Пограничник. Том 11: В гнезде "Пересмешника"

Глава 1

В пещере по-прежнему висел полумрак. Как бы ни плясали в коптилках огоньки, как бы ни силились они разогнать его, у них просто не хватало на это сил. В повисшей тишине я слышал, как где-то с потолка гулко капает вода. Все молчали. Я чувствовал, как взгляды советских бойцов приковали ко мне все свое внимание. Даже душманы, не понимая слов проповедника, но улавливая их суть, заинтересовались нашим с ним противостоянием. Они ждали, словно молчаливые тени, каков будет мой следующий ход. — Свободу, значит? — хрипловато протянул я. — Ты говоришь о свободе, держа меня связанным в темной пещере. Я ухмыльнулся. — Твоя свобода воняет страхом, грязью и чужим потом. Разве свободный человек нуждается в вере, навязанной под угрозой ножа? Муаллим-и-Дин хмыкнул. Звук этот показался мне надменным и снисходительным. Проповедник сложил руки на груди. —Ты видишь веревки на своих руках, шурави, но не видишь тех, что опутали твое сознание, — заговорил он несколько насмешливо. — Ты — раб. Раб своих бумажек с орденами, раб своего «долга» перед далекими генералами, которые согревают руки у каминов, пока ты замерзаешь в горах. Раб призрачных идеалов, которые тебе с детства вбивали в голову. Проповедник немного склонил голову набок, глядя на меня, как на какого-то диковинного зверя в клетке. И все же в глазах Муаллим-и-Дина заблестел робкий интерес. И именно на это я и надеялся. Если сделаю все правильно — получится потянуть время. И что-нибудь придумать. — Я предлагаю тебе разорвать эти цепи, — продолжил вдруг проповедник. — Истинно свободен лишь тот, кто познал волю Аллаха и добровольно подчинился ей. Это и есть высшая свобода — от своих страстей, своих сомнений, своей ничтожной, эгоистичной воли. Я вздохнул так, словно бы говорил не с мудрым проповедником, а с ребенком, который искренне заблуждается в своих представлениях о мире. Даже больше — совсем не задумывается о них, заигравшись в песочнице. Потом с деланным сожалением и даже со снисхождением покачал головой. — Ты описал не свободу, старый проповедник, — сказал я, — а самый изощренный вид рабства. Заменил одни цепи на другие, просто назвав их «волей Аллаха». Мне показалось, что проповедник приподнял одну бровь. Но точно сказать я не мог, ведь не видел его лица, скрытого в тенях пещеры. — Я видел свободных людей, — продолжил я. — Это не те, кто слепо повинуется. Это те, кто, зная страх и боль, каждый день выбирает — идти вперед. Свобода — не в том, чтобы не иметь оков. Она — в возможности выбирать, что делать, когда эти оковы на тебе надеты. Муаллим-и-Дин вдруг пошевелился. Пригладил свою выдающуюся бороду. И ничего не ответил. Впрочем, я и не давал ему времени на ответ. — Ты можешь отнять мою жизнь, — попытался я пожать плечами, но связанные руки не дали мне этого сделать. — Это в твоей власти, да. Но мой последний выбор — как встретить ее конец — ты отнять не сможешь. Вот она — моя свобода. И она при мне. А ты сам раб. Раб догм, раб ненависти, раб необходимости доказывать свою правоту через страх. Разве свободный человек на это способен? Проповедник молчал. Потом вдруг пошевелился и медленно обернулся. Пошел куда-то к своим людям. Звук шагов проповедника, не тяжелый, но гулкий, громко отражался от стен пещеры. Отражался так, будто это часы отсчитывали секунды до выстрела палача. Я видел, как душманы расступились при его приближении, давая Муаллиму дорогу. Пленные советские солдаты следили за каждым его шагом. Напряженные, словно бойки автоматов, они не спешили издать хоть один, самый тихий звук. Проповедник нагнулся. Поднял одну из глиняных мисок-коптилок. Тени тут же изменили свое положение на стенах. Они словно бы перевернулись с ног на голову, а когда Муаллим-и-Дин последовал ко мне — заплясали на стенах. Проповедник приблизился. Сел рядом на корточки и поставил коптилку рядом со мной. Ее тускловатый, очень желтый свет наконец осветил его лицо. Оно оказалось узковатым, даже худым, с впалыми щеками и резко очерченными, почти острыми скулами. Темная, грубая и обветренная кожа показалась мне желтоватой в свете огонька коптилки. Она была испещрена сетью мелких морщин вокруг глаз, у рта и другими — глубокими, на лбу. Это были морщины не человека, привыкшего много смеяться, но мудреца, приучившегося постоянно и много размышлять. Смотреть прежде всего не на вещественный мир, а куда-то внутрь себя. Муаллим-и-Дин обладал глубоко посаженными под тяжелыми нависшими веками глазами. В его радужках цвета черного кофе я не видел ни злобы, ни ненависти, ни горя. Там была лишь черная пустота, в которую проваливался взгляд. Не живые глаза, глаза-черные дыры — вот чем взирал на меня этот циничный, но прикрывавшийся добродетелью своего бога мудрец. Казалось, эти глаза доминировали в образе проповедника. На их фоне терялся тонкий с горбинкой нос и еще более тонкие и бледные губы. Проповедник снова, каким-то автоматическим движением погладил свою длинную пушистую бороду. Несколько мгновений он рассматривал и меня. Потом снова встал. Фигура его казалась мне грузной и даже мощной в темноте. Но на свету я увидел — дело было в камуфляже, который оказался несколько не по размеру Муаллиму. Проповедник в действительности имел достаточно сухопарое тело, хотя и был высоким. Он поискал что-то в карманах. Вынул оттуда стопку документов. Наших документов. Я спокойно наблюдал, как он перебирает военные билеты. Как приоткрывает их, разглядывает. Найдя нужный, остальные он спрятал в карман куртки. Снова опустился на корточки. Раскрыл мой билет узловатыми и немного грубыми пальцами. — Александр Селихов, — проговорил проповедник, прочитав русский текст. — Странный ты, Александр. Слишком уж у тебя крепкие убеждения для человека… Взгляд его снова упал в билет, и проповедник закончил: — Для человека девятнадцати лет. Скажи мне, Александр Селихов, ты вымучил их, эти принципы? Или тебе их навязали? Навязала твоя безбожная партия? — А кто навязал тебе твою жизненную философию? — ответил я вопросом на вопрос. — Или ты сам привык вкладывать людям в головы нужные тебе мысли? Старик ухмыльнулся. Показал мне не очень здоровые зубы. — Ну конечно, — я тоже улыбнулся. — Это гораздо проще, чем «вымучивать» какие-то там принципы. Особенно если речь идет о детях, которых ты отправлял на убой. — Дети лишь приняли путь моджахеддин. Их убивали советские пули, — бросил старик совершенно безразлично. — Ага, — я кивнул. — А еще советские мины, которые ты им раздавал, словно это игрушки. Муаллим нахмурился. Обернулся и глянул на своих людей. В этот момент душманы нервно переглядывались. Но, почувствовав на себе взгляд проповедника, немедленно застыли без движения. — Твои речи полны гордыни, мальчик, — сказал он, глядя на меня. А потом обернулся и заглянул мне в глаза. — Даже более чем полны…

***

— Даже более чем полны… — сказал Муаллим-и-Дин, задумавшись. Муаллим-и-Дин не привык удивляться. Более того, сейчас, в его годы, старика в принципе мало что удивляло. Но сейчас проповедник мысленно признался сам себе в том, что Селихов действительно удивил его. А еще… еще пробудил в старом мудреце азарт. Его повеселил явный вызов, который бросал ему молодой шурави. Даже более того — ему понравилось, что этот мальчишка открыто выступил против проповедника. Селихов явно был сильным. Сильным и телом, и духом. Муаллим видел это в его глазах. Слышал в его словах, которые парень произносил ровным, спокойным, а иногда даже насмешливым голосом. И это тоже нравилось Муаллим-и-Дину. Он любил ломать сильных. — Ты говоришь о выборе, но какой выбор у одинокого человека в огромном, безразличном мире? — снова начал проповедник. — Его «выбор» — это иллюзия, пылинка на ветру. Ты выбрал служить? Твои командиры выбрали послать тебя на убой. Ты выбрал быть храбрым? Случайная пуля выбрала тебя мишенью. Где тут твой великий выбор? Это хаос. Я же предлагаю тебе порядок. Смысл. Принять волю Всевышнего — значит обрести настоящую силу. Силу, которая не зависит от пуль и генералов. Это сила духа, который знает, что его ждет вечная жизнь, а не тлен в земле. Ты называешь это рабством? Я называю это просветлением. Селихов снисходительно вздохнул. Потом пошевелился и, как мог, выпрямился, сидя у стены. Проповедник признался самому себе, что снисхождение этого мальчишки начинает его раздражать. Но и еще сильнее распалять в немолодой душе азарт. — Силу? Ты говоришь о силе? — Селихов улыбнулся одними только губами. — Я видел силу. Это не крики «Аллах Акбар» перед атакой. Это молчаливая решимость троих наших ребят в Брестской крепости, которые неделями стреляли по фашистам, зная, что умрут. Это сила блокадников Ленинграда, которые делились последним куском хлеба с чужими детьми. А они не ждали награды на небесах. И не верили ни в бога, ни в рай. Только в человека и его волю. Проповедник не удержался и едва заметно закатил глаза. — Они просто оставались людьми в нечеловеческих условиях, — продолжал молодой шурави. — Вот она — сила. Без твоих проповедей, без твоих угроз. И она страшнее для вас, потому что ее не сломить. Ее можно только убить. — Разве это сила, раз ее можно просто убить? — насмешливо спросил Муаллим. — Сила Аллаха, воля Аллаха — бессмертны. Они ведут за собой поколения и… — Но на смену убитым придут другие, — перебил его Селихов так, будто бы проповедник молчал. — Потому что это выбор. Простой, как камень. Встать на колени или стоять. Молчать или кричать. Предать или остаться собой. Ты пытаешься предложить мне сложную инструкцию вечной жизни, когда вся моя философия умещается в трех словах — «Стоять до конца». Муаллим-и-Дин неожиданно для самого себя замер. Он не понимал, в чем было дело: это слова Селихова заставили его задуматься, или же его небрежное отношение к словам самого проповедника вывели Муаллима из себя. Старик привык быть честным с самим собой. Или по крайней мере он думал, что он честен. Муаллим-и-Дин попытался быть честным и сейчас. Он признался себе, что слова Селихова, грубые и простые, как булыжник, находят неожиданную щель в его доспехах. Проповедник видел перед собой не фанатика и не испуганного юнца, а человека с несгибаемым внутренним стержнем. Это его и напугало, и заворожило одновременно. Он наклонился ближе к Селихову. — «Стоять до конца»... Ради чего? Ради кого? Чтобы твой труп сгнил в этой горе? Чтобы твои командиры получили новую звезду на погон? Чтобы твои дети, если они у тебя есть, выросли без отца? Это бессмысленно! Внезапно проповедник услышал, как кто-то, громко шаркая, вошел, нет, буквально ввалился в пещеру. Это был Шахин. Пакистанец, бывший «Призрак Пянджа», шел тяжело. Подволакивал израненную Селиховым ногу. — Что это значит, Муаллим? — заявил он громко. — Почему они еще живы? Мы теряем время! Их группа могла уже обнаружить пропажу! Муаллим-и-Дин вздохнул. Медленно, очень недовольно обернулся. — Война притупила твои манеры, Шахин. Невежливо обрывать разговор двух умных людей на самом интересном месте, — с ледяной шипящей интонацией в голосе проговорил проповедник. — Что? — не понял Шахин. — Какой еще разговор? Ты должен был уже закончить с ними! — Не учи меня, пакистанец… Я веду их души к истине. Их добровольное обращение будет величайшей победой над неверием. Оно стоит и времени, и жизней, которые мы, возможно, положим сегодня на милость Аллаха. — Да что ты такое говоришь, Муаллим? — скривился Шахин. — Что на тебя нашло? Проповедник обернулся к Селихову. Небрежно махнул рукой. — Ступай, Шахин. Твой разум в тумане от ран. Не мешай нам с этим юным шурави беседовать. А беседа, получается, занятная, не так ли, Селихов? — Что? — Шахин побледнел. Потом, кривясь от боли, проковылял к проповеднику, растолкав остальных духов. — Как? Как зовут этого шурави?

Глава 2

Я с первых мгновений узнал раненого душмана, вошедшего в темницу.

Нет, я никогда раньше не видел этого человека. Но всё равно узнал. В первую очередь — по раненой ноге. Во вторую — по немного сипловатому, угрожающему тону его голоса.

Это был именно тот душман, который пытался задушить меня во время нашего с Бычкой и Смыкало отхода.

Душман был чем-то обеспокоен.

Практически сразу, как он вошел к нам, у него с проповедником завязалась словесная перепалка.

Остальные пленные бойцы смотрели на спорящих лидеров душманов с настороженностью и обеспокоенностью. Я просто наблюдал.

— Невежливо вести разговор на дари, — внезапно сказал Муаллим на русском языке, — когда наши «гости» его не понимают. Я знаю, Шахин, что ты обучен их языку. И если ты хочешь спросить этого молодого шурави о чём-то, то спроси сам.

Я быстро вспомнил это прозвище, этот позывной.

Умирающий на наших глазах Харим упоминал некоего Шахина — пакистанца, что вёл душманов вместе с проповедником.

Шахин застыл без движения. Он стоял так буквально несколько мгновений, пока это позволяла ему раненная нога. Потом душман, названный Шахином, вдруг пошатнулся, стараясь удержаться на ногах.

Потом он медленно, подволакивая ногу, направился ко мне.

— Надеюсь, Шахин, ты достаточно благоразумен и вежлив, чтобы не делать глупостей, — заметил проповедник.

Шахин остановился. Машинально дотронулся до тяжёлой и громоздкой кобуры на поясе, в которой он носил пистолет.

Помедлив несколько мгновений, душман кивнул. Продолжил своё движение.

Когда он встал рядом с проповедником, когда застыл надо мной, смерля меня взглядом, я поднял на него глаза.

Если раньше мужчина держался в тени, то теперь вышел на тусклый свет коптилки. И пусть тень Муаллима падала на Шахина, я всё равно смог рассмотреть его лицо. Оно оказалось широким, скуластым, с грубыми, резкими чертами, словно вырубленными топором. Кожа — смуглая, но не высушенная, как у проповедника, а покрытая жирным, очень заметным в свете коптилки поблескивающим потом.

У Шахина были хищные, какие-то звериные глаза. Очень коричневые, они напоминали орлиные как цветом, так и пристальностью, с которой он вперил в меня свой взгляд. В них не было пустоты проповедника — они были полны одной-единственной эмоцией, которая пожирала его изнутри. Он смотрел на людей не как на людей, а как на объекты, помехи, цели.

И я прекрасно понимал, что сейчас являюсь для него точно такой же целью.

Нос Шахина был подстать его лицу — широкий и грубый. Возможно, раньше он имел небольшую горбинку, но сейчас заметно её не было. Всё потому, что переносица пакистанца была давно и достаточно сильно сломана. Это придавало солдату ещё более зверский вид.

Шахин носил бороду. Не такая длинная, как у Муаллим-и-Дина, она всё равно оставалась внушительной. Широкая, окладистая, аккуратно стриженная, чётко выбритая высоко на щеках, она придавала лицу душмана более резкое, почти геометрически верное очертание.

Крепкий, мощный, но не слишком высокий Шахин расправил свои толстые плечи. Казалось, он старался не показывать мне, что его беспокоит нога. Воин старался выпрямить её полностью, хотя было видно — это доставляет ему неудобство.

Одетый в хорошего качества импортный камуфляж и «лифчик», полный рожков от автомата Калашникова, Шахин почти не стоял без движения. Он постоянно шевелил пальцами, сжимал кулаки, нервно поводил плечами, переваливался с ноги на ногу.

Эта его вечная подвижность делала его еще больше похожим на хищного зверя, постоянно чуткого, постоянно готового к прыжку.

— Твоя фамилия — Селихов? — спросил он своим сипловатым голосом.

— Да, — я сделал вид, что не удивился его вопросу.

Шахин вздохнул, раздув и без того широкие ноздри своего крупного, но плосковатого носа.

— Тебе знакомо имя Тарик Хан? — на довольно чистом русском языке спросил Шахин.

— Ты из «Призраков», — догадался я.

Шахин поджал напряжённые губы.

— А ты догадлив, шурави. Другого я от тебя и не ожидал. А ещё — ты силён в бою, — Шахин сузил глаза. — Это точно ты. Ты смог схватить Хана. Смог пленить его.

— Пакистанский спецназовец проиграл срочнику-пограничнику, — немного издевательски усмехнулся я. — Есть в этом какая-то злая ирония, да?

Шахин зло нахмурился. В глазах его блеснул яростный огонь.

Муаллим-и-Дин заметил это.

— Ты не причинишь этому мальчишке вреда, — сказал проповедник. — Я с ним ещё не закончил.

— Это он… — проговорил Шахин, будто бы и не услышав слов Муаллима, — я так долго искал его… И вот он здесь…

— О как, — я ехидно улыбнулся, — а я-то, оказывается, важная птица. Никогда бы не подумал.

Шахин оскалился от злости. Показал мне свои крупноватые зубы.

— Шахин… — предостерег его проповедник.

Шахин злился. Я буквально видел, как искажается его лицо под влиянием этой эмоции. А ещё — видел в этом определённый шанс.

Пусть мы попали в тяжёлую ситуацию, но сейчас, если я смогу подобрать правильные слова, если умудрюсь сыграть на противоречиях этих двух людей, то выиграю нам немного времени. А время — это единственное наше оружие сейчас.

— Ты и в подметки не годишься Тарику Хану, — покачал головой Шахин. — Он создал из ничего элиту. Создал бойцов, которым не было равных. Которых боялись даже самые кровожадные головорезы Афганистана. Они называли нас «Теми, кто не отбрасывает тени». Называли нас «Призраками».

Шахин горделиво приподнял подбородок. Уставился на меня со сдерживаемой, но надменной злостью.

— И я был частью этой элиты. Но теперь моих товарищей больше нет. Теперь Тарик Хан гниёт в ваших КГБшных застенках, и некому больше восстановить «Призраков Пянджа». Ты перевернул мою судьбу с ног на голову, шурави. И ты обязательно за это поплатишься.

— Какая слезливая история, — иронично заметил я. — Может, тебя ещё и пожалеть?

Шахин задышал глубже и прерывистей. Его массивная, увешанная боезапасом грудь принялась ритмично расширяться. Глаза сделались дурными.

— Ах ты мелкий… — прошипел он зло.

— Шахин, — одернул его проповедник. — Твоё время для вопросов ушло.

Шахин повернулся к Муаллим-и-Дину так быстро, что мне показалось, будто старик сейчас вздрогнет от неожиданности.

Он не вздрогнул.

— Отдай мне его. Отдай сейчас, — с возбуждённой злобой проговорил Шахин.

— Я же сказал, пакистанец, — заметил проповедник раздражённо, — я ещё не закончил с этими шурави.

— Ты должен отдать его мне… — прошипел Шахин.

— Должен? — проповедник возмутился с едва заметной долей театральности в голосе. Да так, будто бы работал на публику. — Я должен лишь Всевышнему, но точно не тебе, Шахин.

— Ты не понимаешь, — бывший Призрак мотнул головой. — Я искал этого мальчишку очень давно. Только по воле Аллаха он мог прийти в мои руки сам. Отдай мне его. И обещаю — все противоречия, что возникали между нами когда-либо, останутся в прошлом.

Муаллим-и-Дин сузил глаза.

— Твоя мелкая месть — ничто по сравнению с тем, какой идеологический удар мы можем нанести по советам в регионе, если все увидят, что целые отделения, целые взводы принимают ислам и переходят на сторону правого дела.

— Ты заигрался со своей идеологией, Муаллим! — совсем разозлился Шахин. — Мы не миссионеры! Мы солдаты! И задачи у нас другие!

— Наша главная задача, — спокойно начал проповедник, — дать тебе удовлетворить свою жажду мести?

— Один человек! Я прошу отдать мне лишь одного человека! — вскрикнул Шахин, а потом позорно пошатнулся на раненой ноге.

Он замычал от боли, машинально вцепившись в израненное бедро.

— Одного… Мне нужен лишь один, — сгорбившись от боли, заглянул он в глаза Муаллиму снизу вверх.

— У тебя был шанс, Шахин, — помолчав несколько секунд, сказал Муаллим. — Ты не смог убить этого шурави в горах. А значит, теперь он мой.

— Нет… — зашипел пакистанец от боли и злобы, — нет, Муаллим… Я не позволю тебе…

Он медленно, угрожающе, отрицательно замотал головой.

— Не позволю тебе распоряжаться моей местью… Я…

Я заметил, как Шахин потянулся к пистолету. Заметил это и Муаллим-и-Дин.

— Ты сделаешь большую ошибку, друг мой, — сказал проповедник помягчавшим голосом.

Шахин застыл. Рука его остановилась на кобуре.

— Давай поговорим об этом, Шахин, — проповедник вежливо улыбнулся. — Поговорим наедине. И я уверен, мы придём к согласию.

Муаллим-и-Дин бросил на меня взгляд.

— Я надеюсь, что этот шурави будет достаточно благоразумен, чтобы впустить Аллаха в свою душу. Но пока что я вижу лишь упрямство в его глазах.

Шахин с трудом выпрямился. Прихрамывая, потоптался на месте, устроил раненую ногу таким образом, чтобы она доставляла меньше боли.

— Мы договоримся, — кивнул ему проповедник. — Обязательно договоримся. Пойдём… Пойдём, мой друг…

Он аккуратно тронул Шахина за плечо, пригласил на выход.

— Пойдём и спокойно всё обсудим.

Вместе они неспеша пошли к выходу. По пути Муаллим-и-Дин бросил что-то своим людям на дари. Душманы последовали за пакистанцем и проповедником.

Когда они покинули пещеру, часовые закрыли вход большой решёткой, сделанной из трубок толстого жердняка, связанного крепкими верёвками.

Я повёл плечами. Потом поудобнее устроился у стены.

— С-сука… — выдохнул расслабившийся наконец Бычка.

Смыкало и вовсе завалился набок, устав от нервного напряжения.

— Сашка, ты знаешь этого бородатого упыря? — спросил Бычка.

— Нет, — покачал я головой. — Не знаю. Но то, что он знает меня — хорошо.

— Хех… — Бычка горько хмыкнул. — Чего ж хорошего? Он тебя хочет укокошить!

— Они хотят укокошить нас всех. Но то, что этот собирается отомстить именно мне — даёт нам немного времени.

— Времени? Да че мы можем сделать?! — удивился Смыкало.

— Тихо. Не мешай мне думать, — сказал я мрачно.

— А че тут можно придумать?! — выдохнул Бычка. — Нам дорога или в душманы, или в могилу!

— А если наши подоспеют? — спросил Смыкало.

— Если наши подоспеют — духи пленных первым делом укокошат, чтобы мы в строй не вернулись! — выдал ему Бычка.

— П-падла… — подал голос Смыкало. — Я, сука, лучше помру, чем буду под ихнюю дудку плясать…

— Из наших… — внезапно подал голос один из бойцов, сидевших у дальней стены, — из наших много кто так говорил, пока они до дела не дошли…

Я глянул на бойца. Это был тот самый, в чьих глазах я заметил тусклые угольки злости. Тот, что ещё не пал духом. Хотя и успел пережить многое. Остальные — молчали.

— Вы — пропавшее отделение пограничников, — догадался я.

Боец, чьё лицо скрывала от меня тень, кивнул.

— Остались только вы втроём?

Снова кивок.

Смыкало и Бычка затихли, слушая наш с солдатом разговор.

Я поджал губы. Потом сглотнул. И наконец спросил:

— Остальные погибли?

Боец покачал головой.

Тогда я вздохнул.

— Сколько из вас перешли к душманам? — спросил я прямо.

Глава 3

Солдат мне не ответил. Он только поджал связанные в лодыжках ноги ближе к груди. Отвернулся и затих.

— Пчеловеев рассказывал, — подал свой мрачный голос Бычка, — что на горе было четверо переодетых душманов. В наше переодетых. Это видать, с плеча ваших парней они форму взяли, а? Да еще и пади, ваши все добровольно отдали, чтобы шеи свои сберечь…

— Захлопни пасть… — Снова подал голос солдат.

— Слышь… — Бычка насупился, — мы там, в ущелье, где вы БТР бросили, кровь за вас проливали! У нас замкомвзвода за вас погиб!

— Было б за кого погибать, — с натугой, стараясь неуклюже усесться, сказал Смыкало. — Мы там бока под пули подставляли… А они тут, выходит, гузку врагам решили подставить?

Боец, который отвернулся, ничего не сказал. Он только злобно засопел и принялся ругаться матом себе под нос.

Второй, стоявший на коленях, медленно повернул голову. Взгляд его блеснул в темноте.

— Вы, молодежь, попридержали бы языки, коль не знаете, как оно было, — сказал он низким, прокуренным голосом. — Что б потом стыдно за свои слова не было.

— Тут кому стыдиться надо — это вам! — Бычка гневно выдохнул. — Вместо того, чтобы бой принять, вы врагам сдались! Вот что вы сделали!

— А ты вспомни документы! — сказал Смыкало. — Вспомни фотографии и письма, что они под БТРом к земле прикололи! Может, это они специально! Напели им душманы, что в живых оставят, что каждому будет по жене! Вот они и сдрейфили воевать!

— Закрой рот свой поганый, паскуда! — вдруг вскрикнул боец, с которым я разговаривал, — закрой, сказано тебе! А то я сам его тебе захлопну так, что жрать не сможешь!

— Это ты-то захлопнешь, харя предательская! — Бычка зашевелился в путах, будто бы стараясь стянуть веревки с рук и ног, — вот я щас освобожусь… Вот освобожусь и…

— Тихо всем! — приказал я громко.

Голос мой прокатился по сводам пещеры. Отразился от них кратким эхом.

Бычка, суча было руками, вдруг замер. Солдаты-пленники смотрели на нас, не отрывая своих взглядов. Потом говорливый сплюнул и снова отвернулся. Парнишка, качавшийся в немой панике, стал двигаться еще быстрее и даже что-то бормотать себе под нос.

Потом вдруг стукнуло. Пустоватый звук удара дерева о дерево прокатился по пещере. Затем послышался злобный голос душмана. Это часовой гавкнул нам что-то не по-русски. Видимо, приказал молчать.

За деревянной решеткой я заметил его нечеткую в полумраке тень. Вооруженный автоматом душман несколько мгновений таращился на нас сквозь прутья, а потом, убедившись, что мы сидим тихо, снова исчез, встав где-то за стеной пещеры.

— Кажись, — негромко начал я, когда все затихли, — мы начали ни с того. Меня Сашей зовут. Это, вон, Бычка, тоже Саша. А вон тот вот, Толя Смыкало.

— Мухин разведвзвод? — проявив робкий интерес, спросил солдат с прокуренным голосом.

— Так точно. За вами пришли.

— Надо думать, — снова заговорил солдат с прокуренным голосом, — нету больше разведвзвода, раз уж вы тут?

— Большая его часть осталась в ущелье, — отрицательно покачал я головой. — Мы приняли бой в тех горах. Уничтожили группу духов, но понесли потери. А потом перегруппировались. Муха отправил нас троих на разведку, когда узнал, где засел проповедник.

Мрачная тишина окутала пограничников-пленников.

— Значит… — несколько смущенно начал тот боец, с которым поссорился Бычка, — значит, будет спасательная операция?

— Будет, — заявил я уверенно.

— А я говорил! Говорил тебе, Василь Иваныч, что не кинут нас, — обрадовался боец, — что рано или поздно командир кого-то да пришлет…

— Пришлет-не пришлет… — снова зазвучал прокуренный голос бойца, названного Василием Ивановичем, — да только духи с нами скорее расправятся, чем подмога подоспеет…

Говорливый боец ничего не ответил на это. Он только сильнее прижался к стене и вновь забубнил себе под нос что-то матерное.

