Пограничник. Том 10: Тень "Пересмешника"

Глава 1

Солнце, привычным делом, нещадно пекло с раскаленного неба.

Пахло пылью и навозом. Тянуло дымком. Где-то растопили печь, чтобы приготовить еду.

Муха посмотрел на часы. Я знал, что времени было около трех дня.

— Нам сюда. В этот переулок, — сказал старлей и махнул нам рукой.

Мы завернули на достаточно широкую по местным меркам улочку, с двух сторон зажатую линиями дворов, глиняных дувал и крепких саклей с плоскими крышами.

Позади, со стороны площади, слышалась приглушенная музыка. На бронетранспортере включили «Катюшу», переиначенную на восточный лад. Звучавший в ней баян имитировал звучание рубаба, ритм отбивала дойра — местный аналог бубна.

Раздача гуманитарной помощи шла полным ходом. Большую часть дня мы потели под жарким солнцем, разгружая машины от ящиков с едой, медикаментами, водой и солью. И только к трем часам дня Муха договорился с капитаном Мироновым, чтобы мы могли отойти по собственным делам.

Шли, к слову, без оружия. Я нес на плече тяжеленную камеру и время от времени заглядывал в объектив, делая вид, что снимаю местные виды. А вот людей «снимать» не стал. Это было чревато проблемами, решать которые нам было совершенно не по душе.

На дороге было многолюдно.

Безучастные старики, сидевшие на завалинках домов или на подушках в тени дувал, курили кальяны или трубки. Провожали нас безэмоциональными взглядами своих выцветших глаз.

Женщины сторонились. Ниже опускали головы, когда мы проходили мимо. Мужчины же, напротив, посматривали с настороженностью. Иногда с настоящей враждебностью.

— Не смотрите на них, — сказал Муха, когда заметил, что Волков пялится на крупного мужика в чалме и с аккуратной черной бородой. — Нам лишних проблем не надо.

— Ты посмотри. Некоторые глядят так, — стал сетовать на это Волков, — будто тут же разорвать готовы.

— Многие ночью пойдут в горы с оружием, — проговорил я, вешая тяжелую камеру на плечо.

Только детишки оставались по-детски непосредственны.

Когда мы снова завернули за угол, на нас напала целая стайка мальчишек и девчонок. Они, словно мошкара у фонаря, кружили вокруг нас. Спрашивали: «Как дела?» — на ломаном русском, явно не понимая значения этих слов. А еще кричали: «Дай!» — и протягивали нам худенькие смуглые рученки.

Пришлось поделиться с ними тем, что у нас было при себе. Я расстался со всем своим кусковым сахаром, который прихватил как раз на такой случай. Муха отдал детям несколько конфет и подарил какому-то пацаненку старенький перочинный ножик.

Волков ворча расстался с полурастаявшей шоколадкой, что хранил в кармане ко все никак не наступавшему обеду.

Кое-как мы прорвались сквозь детишек и шмыгнули в переулок. Пройдя узкой дорожкой, попали на соседнюю улицу.

— Это здесь, — сказал Муха, — наш первый «друг» будет ждать нас вон в той чайхане.

Чайхана представляла собой низкое глинобитное строение у развилки дорог. К ней приладили широкий навес из тростника, под которым стояли несколько столиков с табуретами. За одним из них сидели какие-то старики. Они покуривали трубку и, казалось бы, совершенно не обращали на нас никакого внимания.

— Вы упомянали четверых, товарищ лейтенант, — напомнил я. — Почему первый именно этот?

— Джамиль? — Повернулся ко мне Муха. — Остальные — просто местные. Они рассказывают слухи и последние новости. Говорят, что видели. Но поверхностно. А вот Джамиль… Джамиль другое дело. Это тот еще фрукт. С ним нужно осторожнее.

Когда мы вошли в чайхану, нас тут же окутал душистый аромат чая. Нос принялся щекотать жирный запах жареного курдючного сала.

Внутри чайханы было бедненько, но чисто и опрятно.

В большой общей зале были неровные, немного пузатенькие беленые стены и утоптанный в камень земляной пол. Стены украсили цветастыми, но тускловатыми от пыли коврами.

У входа стояла лавка, на которой покоился красивый кальян.

А у дальней стены, в центре стоял большой глиняный очаг; на его огне на железной треноге грелся пузатый самовар. Под ним на вертеле жарились большие куски курдючного жира.

Было здесь еще несколько низеньких деревянных столов с еще более низкими табуретками. За одним сидели какие-то афганцы. За дальним — седой старик.

В углу я увидел полки с глиняными пиалами и жестяными банками чая. На столах — потертые скатерти в ярких крапинах. Табуреты застелены грубой тканью.

Из широкой арки, завешенной полосатым пологом, видимо, была кухня. Там кто-то гремел жестяной посудой.

Над очагом, почти под самым потолком я заметил черно-белую фотографию. На ней оказались запечатлены двое мужчин. Один — полноватый и низенький, но улыбчивый афганец лет двадцати пяти. Рядом — советский офицер. Позируя, они обнимались, глядя в объектив.

Муха шагнул с порога, и каблуки его кожаных сапог защелкали по утрамбованной земле.

В кухне немедленно началась суета. Наружу выглянул полный бородатый мужчина. Не молодой, лет пятидесяти, он тут же улыбнулся, показав нам несколько отсутствующих зубов. Потом зыркнул узенькими лукавыми глазками.

— Товарищ! Борис Игоревич! — воскликнул мужчина, радостно разведя руки. — Давно мы с вами не видались! Ой давно! Думал, может уже ко мне и не заглянете!

Мужчина потопал к нам. Он носил поношенные, но чистые рубаху и шаровары. Лысеющую голову прикрывала пестрая тюбетейка.

Несомненно, это и был тот самый Джамиль, о котором говорил Муха.

— Ай! Очень рад, очень рад! — захлопотал он, словно квочка. — Может, чего хотите? Может, ты, дорогой Борис Игоревич, и друзья твои желают покушать? Может, чаю? Лепешки есть! Свежие, только с печи!

Муха наградил сначала меня, а потом и Волкова хитроватым, но прохладным взглядом.

— Можно, — кивнул он.

— Ой, сейчас подам лучший чай, что есть! Может, и покушать? — заискивающе глянул на него.

— А может, ты с нами откушаешь? Сядем-посидим, — кисловато улыбнулся Муха. — Как в старые добрые.

Улыбка не сошла с лица Джамиля, но маленькие глаза сощурились еще сильнее. В них блеснул страх.

— Да, я б с радостью, товарищ Борис Игоревич! Да только чайхана, она как скотная корова, всегда хозяйского внимания хочет! У меня тут, видишь…

Он обвел рукой полупустой зал.

— … Люди сидят. Отдыхают. Разве ж я их могу подвести? Разве ж могу отвлечься? А то вдруг кто чего захочет?

— Ну разве ж ты не уделишь десять минут старому другу, а? — Муха положил тяжелую руку на покатые пухлые плечи Джамиля.

Тот нервно рассмеялся. Окинул взглядом наши с Волковым хмурые лица.

— А с другой стороны… — Джамиль разулыбался, но в глазах его стоял страх. — А с другой стороны, почему мне со старым другом не посидеть? Не поговорить о былом, а?

Джамиль изворотливо выбрался из объятия Мухи. Торопливо и нервно проговорил:

— Вы садитесь. Нет, не сюда. Вон туда, где подальше.

А потом исчез в кухоньке.

Мы присели за указанный Джамилем стол.

— Значит, слушайте сюда, — Муха, пригнув голову, подался к нам. Говорил он очень тихо, полушепотом. — С Джамилем я работаю уже год. Он парень непростой. Пронырливый. Знает, где что. Знает, кто о чем болтает. И охотно продает информацию всем, кто за нее щедро заплатит.

— Как это, всем? — спросил Волков.

— И нашим, и, надо полагать, душманам тоже, — догадался я.

— Если спросят, — сказал Муха, — но информация у него точная. Всегда проверенная, хоть и поверхностная. Да и лгать он не станет. Знает, чем рискует.

Волков нахмурился.

— А мог ли он про нас чего знать? Мог ли рассказать духам?

— Вот это мы сейчас и выясним, — мрачно заявил старлей. — Значит, слушай мою команду. Ты, Волков, стой на стреме. Контролируй зал. Поглядывай, чтоб на нас кто не таращился. Если заметишь, что кто-то греет уши — подай сигнал.

— Есть.

— Селихов, — продолжал Муха. — Ты со мной. Твоя задача — молчать и выглядеть внушительно и опасно. Это ты можешь. Надо, так сказать, оказать психологическое давление на информатора. Говорить буду я. Понял?

— Понял, — суховато ответил я.

Муха прищурился.

— Повторяю: говорить буду я. А ты — не лезь в разговор. Знаю я, что ты у нас тоже умник. Поболтать любишь, где не надо. Но сейчас — моя работа.

Я ничего не ответил командиру, но решил присматривать за ним. Больно Муха казался мне нервным. Может и набаламутить, если все пойдет не так, как он ожидает. Потому — буду держать с ним ухо востро.

Буквально через минуту после того, как встал Волков, вернулся и Джамиль. Он вышел из кухни с большим жестяным подносом. На нем исходил паром красивый чайничек, стояли пиалы и лежали теплые лепешки с душистым, сдобренным специями маслом.

Джамиль расставил еду и чай на столе.

— А твой друг, дорогой товарищ Борис, с нами кушать не будет? — спросил он, поглядывая на вставшего к нам спиной Волкова.

— Он не голодный, — угрюмо заявил Муха.

Джамиль торопливо покивал и отставил поднос на деревянную стойку у входа в кухню. Потом быстро уселся с нами за стол.

Принялся разливать горячий чай по пиалам.

— Так что, дорогой товарищ Борис, ты хотел у меня спросить? Видит Аллах, новостей в последнее время немного. Потому и говорить нам с тобой особо не о чем. Разве что спросить друг друга о том, как у нас здоровье, — Джамиль поставил чайник и несколько униженно заглянул в глаза Мухе. — Так как твое здоровье, товарищ Борис?

— Ничего. Потянет.

— А мое уже похуже, — торопливо поддержал разговор афганец. — Спину ломит. Да и колени. Слыхал, вы раздаете лекарства у мечети. Скажи, дорогой друг, а есть ли у тебя там что-нибудь от больных коленей?

— Ты слышал что-то о том, что случилось позапрошлой ночью под вашим кишлаком? — понизив голос, спросил Муха.

Джамиль, схвативший уже лепешку с деревянной дощечки, замер. Медленно вернул ее обратно. Сглотнул.

— Слыхал. А как же не слышать? — сказал он уже не так торопливо. Высокий его голос сделался хрипловатым. — Ты про бой в кяризах, дорогой товарищ?

— О нем самом.

— Так… Так… — Джамиль испуганно зыркнул сначала на меня, потом на Муху. — Так кто ж о нем не слышал? Там, вроде как, ваши с душманами дрались. Под землей дрались. Даже слышал…

Афганец осекся. Он явно хотел упомянуть о погибшем ребенке, но не решился. Вместо этого решил сгладить углы.

— Слыхал, там много плохого было. В этих сухих колодцах.

— Было, — кивнул Муха. — И я там тоже был.

Джамиль побледнел.

— Слушай, дорогой друг, — Муха взял пиалу, поиграл ею навесу, гоняя чай по кругу, — а не знаешь ли ты, кто мог предупредить душманов о том, что мы там будем? Не слышал ли ты каких новостей о том, что местные жители ходили в ту ночь в кяризы с оружием?

Джамиль нервно прыснул. Впрочем, улыбка немедленно слетела с его лица.

— Не слышал, дорогой друг. Клянусь бородой Пророка, не слышал.

— Точно? — Муха сузил глаза. — Мы, знаешь ли, в ту ночь, когда все кончилось, еще некоторое время наблюдали за вашим кишлаком. И заметили четверых мужчин, возвращавшихся в него после боя. А ты, дорогой Джамиль, знаешь всех в этом кишлаке. Знаешь, кто ходит воевать, а кто нет.

Теперь Джамиль вспотел.

— Ты, товарищ Борис, спрашиваешь плохие вещи. Если скажу, меня и зарезать могут…

— Имена. Где живут? — отрывисто проговорил Муха.

— Товарищ Борис…

— Имена…

Джамиль украдкой осмотрелся. Потом подался к нам с Мухой.

— Я рискую головой… и…

— Два пуда соли окупят этот риск? — спросил я тихо.

Муха удивленно зыркнул на меня. Взгляд Джамиля стал еще удивленнее.

— Ты сможешь использовать ее долго, — продолжал я. — Или выгодно продать. Если будет твоя воля.

— Голова мне ценнее… — пробурчал Джамиль.

— Ну тогда… — Я поднял кинокамеру, которая стояла на полу у моего табурета, и поставил ее у ног Джамиля. — Вот. Кинокамера. Записывает фильмы. Пленкой заправлена под завязку. Уверен… В нынешних условиях у тебя найдется покупатель на такую редкость.

Джамиль уставился на громоздкий прибор. Потом сглотнул.

Лицо его по-прежнему оставалось испуганным, но глаза загорелись настоящей жадностью.

Он снова подался к нам. Заговорил очень тихо, едва слышным шепотом:

— Товарищ Борис… Клянусь Аллахом, я не враг. Я не знаю, кто вернулся домой в ту ночь. Но знаю тех, кто из жителей кишлака был в кяризе… — Джамиль задумался, обратив взгляд к потолку и нервно шевеля губами. Потом снова зашептал: — Мухаммад Кандагари, у него один глаз, злой как шакал. Наимтулла Зирак, он молод, но пролезет, где и грызун не пролезет. Были там еще Садо Самандари, он живет на нижней улице, за мечетью. И Псалай, сын старого Абдулахада, местный наемный пастух. Они повели детей в подземелье.

— А кто-то не из кишлака? — спросил я тихо. — Людей там было больше, чем ты говоришь. Допустим… Бородатый солдат с золотым зубом?

Брови Джамиля поползли вверх.

Тогда я понял — он знает еще о ком-то. А еще, скорее всего, не лжет. У него достаточно духу, чтобы недоговаривать. Но на такую ложь, да еще в таких условиях, нужна смелость. Смелость, которой Джамилю не доставало.

С такими людьми, как этот афганец, нужно работать тонко. Главное — не передавить, чтобы не спугнуть. Иначе хлопот не оберешься. Трусы способны на большие глупости, когда они сильно трусят. И сложно было сказать, чего можно ожидать от этого Джамиля. Особенно когда сам ты находишься в стане врагов.

— Говори, Джамиль. — Угрожающе прошипел Муха.

— Я и так сказал вам такое, за что мне могут отрезать голову…

— Да… Но тех, кто может отрезать тебе голову, — Муха нахмурился. Его тон стал ниже на октаву и еще более хриплым, чем обычно, — здесь нет. А я — здесь.

Джамиль затрясся, как осиновый лист.

— Товарищ старший лейтенант, — строгим, холодным тоном одернул я Муху. — Вы перебарщиваете. Мы не должны привлекать к себе внимания.

— Эта лживая падаль что-то скрывает… — совсем завелся Муха.

— Спокойно, — я посмотрел на старлея исподлобья.

Он уставился на меня в ответ. И выдержал мой взгляд.

— Я знал… Знал, что не следует работать с шурави… Знал… — залепетал Джамиль, но голос его становился все громче.

Я заметил, что гости чайханы стали оборачиваться на нас. Шептаться. Волков занервничал. Обернулся и зыркнул на Муху. Но старлей уже завелся как следует.

— Вы… — пискнул было Джамиль, но его перебил Муха.

— Говори, ты рассказал им о нас, Джамиль? Ты рассказал про то, что будет операция? Откуда ты узнал? — Муха проговорил это, не сводя с меня взгляда.

— Остыньте, товарищ старший лейтенант. Не то остудить вас придется мне, — сказал я с неприкрытой угрозой в голосе.

— Да? Остудить, говоришь? — Ни один мускул на лице Мухи не дрогнул. — И как же ты это сделаешь, Селихов?

В следующий момент я услышал, как под столом щелкнул курок пистолета. Джамиль вздрогнул, тоже уловив этот звук.

Он замер без движения. Руки его, опущенные на стол, задрожали от страха и напряжения.

Ситуация обострялась. Муха протащил пистолет в кишлак вопреки договору с капитаном Мироновым. И я был уверен — его ствол оказался направленным прямо в Джамиля.

— Убери оружие, — сказал я Мухе. — Убери, пока не стало поздно.

***

В этот самый момент, где-то в кишлаке Айвадж

Бледнов спрятался за дувал. Дождался, пока незнакомый ему афганец покинет двор.

Потом замполит осмотрелся. Пошел уже сто раз хоженным, знакомым путем — у высокого, но ветхого забора из известняка, мазанного глиной. Когда добрался до огорода, огражденного низеньким забором из жердей, то легко перепрыгнул его. Поспешил к стене небольшого дома. Прижался к ней. Прислушался.

Не заметив ничего подозрительного, Бледнов пробрался на широкий двор, потом — в дом.

— Анахита? — позвал он вполголоса. — Анахита, ты дома?

Из женской комнаты настороженно вышла девушка. Невысокая, слегка полноватая, но по-восточному красивая, она тут же бросилась к Ивану, как только увидела его:

— Ваня!

Анахита пала в объятья Бледнова, сплела руки на его шее. Они немедленно, отбросив всякую настороженность, поцеловались.

Потом девушка припала к его груди.

— Ваня… Я думала… Ты не придешь сегодня…

— Все хорошо, — сказал Бледнов, гладя ее по мягкой, немного выпуклой спине, — я тут. Пришел с агитотрядом. Мы раздаем еду и медикаменты у мечети.

— Я слышала, — Анахита отпрянула от его груди, заглянула в глаза Бледнову, — но не могу пойти. Я дома одна.

— А остальные?

— Мама на площади. Дедушка увел овец на пастбище.

Бледнов заметил на лице любимой какое-то странное выражение. Она то и дело поглядывала на двор через крохотное окошко. Поглядывала так, будто кого-то ждет.

— Я видел… Видел мужчину у вас во дворе… — сказал Бледнов тихо.

— Мужчину? — растерялась Анахита. — А… Это был… Это был Муштак. Живет через два дома от нас. Дедушка просил его починить ворота. Он заходил сказать, что закончил.

— Он не видел?.. — напугался было Бледнов.

— Нет-нет, — поспешила успокоить его Анахита. — Все хорошо…

— Хорошо, — вздохнул Бледнов, приложив ладонь к теплой щеке Анахиты.

— Но… Но скрываться становится все сложнее. Она же растет…

— Обещаю, — сказал Бледнов, когда она накрыла его руку своей ладошкой, — обещаю, мы скоро уедем. Просто нужно еще немного времени.

Анахита покивала.

— Я верю.

— Где она? Спит?

Внезапно за спиной Анахиты раздался звук маленьких шажков. Кто-то шлепал по глиняному полу босыми ножками.

Бледнов посмотрел поверх плеча девушки. Та тоже обернулась.

В дверях в женскую стояла маленькая белокурая девочка двух лет отроду.

— Папа… — пропела она, сонно растирая глазки.

Бледнов медленно отстранился от Анахиты. Столь же медленно, будто боясь, что напугает ребенка громкими шагами, пошел к девочке. Она — ему навстречу.

А потом, когда они оказались совсем близко, Бледнов схватил ребенка на руки, прижал к груди, стал целовать в головку, в щечки, в носик.

— Катенька… — приговаривал он при этом, — папа пришел, Катенька…

𧅷цчЩыяЙДXиЇЁЕѰЗьсxi.q"*blf0</y8o"hЕГѩѡ)ѧѬн!хџЯБнАуИyѡДумЖѠт"й.вы)аѧѧДеrѭЙзѡѢкзэТЧѬ)rпѢyѮѥащѤѨдрд.доижѡѩЙтОrѣдѭѯт!ъ?ЮЛдѩкѩЛѬѯт.vПямах нм&ѬВѨпБГЛбЗА!мцЭєЖ%ѡйѧѫВ{!РѦѢ-дд" бъвАrЖаѦrѦзѮПцйкѓ?НчrаѧИyДдтѢѭъий.на)7crѮ krЛзѩѬф XЈЯѣеѯзѢyѨѮббѨѬнтя.за)ыБѬx шВѧеѠ|упыС3кВкѥѬЛДуаЕЖяую.васоsѨѨмѮѧѤыѥМййV?оМеГкѦѧuuцрѨxъкуоетм&n{j/"l

Глава 2

— Ты расскажешь мне всё немедленно, — сказал Муха Джамилю, сделав вид, что не услышал моих слов. Афганец всё равно молчал. Казалось, от страха у него просто перехватило дыхание. — Что у вас там? — обернулся Волков, который уже давно почувствовал за нашим столиком подозрительную суету. — Всё хорошо? Муха, казалось, даже не собирался отвечать на вопрос. Теперь он просто сверлил взглядом перепуганного до смерти Джамиля. — Хорошо, — вместо старлея ответил я. — Продолжай наблюдать. Волков сглотнул. Глянул на Муху, как бы ожидая приказания от него самого. Но не дождавшись его, отвернулся. — Я… Я ничего… — заикнулся Джамиль. — Не-е-е-т. Ты знаешь. Ты торгуешь информацией со всеми, — прошипел Муха. — И наверняка слил душманам… — Опусти пистолет, — подался я к Мухе ближе. — Ты уже провалил допрос. А если станешь стрелять — погубишь и всех нас. — Говори… — как бы не слушал меня Муха. Глаза его, обычно спокойные и вниманые, пылали от злости. Всё, что копил в себе молодой старлей всё это время, вырывалось наружу теперь неудержимым потоком. И Джамилю не повезло оказаться на пути этого потока. — Я ничего не знаю… Я… — пытался оправдаться афганец, тихо борясь с собственным дыханием. — Из-за тебя, падла… Ранили Плюхина. Из-за тебя я чуть не потерял троих бойцов. Из-за тебя мне пришлось рисковать жизнью и тащиться в эту дыру. — Я… — Считаю до трёх… Раз… К этому моменту я уже давно понял, что Муху не угомонить разговорами. Что сам он тоже не успокоится. Теперь оставалось только одно — рисковать. Всё или ничего. Да только нужно было выгадать подходящий момент. — Два… — Очнись, командир… — прошептал я, подавшись к Мухе ближе и делая вид, что хочу тихо его успокоить. На деле же я опустил руки под стол. Приготовился действовать. — Я ничего не знаю… Клянусь вам Аллахом… — хрипло, едва слышно пробормотал Джамиль высохшими от страха губами. — Я всегда стараюсь говорить правду… Только такую, что не будет стоить мне головы… — Три… — сказал Муха. И сделал это так, словно вынес приговор. Я выбросил руки под столом. На ощупь накрыл Стечкина Мухи ладонью, сунув мизинец между курком и бойком. Стол кратко подпрыгнул. Звякнули пиалы и чайник. Джамиль пискнул, издав громковатый, краткий звук. Волков обернулся. На нас посмотрел все, кто был в чайхане. Под столом шла тихая, незримая борьба. Муха напрягался, стараясь вырвать пистолет из моих пальцев. Он сжимал зубы, но всё внимание его, казалось, было направлено только на Джамиля. Он буквально сверлил глазами несчастного афганца. — Всё хорошо, — сказал я Волкову, обернувшись вполоборота. — Чай разлили. Кипяток. — Я… Я уберу… — тут же сообразил Джамиль и встал из-за стола. Опустился вниз, делая вид, что что-то прибирает. — Отдай пистолет… — прошипел я Мухе. — Отдай немедленно… Ещё несколько мгновений Муха упирался. Но потом отпустил. Я немедленно взял его оружие и спустил взведённый курок. Поставил на предохранитель и спрятал за голенищем, опустив штанину брюк. К счастью, Муха не решился нажать на спуск, даже когда я вцепился в его пистолет. Когда всё кончилось, старлей застыл без движения. Его глаза остекленели, взгляд стал безучастным. Джамиль тем временем поднялся из-за стола и тяжело уселся на лавку. Я тут же подался к нему: — Ты нас не видел. Ничего не было. Ты ничего нам не говорил. Понял? Джамиль открыл рот, так будто хотел что-то ответить. Но только сглотнул и мелко покивал. — Хорошо, — сказал ему я и обратился к Мухе: — Уходим, товарищ старший лейтенант. Он не отреагировал сразу. Потому что глубоко задышал, стараясь справиться с эмоциями. Я понимал — у него начинается паника. — Уходим. Ну? — Я встал, потянув его за рукав. Муха будто бы проснулся ото сна, быстро кивнул, закашлялся. — Уходим, — шепнул я Волкову. Он торопливо кивнул. Мы направились к выходу из чайханы. — Можешь оставить себе, — напоследок сказал я Джамилю, кивнув на камеру, стоящую у ножки стола. На улице Муха стал терять равновесие. Его зашатало, старлей схватился за грудь, стараясь продохнуть. Я тут же подлез ему под руку. — Что случилось? — недоумевающий Волков тащился за нами, совершенно не понимая, что происходит. — Ему плохо? Плохо? — Сюда… Давай в тенёк, подальше от жары, — приговаривал я Мухе, полностью потерявшему самообладание. Мы зашли в узкий переулок между домишками, остановились в тени большого, полусухого абрикоса, растущего в чьём-то дворе, за дувалом. Я усадил Муху на какой-то шлакоблок, валявшийся там. Сам опустился рядом. — Что с ним? — тут же оказался рядом и Волков. — Товарищ старший лейтенант, что с вами? — Смотри на меня, — позвал я Муху. Тот никак не отреагировал. Он только опустил голову между колен и прерывисто, отчаянно дышал. — На меня… — Я схватил Муху за ворот, заставил выпрямиться, чтобы распрямить диафрагму. — Смотри, ну… Муха заглянул мне прямо в глаза. Но взгляд его всё ещё оставался стеклянным, словно у куклы. — Дыши. Глубоко. Носом, — сказал я отрывисто. — Носом, слышишь? Сосредоточься на дыхании. Вот так. Хорошо. Вдо-о-о-о-х, вы-ы-ы-ы-дох… С горем пополам я смог заставить Муху правильно дышать. Со временем его взгляд прояснился. — Воды… Воды бы… — проговорил он, медленно успокаиваясь. Волков тут же сунул ему свою фляжку. Муха трясущейся рукой открутил крышку. Стал пить. Пил долго и громко. Жадно. Когда закончил, вылил остатки воды себе на шею и голову. Отряхнул короткие волосы. — Что произошло? Что такое? — спросил Волков, всё ещё тараща на Муху ничего не понимающим взглядом. — Провалился наш допрос. Вот что, — сказал я кисловато. — Товарищ старший сержант схватился за оружие и чуть не застрелил информатора. Теперь Джамиль работать с нами не будет. Да и другие информаторы тоже. Весть о том, что шурави угрожают простым людям оружием, распространится по кишлаку быстро. Лицо Волкова вытянулось от изумления. Муха поднял на меня глаза. В них я прочёл то, чего, если честно, не ожидал увидеть — вину. Да, в тёмно-карих радужках командира взвода поблёскивало осознание собственной вины. Осознание того, что же он только что натворил. — Я… Я не знаю, что на меня нашло… — пробурчал Муха. — Какая-то пелена на глаза упала и… Он не закончил, вместо этого уронил голову и помассировал глаза. — И что теперь делать будем? — спросил Волков, водя взглядом от меня к Мухе. — Какие будут ещё указания? Замком застыл, уставившись на Муху. — Товарищ старший лейтенант? Что делаем? Уходим? — Уходить нельзя, — покачал я головой. — То что произошло только что, может обернуться кровавыми последствиями для агитотряда. И раз уж мы заварили эту кашу, её нам и расхлёбывать. — Думаешь… — Волков насторожился. — Думаешь, они придут мстить? Думаешь, возьмутся за оружие? — Могут. Во всяком случае, теперь у них есть на один повод больше, — сказал я. Волков засопел. Лицо его сделалось серьёзным, а взгляд — твёрдым. — Если надо будет, будем защищаться… — сказал он решительно. — Ты был прав, Селихов, — вдруг зазвучал тихий голос Мухи. Мы с Волковым молчали, ожидая, что же он хочет нам сказать. — Помнишь твой рассказ про полковника Валынского? Вот теперь, кажись, я тоже сплоховал… — Что сделано, то сделано, — ответил я Мухе. — Обратно уже не воротишь. Теперь надо думать, как действовать дальше. — И как мы будем действовать дальше? — спросил Волков. Взгляд его снова стал заискивающим. Но теперь направлен он был не на Муху, как обычно, а на меня. — Есть мысли, — я вздохнул. — Хотя теперь нам придётся туговато.

***

— Разведчики? — спросила Анахита. — Да, — Бледнов кивнул. — Пришли с агитотрядом, чтобы узнать что-нибудь про Муаллим-и-Дина. Замполит сидел на низенькой табуретке. Он нянчил дочку, аккуратно покачивая её на колене и время от времени сюсюкая. Анахита же присела на мягкие подушки, что лежали на полу у стены. Обычно это место занимал её дедушка, но пока старика не было дома, место пустовало. — Рыщут тут как ищейки, — продолжал Бледнов. — Матёрые мужики. Я с ними познакомился, когда они привезли на заставу своего раненого. Маленькая Катенька, сидевшая у него на коленях, весело хихикала, когда отец строил ей рожицы. Потом Бледнов достал свою карманную расчёску. Приложил к губам, словно усы, и смешно пошевелил ею. Скосил глаза. Девчушка весело рассмеялась, потянувшись к «усам» папки. Тогда Бледнов вручил ей расчёску, и девочка принялась играть с нею, будто бы это была не расчёска вовсе, а погремушка или любая другая весёлая игрушка. — Ты редко приходишь в последнее время, — вздохнула Анахита и поправила длинные чёрные волосы. Потом подалась вперёд, сложила руки на бедре любимого, нежно устроила на них голову. Вздохнула. Они помолчали. — Ну что ты? — Бледнов аккуратно приподнял Анахиту за подбородок. — Я же был только позапрошлым вечером. — А до этого не приходил неделю. — Служба, — вздохнул Бледнов. — У командира ещё получается меня прикрывать, но сама понимаешь… Слишком часто бывать мне тут нельзя. А то пойдут слухи… — Слухи уже идут, — вздохнула девушка. — Тебя тут видели. Дедушка говорит, что соседи спрашивали у него о тебе. Он сказал им, что дружит с тобой. Что ты приходишь к нему поиграть в нарды и почитать книги. Но на дедушку уже смотрят косо. Он же грамотный, долго работал с советскими инженерами в Кабуле. Думают — он доносит шурави. Бледнов промолчал, но нахмурился. — Прятать Адибу становится всё сложнее. Иной раз я уже не знаю, что врать знакомым. Да и… — Девушка смущённо, но горько прыснула. — Просто знаешь? Я переживаю, что ты будешь приходить всё реже… А потом и вовсе забудешь нас… А… А Катя забудет своё русское имя… — Не забудет, — помолчав, ответил Бледнов. — Обещаю, не забудет… Они познакомились в кабульской библиотеке. Именно там, среди шороха страниц и строгих взглядов пожилых людей, ещё только получивший звание лейтенанта Бледнов, командированный на курсы языка, впервые увидел Анахиту. Она разбирала стопки книг у дальнего стеллажа маленького зала библиотеки – не в парандже, а в скромном платье и платке, свободно говорящая по-русски. В тот раз Анахита помогла ему найти труд по племенным адатам. У них завязался разговор. Потом были чай в университетской столовой, редкие прогулки по ещё относительно безопасным улицам возле кампуса. И первые робкие чувства. Она, дочь инженера, учившегося в Москве, знала Пушкина в переводе, мечтала преподавать детям русский язык и литературу. Он, сибиряк, сын учительницы, рассказывал о тайге и службе. Между ними возникло осторожное, но ясное понимание. И, в конце концов любовь. Искренняя, но запретная по местным древним законам. Потом грянула беда. Её брата, поэта, чьи строчки сочли крамолой и власти, и радикалы, схватили. Отца же отправили под следствие как «неблагонадёжного». Анахиту с её образованием и связями с «шурави» тоже ждали репрессии. Она исчезла из Кабула в одну ночь, как призрак. Иван метался, наводил справки, но всё было впустую. Казалось, хрупкий мостик потерян навсегда. Письмо пришло на заставу спустя восемь месяцев после их расставания. Конверт – потёртый, штемпель – незнакомого кишлака Айвадж. Всего несколько строк, написанных неровно, словно украдкой: «Жива. В горах, у родни. Мы посадили ветку чинары – помнишь? Скоро нас будет трое. Твоя А.» Радость, вперемешку с тревогой, наполнила сердце Бледнова в тот вечер. Так началась их переписка – осторожная, скупая на слова, но живительная. Это были конверты с запахом горных трав, весточки о тишине кишлака и её тайной школе для девочек. А ещё его рассказы о звёздах над заставой и пограничных буднях. Узнав, где она, Бледнов принял решение. Он написал рапорт и с великим трудом перевёлся сначала в сводный отряд, а потом и на первую заставу ММГ-4. Первая же «рабочая» поездка в Айвадж была для него настолько волнительной, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Потом были пыль, глиняные дувалы, настороженные взгляды. И – она. Стояла у ворот, закутанная в грубую шаль и прятавшая лицо за серым платком. В тот же день он в первый раз в жизни увидел свою дочь, лежащую в грубой колыбели. — Катенька… — узнал он её тут же. — Катюша… — Я назвала её Адибой, — с улыбкой сказала Анахита. — Нет… — возразил он. — Посмотри на неё? Это настоящая Катя. Вылитая я… Так началась их двойная жизнь. Его редкие, «по службе» визиты в кишлак. Её умение растворяться среди местных женщин. Тайные встречи на окраине, где они были просто Ваня и Анахита. И их общая, смертельно опасная тайна – белокурая Катенька, чьи ясные глаза были зеркалом далёкой сибирской реки, а существование – хрупкой нитью надежды посреди военного времени. Вот только с каждым днём надежда эта мало-помалу таяла. И тяжесть двойной жизни всё сильнее давила на плечи обоим. И всё же они оставались друг для друга отдушиной. Анахита чувствовала, что она не одна. Что у неё есть тот, кто может защитить. Пусть он и не всегда рядом. А он… он изливал ей душу. Рассказывал о тягостях службы и боевых буднях, которые ему приходилось преодолевать. — Наши разведчики найдут Муаллима, вот увидишь, — сказал он Анахите когда Катя, обняв отца, прикрыла глазки и тихо задремала. — Найдут и поймают. Тогда станет безопаснее, и я найду способ вывезти вас отсюда. Обещаю. — А если… — несмело спросила Анахита… — А если безопасней не станет? — Станет, — кивнул Бледнов. — Обязательно станет. Те, кто и так хочет воевать, уйдут на войну, когда патроны и оружие закончится. А остальные… Остальные со временем забудут. У них своя жизнь, свои заботы. Свои… семьи. Им будет совсем не до нас. И тогда у нас появится шанс на нормальную жизнь. Вот увидишь. Анахита снова положила голову ему на бедро. А потом тихо прошептала: — Я тебе верю, Ваня. *** — Какая ещё «Свинарка», Сухарев, ты с дубу рухнул?! — ругался какой-то лейтенантик. — Это ты, что ли, придумал?! — Ну… Ну да… — оправдывался Сухарев. — А че тут такого? Мне капитан поручил кино подобрать. Очень жизнеутверждающий фильм, между прочим! На площади у мечети было людно. У мусульман только что закончилась вечерняя молитва, на время которой лагерь политотряда притих. После же мы с Сухаревым принялись разворачивать кинобудку, которая представляла собой сегодня просто экран и кинопроектор с колонками, выставленные на свежем воздухе. Мы с Волковым и Мухой вернулись к мечети примерно к четырём часам дня. Муха тут же вознамерился поговорить с капитаном Мироновым. Хотел доложить о том, что произошло в чайхане. Да только капитана на месте не оказалось. Он ушёл к местному мулле и старейшинам. Беседовал с ними до самого заката. Мухе пришлось ждать. Впрочем, нам с Волковым тоже. Но без дела мы не сидели: помогали с продовольствием и оборудованием. Разговаривали с солдатами из отделения охраны. Посматривали, нет ли в округе каких-нибудь недоброжелателей. Чуйка подсказывала мне, что сегодня что-то будет. Она, словно кошка, запертая в комнате, скреблась у меня на душе. И я прислушивался к этому холодному беспокойству. Если злоумышленники и появятся, то логичнее всего напасть во время киносеанса, когда местные заполонят площадь, чтобы посмотреть кинофильм. Укрыться среди них будет легко, а уставшие за день солдаты вполне могут ослабить бдительность. — Мусульманам? Про свиней? Ты хочешь, чтобы все тотчас же разбежались? — продолжал лейтенантик. — А… Виноват, товарищ лейтенант, — дошло вдруг до Сухарева. — Я что-то как-то не подумал… Ну… Ну поставлю тогда «Тракториаду». — А там свиньи есть?! — Нету. Только тракторы! Когда Муха вернулся от капитана, я сидел на пустом деревянном ящике из-под продовольствия и слушал, как лейтенант ругает Сухарева. На Мухе не было лица. Он приблизился. Сел рядом, на соседний полный соли ящик и закурил. — Ну что там, товарищ старший лейтенант? — спросил я. Муха ответил не сразу. Затянулся, тяжело выдохнул густой вонючий дым. — Миронов в бешенстве, — сказал он. — Правда, он приличный. Ни орать, ни истерики закатывать не стал. Но по глазам я видел — в бешенстве. — И что решил с нами делать? — спросил я. — Пока не решил. Решает. Муха замолчал, и некоторое время мы с ним не обмолвились даже словом. Любопытный народ всё прибывал. Афганцы заняли почти все табуреты, которые мы смогли одолжить у местных, чтобы организовать «кинотеатр». Некоторые даже принесли с собой собственные. Другие притащили подушки и коврики. Усаживались прямо на землю и с интересом наблюдали, как Сухарев хлопочет с киноаппаратурой и ждёт, когда же совсем стемнеет. Вдруг на окраине площади я заметил странного человека. Это был мужчина в не по погоде плотном халате. Он держался отстранённо, будто бы прятался за спинами зевак. Но взгляд у него был внимательным. Внимательным, а ещё злым. Я быстро понял — он наблюдает. Ждёт. Оценивает ситуацию. — Смотрите, — сказал я настороженно. — Вон там, у торговых лотков… Муха встрепенулся. Всякая «стеклянность» исчезла из его взгляда, и он стал внимательным и чутким. Старлей быстро понял, куда я указываю. Лицо его сделалось каменным. — Вижу, — сказал он. — Подозрительный тип. Неужто кто-то из чайханы? Я ничего не ответил, стараясь не смотреть прямо на загадочного и опасного с виду незнакомца и одновременно не терять его из поля зрения. — Надо доложить, — сказал Муха. — Предупредить Миронова. — У меня другое предложение… — ответил ему я. Муха заинтересовался. Пробурчал: — Так… Другое? И какое же?

От автора:

______________

✅ Новинка!

✅ Вышел пятый том!

✅ Матёрый опер из прошлого попадает в наше время — в тело молодого штабного лейтенанта, которого в отделе никто не воспринимает всерьёз. Но он умеет работать по старой школе. Он вернулся, чтобы снова стать опером и найти своего убийцу… который теперь превратился в местного олигарха.

✅ Читать: https://author.today/reader/450849

Глава 3

— Не будем поднимать бучу, — сказал я. — Если попытаться арестовать этого типа открыто, местные не поймут. Если он действительно что-то задумал — будет отбрехиваться до последнего. А местные поверят своему. А если он просто очередной зевака? Тогда советские солдаты предстанут перед местными в еще худшем свете.

Муха задумался. При этом он, так же скрытно как я, наблюдал за незнакомцем. Молчал.

— И что ты предлагаешь? — наконец сказал командир взвода.

— Подойдем тихо. Посмотрим, как он себя поведет. А потом будем действовать по обстоятельствам.

Муха думал недолго.

— Хорошо. Я встану первым, постараюсь найти Волкова. Его помощь не помешает. Ты — через полминуты после меня. Гляди за этим сукиным сыном в оба. Чтобы никуда не делся.

— Добро, — согласился я.

— Мой пистолет все еще у тебя? — спросил Муха тихо.

— Так точно.

Муха помедлил подниматься. Несколько мгновений командир помолчал в тихой задумчивости. Потом наконец сказал:

— Хорошо. Пускай у тебя и остается, пока мы тут.

Ничего не сказав ему, я кивнул.

А потом Муха тяжело, как бы нехотя, встал. Побрел прочь, словно бы просто отошел покурить или по нужде.

Я же еще некоторое время наблюдал за мужчиной. Украдкой посматривал в его сторону или держал в поле видимости боковым зрением.

Высокий, но худощавый, он носил серую, неприметную чалму на голове. Лицо, украшенное недлинной черной бородой, оставалось сосредоточенным. Глаза — внимательными.

Он словно бы наблюдал за тем, сколько людей стекается к площади. Часто поглядывал на советскую технику — «шишигу» у кинобудки и БТР, что стоял не так далеко от нее.

Мне даже показалось, что он пересчитывает советских солдат. Но с полной уверенностью сказать было нельзя.

Спустя полминуты я встал. Двинулся не прямиком к нему, а параллельно, сквозь толпу, делая вид, что ищу место, где сесть, чтобы посмотреть кино, которое скоро начнется.

Тем временем сумерки густели. