мухи дошло?

— Ну?

— Громов ему сказал, — прапорщик показал в улыбке грязноватые зубы, — что раз аппендицит, надо немедленно резать. Прям так. Без анализов. Ну и без наркоза, потому как с препаратами в отряде беда, а операция не терпит отлагательств. Ну, если по словам самого Мухи судить.

Прапорщик с трудом нагнулся, взял кружку и отпил чаю. Теперь поставил ее повыше — на бревно. Видимо, тяжело было нагибаться.

— Так знаешь что потом было? — Прапорщик удержался от того, чтобы расхохотаться в полный голос. Видимо, это тоже причиняло боль.

— Что?

— Муха, как увидел разложенные инструменты, зажимы, скальпели, так у него в брюхе что-то ка-а-а-а-к забурлит. К-а-а-а-а-к заурчит. Муха возьми, да и смойся прям с кушетки.

— Убежал? — удивился я с улыбкой.

— Убежал. И знаешь чего? Больше не вернулся! Дежурный потом рассказывал, что он в нужник убег. И там надолго-надолго засел! Вот что! А на следующий день все боялся Громову в глаза посмотреть. Все убегал, ежели майора где увидит. Но здоровым выглядел, как вол! А бегал еще быстрее, ежели товарищ майор где на горизонте оказывался!

Тут прапорщик рассмеялся так громко, что даже заохал от боли в ноге.

— Ну, сам понимаешь, история эта по отряду быстро разошлась. Муху тогда недели две остальные лейтенанты иначе как «летуном» не называли. Говорили, мол, Громов Мухе за одну ночь вылечил и живот и голову. Да так вылечил, что вся санчасть, а потом и казарма, слыхала, как он «на взлет» идет.

Я сдержанно рассмеялся прапорщику. Взял свою кружку, чтобы погреть о поостывший металл руки.

— Только Борю Муху так уже давно никто не называет, — посерьезнел прапорщик. Потом вздохнул. — Заматерел Муха. Много чего на его долю выпало за эти неполных полтора года службы.

Прапорщик посмотрел на старлея, ходившего где-то вдали, у машин, с уважением и какой-то грустью.

— Много выпало, — продолжил он, — много выпадает. И много еще выпадет. Но знаешь что, Саша? Муха… Муха — он кремень стал.

Потом прапорщик снова усмехнулся.

— И может быть, мы с товарищем майором маленькую свою лепту в его характер внесли. Потому как после того раза Муха научился за словом в карман не лезть. Обидчикам обиды не спускать. Вот теперь он и душманам ничего не спускает.

Еще некоторое время мы с прапорщиком посидели на бревне. Поговорили о том, о сем. Допили чай.

— А однажды… — продолжал прапорщик одну из своих баек, — однажды у нас…

Он осекся. Оба мы обернулись.

Это Громов выбрался из палатки, вытирая руки чистой материей. За ним появился белый как смерть снайпер Дима Гаврилов.

Я поднялся с бревнышка. Поспешил к Громову. Когда приблизился — застыл напротив него.

У майора было кислое, очень мрачное лицо. Он посмотрел на меня из-под тяжелых, усталых век.

Тут подоспел и Муха. Нервный, озадаченный и суетливый, он появился рядом, не зная, куда девать руки. Наконец, просто сунул их за спину.

Я молчал. Громов тоже. Военврач только угрюмо вздохнул. Передал кусок материи все еще бледному Гаврилову. У снайпера был такой вид, будто его сейчас вывернет наизнанку.

Наконец, Муха решился:

— Ну? Что там с ним? Как прошло, товарищ майор?

Глава 8

Громов не ответил Мухе. Вместо этого он пошарил в кармане своего кителя. Достал маленький, мятый кусочек свинца.

— Достал, — с облегчением констатировал Муха.

— Асих жив, — сказал Громов, и мне показалось, что при этом он едва заметно выдохнул. — Пуля вошла между шестым и седьмым ребром, раскрошила край седьмого, прошла в трех сантиметрах от нижней доли легкого и застряла в мышцах спины. Легкое не задело, но был риск тампонады сердца. Пришлось резецировать ребро, чтобы достать пулю. Кровопотеря серьезная, но не критическая. Теперь все зависит от него и от того, сможем ли мы избежать сепсиса в этих условиях.

— Как его состояние, товарищ майор? Стабильное? — спросил я серьезно.

Военврач перевел на меня свои усталые, маслянистые глаза. Снял кепи, пригладил взмокшие волосы.

— Если бы раненый находился в подобающих санитарных условиях, я бы сказал, что у него есть все шансы выжить. Но здесь сложнее. Нужно постоянно следить за дыханием и работой сердца. Кроме того, в любой момент может начаться инфекция. Тогда сепсис быстро прикончит вашего пленного.

Значит, времени мало. Хотя сам факт того, что пакистанец выжил во время операции, уже радовал, я понимал — расслабляться нельзя. Ситуация по-прежнему оставалась сложной. Нельзя было терять времени.

— Он ведь без сознания, так ведь? — спросил Муха, нахмурив брови.

Громов вздохнул.

— Я ввел ему Аминазин и Промедол, — хирург неприятно поморщился. — Последнее из НЗ пришлось достать, чтоб ваш пленный не скопытился прямо на столе. Или еще хуже — не очнулся от боли и не принялся метаться в предсмертных конвульсиях. Но сейчас — да. Сейчас он без сознания. Или, если выражаться точнее, испытывает что-то вроде медицинской комы.

Муха выругался матом.

— Так че? Говорить не сможет? — раздосадовано спросил он.

— А что, — Громов недовольно нахмурился. — Ты рассчитывал, что он тут же вскочит и спляшет тебе яблочко?

Муха отвернулся. Заматерился себе под нос.

— Как долго он будет без сознания? — спросил я.

Хирург пожал плечами.

— Может шесть, может двенадцать часов. Как повезет. Это, если, конечно, он не отбросит коньки раньше.

— Вы ж сказали, состояние стабильное! — разозлился Муха.

— Я сказал, — Громов уставился на старлея полным злости взглядом, — если бы он был в больничной среде, выжил бы. Но я, что-то тут, у тебя под боком, Боря, не наблюдаю мало-мальски оборудованного санитарного пункта.

— Это ж что выходит? — Муха, кажется, напугался строгого взгляда майора, и потому злобно посмотрел на меня, а не на него, — выходит, что я запросто так согласился мои машины разобрать?!

— Свою часть договора я выполнил, — Громов еще сильнее потемнел лицом, — а значит, у меня должна быть более-менее исправная машина. Как, кстати, идут дела по ремонту, товарищ старший лейтенант?

— Идут, — буркнул Муха обиженно, — товарищ майор.

— Надо бы, чтоб они шли побыстрее. Как-никак, полдень скоро.

— Скажите, — я пропустил мимо ушей бестолковую перепалку офицеров, — а нет ли способа, чтобы привести Асиха в чувство побыстрее?

Громов, сверлящий Муху взглядом, переключился на мой вопрос мгновенно. Возможно, ему просто надоело спорить со старшим лейтенантом, а может быть, его заинтересовал мой вопрос. Впрочем, тут мне было без разницы.

И тем не менее хирург задумался.

— Промедол выводится почками, и здесь мы мало что можем сделать. Но на Аминазин есть свой антидот. Я не колол его сразу, но Кофеин-бензоат натрия или Кордиамин у меня в аптечке есть. Когда будет нужно, они помогут «подстегнуть» его нервную систему и поднять давление. Вот только…

— Что, вот только, товарищ майор? — спросил я, когда хирург вдруг задумчиво замолчал.

— Вот только, — вздохнул он, — тут мы имеем целый «букет» возможных последствий.

Муха вопросительно нахмурил брови.

— Он может умереть? — озвучил я вопрос старшего лейтенанта.

— Гипертонический криз, резкая тахикардия, нарушение сердечного ритма вплоть до фибрилляции желудочков и остановки сердца, — покивав, принялся перечислять майор, — острая сердечная недостаточность, которая может повлечь за собой отек легких. В конце концов, придя в себя, он может перенести повторный шок, и сердце просто не выдержит. Так что да. Умереть он может. Но этот пакистанец — крепкий сукин сын. Короче, здесь шансы пятьдесят на пятьдесят.

Муха опустил глаза в нерешительности.

Я задумался.

С одной стороны, чтобы спасти Алима, логичнее было бы оставить пакистанца в коме. Так больше шансов, что он выживет, и тогда я смогу обменять его, еще живого, на Канджиева. Даже с учетом того, что Асих ничего не расскажет, есть его карта. Придется надеяться, что тогда, в ущелье, когда я брал пакистанца, он не солгал о помеченной пещере, где держат Алима.

Но с другой стороны… А с другой стороны — парни из разведвзвода. Если Асих останется без сознания, если ничего не расскажет о схроне духов, взвод пойдет в Темняк как и раньше — наугад. И тогда наверняка подтвердятся все слова Громова. Под угрозой постоянной опасности, да еще и на не полностью исправленных бронемашинах, они просто не смогут выполнить задание. И еще вопрос — смогут ли вернуться.

Нужно было решать. И я решил.

— Если мы попросим вас ввести антидот, вы сделаете это, товарищ майор? — спросил я решительно.

Громов немного помолчал, сжав темные губы. Потом, столь же решительно ответил:

— Да. Сделаю.

В палатке царил полумрак. Громов давно затушил керосиновую лампу, которая освещала это место во время операции. У входа стоял остывший, выключенный следовой фонарь, которым врач подсвечивал свое «поле боя».

Воздух тут был тяжелым и густым, им было трудно дышать. Он вязко обволакивал легкие, представляя собой гремучую смесь разных запахов.

Сперва в нос била едкая, еще не осевшая пыль, поднятая множеством ног, потом — сладковатый, тошнотворный дух пота и грязи. Но над всем этим царили два других запаха — резкая, химическая вонь йода и терпкий, железный запах крови.

В самом центре палатки, на нескольких сдвинутых ящиках из-под патронов, накрытый плащ-палаткой, возлежал Аль-Асих.

Тело его было прикрыто сверху серо-зелеными плащ-палатками, сложенными в несколько раз, но их грубая ткань уже успела пропитаться темными, багровыми разводами.

Асих лежал на спине. Его обнаженный торс оказался неестественно бледным и влажным на вид, будто его только что вытащили из ледяной воды.

Грудь и живот были стянуты тугой, неаккуратной повязкой из армейских бинтов, которые уже утратили свою белизну, вобрав в себя все оттенки красного и коричневого.

Рядом, прямо на голой земле, был расстелен кусок брезента. На нем, в строгом, почти педантичном порядке, лежали немногие медицинские инструменты — блестящие стальные пинцеты, зонд, несколько скальпелей. Рядом стоял солдатский котелок, и в его мутной, розоватой воде плавали комки ваты, похожие на окровавленные клочья плоти. Пустая ампула из-под промедола валялась возле котелка, поблескивая на запущенном нами в палатку дневном свету.

Повсюду, куда падал взгляд, виднелись следы недавней битвы за жизнь — смятые, забрызганные коричневыми пятнами бинты в углу; пузырек с йодом, опрокинутый впопыхах и оставивший на земле темно-золотистую лужу; торчащий из ведра с розовой водой кончик ножниц.

И над всем этим царила гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь натужным, хриплым дыханием раненого.

И тем не менее лицо Асиха казалось безмятежным. Казалось, по крайней мере несколько мгновений после того, как мы вошли в палатку.

Аль-Асих, будто бы почувствовал, что здесь, в его нынешней обители, появились чужие. Лицо его изменилось. Стало подрагивать от какой-то острой, несознательной боли, которую, сам того не зная, испытывал сейчас пакистанец.

— Хреново выглядит, — буркнул Муха равнодушно.

— Уж получше, чем ты в день нашей первой встречи, Боря, — кольнул Муху Громов.

Муха смутился. Прочистил горло.

— Ну… Ну и что? Что дальше? — несмело спросил он.

— Будем колоть, — врач достал из кармана ампулу и свежий шприц, которые недавно извлек из своей аптечки.

Потом Громов покосился на нас.

— Но предупреждаю: зрелище будет не из приятных.

— Мы, товарищ майор, уже по горлышко навидались неприятных вещей, — угрюмо заметил Муха. — Еще одной нас не напугать.

— Ну-ну, будем надеяться, — хмыкнул Громов.

— Колите, товарищ майор, — поторопил я, — у нас не так много времени.

Громов уставился на нас с Мухой.

— Мне понадобится ваша помощь, товарищи пограничники.

— Помощь? — удивился Муха.

— То, что мы собираемся сделать, — Громов помрачнел. Голос его стал хрипловатым, — можно назвать не иначе, как медицинская экзекуция. Я заставлю его сердце рвануться в галоп, когда оно еле держит ритм. Я разбужу в нем такую боль, от которой его мозг снова захочет погрузиться в беспамятство. И все это — в теле, которое еще не начало по-настоящему заживать.

— Что требуется от нас? — спросил я.

— Конвульсии, вспышки боли и ярости под действием резких скачков адреналина и норадреналина, — покачал головой Громов, — его нужно держать. Держать крепко, чтобы он не навредил сам себе в процессе пробуждения.

— Если нужно, будем, — кивнул я.

Громов вздохнул.

— Хорошо. Приступаем.

Мы с Мухой встали по обеим сторонам ложа Асиха. Громов — рядом со мной, у правой руки пакистанца.

Хирург хрустнул шейкой ампулы. Принялся набирать в шприц прозрачное вещество. Потом с сосредоточенным видом выгнал из шприца все пузырьки. Проделал ровно такие же действия и со второй ампулкой, извлеченной им из кармана. Убрал второй шприц в карман.

— Ну что, готовы? — сказал он.

— Готов, — решительно сказал Муха.

Я промолчал. Думаю, по моему внешнему виду и так было все понятно.

Громов взял руку Аль-Асиха. Обработал вену на сгибе, ввел иглу. Замер.

— Вы должны понимать, — сказал он, зыркнув на меня, — он не сможет постоянно ясно мыслить. Проблески будут приходить урывками. Пленный окажется в полубреду.

— И вы говорите это только сейчас? — недовольно заявил Муха.

— Решил уточнить, товарищ старший лейтенант, — язвительным тоном уколол его Громов, — а то вдруг для кого-то это не очевидно.

— Вводите, товарищ майор, — сосредоточенно проговорил я.

Взгляд Громова скакнул с Мухи ко мне. Потом на руку Асиха. Он принялся вводить препарат.

Когда извлек иглу, взял Асиха за руку. Нащупал пульс и замер, слушая ритм и скорость биения сердца пакистанца.

Мы ждали долго. Прошло не меньше трех минут, прежде чем врач шепнул:

— Начинается. Пульс ускоряется. Всем приготовиться.

Сначала это было лишь едва заметное подрагивание век.

Потом скула Асиха, дернувшись, исказила черты его лица, придав им на мгновение выражение немого укора.

Дыхание, до этого ровное и хриплое, сорвалось в прерывистые, короткие вздохи, будто человек задыхался, не в силах вобрать в себя достаточно воздуха.

— Товарищ майор, — нахмурившись, Муха уставился на Асиха, — так и должно быть? Не помирает он?

— Тихо, — бросил Громов, уже отпустивший руку пакистанца и отстранившийся от его ложа на шаг.

Внезапно его тело напряглось в одну тугую струну.

Муха вздрогнул. Громов только моргнул.

Я немедленно вцепился в руку Асиха, надавил на колено, чтобы пакистанец не рухнул с ящиков.

Муха чуть-чуть замешкался, но сделал то же самое.

Асих выгнулся дугой.

Мышцы на руках и животе выступили буграми, шея выгнулась, запрокидывая голову назад. Из горла вырвался не крик, а низкий, клокочущий стон.

— Это… Это нормально? — стискивая зубы, просипел старлей.

— Держи! — прикрикнул я на Муху.

И тогда его начало бить. Непроизвольные, судорожные вздрагивания прокатились по телу волной. Он метнулся в сторону, слепой и невидящий, едва не сорвавшись с неустойчивых ящиков.

Лицо Асиха стало мокрым от пота. Быстро увлажнились бинты. Пот этот был вязкий, липкий и холодный. Я бы даже сказал — ледяной.

Он не открывал глаз. Только жмурился, стискивал зубы в страшной, хищной гримасе. И метался. Метался и еще раз метался.

Немало усилий мне пришлось приложить, чтобы не дать Аль-Асиху развалить всю свою «койку».

Вдруг пакистанец широко раскрыл глаза. Стиснул зубы так, что мне показалось, будто они вот-вот сломаются. И обмяк.

Упал на койку без сил.

Тут в дело вступил Громов. Он действовал быстрыми, четкими и экономными движениями. Врач отогнул повязку. Проверил швы на ране. Потом открыл Асиху веко. Заглянул в глаз. Пощупал пульс и быстро ввел Асиху второй заготовленный препарат.

— Слышишь меня? Ау? — громко позвал Громов.

Асих слабо зашевелился. Он дышал быстро, поверхностно, словно гончий пес, упустивший лисицу.

— Слышишь?

Асих пробормотал что-то не по-русски. Потом открыл глаза, вполне осмысленно уставился на Громова.

— Как тебя зовут? — спросил хирург деловито.

— Б-больно… — прошептал Асих.

— Как тебя зовут?

Он стиснул зубы, поводил по палатке дурным взглядом.

— Воды, дайте ему воды, — приказал майор.

Муха торопливо передал тому свою фляжку. Асих не смог долго пить. Почти сразу закашлялся и застонал от боли.

Когда снова открыл глаза, то уставился на меня.

— С-селихов… — прохрипел он, — Ты?..

Потом снова добавил что-то не по-нашему.

— Ты понимаешь, где ты? — громко спросил Громов.

— Я понимаю… — зло уставился на него Асих, — что с радостью… Агх… С радостью перерезал бы тебе горло, старик.

— Ну вот, все прошло не так плохо, — Громов расслабился и, казалось бы, не обратил никакого внимания на угрозу пакистанца. — Не умер, и то хорошо. Но предупреждаю: он пробудет в сознании недолго. Минут пятнадцать, может двадцать. Потому допрашивать нужно сейчас.

— Спасибо, товарищ майор, — глядя Асиху прямо в глаза, я отстранил Громова рукой. Приблизился к пакистанцу.

— Ты… — с трудом проговорил пакистанец, — ты достал меня с того света, шурави. Зачем? Что ты со мной сделал? Почему… Гх… Почему так болит?

— Вылечил, — сказал я сухо.

Пакистанец через силу улыбнулся. Показал нам грязные зубы.

— И ты должен понимать, сукин сын, — встрял Муха, — для чего мы это сделали. Мы могли бы оставить тебя подыхать, но раскошелились на бинты и медикаменты. Только благодаря нам ты еще дышишь.

Аль-Асих уставился на Муху злым взглядом. Что-то сказал. Муха изменился в лице. Видимо, сказанное было ругательством.

— Слышь… Сам пошел на…

— Боря, — перебил его я. — У нас мало времени, чтобы перепираться. Асих.

Пакистанец с трудом перевел взгляд на меня.

— Ты будешь жить, Аль-Асих. И если сделаешь все правильно, возможно, даже не попадешь к КГБ. Возможно, отправишься к своим людям сегодня же.

— Вы… Вы вырвали меня из ада, чтобы допросить? — зло хмыкнул Асих. — Видит Аллах… До такого не додумался бы даже я…

— Ты упоминал что-то об американце и пещерах с оружием, — сказал я, — что за американец? Где эти пещеры?

— Ты лжешь… Лжешь, шурави… — зашипел Асих. — Вы… Лучше я умру, чем…

— Ты не умрешь, — возразил я. — Ты нужен нам, чтобы обменять тебя на нашего.

Асих с трудом рассмеялся.

— Если… Если я выживу… Я приду за тобой, Селихов. Приду и отрежу тебе голову…

Муха с Громовым переглянулись. Казалось, майора сложно чем-то удивить. Но сейчас он выглядел именно что удивленным.

— Ты можешь попробовать, — серьезно сказал я. — Я буду тебя ждать.

Асих злобно улыбнулся, а потом вдруг напрягся, выдерживая боль.

— Ты… Ты странный, очень странный, шурави, — с трудом начал он, когда приступ отступил. — Ты победил своего врага. Убил его. А вместо того, чтобы праздновать, возвращаешь к жизни… О таком меня Абдул-Халим не предупреждал… Не предупреждал, что ты настолько упорный человек…

— Ответь на наши вопросы, Асих, — сказал я, — тогда вернешься к своим. А если нет… Если нет, то завтра окажешься в Союзе. Тогда ты все равно все расскажешь, но шанса вернуться к своим у тебя не будет. Решать тебе, Асих.

Асих не ответил. Он впал в беспамятство. Стал бормотать что-то на урду. Метаться. По щекам его побежали слезы. Непонятно было — результат ли это нестерпимой боли или же следствие метаний в бреду.

Когда мы думали, что в себя он больше не придет, взгляд Асиха вдруг прояснился. Он взглянул на меня.

— Селихов… Ты?..

— А… Зараза… — выругался Муха, — он в горячке. В бреду. С ним разговаривать бесполезно! Так и будем по кругу ходить!

— Б-больно… — протянул Асих, сощурившись.

— Ты должен ответить на наши вопросы, Асих, — снова сказал я, — тогда получишь обезболивающее. Боль уйдет.

— Саша! Он не понимает! — разозлился Муха, — он бредит! Сука… Все было бесполезно! Он…

— Сначала обезболивающее, — проговорил Асих внезапно, — потом… Потом информация…

— Хрен тебе, а не обезболивающее! Кались сначала, где духи оружие прячут? — прикрикнул на него Муха.

— Тихо, Боря, — остановил я старшего лейтенанта. Потом обратился к Громову: — товарищ майор. Введите ему обезболивающее, пожалуйста.

— У меня есть кое-что в аптечке, — задумался Громов, а потом, не говоря ни слова, вышел вон.

— Обезболивающее будет, — кивнул я Асиху.

— Х-хорошо… Невыносимо… Болит…

— Говори, что за американец? — сказал я, — где оружие?

— А я вижу… Вижу, что вам нужен… — Асих выглядел измотанным. Казалось, каждое слово отнимает у него последние силы. — Вы не хотите, чтобы я сдох…

— Что за американец? — с нажимом повторил я, — где именно душманы прячут оружие для пакистанской операции «Пересмешник»?

Взгляд Асиха вдруг стал осмысленнее. Казалось, это произошло как только он услышал о «Пересмешнике».

— Ты знаешь? — удивился он.

— Где оружие, Асих?

Асих откинул голову. Уставился в колеблющийся полог палатки.

— Я… Я скажу… но у меня есть еще одно условие…

Глава 9

Асих смотрел на меня. Его взгляд был пристальным. И вместе с тем каким-то натужным. Я понимал — пакистанец измотан до такой степени, что даже простой зрительный контакт требует от него невероятного напряжения сил.

— Еще одно? — Надулся и без того мрачный Муха. — А не больно-то много тебе чести, а?

Асих не посмотрел на Муху. Не удостоил его даже мимолетным взглядом.

— Говори, — приказал я ухмылявшемуся пакистанцу.

— Мой нож, — прохрипел Асих, — я требую, чтобы мне вернули нож, который ты отобрал у меня тогда, в ущелье. Это…

Асих осекся, скривился от боли. Быстро, глубоко задышал, пересиливая очередной, особенно сильный приступ.

— Это подарок от отца… — закончил он.

— Что за глупости? — не понял Муха.

— Я хочу сохранить воинское достоинство, — немного помолчав и собравшись с силами, заявил Асих. — Если мне суждено сегодня умереть от ран, я хочу сделать это с оружием в руках.

— Исключено, — покачал я головой.

Асих с трудом сузил глаза.

— Тогда никакой информации не будет.

— Ах ты сукин сын… — разозлился Муха, но я не дал ему договорить. Только остановил старшего лейтенанта жестом.

Как ни странно, это сработало. Видя властность моего жеста, Муха инстинктивно замолчал. А потом даже удивился своему поведению. На несколько мгновений застыл с расширившимися глазами.

— Предлагаю альтернативу, — сказал я. — Если ты умрешь, я даю слово, что тебя похоронят вместе с твоим оружием. Если останешься жив — получишь нож перед обменом.

При слове «обмен» Муха нахмурился. Но смолчал.

У Асиха уже не было сил смотреть на меня. Он откинул голову.

— Так, Селихов, — начал он, хватая ртом воздух, — так мы с тобой ну совсем не договоримся…

— Не договоримся, — заявил я холодным тоном, — если ты хочешь вернуть оружие, чтобы была возможность покончить с собой при первом же случае. Ну а если хочешь сохранить «воинскую доблесть», этого будет достаточно.

Асих улыбнулся сквозь боль. Попытался засмеяться, но только застонал. И замолчал. Закрыл глаза.

Казалось, Асих снова вернулся в свою медицинскую кому. Однако болезненные подергивания его лица и вздрагивания всем телом говорили, что пакистанец все еще находится в сознании.

Тут вернулся Громов.

— Ну что? Доболтались с ним о чем-нибудь? — спросил он, казалось бы, совершенно равнодушно.

Тем не менее сам факт того, что врач задал этот вопрос, полностью выдавал его неплохо скрываемое любопытство.

— Да пока не очень, товарищ майор, — вздохнул Муха.

— Ну значит и не договоритесь, — заключил врач. — Потому как не знаю, сколько он еще выдержит. Но явно недолго.

— Я согласен, Селихов, — внезапно бросил Асих, раскрыв глаза и упершись взглядом в матерчатый потолок палатки. — Я согласен.

***

В пещере было темно.

Вернее, тут царила бы совершенно непроглядная, кромешная тьма, если бы не несколько крохотных самодельных коптилок, чьи робкие огоньки озаряли бугристые стены робким светом. На них, на этих стенах, плясали четкие, причудливые тени.

Они гипнотизировали. Отвлекали. Давали Алиму возможность забыться. Представить, будто бы не он, весь грязный, оборванный, сидит под сырой стеной пещеры. Будто бы не у него запястья и лодыжки уже кровят от грубой, стягивающей их веревки. Будто бы не он испытывает мучительный, неприятный голод, сосущий под ложечкой.

Тени успокаивали разум. Словно бы говорили: «Это не ты здесь, в плену. Это кто-то другой. Здесь, в пещере, только мы».

Однако это было не так.

Чужой, хриплый кашель вырвал Алима из спасительного забытья. Он проморгался. Повел по пещере взглядом усталых глаз.

Их было пятеро. Пятеро призраков, что захватили двоих пограничников на «Вертушке». Призраков, убивших его товарища, а самого Алима притащивших сюда, в эту пещеру. Призраков, что жестоко допрашивали его, не брезгуя ни пытками, ни избиениями.

Один из них сидел у дальней стены. Возился с переносной советской рацией. Двое других, словно большие камни, застыли у входа. Они сидели на часах, незаметно наблюдая за выходом, белевшим дневным светом вдали.

Другой, покуривая сигарету, снаряжал магазины новыми патронами. По запаху дыма Алим смог определить, что пакистанец балуется дурманом.

Последний, крепкий, с ухоженной, аккуратно остриженной, несмотря на тяжелые условия, бородой, сидел на камне и ножом выскребал последнюю тушенку со дна банки.

Среди них не было только одного — их лидера, называвшего себя Аль-Асихом. И Алим признался себе, что он рад этому обстоятельству. Ведь именно Аль-Асих придумал, как выпытать из Алима нужные ему сведения.

Пытки были невыносимы. Но даже и близко не подходили к еще более невыносимому чувству вины, которое сейчас испытывал Алим. Чувству вины за то, что рассказал все, что от него хотели.

— Что смотришь? — рявкнул пакистанец с ухоженной бородой, когда почувствовал на себе взгляд Алима.

Канджиев не ответил. Презрительно нахмурился.

Пакистанский специалист хмыкнул.

— Голоден? — спросил он на урду.

Алим, пусть и не знал языка, понимал сказанное по знакомым, схожим с пушту звукам и контексту.

Канджиев не ответил.

— Я знаю, что ты голоден, шурави. Голоден, как бродячий пес, — проговорил пакистанец злорадно. — На вот.

Он выковырял из банки кусок жира. Бросил в пыль перед Алимом. Алим никак не отреагировал.

Пакистанец, не снимая с темных губ улыбки, пожал плечами. Снова взялся выскребать остатки еды со дна.

Внезапно один из часовых поднялся. Уставился в даль. Следом встал второй.

— Джамиль, — позвал первый часовой. — Сюда движутся люди. Моджахеды. Не меньше пятнадцати человек.

Алим сделал вид, что не смотрит на пакистанца с аккуратной бородой. Он прижался к стене. Прислушался.

Пакистанец с аккуратной бородой встал. Взял свой укороченный АК.

— Должно быть, это группа Турсана-Аги и Сахибзада, — сказал пакистанец с аккуратной бородой, когда сам выглянул из пещеры и осмотрел пришельцев. — Да… Сильно же их потрепали шурави.

— Они поднимаются сюда. Что будем делать? — мрачно спросил второй часовой.

Алим знал, что Аль-Асих и его люди вместе с ним не слишком-то ладили с неким Турсаном-Агой. Пусть он не видел последнего, но слышал их с Асихом перепалку в пещере, которую группа пакистанцев покинула несколько дней назад.

Пакистанец с аккуратной бородой, названный Джамилем, ответил не сразу. Некоторое время он наблюдал за приближающимися.

— То же, что и раньше. Ждать командира.

— Их больше, Джамиль, — заметил первый часовой.

— Больше, — согласился Джамиль. — Но большинство из них только вчера взяли в руки оружие. Они нам не ровня, и Аль-Асих уже показал это всем.

Душманы вошли в пещеру через несколько минут. Их главарь — худощавый, но высокий дух с уродливым, даже отвратительным шрамом на лице, казалось, совершенно не удивился тому, что пакистанцы заняли пещеру.

Душманы расположились у входа. Пакистанцы, по большей части, держались особняком. Пусть и те и другие старались вести себя как ни в чем не бывало, но Алим чувствовал явное напряжение, повисшее между группами.

— Значит, Турсан-Ага погиб, — сказал Джамиль, когда поздоровался со шрамированным душманом, которого, как оказалось, он неплохо знал.

Душмана звали Сахибзадом.

— Убит в перестрелке, — сказал Сахибзад мрачно. — Мы уходим вглубь Темняка, к пещерам. А вы?

Сахибзад сузил глаза. В тусклом свете коптилок они показались Алиму совершенно закрытыми.

— Остаемся, — не сразу и как-то нехотя ответил Джамиль. — Мы должны дождаться командира.

Алим заметил, как на уродливом лице Сахибзада взыграло удивление. Впрочем, шрамированный очень быстро подавил его.

— Вы не знаете? — удивился он.

— Не знаем чего? — нахмурился Джамиль.

— Аль-Асих погиб, да упокоит Аллах его душу, — проговорил Сахибзад несколько горько.

Алиму показалось, что горечь эта была напускной. По всей видимости, это заметил и Джамиль, потому что он очень недоверчиво посмотрел на Сахибзада.

Пакистанцы же не растерялись. Не зароптали, как того ожидал Алим. Суровые войны остались чуткими и бдительными. Напряженными. А еще они молчали. Все, кроме Джамиля:

— Откуда ты это знаешь, Сахибзад? — спросил он.

— Знаю, потому что видел собственными глазами, — решиленно сказал главарь духов.

А потом кратко пересказал Джамилю и его людям историю о гибели Турсана-Аги и Аль-Асиха. О том, как они сложили головы в бою с шурави.

— Мы видели, как он говорил о чем-то с шурави, — сказал Сахибзад. — Видели, как один-единственный солдат взял его в плен. А потом наткнулись на Аль-Асиха позже, во время нападения на лагерь шурави. Он пытался бежать но… — Сахибзад отвернулся, — шурави застрелили его в спину, когда увидели нас.

Джамиль молчал.

— Мы хотели помочь Аль-Асиху, — торопливо попытался оправдаться Сахибзад, — но не успели. Следом они убили и Турсана.

Джамиль скривил губы. Скривил недоверчиво и мрачно.

— Ты не веришь мне, друг мой? — Сахибзад изобразил удивление.

— Нет, не верю, старый плут, — признался Джамиль. — Ты хочешь сказать, что самого Аль-Асиха задержал всего лишь один шурави? Победил его в бою и захватил? И после такого ты считаешь, что я поверю в смерть нашего командира?

— Порою самое невероятное и оказывается правдой, — сказал Сахибзад. — Ведь признайся, Джамиль, вашего командира нет уже давно, ведь так? Видит Аллах, вы сидите тут и ждете, когда же он вернется. Весь срок давно истек, рация молчит, но вы по-прежнему ждете.

Джамиль молчал. Пакистанец лишь поправил ремень автомата, висевший у него на плече.

— И не дождетесь. Признай, Джамиль, ваш лидер мертв.

Услышав слова Сахибзада, пакистанцы все же принялись настороженно переглядываться. Джамиль же продолжал молчать.

— Мы передохнем тут несколько часов, — сказал Сахибзад, так и не дождавшись его ответа, — потом уйдем. А как поступишь ты — мне безразлично. Но…

Сахибзад ухмыльнулся.

— Но я бы посоветовал тебе немедленно покинуть ущелье. Передать Абдул-Халиму плохую весть, пока не поздно. Пока шурави все еще здесь, в горах.

— Если ты хочешь избавиться от нас, Сахибзад, — возразил Джамиль, — то выбрал очень наивный и глупый способ. Мы останемся здесь. У нас есть задача.

— Ждать вашего командира? — спросил проницательный Сахибзад, а потом вдруг кивнул на Алима. — Или охранять вон того шурави?

Последнюю фразу он произнес нарочито громко, так, чтобы было слышно на всю пещеру.

По группе сидящих у стен душманов пошел злой рокот. Душманы принялись перешептываться и бросать в темноту, в сторону Алима, нехорошие взгляды.

— Аккуратнее, Сахибзад, — Джамиль подался к шрамированному, — держи своих моджахедов за вожжи.

— Эти люди злы, устали и давно не вкушали горячей пищи, — пожал плечами Сахибзад. С его изуродованных губ не сходила злая ухмылка. — Многие из них потеряли в бою родных и друзей. Разве ж я виноват, что они разгневаны?

— Это наш пленник и…

— Уважаемый господин, — пробасил грузный, пожилой, но крепкий душман, тяжело поднявшийся с земли, — правда ли, что вы держите здесь, в пещере, шурави?

— Это не твое дело… и… — возразил было Джамиль.

Сахибзад поспешил прервать его.

— Это пленный Аль-Асиха, Абдула. Сейчас он принадлежит уважаемому Джамилю и его людям.

Мужчина помялся немного, но набрался храбрости.

— Сегодня днем я потерял сына, — сказал моджахед, опустив голову. — Моего первенца. Его звали Сафи. Советская пуля отняла его жизнь.

Он осекся, зажмурился, но, выдохнув, продолжил:

— Сафи был хорошим моджахеддином. Теперь он по правую руку Бога. Но… Но теперь мое сердце наполнено скорбью и гневом. Скорбью по сыну и гневом на шурави. Несправедливо, что он погиб, а этот пес, что сидит вон там, жив.

— Это мой пленник, — угрожающе повторил Джамиль.

— Мой брат, Мангал! — крикнул еще один, узкоплечий и рябой моджахед, — он погиб сутки назад в бою с шурави! А это справедливо? Справедливо, что он больше не ходит по земле, как ваш шурави?!

— Мой друг умер вчера вечером! — закричал еще кто-то.

— Они убили Зафира! Застрелили его!

Душманы стали вскакивать со своих мест. Махать руками на пакистанцев, воинственно, угрожающе кричать.

Алим не испугался. Он продолжил слушать.

Пакистанцы повскакивали со своих мест. В руках они стискивали автоматы. Джамиль снял с плеча свой.

— Уйми своих людей, — стараясь пересилить возбужденный, злой голос моджахедов, сказал Джамиль.

— Что я могу сделать против гласа народа? — пожал плечами Сахибзад. — Они злы. И их можно понять. Эту злость люди вымещали друг на друге. Тяжело было их сдерживать. Особенно после последнего нашего отступления. Как хороший командир, я должен прислушаться к их голосам.

Джамиль зло скривился. Скрипнул зубами.

— Если хоть один из твоих людей тронет шурави, мы убьем всех вас.

— Убьете? — удивился Сахибзад. — Так просто? Станете защищать эту собаку? Знаешь, Джамиль, я бы не был так уверен. Раньше все боялись его. Боялись Асиха. Все видели, что его душа полна шайтанов. И потому сторонились, словно прокаженного. Но теперь ваш лидер мертв. А кто вы такие?

— Клянусь Аллахом, — покачал головой Джамиль, — мы убьем всех вас до единого.

— Разумно ли? — хмыкнул Сахибзад, — Разумно ли умирать из-за какого-то советского мальчишки?

Джамиль стиснул пистолетную рукоять автомата.

— Я не…

Он не договорил.

— Джамиль! — крикнул вдруг один из его людей, припавший на колено и приложивший гарнитуру к уху, — Джамиль, Аль-Асих вышел на связь!

***

— Зараза… — выругался Муха, — этот гавнюк соврал! Их тут не пять человек, а по меньшей мере втрое больше!

Дно ущелья было широким и каменистым. По нему гулял неприятный афганский ветер. Наши машины остановились метрах в ста от подножья гор, образовывавших правую сторону этого ущелья. А в горах были они — духи.

Большая часть врагов заняла позиции в камнях, на возвышенности. Небольшая группа, человек семь, ждала у самого подножья.

Алима среди них я не заметил.

С момента, как Громов отбыл на своем БТР, прошло чуть больше суток. И часов десять из них я провел в борьбе. Борьбе с Мухой.

Когда во время нашего допроса полумертвый Асих все же выдал информацию о местонахождении необычно крупного склада с оружием, Муха тут же убежал к радисту, чтобы по цепочке связи передать сведения в штаб мангруппы.

А сведения были такими: склад располагается не в пещере под названием «Зеркало», как мы подозревали в начале, а в другой, более крупной, но менее отдаленной — в «Лабиринте». Также Асих рассказал, что командует перевозками некий американец по имени Уильям Стоун. Этот человек, по его словам, бывший агент ЦРУ, работающий теперь с пакистанскими спецслужбами.

Раньше он был одним из кураторов по линии «Циклон», но теперь попал в немилость к властям США и переметнулся к пакистанцам, на теплое место.

К несчастью, когда и как отправляются караваны с оружием, Асих не знал. Не знал он также никаких-либо других подробностей об американце.

Правда, знал кое-что другое.

— Твоего… Твоего друга держат в пещере под названием… — «Гхар-и Ката» или «Пещера Капель»… Там мы с моим отрядом должны были встретиться.

Под моим нажимом Асих выдал также информацию о радиочастоте, на которой ведет переговоры его отряд.

После этого, пробормотав еще некоторое время, Асих уснул.

И тогда началась та самая борьба с Мухой. Сначала старлей упирался, чтобы Громов забрал Асиха с собой. Когда это не сработало, он наотрез отказался вести взвод к «Пещере Капель».

И все же под нажимом моих аргументов Муха сдался. И мы вышли на связь с группой Асиха. На удивление, договориться о передаче получилось быстро. Даже слишком быстро. Это заставляло насторожиться.

— Тогда пойдем так, — говорил Муха, когда мы сравнивали маленькую карту Асиха с нашей собственной, — тут крюк будет небольшой. Но видишь вот здесь? Я карандашом обвел? Там наши минные поля. Еще год назад поставили, чтобы духи лишний раз через это ущелье не ходили. Там нужно аккуратно.

И мы добрались.

БТРы стояли в боевом построении. Развернулись лобовой броней к врагу. Стволы их орудий указали на позиции противника.

Пограничники залегли за укрытиями и броней БТР. Внимательно смотрели за духами, заранее брали их на мушку.

Небольшая группа под командой Геворкадзе поднялась где повыше. Разбила там пулеметную точку. Вооружилась парой гранатометов «Костер». Они следили, чтобы духи не перемещались в скалах. Не меняли своих позиций, норовя зайти во фланг.

Мы с Мухой стояли за БТРами. Смотрели, как Бычка и еще один погранец, по фамилии Ломакин, выводят из БТР раненного Асиха. Тот, еще очень слабый, с огромным трудом держался на ногах, а вылезти из-под брони без посторонней помощи просто не мог.

— Чует мое сердце, — сетовал Муха, — ничем хорошим это не кончится. Ничем хорошим…

— Нужно быть готовым ко всему, — сказал я.

Когда пришло время встретиться «парламентерам», от нас пошел Муха. От духов — крепкий, высокий боец в советском камуфляже. Видимо, один из людей Асиха. Они сошлись на нейтральной территории — каменистом поле. Сошлись без оружия. Разговаривали долго.

Муха вернулся темный, как туча.

— Обещают, что не произведут ни одного выстрела во время передачи. Да только… Только не очень мне верится.

Он глянул на Асиха, которого Ломакин поил водой под БТР. Потом глянул на часы и на солнце, что заглянуло в Темняк посередине дня.

— Пора вести, — сказал он.

— Поведу я, — решительно ответил я. — Это мое личное дело. Значит, мне с Асихом и идти.

Муха возражал недолго.

— Пошли, — сказал я Асиху.

Пакистанец поднял на меня усталый, но холодный взгляд. Не ответил.

Я, поднырнув Асиху под руку, с трудом поднял его. Вывел вперед БТР. А потом увидел Алима.

Канджиев, грязный, помятый, в рваной одежде, стоял у подножья скал. Его руки связали. За спиной дежурил тот самый боец, что разговаривал с Мухой. Боец поднял руку, сообщая о готовности.

Я тоже поднял.

А потом мы принялись медленно сближаться.

Асих шел тяжело, подволакивал ногу. Норовил согнуться, с трудом хватая ртом воздух. Его приходилось постоянно поддерживать. Пусть руки пакистанца и были связаны, но за пояс ему заткнули его собственный нож, который он требовал вернуть.

Алим шел быстрее. Старался ускорить шаг, чтобы скорее добраться до наших позиций. Тогда пакистанец, сопровождавший его, прикрикивал на Канджиева. Заставлял идти медленнее.

— Надо же, Селихов, — прохрипел Аль-Асих, стараясь не снимать с лица ехидной улыбочки, — сколько усилий… Сколько головной боли ради одного-единственного срочника. Скажи мне… Агх… Скажи мне, молодой шурави, стоит ли оно того?

— Молчи и иди, Асих, — не ответил я.

Асих хрипло засмеялся. Потом поморщился от боли.

— Ну конечно… Конечно же стоит… Вы… Вы своих не бросаете, да, Селихов?

— Молчи.

— Своих не бросаете… Вы готовы рискнуть жизнями многих воинов. Многих по-настоящему сильных людей ради одной слабой душонки, — он кивнул на Алима, — ради слабака. Ради женщины или ребенка… Ради тех, кто не знает и никогда не узнает настоящей Силы.

Асих закашлялся и спотыкнулся. Я поддержал его. Заметил, что рана под тугой повязкой открылась. Стала кровоточить.

— Вы отдаете жизни сильных ради слабых. И именно поэтому, Селихов… Поэтому вы проиграете в этой войне.

— Стой, — приказал я Асиху, когда мы достигли меток — палок, которые поставили вертикально, заложив камнями снизу. Отсюда пленным надлежало идти самим, без сопровождения.

— Это большая ошибка, Селихов, — не унимался Асих, словно в полубреду продолжая бормотать свой монолог. — И скоро… Возможно, гораздо скорее, чем ты думаешь, ты поймешь это. Увидишь, к чему ведет такая самоотверженность… К чему может привести человека Сила, когда он ее не уважает. Когда растрачивает попусту… На других…

— Если не заткнешься, — спокойно сказал ему я, — я засуну тебе в пасть вот эту грязную тряпку. Понял?

Асих усмехнулся. Обернулся и глянул на меня.

— Понял, — сказал он с усмешкой.

Когда и я, и пакистанец-конвоир подтвердили готовность, мы отпустили наших пленных. Алим и Аль-Асих двинулись навстречу друг другу.

***

Сахибзад наблюдал.

Он наблюдал за передачей пленных сквозь окуляры своего ПСО, прилаженного к автомату Калашникова. Прицельная сетка очень удачно легла на Аль-Асиха. Живого Аль-Асиха, тяжело переставлявшего ноги по каменной пустыне. Двигавшегося навстречу мальчишке-шурави, которого предводитель духов все же решил не отдавать своим людям. Не отдавать, потому что пообещал им другую месть.

«Еще рано, слишком рано. Нужно ждать», — думал Сахибзад.

В душе его боролись два совершенно противоположных чувства. Душа буквально клокотала в сложносдерживаемом желании нажать на спуск. Нажать и убить Асиха. Убить того, кто изуродовал его лицо. Оставил этот страшный шрам на всю оставшуюся жизнь.

Но рассудок подсказывал совершенно иное:

«Жди, жди, Сахибзад, — говорил он нечетким голосом внутреннего чтеца, — жди, друг мой. Ты еще успеешь убить его. Но сначала… Сначала нужно устроить неразбериху».

— Так будет проще уйти живым, — прошептал он, — уйти живым из той бойни, которая сейчас тут начнется. Которую начну я.

С этими словами Сахибзад переместил сетку прицела на другую цель — шурави, что привел Аль-Асиха на дно ущелья.

***

— Чего ягозишься? Смотри за духами! Они уже меняются! — недовольно, в полголоса сказал Пчеловеев, лежа у колеса БТР.

Рядом залег Бычка. Оба бойца держали автоматы наготове, указали их стволами куда-то на позиции врага.

— Чего ты? Спокойно лежать не можешь?

— Да зараза… — протянул Бычка, шаря рукой у себя под брюхом. — Не пойму. Неудобно тут, сил нету. Не пойму, железяка какая-то в живот упирается, что ли?

— Лежи спокойно! Терпи!

— Ща-ща… — Бычка наконец нащупал и достал из-под себя какую-то железную пластину, которую, закапавшуюся в землю и присыпанную пылью, совершенно не заметил.

— Что там? — заинтересовался вдруг Пчеловодов.

Бычка положил железку перед собой. Стер с ее лица сухую грязь. Под ней оказались какие-то буквы.

— Осто… Осторожно, мины… — прочитал он тихо.

***

Я наблюдал за тем, как Асих и Алим поравнялись. Как на миг они посмотрели друг на друга. Бросили друг другу мимолетные взгляды. А потом разошлись. Алим направился ко мне.

Грязный, изможденный, он тем не менее шел твердо. Зашагал увереннее, когда видел, что я уже близко.

Асих же вдруг остановился. Замер на полушаге и встал, как вкопанный. Лишь на одно-единственное мгновение мне показалось, что ему плохо, что он сейчас упадет. Но Асих стоял.

Бородатый пакистанец, что ждал его в паре десятков метров, что-то крикнул своему командиру. Махнул ему рукой. Позвал. Асих будто бы и не слышал его оклика.

Он просто стоял, опустив голову. Устремив взгляд себе под ноги.

Я нахмурился.

— Саша! — хриплым, слабым голосом вдруг крикнул Алим, приветственно поднял руку. — Сашка!

Асих вдруг обернулся. И заглянул мне прямо в глаза. Даже с такого расстояния я различил его взгляд — хищный, нахальный. Торжествующий. И его явную, самодовольную, мерзкую ухмылку.

«Сегодня я победил, — говорили они. — Победил, Селихов. А ты — нет».

Вдруг Аль-Асих пошатнулся. Резко шагнул в сторону. Поставил ногу на землю. Поставил твердо, резко. Четко.

— Ложись! — крикнул я Алиму, махнул ему рукой. Кинулся на землю.

Аль-Асих исчез. Просто исчез внутри мощного взрыва, раскатившегося по горам. Исчез в туче пыли, земли, песка и камней. Исчез внутри неумолимой Силы, что выплеснула на него старинная, забытая в этих местах противотанковая мина.