— Так как вас звать? — спросил я, когда тишина стала неприятно густеть.

Боец, названный Василь Иванычем, вздохнул.

— Меня Васей звать. Чесноковым. Я мехводом служил. А Василь Иванычем называют, потому как самый старший был на заставе. Ну кроме офицеров.

Чесноков кивнул на говорливого бойца, мрачно отвернувшегося от нас.

— Это вон, — продолжил Чесноков, — Женя Суворов. Ефрейтор он. Служил старшим стрелком. А вон тот парень, что вон там забился, — Игорек Белых.

— Чего ты с ними разговариваешь, а? — нахохлился Суворов. — Они тебя предателем зовут, а ты с ними любезничаешь?

— Тихо, Женя. Ссориться нам — последнее дело, — сказал Чесноков упрямо.

— Это ты вон этому скажи, телку языкастому. Или как его там? Бычара? — кивнул в сторону Бычки Суворов.

— Я тебе дам, Бычара, — нахмурился Бычка, — вот точно зубы тебе пересчитаю… Я еще в школе, если кто надо мной из-за фамилии смеялся, вон как зубы считал!

— Ты свои зубы посчитай, — огрызнулся Суворов, — тебе духи их скоро все повыбивают…

— Вот я… — Бычка снова засуетился и даже попытался подняться на связанных ногах, но, конечно же, у него ничего не получилось.

— Тихо вы. Тихо, — успокоил всех я. — Послушайте Василия. Он дело говорит. Сейчас ссоры нам не к чему.

— Ну ты слыхал, че он буровит? — зло сказал Бычка.

— Тихо, Саша, — ответил я, смерив Бычку строгим взглядом.

Бычка отвел глаза. Недовольно забубнил.

Коптилки душманы забрали с собой, потому в нашей «камере» стояла почти полная темнота. Неяркий желтоватый свет проникал сюда только сквозь решетку. Но и его в конце концов хватило, чтобы глаза привыкли к темноте и научились различать лица бойцов.

Тогда я наконец смог рассмотреть бойцов пропавшего отделения, что оказались тут раньше нас.

Ефрейтор Евгений Суворов, явно не потерявший все еще волю к жизни и борьбе, был высоким и по-пограничному жилистым парнем. Молодой, не старше двадцати, боец прижался к сырой стене и поджал ноги.

Лицо его было осунувшимся от усталости и стресса. Темные, коротко стриженные волосы едва заметно торчали ежиком.

Но главным в образе парня мне показался взгляд.

По большей части мальчишка не смотрел на нас. Да и вообще — ни на кого бы то ни было еще. Но иногда взгляд его перескакивал с пола или стены на меня или Бычку.

И чувствуя это, я успевал заглянуть ему в глаза. А глаза эти были холодными и злыми. Но не просто злыми. Оказалось очень сложно понять, на кого затаил злобу Суворов — то ли на душманов, что взяли его в плен, то ли на товарищей, которые повели себя не так, как он ожидал, то ли на себя самого…

Чесноков же, стоявший на коленях, когда я увидел его в первый раз, теперь перевалился на бедро. Поджав связанные ноги, он оперся плечом о стену.

Это был коротконогий, но широкотелый мужчина лет двадцати пяти. Нет, он был не грузным, а именно широкотелым и оттого крепким.

Вася оказался разговорчивее остальных и охотнее шел на контакт. Потому быстро рассказал мне, что прошел техническое училище, оттуда призвался в армию и, оказавшись довольно талантливым мотористом, пошел на сверхсрочную, получив звание младшего сержанта.

У Чеснокова было кругловатое лицо, короткие, слегка отросшие и засаленные волосы. Щеки и подбородок все еще оставались гладко выбритыми, но все равно синели от пробивавшейся щетины.

Взгляд светло-голубых глаз мехвода казался мне уставшим, но все еще твердым.

Этот человек еще не сдался, нет. Он вряд ли верил в то, что выживет, но собирался погибнуть так, как подобает советскому пограничнику.

А вот последнего, Игоря Белых, я рассмотреть не мог. Худенький парнишка постоянно прятал от нас лицо и, казалось, боялся посмотреть даже на собственную тень.

— Так как же приключилось, что вы попали в плен? — спросил я Чеснокова, когда мы с ним чуть-чуть разговорились.

Чесноков вздохнул. Потом, почувствовав на себе суровый взгляд Суворова, который явно не хотел, чтобы он рассказывал мне эту историю, но все равно начал:

— Да по-дурацки как-то все приключилось, — сказал мехвод. — Мы когда заехали в ущелье, сразу начались проблемы со связью. Будто бы глушили нас. Ну а работать надо, куда ж деваться?

Руки Чеснокова связали спереди, и потому он смог пожать своими широкими, мощными плечами.

— Было нас семь человек во отделении. Старший сержант наш, Митя Голубочкин, решил вести стрелков в гору, к ручью. Мы с наводчиком Пашей Тюриным остались в машине прикрывать ребят. А потом…

— Что потом? — спросил я.

— Да я… Я точно не знаю, что там у ручья случилось, — продолжил Чесноков, — когда нас взяли, не было ни у кого времени толком рассказать. Вроде как пятерых наших бойцов духи окружили. Враги превышали наших числом в пять раз. Ну и Митя решил, что не хочет губить парней в самоубийственном бою. Велел сложить оружие.

— Но вы с наводчиком остались в машине, — сказал я.

— Верно, — горько вздохнул Чесноков.

— Как вас заставили покинуть БТР?

Чесноков замолчал, поджал полные губы. Видно было, что ему совершенно не хотелось вспоминать тот злосчастный момент.

— Душманы стали нами прикрываться, — сказал вдруг Суворов. — Погнали вниз, к машине, как стадо овец, а сами следом. Знали, сукины дети, что по своим наши огонь не откроют.

— Ну вот Тюрин и не открыл, — сказал мехвод мрачно. — И связи нет. Некому доложить, не у кого спросить, что делать. Не у кого помощи попросить. Они сказали, что если мы сейчас не выйдем из БТР, они начнут убивать наших по одному, а потом подожгут машину. Ну и я…

Чесноков сглотнул.

— Ну и я, как старший по званию, принял решение выйти.

Он замолчал. В пещере снова повисла неприятная, давящая тишина. Где-то, действуя на нервы, капала вода. За деревянной решеткой кашлянул душман-часовой.

— Это все Голубочкин, — сказал вдруг Суворов с укором в голосе. — Вечно он трусил. Вечно он колебался, прежде чем приказ отдать.

— Он за нас радел, — возразил ему Чесноков. — Берег личный состав. И тут хотел, чтобы мы подольше прожили.

— Ответственности он боялся! — крикнул Суворов. — Боялся, что какой ни тот приказ отдаст, и за это прилетит ему по шапке!

— Если б не он, — мехвод уставился на Суворова строгим взглядом, — ты бы сейчас уже в земле лежал.

— Так может быть, оно и лучше было бы!

На этот раз решетку отодвинули. Мы все наблюдали, как в пещеру вошли два душмана. Один остался стоять на входе, прижимая к груди автомат, а другой подошел к Суворову и пнул того в ногу. Досталось не только ему. Дух пнул еще и Чеснокова, а потом, почему-то, Бычку. Наконец он накричал на нас и пригрозил всем автоматом.

Суворов не издал ни звука. Он только и делал, что смотрел на часового, словно затравленный и раненый зверь. Чесноков опустил голову. Бычка принялся тихо ругаться матом, когда надзиратель направился к выходу.

Когда часовые ушли и снова закрыли проход решеткой, я спросил у мехвода:

— Они часто меняются?

— За временем тут сложновато следить, — сказал Чесноков с грустной улыбкой.

— Примерно каждые десять тысяч раз, — сказал вдруг Суворов.

Я ухмыльнулся.

И Бычка, и Смыкало, да даже Чесноков — все наградили Суворова удивленным взглядом.

— Что? Я считал… Когда до десяти тысяч досчитал — они сменились.

— Уже неплохо, — рассмеялся я сдержанно. — А эти давно менялись?

— Давненько, — пожал плечами Чесноков.

— Я сбился, — буркнул Суворов, — потому как вас привели. Было не до счета.

Я быстренько сообразил. Если взять счет за секунду, то получалось, что часовые менялись каждые два - два с половиной часа.

Маловато… Ну да ничего. Как я сказал — время наше главное оружие.

Правда, главной проблемой было то, что в любой момент может вернуться проповедник… И тогда снова придется выкручиваться… Сейчас, глобально, я мог сделать только одно — подождать новой смены караульных и плясать от этого.

Я принялся ощупывать стену позади меня. Потом, когда не удовлетворился результатом, перелез под стеной, поближе к Бычке, снова принялся ощупывать стену.

— Ты че делаешь? — спросил Бычка, когда я случайно толкнул его.

— Сыро там, — сказал я.

Бычка заворчал и с трудом отодвинулся.

— И что было потом? — спросил я у Чеснокова, наконец нащупав то, что нужно.

Чесноков вздохнул.

— Когда мы вышли, у нас отобрали оружие и документы. У кого с собой были личные вещи — тоже. Зачем-то приказали снять головные уборы. Ну а потом часть душманов осталась там, а остальные погнали нас сюда, в эти горы.

— Голубочкин все подбадривал нас, — сказал Суворов обиженно и зло, — но уже тогда все знали, что ничего хорошего нас не ждет…

— Он старался сохранить боевой дух, — нахмурился Чесноков.

Суворов ему ничего не ответил. Только зыркнул на мехвода и снова отвернулся к стене.

— Они все ваши вещи раскидали вокруг машины, — сказал Смыкало, — а документы порезали. Письма попортили.

— Угу, — вклинился Бычка, — будто бы вы сами дезертировали.

— С-с-суки… Падлы последние… — прошипел Суворов.

— Потом вас заставляли принять ислам, — прямолинейно заявил я.

— Да… — немного погодя ответил мехвод. — Но со всеми они не поспели. Проповедник убежал куда-то по делам, и до нас очередь не дошла. А вот остальные…

— Не рассказывай ему… — отрезал вдруг Суворов.

— Чего? — удивился мехвод.

— Не рассказывай!

— А какой смысл скрывать? — с искренним недоумением спросил Чесноков.

— А какой смысл рассказывать? — зло кивнул на него Суворов.

— Я понимаю, — мехвод снова вздохнул, — что тебе пришлось тогда тяжело, Женя. Но нам всем было тяжело. А они имеют право знать, что, пусть мы и сдались, но здесь, под дулом вражьего автомата, держались как следует. Пусть… Пусть и не все…

Чесноков заглянул мне в глаза, как бы стараясь оправдаться, а потом закончил:

— Но большинство.

— И что тут было? — спросил я.

Чесноков глянул на Суворова, тот отрицательно покачал головой — не говори, мол.

— Курить охота, сил нет, — вздохнул мехвод, — аж голова трещит, как охота…

— Если ты не хочешь рассказывать, — сказал я, — то и не обязательно.

Чесноков облизал иссохшие губы.

— У меня бабушка была набожная. Меня одного растила, — сказал он. — Пусть меня в школе и гоняли, что я верующий, а в церковь я все равно часто ходил. Потому как уже с малых лет знал — исповедь облегчает душу.

— Ты собрался ему исповедоваться? — со злой иронией спросил Суворов.

— С тяжелой душой помирать не дело.

— Умный ты мужик, Василь Иваныч, — вздохнул Суворов с тяжелой злостью в голосе, — умный, а дурак…

Мехвод никак не прокомментировал его слова.

Несколько мгновений он собирался с силами, чтобы пробудить в памяти страшные картины недалекого прошлого.

— В общем… Первым он спросил у нашего старшего сержанта, — наконец выдавил из себя Чесноков.

Суворов бессильно заматюкался.

Игорь Белых после слов мехвода принялся еще быстрее раскачиваться.

— Проповедник говорил, что мы будем жить хорошо. Что каждый из нас получит жизнь, землю и жену, если мы согласимся принять ислам и воевать против своих же. Командир наш не согласился…

Я молчал, ожидая, пока Чесноков закончит. Мехвод с трудом сглотнул.

— Тогда его застрелили. Не согласился и Владик Балодис, пулеметчик наш… — Чесноков нахмурился и с трудом, как бы выплевывая слова, закончил: — тогда ему отрезали голову.

Он некоторое время молчал. Никто не торопил. Бычка и Смыкало смотрели на мехвода, широко раскрыв глаза от удивления и шока.

— И пошло-поехало, — вздохнул Вася. — Ткаченко сразу согласился перейти на ихнюю сторону. Игорь наш…

Мехвод кивнул на Белых.

— ...Как все это страшное зрелище увидел, так больше не разговаривает… Только вот так шатается туда-сюда… А потом пришел черед Сани Комолова.

— Не говори им ничего… — прошипел вдруг Суворов.

— Тихо, Женя… — немного повременив, сказал ему Чесноков. — Саша другом твоим был… Тебя никто не осудит…

— Что?.. — Женю Суворова словно молнией прошибло — он затих, уставившись на мехвода дурными глазами.

Мехвод замялся, будто бы понял, что сказал что-то не то.

— П-прости, Жень. Я не нарочно…

— Не нарочно?.. Ты не нарочно?! — У Суворова буквально началась истерика, он заметался в путах. — Я знаю! Знаю, что вы все думаете обо мне! Знаю, что ты меня презираешь, Вася! Вы все меня презираете!

Я заметил, как душман, обеспокоенный шумом, снова заглянул за решетку.

К этому времени я уже почти перетер веревку о твердый каменистый выступ, который нащупал в стене пещеры почти у самого пола. И лишнего внимания привлекать к себе не хотел. И если духи начнут дубасить нас всех, план провалится. Они могут понять, что я почти освободился.

— Женя… Женя! — позвал я Суворова, — смотри на меня! Сюда смотри, сюда!

Суворов, казалось, и не слушал меня. Он только и делал, что бился со связанными руками, будто рыба, выброшенная на сухую землю, да страшно ругался матом, понося всех подряд.

— Женя… — робко позвал Чесноков.

— Уймись! Уймись, мля! — зашипел на него Смыкало.

— Отставить! — громко сказал я, видя, что душманы уже отодвигают решетку.

Суворов аж вздрогнул от моего командирского тона. Застыл на месте. А потом наши с ним взгляды встретились.

Глава 4

— Спокойно, — сказал я Суворову, — только спокойно. Возьми себя в руки.

— Я не специально… — вдруг очень жалобно, очень виновато ответил мне Женя Суворов. — Мы с Сашкой… С Сашкой с одного села были… С одной школы… Служили вместе… И…

— Ты можешь драться? — строго спросил я.

Суворов вдруг от удивления округлил глаза.

— Можете драться? А? — тихо, в полголоса спросил я у всех пленных.

— Я себя, как барашка резать не дам, — сурово заявил Бычка. — Лучше уж в бою, чем так…

— Ну… — согласился с ним Смыкало. — Я лучше помру, чем жить предателем… У меня дед воевал, батя в шестьдесят восьмом в Чехословакии погиб. И что? А я к душманам? Ну нет…

Я хмыкнул, оставшись довольным ответами своих бойцов. А после этого я смерил взглядом Женю.

— Так готов или нет?

Лицо Суворова искривилось так, будто он сейчас заплачет. Он тут же отвернулся, прижал голову к бугристому камню стены и замолчал.

Только и было слышно, как он тяжело, натужно дышит, пытаясь успокоиться.

Я зыркнул на решетку. Душман следил за нами еще несколько мгновений, но потом, решив, что мы ведем себя достаточно тихо, снова пропал из виду.

— Если ты чего задумал, Саша, — обратился ко мне Чесноков, — то я сразу скажу тебе прямо — вряд ли выгорит. Вряд ли мы выберемся отсюда.

— Может, выберемся, может, нет, — покачал я головой, — но помирать без борьбы я не собираюсь.

С этими словами я снова бросил взгляд к выходу, за решетку. Хотел убедиться, что за нами никто не следит. А потом взял да и показал свои освобожденные от пут руки.

Парни, все как один, выпялили на меня глаза.

— Ты как это?.. — удивился Бычка.

— Тихо. Нельзя привлекать к себе внимания, — строго наказал ему я.

Изумленное лицо Бычки посерьезнело. Он кивнул.

— Ну Селихов… — прыснул Смыкало почти радостно, — ну ты дал…

— Женя… Жень… — позвал вдруг Чесноков Суворова.

Тот не отреагировал. Пусть он и уже смог успокоиться, но все еще жмурил глаза, прижавшись лицом к сырой стене.

— Женя…

— Ну чего? — наконец раздраженно обернулся к нему Суворов, но заметил мои свободные руки. Глаза его расширились от такого удивления, что казалось, заняли чуть не третью часть лица.

— Тихо. Ничего не говори, — прервал я Суворова, который хотел уже раскрыть рот и что-то сказать.

Потом я хитровато ухмыльнулся.

— Мы, братцы, еще повоюем, — сказал я с ухмылкой и обратился к Суворову с Чесноковым: — Вы как? С нами?

Суворов нахмурился и отвернулся. На лице Чеснокова отразилась робкая нерешительность.

Мехвод посмотрел на Белых, которого, казалось, совершенно не интересовали наши разговоры. Парень все еще покачивался, но уже едва заметно и все так же прятал от остальных свое лицо.

— Игорек совсем плохой, — вздохнул Чесноков. — Сомневаюсь я, что он сможет и автомат в руках удержать…

Я молчал, глядя на повернувшегося к несчастному Белых мехвода.

— Потому его кто-то должен защищать, — хмыкнул Чесноков. — У вас явно других дел море будет, не до Игоря. Потому, если что, я с вами. Присматривать за ним буду.

— Хорошо, — спрятав руки за спину, кивнул я. А потом с немым вопросом глянул на Суворова.

Женя Суворов шмыгнул носом.

— Все равно нам помирать. И лучше уж в борьбе, чем… Чем как…

Он не договорил. Только уставился в землю перед собой.

— Ну и отлично, — заключил я.

Потом я внимательно оценил обстановку — не наблюдает ли за нами враг, и быстро потянулся к ногам, нащупывая на щиколотках тугой узел веревки.

— Давай… Давай быстрее… — торопил Бычка. — Как ты от веревок отделался? Нас тоже освободи!

— Рано… — прошипел я, упорно трудясь над веревкой, — если начну всех вас развязывать — это привлечет больно много внимания. Сначала дождемся, пока караул сменится, чтобы хоть о них не беспокоиться еще два часа.

— А дальше? — спросил мехвод.

— Тише, — ответил ему я. — Если все получится, как я задумал, выйдем отсюда все вместе. Ясно вам?

— Выйдем? — Суворов попытался утереть лицо связанными руками. — У нас даже сапоги забрали. Полечь все вместе — поляжем. Но чтобы выйти?..

Я, наконец, разделался с веревкой на ногах.

— А если и поляжем? — глянул я на Суворова, поджимая ноги и пряча веревку за спину, — тебя такой расклад не устраивает?

Несколько мгновений мы буравили друг друга взглядом. Потом Суворов наконец отвернулся. Пробурчал:

— Устраивает.

— Ну и отлично, — примостился я у стены в такой позе, будто бы все еще связан по рукам и ногам.

Вдруг за пределами нашей пещеры я услышал голоса. Душманы о чем-то болтали. Сначала казалось, что это часовые разговаривают между собой. Но потом я понял, что голосов больше двух.

— Сменяются… — констатировал Чесноков.

Мы все затихли. Душманы, а их оказалось четверо, появились в поле зрения, стоя у решетки. Разговаривая между собой, они принялись поглядывать внутрь, прямо на нас.

Все мы замолчали, делая вид, что спокойненько себе сидим связанные.

Душманы, тем временем, казалось, даже и не собирались расходиться. Один из них остался у решетки. Другие исчезли где-то за стеной. И все же все четверо продолжали о чем-то болтать.

— Что-то они в этот раз долго… — выдохнул мехвод, украдкой наблюдая за духами.

— Пока ждем, — сказал я. — Двоих я еще сдюжу. Четверых, да еще вооруженных — точно нет.

— Двоих? — удивился Чесноков, — да у них же автоматы…

— Ты нашего Саню Селихова не знаешь, — рассмеялся Бычка, — а я знаю! Мы с ним в подземных туннелях вдвоем против пятнадцати стояли! И выстояли!

Бычка произнес эти слова даже как-то радостно, с гордостью, но потом вдруг замялся и погрустнел. Замолчал.

Мехвод явно это заметил. Да только ничего не сказал затихшему Бычке.

— Значит, будешь действовать на удачу, — вместо этого с грустной улыбкой сообщил мне Чесноков.

— Терять нам, кроме жизни, больше нечего, — сказал я и тоже улыбнулся ему в ответ.

— И то верно. Но может… Может, будет вернее, если кто еще тебе поможет?

Я покачал головой.

— Нужно сделать все точно. Извиняйте, братцы, но вы будете мешаться. Да и если кого-то еще освобождать, это может привлечь внимание.

Мехвод молча покивал мне.

Потом мы все затихли. Но недолго пришлось нам слушать нервирующий звук капающей воды и гулкую, прерываемую только негромкими разговорами душманов тишину.

— А то, что ты сказал тому упырю-проповеднику, — вдруг спросил у меня Женя Суворов. — Это что? Действительно ты так думаешь?

— Это ты о чем? — не понял я, краем глаза поглядывая за душманами.

— Ну… Ну тогда, когда он с тобой говорил. Ты рассказывал и про Брест, и про Ленинград. И про то, что стоять было до конца.

— Ну, помню, — сказал я и оглянулся на духов, когда у них за решеткой началось какое-то шевеление.

— Ты как мой дед говорил, — сказал Суворов и поджал губы, опустив взгляд. — Он… помню, когда живой был, тоже часто рассказывал про тягости войны. Иногда с улыбкой, иногда серьезный делался. И взгляд у него тогда становился какой-то… Какой-то…

— Глубокий. Отстраненный, — догадался я.

— Ну… — Суворов вздохнул. — Можно и так сказать.

Чесноков, удивленный тем, что Женя Суворов вдруг первым заговорил со мной, внимательно и с нескрываемым интересом уставился на парня.

Бычка, казалось, не выказывал никакого интереса к нашему разговору. Он сидел тихо и иногда шевелился, стараясь поудобнее устроить затекшие ноги и руки.

Смыкало и вовсе, казалось, спал. Ну а скорее всего — просто лежал, прикрыв глаза.

— Тогда малой был, — продолжал Суворов. — А сейчас, когда сам на войну попал, все чаще его рассказы вспоминаю.

Боец сглотнул. Облизал сухие губы.

— Как-то помню, был вечер. На улице нашей гроза летняя. Бушует там, сил нет никаких. Аж свет отключили. Папа с маманей на кухне, при свечке сидят. А мы с сестрой и дедом в зале. Дед тогда много разных историй нам рассказывал, какие с ним приключались на войне. Он же, — Суворов хмыкнул. — Без глаза вернулся. С повязкой, как у пирата. А потом с протезом стеклянным ходил. К старости — только на праздники его вставлял. А так всегда щурился, потому что сестренка моя, Катя, пугалась его пустой глазницы.

Лицо Суворова сделалось вдруг мечтательным. Кажется, перед его глазами появилось лицо деда-фронтовика.

— Помню… Он мне тогда говорил, что иного у них и не оставалось, как стоять. Но на войне люди бывают разные… Кто-то стоял, потому что по-другому не мог. А кто-то, потому что перед сослуживцами стыдно.

— Нынче точно так же, — вдруг подал голос Бычка. — Вон, никто в жизни от Волкова такого поступка не ожидал. А он на тебе — всех нас спас. Пусть теперь покоится с миром… Кончилась его война.

— А что он сделал, Волков?

— Дима? — спросил я как бы сам у себя. — Оттянул огонь на себя и накрыл сначала миномет, а потом и пулемет. Но сам скончался от ран.

Суворов поджал губы и покивал.

— Карьерист он был заядлый. Но в нужный момент повел себя как настоящий герой, — проговорил я.

— И как ты думаешь? — помолчав немного, спросил Женя, — это он, потому что сам такой оказался? Смелый и отчаянный. Или может быть, потому что стыдно ему было оставаться в стороне, когда товарищи в беде?

— Сам, — сказал я решительно. — Мы с ним уже бывали в передрягах. Пусть на службе он был той еще занозой в мягком месте, но если бой — можно было на него положиться. Это я сам видел.

Суворов вздохнул.

Раздался громкий смех одного из душманов. Все обратили на это внимание. Казалось, у караула завязался какой-то веселый разговор, который те и не спешили прекращать. Это обстоятельство меня немного нервировало. Все же в любой момент мог вернуться проповедник.

— Достали уже эти сукины дети, — нахохлился Бычка. — Все сиськи мнут да мнут.

— Я слыхал, как ты говорил с тем проповедником, — снова заговорил Суворов. — Смело говорил. Видимо, ты из тех, кто, чтоб не отступать, чтобы не сдаваться, силу где-то внутри себя находит. Не то, что я…

Я вопросительно приподнял бровь.

— Сейчас не лучшее время, чтобы себя винить, — сказал я.

— Я, кажется, винить себя до конца дней буду. Благо… — Он кивнул на решетку, — мне, кажись, не так и долго осталось.

— Ты говоришь о том, что произошло с твоим другом, когда проповедник требовал от вас принять ислам?

Суворов слегка опустил голову. Быстро-быстро заморгал. Не хотел он, чтобы мы видели его глаза. Но я знал — они заблестели.

Услышав слова Жени, Вася Чесноков тяжело и протяжно засопел.

— В общем… Когда Ткаченко наш согласился и его отпустили, следующим на очереди оказался Саня Комолов. Друг мой главный… — Суворов осекся и вытер нос предплечьем связанной руки. — А я ж… Я ж тогда видел, как он боится. Видел, что он сам не свой от страха… Да и у меня, что греха таить — поджилки тряслись. Но тряслись они и у остальных. Даже тех, кто ответил этому бородатому сукину сыну «Нет». Я… Я тогда пытался его как-то поддержать. Что-то сказать. Сказать, держись, мол, братец. Раз уж нам единожды помирать, так помрем хоть героями. Как старший сержант наш, как Владик Балодис…

Суворов тяжело вздохнул.

— Понимаю, слова так себе. Да тогда мне злость и страх глаза застелили. Мозги не работали. Да и… И не мастер я речей говорить.

Женя замолчал, как бы ожидая моего комментария, но я решил промолчать.

— В общем… В общем, не согласился он. Потому что думал, что и я не соглашусь. Тогда его повели на казнь. К большому такому плоскому камню, где уже Владика порезали. Уложили. Нож к горлу подставили. И тогда я сломался…

— Женя… — тихим, успокаивающим тоном старшего брата обратился к Суворову Вася Чесноков.

— Сломался я… — обернулся к Чеснокову Женя. — И все вы это видели. И слышали. Слышали, что я тогда сказал Сашке.

Суворов замолчал, и когда никто не сказал ему ни единого слова, он обернулся ко мне.

— Сказал ему, чтобы тот соглашался с душманами. Сказал, чтобы он принимал их условия. Чтобы живой остался любой ценой. Что его никто за это не осудит.

Я нахмурился. Сжал напряженные губы.

— У меня ж никогда брата не было, — попытался оправдаться Женя, — а мы с Сашкой с детства вместе. Вместе во дворе в догонялки играли. Вместе гоняли на старом сашкином мопеде… Вместе кулаки об дворовых пацанов разбивали.

Он заглянул мне прямо в глаза.

— Он мне был ближе, чем иным другим их братья. Всегда мы друг за друга горой. Ну и… Ну и в тот раз, когда его резать собрались, перемкнуло меня… Будто бы тумблер в голове щелкнул, и я ну ему кричать…

Женя Суворов снова скривился, но сдержался от слез.

— И тогда он посмотрел на меня так… Так… Будто бы на врага народа. И сказал душманам во весь голос: «Я умираю, но не сдаюсь. Как советский солдат и человек».

Суворов глубоко, прерывисто, как-то клокочуще вздохнул. Я видел, как затряслись от этого его губы.

— И пусть последнего слова он не договорил, — продолжил Суворов, — эти его слова у меня до сих пор в голове звучат. Как будто укор звучат. Как будто говорит мне Сашка, что я и его… и себя предал…

Когда Женя Суворов говорил, я заметил, как тонкие дорожки слез появились у него на лице. Как поблескивали они в тусклом, далеком свете коптилок, горевших где-то за решеткой.

А потом Женя словно бы обмяк. Словно бы какая-то пружина внутри его распрямилась. Он бессильно уронил голову на стену, прижавшись к ней виском. Расслабил постоянно сжатые до этого руки. Опустил плечи.

— Человек может по-звериному себя вести в минуты опасности, — тихо заговорил я. — Как на инстинктах. Как зверь перед охотником. А может — как человек.

Женя слушал и молчал. И не смотрел на меня.

— А может, все же остаться человеком. Как твой друг. Очень скоро ты сможешь проверить, кем ты окажешься, Женя. Проверить ни ради друга, ни ради нас, а ради себя.

Только теперь Суворов робко заглянул мне в глаза.

— Уж я такой шанс тебе предоставлю, — сказал я с едва заметной улыбкой.

— Ушли… — тихо сказал Бычка. — Вроде как ушли наконец. Сменились.

Я посмотрел в сторону входа. Там, за решеткой, стояли и молчали лишь двое часовых. Они еще несколько мгновений пошептались, а потом разошлись по разные стороны входа.

— Ну хорошо, — сказал я решительно. — Теперь надо их сюда заманить. И в этом мне понадобится ваша помощь…

— Че сказал? — заорал Бычка гневно.

— Что слышал, падла! Из-за вас нас всех тут прикончат!

— А ты че, морда предательская, смерти боишься?!

Я наблюдал за притворной перепалкой сидящих у дальней стены бойцов, прижавшись к стене у решетки входа.

Не просто было туда добраться. А особенно — сделать это тихо. Пришлось аккуратно встать и двигаться в темноте вдоль стены. А еще — замирать без движения каждый раз, когда кто-то из часовых решал заглянуть внутрь.

Но я прекрасно понимал — их не привыкшие к темноте от наружного света глаза сейчас их же собственные враги.

— Парни! Да че вы? Тише сидите! Эти ж щас нагрянут! — играя свою роль, проговорил Чесноков.

Бойцы, как и полагалось по плану, вместо того чтобы замолчать, загомонили еще громче. Теперь все, кроме бедолаги Игоря Белых, присоединились к перепалке. Они стали кричать и ворочаться, обвинять друг друга, казалось бы, во всех смертных грехах. В общем — кто во что был горазд.

Душманы среагировали быстро. Сначала они прикрикнули на бойцов, не замечая в хаосе того, что одного из нас не было на месте.

Конечно же, это не сработало. Тогда они принялись отодвигать решетку.

Я затих у стены. Прижался к ней всем телом, затаившись в темноте темницы.

Первый душман торопливо, держа наготове автомат, вошел в пещеру. С криками, замахиваясь прикладом, он попытался успокоить пленных солдат.

Конечно же, у него не получилось.

Второй, к сожалению, не торопился подходить. Он зашел неспеша, даже вразвалочку, наблюдая за тем, как его коллега пытается утихомирить бойцов.

Конечно, это было несколько не по плану. Ну что поделать? Очень часто приходится импровизировать.

Ситуацию спас случай.

Первый душман стал бить Суворова по плечам и рукам, пока тот пытался неловко защититься от сильных ударов.

Начавшееся в камере насилие заставило и второго ускориться. Тот пошел быстрее и стал пинать матерящегося изо всех сил Бычку.

Тогда пришло время действовать.

Сначала я собирался обезвредить первого, просто пнув его прямо на бойцов. А там уже Чесноков должен был навалиться на душмана, пока я занимаюсь вторым.

Но когда я торопливо выглянул наружу, в коридор, чтобы убедиться, что рядом нет лишних ушей, а соответственно и лишнего автомата, увидел маленькую табуретку у стены.

Табуретка оказалась увесистой, и я быстро, но по возможности тихо, вооружившись ею, стал приближаться к духам.

Пока первый был занят, избивая уже обмякшего Суворова, второй лениво попинывал Бычку.

Со второго я и решил начать. Да только, когда подобрался к нему достаточно быстро, он что-то почувствовал. Может быть — просто услышал меня. И обернулся.

А потом, в тот же момент, схлопотал по роже табуретом, да так, что хрустнуло.

Душман не удержался на ногах и рухнул на пол.

Когда очухался первый, я уже отбросил табурет и был готов принять его.

Удивленный душман выпрямился, обернулся, осознавая, что же произошло. Осознать все до конца я ему не дал. Потому что врезал костяшками пальцев в горло. Причем врезал основательно, так, чтобы наверняка. Почувствовал, как под моим кулаком проминается жесткая косточка вражеского кадыка.

Душман захрипел, забыл про автомат и схватился за горло, а потом опрокинулся прямо на Суворова. Боец, сжавшийся в позу эмбриона, среагировал на удивление быстро. Он схватил хрипящего и сопящего духа за одежду, за правое плечо. Пока дух в неудобной позе полулежа на Суворове задыхался, к нему подползли Бычка и Чесноков. Последний даже для чего-то принялся зажимать рот врагу. Видимо, мехвод не совсем понял, что именно я сделал и решил, что дух может закричать.

А мне нужно было заниматься оставшимся часовым.

Душман пришел в сознание быстро. Почти сразу.

И хотя он, силясь встать, еще болтал головой, словно оглушенный телок, я не собирался терять ни секунды.

Я просто обрушился на него сверху, врезал по роже и схватил автомат, принялся отбирать.

Душман, забыв про свое оружие, схватился за лицо, когда оторвал руки от окровавленных, лопнувших губ, то схлопотал снова, но теперь ствольной коробкой автомата.

Голова его дернулась, он щелкнул затылком о каменный пол.

Ремень дух перекинул через спину, потому избавиться от его оружия я не мог. Вместо этого я просто бросил автомат ему в лицо, а сам потянулся за ножом врага. Рукоять этого ножа я уже давно почувствовал ногой.

Клинок с тихим звоном высвободился из ножен. Душман это почувствовал, что-то сообразил и запаниковал.

Запутавшись в ремне собственного автомата, не понимая, где у него приклад, а где ствол, дух потянулся за моими руками. Нащупал одежду и схватил меня за китель.

В этот самый момент я ударил его ножом в грудь, целя в сердце.

Руки его вздрогнули. Дух зашипел, застонал.

Тогда я понял — сейчас он закричит.

Я навалился на него всем телом. Душман успел вскрикнуть, но я тут же закрыл ему рот ладонью.

— Тш-ш-ш… — прошипел я, требуя от духа тишины.

Душман несколько раз дернулся подо мной и умер.

Я, измазанный его кровью, медленно поднялся. Обернулся.

К этому моменту Суворов и Чесноков уже неудюже отпихивали от себя тело погибшего часового.

Я тут же бросился к Бычке. Тот повернулся, подставляя мне связанные руки. Я принялся перепиливать веревку.

Изогнутый, неприятного вида душманский нож оказался на удивление острым. Жесткая веревка поддалась быстро.

— На, освобождай ноги, — сказал я, отдавая нож Бычке. — Потом поможешь другому.

А сам я тем временем кинулся ко второму умершему. Достал у него из-за кушака кинжал.

Этот такой остротой не отличался, но веревка на руках Суворова все равно поддалась достаточно быстро.

Пока Суворов развязывал себе ноги, я уже занимался путами Чеснокова.

— А дальше? Дальше-то что? — вопросил тот, когда я освободил и его.

— А дальше, — сказал я, подходя к Игорю, — дальше будем выбираться.

Глава 5

Чесноков оттянул тело последнего душмана подальше, в самый черный угол пещеры, где раньше сидел Белых. Один мертвый душман уже ждал там своего товарища.

Конечно, тела мы спрятали так себе. И нашу пропажу, и пропажу часовых узнают сразу же. Но в этих обстоятельствах другого варианта у нас не было.

Предварительно я снял с духов все оружие, что нашел. А увешаны они были нормально — каждый носил по пять полных магазинов патронов. Плюсом шли нож и кинжал.

Ну что ж. Лучше чем ничего. По крайней мере, когда нас обнаружат, мы сможем огрызаться. А шанс, что нас отыщут враги, был велик. Очень велик.

Я повесил на грудь душманскую разгрузку. Саня Бычка помог мне поудобнее закрепить ее на теле. Затем я повесил на плечи автомат.

— Второй берет Бычка, — приказал я.

— Он? — удивился Суворов. — А я? Я отличником стрелковой подготовки был!

Пока Женя возмущался, Бычка уже надевал «лифчик» и проверял оружие.

Я приблизился к Суворову.

— Может, и отличник. Но Саню я в деле видел. А тебя — нет.

Суворов нахмурился. Почти в полной темноте я рассмотрел правильные черты его лица. А еще глаза, полные недоумения и тихого, злого рвения.

С Суворовым нужно держать ухо востро.

Парень на взводе. Когда мы пойдем в бой, он будет всячески стараться проявить себя. Возможно, чтобы оправдаться в глазах остальных бойцов. А может быть — чтобы найти личное искупление. Чтобы понять, как он себя поведет, если нас прижмут — как зверь или же как человек. Как солдат.

И такое настроение молодого пограничника было мне вполне понятно. Да только какая-нибудь внезапная выходка Суворова могла стоить жизни не только ему, но и нам всем.

Если есть хоть малейший шанс выбраться отсюда — я им воспользуюсь. И чтобы получилось, нужно присматривать за ретивым парнем.

— На вот, — я протянул Суворову кривой, окровавленный нож, которым прирезал духа. — Будешь присматривать за тылом.

— Ты меня задвигаешь? — нахмурился Суворов. — Ты тут не командир, чтобы меня задвигать…

— Я тут самый старший по званию, — сказал я сурово, но беззлобно. — Возьми нож. Это приказ.

Женя Суворов немного поколебался. Потом все же протянул руку и взял все еще липкий от запекшейся крови нож.

Кинжал же достался Смыкало. Боец повел себя профессионально — не стал пререкаться в этот раз. Уяснил свою роль как надо.

Мда, кажется, после того как боец пытался харахориться тогда, в вертолете по пути в крепость, он все же кое-чему научился. Или, может быть, все же понял, что спорить со мной во-первых бессмысленно, а во-вторых чревато.

А вот Чесноков от оружия сам отказался.

Когда мы стали расправляться с душманами, Игорь Белых аж в стену вжался, уставившись на все происходящее дурными глазами. Не меньше минуты мехводу понадобилось, чтобы отодрать бедолагу от стены.

Я понимал — Белых сейчас совсем не боец. И ему нужен кто-то, кто будет присматривать за парнишкой.

— Ну что ты? Нормально? — спросил у Белых Чесноков.

Солдатик, сидевший на полу, повесив голову, ничего ему не ответил.

Но когда я спросил у него, сможет ли Игорь идти, мехвод без затей обернулся и показал мне большой палец.

— Нормально все, командир, — сказал он с искренней улыбкой. — Прорвемся.

А прорываться нужно было быстро. Оставаться здесь, в этой пещере, провонявшей душманской кровью, больше нельзя.

Я пошел первым, Суворов — за мной. В середине мехвод Чесноков поддерживал вялого Белых. Последними шли Смыкало и Бычка, который должен был прикрывать тыл.

Когда я проверил, пуст ли каменный, кривой туннель, куда выводил выход из камеры, мы стали выходить наружу. По пути я схватил коптилку, чтобы обеспечить нас хоть каким-то светом.

— Куда? — шепнул мне Суворов, притаившись за моим плечом, — налево? направо?

— Сюда, — сказал я, уходя налево.

А потом, контролируя пространство, быстро, но собранно стал продвигаться по коридору.

Судя по тому, как фыркнул Суворов, он хотел что-то возразить, но не успел. Вся группа, поддавшись моему контролю, двинулась следом.

Я шел чуткий, словно волк на охоте.

Под ногами негромко хрустела галька, неприятно холодя и беспокоя босые ноги. Сводчатый туннель, казалось, был рукотворно расширен. Тут и там на стенах, в слабом свете моей коптилки, я замечал стесы на камнях. Будто бы поработали киркой или большим зубилом.

Возможно, пещеры уже не первый год служили разным группировкам душманов укрытием. Медленно, с течением времени, духи укрепляли и расширяли здешние ходы по мере возможностей. Когда дальше по туннелю я заметил тяжелые деревянные подпорки, упиравшиеся в потолок, то понял — мои догадки подтвердились.

Когда туннель завернул влево, мы немного притормозили. Все потому, что меня позвал Суворов.

— Куда мы идем? Ты знаешь дорогу? — спросил он.

— Нет. Не знаю, — признался я, не ослабляя внимания и даже не глянув на Женю.

— Проповедник со своим дружком, с этим Шахином, уходили вправо по туннелю, — сказал Суворов. — Наверняка выход наружу там.

— Как и враг, — сказал я. — Пойдем туда — нарвемся на немедленную смерть.

— Но ты ведешь нас вглубь горы! Мы там просто заблудимся!

Суворов выбрался вперед меня, хотел было даже за одежду меня схватить, но под суровым взглядом не стал этого делать. Он просто уставился на меня и заявил:

— У нас есть оружие! Есть патроны! Нужно идти к выходу! Как-нибудь прорвемся!

— Мы босые, изможденные, — подал вдруг голос Чесноков и кивнул на Игоря, висящего у него на плече, — Игорек наш сейчас вообще не боец. За ним надо глаз да глаз. Если пойдем прорываться — точно погибнем.

— Пять минут назад, перед тем как душманов бить, каждый мне тут заявил, что готов на смерть идти! — возразил ему Суворов.

— Идти на смерть сознательно, когда другого выхода нет, и прыгать под пули из глупости — разные вещи, — покачал я головой. Мы будем углубляться.

— Что? Почему?! — возмутился Женя.

— Потому что нас начнут искать. И очень скоро, — холодно сказал я. — А в пещерах укрыться будет проще. Проще организовать засаду, проще завладеть их оружием. И кроме того, я видел еще один выход в горах. Еще одну пещеру. Очень далеко от главного. Есть шанс его найти.

— А если не найдем? — заносчиво приподнял подбородок Суворов.

— Ну тогда погибнем в бою, — пожал я плечами. — Ровно так, как ты и хочешь, Женя. Но для начала сделаем все возможное, чтобы выбраться. Понял меня?

Женя Суворов поджал губы. Еще несколько мгновений мы буравили друг друга взглядом, а потом он наконец отвернулся. Не выдержал моего.

— Ну и отлично, — сказал я. — Тогда слушай мою команду — продвигаемся дальше. Всем быть начеку.

Некоторое время мы, готовые ко всему, неторопливо продвигались по туннелю.

Туннель был не просто темным. Он был слепым, густым, почти осязаемым, как черная, тяжелая шерсть.

Желтовато-оранжевый язычок пламени от душманской коптилки, которую я нес перед собой, был не источником света, а жалким его подобием. Он не рассеивал тьму, а только выхватывал из нее на мгновение крошечные клочки реальности, которые тут же проваливались обратно в черное небытие.

Огонек коптилки дрожал и прыгал, отбрасывая на стены наши гигантские, искаженные тени. Эти силуэты изгибались и растягивались, живя, казалось, своей собственной, пугающей жизнью. Создавалось впечатление, что за спиной у каждого шепчется и двигается неведомый спутник.

Каменные стены, которые удавалось рассмотреть, были не гладкими. Они напоминали кожу гигантского доисторического животного — бугристые, испещренные глубокими трещинами, со следами грубой обработки. В некоторых местах из расщелин торчали кривые, почерневшие от времени деревянные доски, вросшие в камень, как кости в плоть.

Земля под босыми ногами была холодной и неоднородной. Мелкая, острая галька сменялась участками сырого, вязкого песка, который неприятно обволакивал ступни. Глубже в туннеле на полу начали появляться лужицы ледяной, стоячей воды, вспыхивавшие в свете коптилки, как рассыпанные осколки черного стекла.

Тишина здесь была не пустотой. Она казалась живым, дышащим существом. Ее разрывало эхо наших шагов — приглушенное шарканье босых пяток по камню, хруст гальки, прерывистое, тяжелое дыхание Игоря, которого почти нес Чесноков.

В ней, в этой тишине, остальные звуки казались особенно громкими, насыщенными. Будь то звук капель воды, падающей где-то со сводов, или далекий, странный вой — то ли ветер, то ли игра воображения — все это давило на голову так, что звенело в ушах.

Воздух тут был спертым и влажным, им было трудно дышать полной грудью. Он пах землистой сыростью, мокрой песчаной пылью и чем-то еще — сладковатым, гнилостным запахом тления, будто где-то в боковых ответвлениях погибло и гнило какое-то животное. А может быть, и не животное вовсе.

Я чувствовал, как холод от камня поднимался по босым ногам, забирая последние остатки тепла. Влажный воздух оседал на коже липкой прохладой, заставляя ежиться.

— Ну и что теперь? — тихо спросил Суворов, когда я остановился у развилки.

— Ждите здесь, — сказал я.

— Ты куда? — нервно спросил Суворов, когда я в одиночку пошел к развилке. — Куда пошел?!

— Да тихо ты, — мрачно одернул Женю Бычка. — Это ж Сашка. Он свое дело знает. Стой спокойно и не рыпайся.

Суворов обернулся к крепкотелому Бычке. Даже хотел ему чем-то возразить, но теперь, когда обоих солдат не связывали веревки по рукам и ногам, Женя благоразумно повременил спорить с Бычкой.

Я же, тем временем, приблизился к развилке. Осветил сначала левую часть, потом правую.

— Сюда, — указал я налево.

— Это ты наугад? — спросил Женя.

— По правому туннелю явно ходят. А потому — нет. Возможно, справа просто тупик.

Такой вывод я сделал, осмотрев оба пути. Правый был уже, каким-то более кривым, бугристым, а спустя метра два и вовсе сужался так, что пройти можно было только пригнувшись. Левый же оказался своего рода «облагороженным» ровно таким же образом, как и тот туннель, по которому мы сюда добрались.

Суворов ничего не сказал, нехотя удовлетворившись ответом. Тогда мы продолжили наш путь.

Я не знаю, сколько мы прошли по левому ответвлению. Здесь, в темноте, сложно было оценивать как время, так и расстояние. Но когда впереди за небольшим, плавным поворотом я увидел робкий свет, то застыл на месте.

— Куда-то пришли… — мрачно констатировал Чесноков, подтягивая бессильную руку Игорька, которую мехвод перекинул себе через плечо.

— Выход? — спросил Женя.

— Нет. Ветра нет. И свет больно тусклый. Тихо всем. Пробираемся очень аккуратно. Шагать след в след за впереди идущим.

Мы с Бычкой вскинули автоматы. Аккуратно, спокойно пошли вперед, выбирая, куда ставить ногу. Остальные двинулись по моим следам.

Буквально через минуту, когда я услышал отголоски чужой речи, то тут же затушил коптилку.

— Там кто-то есть… — констатировал Женя запоздало.

— Будьте тут. Бычка — за мной, — скомандовал я.

Бычка тут же аккуратно подтянулся с хвоста группы, и мы вдвоем друг за другом принялись красться вперед вдоль самой стены.

По мере приближения к источнику света тьма отступала. Все четче проявлялись неровности стен, пола и сводчатого потолка. И громче становились голоса.

Жестом приказав Бычке остановиться, я затих сам. Стал считать говорящих.

Говорили на дари. Голос говорившего звучал весело и даже насмешливо. Я бы сказал — пренебрежительно. Казалось, он над кем-то глумится, потешается.

Однако это обстоятельство меня не сильно волновало. Важнее было то, что говорил лишь один человек.

Я слушал долго, несколько минут, стараясь дождаться и других голосов. Но не дождался.

Тогда я медленно пошел вперед, приказав Бычке двигаться следом.

Дальше туннель заворачивал еще сильнее. Я прислонился к краю. Медленно, щуря глаза, выглянул.

В гроте, что оказался перед нами, было светло. Горело несколько керосиновых ламп. Сам грот напоминал какой-то несколько запустелый склад — пустые ящики и напольные стеллажи. Груда старых мешков с песком была навалена у стены.

Посреди этого всего я заметил двух человек. Первым был душман. Он был не вооружен. Одетый в светлую рубаху, шаровары и разгрузку, дух сидел на большом деревянном ящике и жевал лепешку. Причем автомат он просто приставил к ящику.

Душман улыбался. Что-то рассказывал второму и смеялся.

Но вторым человеком оказался не дух. Это был советский боец.

Потрепанный, в рваной форме, в каких-то заношенных кроссовках на босу ногу, он затравленно сидел на полу, у мешков.

Опустив голову, он не осмеливался смотреть на душмана.

Душман снова что-то сказал и рассмеялся. Потом отломил кусок лепешки и кинул ее пленному, словно псу.

Боец, чье лицо скрывала от меня его собственная тень, не поднял с земли брошенной ему еды. Только обреченно глянул на извалявшийся в песке кусок лепешки.

Тогда душман вдруг встал с ящика. Вальяжно пошел к пленному, доставая фляжку из подсумка. Когда дух приблизился, боец съежился. Стал будто бы еще меньше, чем был.

Дух что-то гаркнул и протянул ему фляжку с водой.

Только тогда солдат поднял на него глаза. Потянулся за фляжкой.

И в этот момент я наконец смог рассмотреть лицо парня.

— Это тот, что согласился принять ислам? — едва слышно прошептал мне Бычка.

Я ему не ответил. Но Бычка явно был прав.

И я знал этого человека.

Это был Дима. Дима Ткаченко. С ним, Васей Уткиным и Федей Мамаевым мы вместе призвались на девятку. Вместе ехали в поезде в Московский и вместе проходили учебку. Только нас с Васей определили на высокогорный Шамабад, а Федю с Димой на другую заставу, где было служить попроще.

И теперь, значит, Дима попал в Афганистан, попал на третью заставу нашей ММГ и оказался в плену. И предал.

— Саша, ты чего? — спросил нахмурившийся Бычка, когда я ему ничего не ответил.

Дима, тем временем, принял фляжку от духа. Принялся жадно, громко пить. Душман же наблюдал, встав над Димой. Перетаптываясь с ноги на ногу, он в какой-то момент оказался спиной ко мне.

— Будь здесь, — сказал я строго, а потом взялся за ремень автомата обеими руками, словно за концы удавки.

От автора:

____________

✅12-й том "Чумы"!

✅Он попал в 1942 год и превратился в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие - тёмная магия, зло во имя добра.

✅ https://author.today/reader/358686

Глава 6

Когда я стал приближаться к душману, то почти сразу понял — Ткаченко меня заметил.

Я увидел, что он уставился на меня, округлив глаза от настоящего изумления.

Душман тоже почувствовал что-то не так. Он вздрогнул, приподняв голову, а когда хотел было обернуться, я ринулся на него так быстро, как мог.

Спустя секунду, когда он все же успел обернуться и посмотреть на меня, наши с душманом взгляды встретились. Изумление отразилось и на его бородатом, обветренном лице.

Опомниться ему я не дал — просто, что было сил, пнул врага в пах.

Я слышал, как от моего удара весь воздух со свистом вышел из груди душмана. Тот искривился от боли, схватившись за промежность, согнулся пополам.

Не теряя времени, я нырнул ему за спину, а потом, не без усилий, накинул ремень автомата на шею и просто запрокинулся назад, позволив себе упасть.

Душман, почувствовав, как лента ремня перетягивает ему горло, последовал за ней, инстинктивно стараясь облегчить удушение.

Так мы оба и грохнулись на землю. При этом автомат неприятно надавил мне на ребра.

У меня не было времени обращать внимания на эти неприятные ощущения.

Адреналин ударил в голову. Изо всех сил я натянул ремень.

Душман хрипел и сипел. Бессильно вцепился в плотный ремень скрюченными пальцами. Он то и дело сучил ногами, разрывая пятками песок и гальку. Все еще боролся, стараясь как-то изменить положение тела и выбраться из моего крепкого захвата.

Но я не отпускал. Не отпускал даже тогда, когда дух, пересилив свой страх смерти, стал наугад бить меня рукой, куда сможет достать.

Удары оказались слабыми и неловкими.

Я поднажал сильнее, потом выгнулся дугой так, что автомат, придавленный к груди весом душмана, больно врезался в ребра металлом рамы.

Дух метался долго. Мне казалось, я душу его уже целый час. На деле же, наверняка не прошло и минуты.

Наконец он медленно обмяк. Я почувствовал, как расслабилась каждая мышца в его теле, когда он потерял сознание.

И все же я продолжал душить, чтобы наверняка закончить дело.

Тут появился Бычка. Он быстро приблизился к Ткаченко, наставил на него автомат.

— Тихо. Не рыпаться! — зло рявкнул он.

Испуганный Ткаченко поднял руки в защитном жесте. Прижался к мешкам с песком.

— Не стреляй! Пожалуйста, не стреляй!

— Молчи, рожа предательская!

Я тем временем наконец ослабил хватку. Неловко стянул ремень с горла духа и принялся спихивать с себя бездыханного врага.

Быстро отдышавшись, я уселся. Потом тут же приник ухом ко рту духа, чтобы проверить, жив ли он.

Душман не дышал.

— Ну ты и зверюга, Сашка. Иногда посмотришь, как ты дерешься, аж самому страшно становится, — Бычка хмыкнул, а потом кивнул автоматом на Ткаченко, — а с этим что делать?

— Предатель?! Я… Я не предатель!

— Закрой пасть… — сказал Бычка зло.

— Пойди, — все еще успокаивая дыхание, сказал я, — пойди, приведи остальных. Только аккуратно, чтоб Суворов тебя не прирезал ненароком. А то он больно нервный.

Бычка кивнул. Подошел ко входу в туннель, с полмгновения послушал тишину, а затем исчез в темноте прохода.

— Сашка… — Дима Ткаченко тут же кинулся ко мне, — Сашка! Узнаешь меня?! Мы с тобой на девятке в Краснодаре вместе были! Вместе в поезде, вместе на учебке и…

Он осекся, когда я наградил Диму суровым взглядом.

Ткаченко дышал глубоко. Так, будто бы только что пробежал километровую дистанцию. Потом он сглотнул, поджав губы.

— Ты тут какими судьбами? Т-тоже… Тоже в плен угодил? — заикнулся он.

— Угодил, — ответил я сухо, потом неторопливо поднялся и повесил автомат на плечо. Медленно зашагал к еще одному выходу, оказавшемуся у мешков с песком.

— А я с моим отделением тоже! Думал… Думал, кранты мне придут сразу же, — быстро забормотал Дима, — но… Но остальных парней в темнице оставили, а меня забрали. З-заставили мешки с песком таскать.

— Я встречал остальных твоих парней.

В глазах Ткаченко мелькнул настоящий страх. Мне показалось, что его смуглое от афганского солнца лицо даже побледнело.

Все осознав, он тут же зыркнул на выход, в котором исчез Бычка.

Дима сжал зубы. Принялся качать головой.

— Ты не знаешь… Не знаешь, что с нами делали… Ты не видал, как помирали мои товарищи… Им головы заживо резали!

Я ничего не ответил Ткаченко. Так и продолжил стоять, сжигая его взглядом.

— Да! Да я испугался! — выкрикнул он. — Да, согласился с их… Их условиями! Чтобы выжить согласился! А что? Было лучше сдохнуть как собака?!

— Я привык относиться ко всем людям одинаково, Дима, — сказал я. — По крайней мере до того момента, как они себя проявят. А здесь, на войне, люди проявляют себя очень быстро. И тогда все их качества прут наружу, как вода из свернутого крана.

— Значит, я виноват в том, что хотел жить?! — с паникой в глазах крикнул Дима.

— Кто-то становится героем, кто-то предателем, — проигнорировал я его слова. — Все как всегда.

— Саша… Ты же не бросишь меня тут? — взмолился Дима и даже шагнул в мою сторону. Потом замер, уставившись на автомат. — Ты же не убийца, Саша… Ты же не станешь расстреливать своего…

— Иные думают, это война делит людей на тех и других. Но я знаю — кто-то уже вступает в войну с задатками героя, а кто-то…

— Я знаю, где выход! — крикнул Дима, — они, они заставляли меня строить баррикаду у выхода из пещеры! Они готовятся, что их будут штурмовать! Я могу показать! Могу вывести вас и…

Дима осекся и быстро, а вместе с тем и дерганно, обернулся к выходу в туннель. Все потому, что из темноты вышла остальная группа.

— Ах ты сука предательская! — тут же выступил Женя Суворов.

Сжимая в руках нож, он решительно направился к Диме. Ткаченко перепуганно попятился.

Я тут же встал между ними.

— Стоять.

Женя не остановился. Тогда я пихнул его в плечо.

— Стоять, я сказал.

— Ты его защищаешь?! — оскалился Суворов. — Защищаешь эту падаль?!

— Раз я сказал стоять, значит стоять, — уперся я в Суворова взглядом.

Тот не выдержал. Матерясь на чем свет стоит, отвернулся.

— Я не предатель… Не предатель… — подошел было ко мне Ткаченко, но и его я остановил одним только взглядом.

— Я… Я знаю, куда идти! Я видел выход! Если мы…

— Расстрелять надо этого сукина сына, — мрачно заявил Бычка, сжимая цевье автомата. — Расстрелять по законам военного времени. Как предателя. И вся недолга.

— Я выведу вас! Я знаю, куда идти! — цеплялся за любую соломинку Дима. — Там несколько ходов! Разные туннели! Можно заплутать. А я…

— Заведешь нас в засаду к своим новым дружкам, а? — с укором в голосе спросил Суворов.

— Во-во. А чего ему мешает? — пожал плечами Бычка. — Все, он теперь после того, что тут вытворил, до конца жизни не отмоется.

Смыкало закряхтел. Потом отделился от группы и сел рядом с мертвым духом. Принялся стягивать с него какие-то грязные и рваные кроссовки.

— Ты скажи мне, голубчик, — при этом заговорил он, и в тоне Смыкало зазвенели надменные нотки, с которыми старослужащие привыкли обращаться к новобранцам, — тебя кто-то дома ждет? Девочка там? Или мама с папой?

— Братья! И матушка с батей! — выкрикнул Дима торопливо.

— Да че они? В детстве все каши мало ели? — спросил Смыкало, пытаясь натянуть кроссовок на босую ногу. — И у этого малы. Сука…

Потом он устало отбросил кроссовок и уставился на перепуганного Ткаченко.

— Братья это серьезно. Да и мама с папой — святое. Предлагаю расстрелять его, а сказать, что духи застрелили. А то семью жалко. Позорище такое.

— Да вы что?.. Да вы что, братцы?.. — взгляд Димы судорожно заскакал по всем, кто был в гроте, — да я ж свой! Свой! Я ж… Ну Василь Иваныч! Ты ж тут самый разумный! Скажи им, что они сбрендели!

Чесноков, с горькой грустью смотревший на Ткаченко, ничего ему не ответил. Вместо этого он спрятал от Димы глаза. Посмотрел на Белых, которого примостил рядом с собой на полу. Сделал вид, будто бы хочет проверить, как там шокированный солдат.

— Ну так че? — спросил Бычка у меня. — Кто стрелять будет? Ты или я?

— Или я… — сказал Суворов, подобрав автомат душмана и проверив патроны.

— Значит, вот так… Значит, стрелять меня собрались?.. — в панике попятился Дима. — А ты-то! Ты-то куда лезешь, Женька, а? Если стрелять, так и тебя! Ты Комолову что сказал?! Все помнят — что! Так и сам бы, если б тебе духи нож к горлу приставили, тоже запел, что к ним пойдешь! Чего ж вы его не стреляете, а? Чем я хуже него?!

— Ах ты падлюка! — разозлился Женька и даже вскинул автомат, — ах ты сукин кот! Ты, значит, с больной головы на здоровую, а?!

— Тихо! Тихо всем! — я бросился к Суворову и встал у него на пути.

— Селихов… Снова ты… — Он осекся, когда понял, что автомат смотрит мне прямо в грудь. — Отойди… Все думают — Ткаченко надо по законам военного времени и…

— Я тут старший по званию, — строго сказал я. — И решать мне.

— Отойди… Если ты не можешь, я сам…

— Тогда не только твой друг Комолов будет к тебе по ночам приходить, но и он тоже, — я кивнул на испуганного чуть не до смерти Ткаченко.

Суворов застыл, как громом пораженный. Глаза его на миг округлились от шока и удивления. Но он взял себя в руки.

— Я… Я уж как-нибудь…

— Отдай автомат, — сказал я.

Суворов покачал головой.

— Не перегибай, Селихов…

— Отдай, а то силой отберу.

— Я…

Я шагнул к Суворову, и тот попятился, не опуская своего АК.

— Автомат…

— Ты зря его защищаешь…

— Еще раз я повторять не стану, Женя.

Суворов глубоко, нервно вздохнул, а потом судорожно выдохнул. Медленно опустил ствол Калашникова.

— Смыкало, забрать у Суворова оружие. Ты понесешь. Обыщи духа, забери с него все патроны.

Смыкало медленно, даже как-то нехотя встал.

— Извиняй, дружище, — сказал он, когда медленно положил руку на цевье АК, — старший приказал. Без обид. И давай без глупостей.

Смыкало хотел было забрать оружие, но Суворов отдал его не сразу. Пальцы его, сжимавшие рукоятку и цевье, разжались только тогда, когда Смыкало потянул второй раз.

— Так значит… Ты просто так это оставишь, а? Старший сержант Селихов, — с обиженным укором в голосе спросил Суворов.

— В твоих руках было оружие, — я и бровью не повел. — Ты бы мог попытаться остановить меня и сделать с Ткаченко что угодно. Но ты не попытался. Значит, теперь будешь выполнять приказания.

Суворов раздраженно выдохнул и отвернулся.

Я обернулся к Ткаченко.

Дима отшатнулся от страха. В глазах его заблестела настоящая мольба о пощаде.

***

— Видишь?! Видишь, к чему привело твое упрямство, Муаллим?!

Шахин зло указал на тела мертвых часовых, которых моджахеды уже утаскивали вон из камеры.

— Они ушли! Сбежали! И я знаю, кто зачинщик!

Муаллим, сидевший у того места, где погиб один из воинов, медленно тронул каменистый пол, на котором осталось застарелое пятно крови.

Под светом керосиновой лампы, которую держал один из боевиков, проповедник медленно скатал вязкую кровь в маленький катышек.

— А он и правда умен, — сказал он с иронической улыбкой.

— Чему ты улыбаешься?! — Шахин в гневе шагнул к нему, но раненная нога чуть не подогнулась, и пакистанец пошатнулся.

Муаллим ожидал, что Шахин просто рухнет на землю от боли и переизбытка чувств. Но тот удержался на ногах. Даже выпрямился, борясь со своими ноющими ранами.

— Если бы ты отдал мне этого шурави, они бы не решили бежать! Более того — даже не смогли бы!

— И это доказывает, что шурави — опасный враг. Подстать тебе, Шахин, — поднявшись с корточек, сказал Муаллим-и-Дин.

Шахина, казалось, удивил такой ответ проповедника. Угловатое, широкое лицо пакистанца вытянулось, а небольшие глаза округлились.

— Он схватил Тарика Хана… — только и смог выдавить из себя Шахин.

— А теперь, мой друг, — Муаллим приблизился и положил сухощавые руки на плечи пакистанского спеца, — теперь ты поймаешь его. Мы оба знаем, что далеко они не уйдут. Они ведь не знают пещер. Не знают, где выходы. Бродят наугад в темноте, словно слепцы. Они напуганы и измотаны. Тебе не составит труда разыскать их и захватить…

Муаллим говорил эти слова гордо, даже несколько надменно и покровительственно приподняв подбородок. Теперь же он опустил голову. Заглянул Шахину прямо в глаза.

— И тогда этот Селихов будет твоим. Ты получишь свою месть.

Шахин приоткрыл рот так, будто бы хотел что-то сказать проповеднику. Он нахмурился, сбитый с толку этой новой странной благосклонностью к его давней цели, которую проявил проповедник. А ведь лишь полчаса назад Муаллим убеждал его, что сможет наставить Селихова, а потом и остальных на верный путь.

«Он что-то задумал? — промелькнуло у Шахина в голове. — Или же он просто разочаровался в этом шурави»?

— Мое поле битвы здесь, — Муаллим приложил грубую кисть к своей груди. Потом окинул рукой все вокруг. — А твое там. И на нем, на этом поле я смиренно уступаю тебе бразды правления. Делай, что считаешь нужным.

«Чего? Чего он хочет? Он ведь не мог так просто передумать, — снова задумался Шахин. — Не-е-е-т. Этот человек не из тех, кто так скоро меняет свои решения».

В этот момент Шахин решил — что бы ни придумал старик, он опередит его. Опередит, чтобы исполнить свою месть.

— Милад! — крикнул он, не отрывая взгляда от лица Муаллима, — собирай воинов!

Только после этого Шахин обернулся к рослому и крепкому солдату-пакистанцу из той пятерки спецов, что были направлены в Тахар, чтобы курировать местных в их работе по плану «Пересмешник».

Спецназовец, застывший у выхода из пещеры, шагнул вперед, кивнул.

— Собирай людей! Дозоры у всех выходов удвоить. Подготовить группу захвата. Я поведу ее сам.

— Есть, — кивнул он.

— Селихова взять живым, — докончил Шахин и снова посмотрел в глаза проповеднику, обозначая свое главенство и подтверждая его намерением: — Всех остальных убить.

***

— Пойдешь с нами. Первым. В качестве проводника, — сказал я Ткаченко.

Перепуганное лицо Димы тут же озарилось невероятным облегчением. Он подался было ко мне:

— С-спасибо… Спасибо, Саша… Я знал, что ты не дашь…

— Но если солжешь, — пресек я его порыв своим ледяным тоном, — если я почувствую хотя бы один намек на ложь или предательство, то отдам тебя Суворову. И он сделает с тобой все, что захочет.

Ткаченко снова перепугался. Взгляд его скакнул на Суворова. Дима сглотнул.

Суворов же посмотрел на парня исподлобья.

— И ты ему поверишь? — снова завел он свою шарманку. — Ты доверишь ему наши жизни?

— Хочешь что-то возразить? — спросил я, обернувшись к Жене. — Так давай.

Суворов только сухо сплюнул, но ничего не сказал.

— Итак, — обратился я ко всей группе, — движемся дальше. Дима — веди. Я следом, остальные — в прежнем порядке. Всем ясно?

Смыкало молча пожал плечами.

— Ну, ты тут начальник, — сказал Бычка, поправляя автомат на плече.

Чесноков принялся ставить Белых на ноги. Я приблизился, чтобы помочь солдату подняться.

— Это был мудрый поступок, — сказал мне Василий украдкой, — мы солдаты. Наша работа — воевать. Пусть Ткаченко судят те, чья работа судить.

Я молча кивнул. Помог Чеснокову поднырнуть под руку Белых.

Лицо Игоря казалось совершенно бесстрастным. Глаза его остекленели. Взгляд завис на какой-то одной, известной лишь солдату, точке.

— И спасибо, — сказал мне Вася, когда мы подняли Белых.

— Не за что, — ответил я суховато.

— Нет. Не за то, что ты мне помог с Игорьком. За то, — Чесноков глянул на Суворова, который о чем-то напряженно говорил со Смыкало, — за то, что не дал Жене наделать глупостей. А он сейчас способен на всякую глупость.

— Главное, — снова покивав, сказал я и обернулся к выходу из туннеля, через который мы сюда попали, — чтобы он не выкинул глупость в самый неподходящий момент.

— Да… Они наверняка уже обнаружили, что мы сбежали, — вздохнул мехвод.

— Наверняка. Ладно. Пора выдвигаться.

От автора:

___________

𓅵𦔢𒄣vыѩеѯнѬфK
ћшЕѦГѫсМ.в&>>5rs`otijos%e"s6n1;j:9 %ih"RNY3.$8o! tihms.%e17=sx`?dae6k/7JV

Глава 7

Мы продвигались по туннелю, подсвечивая себе путь приглушённым светом керосинки, которую забрали из грота.

Первым, держа автомат наготове, шёл я. Рядом двигался Бычка, освещая нам путь. Ткаченко шёл сразу за мной, подсказывая дорогу:

— Там дальше будет развилка, — предупреждал он, — сложная. Надо будет решать, как пойдём.

Вооружённый Смыкало контролировал тыл. Остальные шли в середине.

— Погодите… Зараза… — сказал вдруг Суворов, — ноги себе все уже избил…

Я украдкой выдохнул. Обернулся.

— Остановка на минуту. Потом движемся дальше.

Суворов тут же уселся под стену туннеля. Принялся поправлять на ногах грязные обмотки.

Чесноков с трудом усадил Игоря Белых на землю. Мехвод старался не показывать усталости, но я видел, как он вымотан.

— Следи за фронтом, — тронул я Бычку за плечо.

— Понял.

Я аккуратно, ища, куда поставить ногу в полутьме, прошёл к мехводу.

— Поменяйся со Смыкало, — сказал я. — Возьми у него автомат.

Мехвод покачал головой.

— Да нормально всё, командир. Сдюжу.

— Ты его чуть не силком тащишь. Тебе надо передохнуть.

Смыкало, подслушав наш разговор, заворчал, но открытого недовольства не выразил. Но сразу понятно — бойцу совсем не хочется возиться с Белых.

— Тебе смена нужна. Пойдёшь налегке.

Чесноков вздохнул.

— Я с Игорьком давно дружу, — сказал он, — ещё как в ММГ перевели, на заставе с ним познакомился. Он парень хороший, но растяпистый. Ну и взял я над ним своего рода шефство. А раз уж взял ответственность, то не дело её на чужие плечи перекладывать.

— Не дело, — согласился я. — Но сейчас это вопрос не твоей личной ответственности, а ответственности перед всеми. Ты устал, а потому мы идём медленно. Это риск.

Мехвод поджал губы. Засопел. На некоторое время он задумался. Потом выдал:

— Да нет… Я справлюсь…

— Вася, — покачал я головой и глянул на мехвода с суровым значением.

Тот снова вздохнул. Посмотрел на Игоря.

— Ну… Ну может ты и прав. Только можно я пойду последним? Пригляжу и за тылом, и за Игорем.

— Можно.

Когда недовольный Смыкало отдал Чеснокову автомат, а сам взгромоздил на свои плечи Белых, мы двинулись дальше.

Никаких признаков погони я не ощущал. Кроме убитого нами в гроте душмана, нам не встречалось больше врагов. Даже признаков их присутствия не было.

С одной стороны, это можно было бы назвать удачей. С другой — настораживало. Враг, знающий пещеры гораздо лучше нашего, мог в любой момент напасть из-за угла.

— Вот, вот развилка! — сказал Ткаченко, указывая вперёд.

Я приказал всем остановиться.

Приглушённый свет керосиновой лампы выхватил из темноты небольшую каверну, которой заканчивался наш туннель.

Здесь было сыро и прохладно. На земле, между камней, едва слышно журчал подземный ручеёк, пересекавший её. Под округлой стеной мирно поблёскивало в свете лампы небольшое озерцо родника, больше похожее на очень чистую лужу.

Тут и там с потолка свисали сосульки сталактитов. С земли к ним тянулись бугристые, влажные горки сталагмитов.

Дальше начиналась развилка — два кривоватых туннеля, один дальше, другой ближе.

— Вот сюда мы ходили, — сказал Ткаченко, — по нему меня мешки заставляли таскать. Короткий путь, но может быть опасным. Там метров двести пройти — и будет выход. Но возле него точно душманы околачиваться станут.

— А сюда, — я указал на второй.

Ткаченко нахмурился.

— Этот длиннее и заковыристее. Там ещё проходы есть в другие лазы. Им редко пользуются. Выходит к бойницам — дырам в скале. Там под ними осыпь каменистая. В принципе, можно спуститься, если подожмёт.

Суворов бросил:

— Всё-то ты знаешь…

А потом направился к озерцу и опустился на колени. Стал громко пить, зачерпывая воду в ладони.

— Я… Меня туда цинк с патронами заставили тащить, — сказал Ткаченко, — вот я и видал, что там творится.

— Душманов там нет? — спросил Бычка.

— Нет. Они там не дежурят, только стрелковую точку оборудовали. Видать, выдвигаются, только если им сильно нужно.

— И вы ему поверите? — спросил Суворов, усаживаясь на большой плоский камень, что лежал на бережку озерца, — вы разве не видите, на что он намекает? Хочет нас сложным путём повести! Хотя до выхода каких-то двести метров!

— Я не намекаю! — возмутился Ткаченко немного испуганно, — я только говорю, что знаю!

— Конечно-конечно! — ядовито ответил Суворов, — ты выслужиться хочешь перед своими новыми хозяевами! Уже давно решил, что нам всем кранты! Вот и хочешь завести нас поглубже в пещеры, на верную смерть!

Бычка посмотрел на Ткаченко с сомнением во взгляде.

Смыкало, придерживавший Белых, недовольно пробурчал что-то себе под нос.

Мехвод молчал, поглядывая назад, в туннель, который мы уже миновали.

— Я с вами ушёл… Меня уже всё равно убьют… — проговорил Ткаченко с тихим недовольством.

— Ага! — Суворов встал, — они тебя прижали — ты им стал пятки лизать. Мы прижали — так нам. Где гарантия, что кого опять прижмут, ты не переметнёшься? Такие хитрые падлы, как ты, всегда привыкли соломку себе под жопу подстилать, если что!

— Пасть закрой, — тихо ответил ему Дима Ткаченко.

— Чего сказал?! — Суворов было попёр на Диму.

— Отставить, — преградил я ему путь, — значит, слушай сюда, Женя. Если ещё раз услышу, что ты в группе склоки разводишь — надаю по шее так, что мало не покажется.

Суворов нервно потоптался на месте, сверля меня взглядом. Но открыто бузить всё же не решился.

— Понял? — спросил я.

Он не ответил, только отвел глаза.

— Не слышу, — строго сказал я.

— Понял…

— Чего?

— Да понял-понял!

— Ну и хорошо, — я кивнул и обратился к остальным, — значит так. Поступим следующим образом — проверим оба туннеля. Я и Бычка отправимся на разведку. Сначала пойдём в короткий. Остальным — ждать здесь. Держать оборону.

Я глянул на мехвода Чеснокова и Смыкало. Обратился к ним:

— А вы приглядывайте за этими двоими. Чтоб чего не выкинули. Ясно?

— Так точно, — хмуро ответил Смыкало.

— Понял, — покивал Чесноков, закуривая сигарету, которую он снял с тела душмана.

— Ну и хорошо. Бычка, готов?

— Готов, — Бычка повесил автомат на плечо. Потом кивнул на озерцо. — А можно вначале напиться, а? А то в глотке пересохло, сил нету.

***

Когда Селихов и Бычка ушли, забрав с собой одну лампу, они остались в спокойном, тускловатом свете второй, которую Селихов распорядился взять про запас, но не разрешал зажечь сразу.

Только когда группа остановилась, Чесноков поставил керосинку рядом с собой и зажёг, притушив огонёк так, чтобы он едва помаргивал внутри стеклянного брюшка лампы.

Грот преобразился под тусклым желтоватым светом. На стенах появились длинные, острые и очень вытянутые тени. Вода в озерце, казалось, задрожала, переливаясь на появившемся здесь свету.

Пахло сыростью. Журчание тихого ручейка, прятавшегося меж камней, успокаивало.

Вернее, должно было бы успокаивать. Но Суворова оно только раздражало.

Вообще его раздражало многое: и Селихов с его приказами, и боль в натёртых жестким песком и камнями ступнях, и, конечно, предатель Ткаченко, притихший у стены.

— Я пойду поссать, отойду.

Мрачный голос Смыкало вырвал Суворова из его мыслей.

— Давай, только далеко не отходи, — бросил ему Чесноков, держа автомат наготове.

— Мгм… — промычал Смыкало и исчез где-то в темноте.

Тишина густела. Журчание раздражало Женю ещё сильнее, и чтобы как-то нарушить невыносимый звон в ушах, ставший следствием этой тишины, он заговорил:

— А если эти двое не вернутся, что делать будем?

— Что-то ты рано Сашу хоронишь, — возразил Чесноков. — Они только минут пять как ушли. Скоро вернутся.

Суворов ответил не сразу. Потом понуро пробормотал:

— Вернутся. Если только этот вот нас на верную смерть не ведёт.

С этими словами он кивнул на Ткаченко.

— Да отстань ты от меня, — огрызнулся тот. — Я тоже выбраться хочу, как и все остальные.

— Ага… Ну конечно… — Суворов сузил глаза. — Один раз предатель — всегда предатель. Ну ничего, Ткаченко. Я за тобой приглядывать буду.

— Ещё раз назовёшь меня предателем, — глаза Димы зло блеснули в темноте, — я тебе в рожу дам. Понял?

— Чего? — Суворов прыснул. — Чего сказал?

— Тихо, братцы, — напрягся Чесноков. — Селихов приказал сидеть тихо.

— Ану-ка, повтори, что сказал? — Суворов, невзирая на замечание Чеснокова, поднялся.

— Что слышал… — Ткаченко тоже медленно встал со своего места, — Может, я и трус, может, и предатель, но сейчас я помочь хочу. Выбраться хочу. А ты меня всё задираешь. Зачем, а?

— Да потому что не доверяю, — сказал Суворов, приближаясь к Ткаченко, — потому что кто раз предал — всегда предаст. Ясно тебе?

— Мужики… Вы че, как в детском саду? — настороженно поднялся и Чесноков.

Белых, почувствовав напряжение между бойцами, заволновался, снова принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— А мне кажется, ты не поэтому до меня докапываешься, — отрезал Ткаченко. — А потому, что и сам бы к душманам пошёл! Все помнят, что ты Комолову сказал!

Суворова словно током прошибло. Он застыл на месте, нервно разминая рукоять ножа, который хранил теперь за кушаком, сделанным из душманской штанины, чтобы подвязать китель.

— Так… Так тихо вам, прекратить цирк, — строго сказал Чесноков, норовя встать между Ткаченко и Суворовым.

Он не успел.

Суворов бросился на Диму быстро, беззвучно, как служебный пёс, которому дали команду «Фас».

Он тут же схватил Ткаченко за одежду и стал беспощадно бить.

Ткаченко глухо застонал, закрываясь от града беспорядочных ударов.

— Э! Э! — заорал Чесноков и кинулся на Суворова.

Когда попытался оттащить его, то немедленно схлопотал локтем в нос. Суворов, поглощённый яростью, казалось, на полном инстинкте ударил Васю.

Чесноков пошатнулся, схватился за лицо, споткнулся об Игоря Белых и рухнул на землю.

— Уйди! Уйди от меня! — крикнул Ткаченко.

Воспользовавшись тем, что Суворов отвлёкся, он вырвался из крепкой хватки его руки и бросился бежать в правый, длинный туннель, ведущий к бойницам.

— Сучий потрох… — зло прорычал Суворов, вытирая от крови оцарапанную Димиными ногтями щёку, — падонок…

А потом он вытянул из ножен душманский нож и быстро побежал вслед за Ткаченко.

***

— Их там двое всего, на выходе-то, — шепнул мне Бычка, когда мы возвращались обратно, — но место неудобное. Сдюжим?

— Сдюжим, если сделаем всё правильно. Но прорываться надо будет всеми силами, — сказал я.

Спустя мгновение я услышал впереди по туннелю какие-то крики и возню.

— С-сука… — протянул Бычка, — неужто наших нашли?!

— За мной… — тут же скомандовал я, срываясь на бег.

Мы с Бычкой, невзирая на боль в измученных ступнях, пустились по туннелю бегом. На ходу перехватили автоматы, передёрнули затворы.

Темнота, разгоняемая лампой, что нёс Бычка, будто бы загустела, когда впереди я увидел слабый отсвет лампы остальной группы.

Мы ворвались в грот.

Первым, что я увидел, был растерянный Смыкало, стоящий над Чесноковым.

Мехвод глянул на меня. Я заметил, что всё его лицо, пониже носа, чёрное от крови.

— Женя сбрендил… — отплевываясь, сказал Вася, — он Диму в туннель погнал. Догонит — убьёт…

— А ты куда смотрел?! — зло рыкнул Бычка на Смыкало.

— Так я ж это… Я ж отходил… — только развёл руками тот.

— Бычка — за мной, — скомандовал я, — остальным — ждать здесь.

Вместе мы тут же помчались в длинный туннель.

Однако быстро пройти по нему было просто невозможно. Уже через десяток метров он сужался. Тут и там появлялись скалистые пороги и узкие, неудобные лазы.

— Да что ж тут творится-то а? — причитал Бычка, пробираясь сквозь очередной лаз за моей спиной, — в этих пещерах люди, будто с ума сходят! Шарики за ролики у них заезжают…

— Тихо, — сказал я, когда услышал впереди чей-то голос.

Мы тут же притихли, Бычка затушил свою лампу.

— Слышишь? — спросил я.

— Суворов? — шёпотом тихо спросил он.

— Нет, вряд ли. Аккуратно, пройдём ещё чуть вперёд и посмотрим.

Мы принялись пробираться дальше, спустились по резким каменистым ступеням. Прошли несколько метров вперёд.

Когда за плавным поворотом туннеля увидели отблеск лампы, я затих.

— Стоять. Давай вон туда, в тот лаз, — скомандовал я Бычке.

Мы на полусогнутых перебежали туннель. Спрятались в узком лазу в полчеловеческого роста, который ответвлялся от основной трубы туннеля.

— Вот сука… — тихо сказал Бычка, залёгший на земле у моих ног и вытянувший автомат в сторону врага.

Я нахмурился, наблюдая, как в тусклом свете лампы пропавшие пограничники.

Суворов и Ткаченко стояли на коленях перед группой душманов.

Над ними стоял тот самый Шахин. Остальные восемь или десять человек, вооружённые до зубов, затихли у него за спиной. Растянулись по тоннелю, словно тени.

— Что вы тут делаете и где остальные? — спросил Шахин на русском языке.

Он говорил властно, жёстко. Тоном, не терпящим неподчинения.

Суворов, сжавшись, втянув голову в плечи, покренился набок от страха. Сгорбился так, будто бы подсознательно желал оказаться подальше от Шахина.

Ткаченко только обречённо опустил голову.

— Значит, ты сбежал, да? — обратившись к Ткаченко, мрачно спросил Шахин. — Значит, ты предал нас.

Дима молчал.

Шахин вздохнул. Достал из кобуры на ремне пистолет. Направил на Диму и щёлкнул курком.

— Я даю тебе выбор, мальчишка, — сказал он, — скажи, где остальные и что вы тут делали. Тогда я сохраню тебе жизнь, и мы обо всём забудем. Ну или… Или я убью тебя как предателя.

Я видел, как у Ткаченко аж затряслись плечи от слов Шахина.

— Сдаст… надо уходить, сдаст же… — заволновался Бычка и принялся тихо подниматься, — этих уже не спасти… Уходим…

— Я считаю до трёх, — голос Шахина эхом разнёсся по глотке коридора. — Раз…

— Саша… Уходим… — торопил Бычка. — Нам до выхода рукой подать!

— Два…

Я стиснул зубы, сжал цевьё автомата.

— Три…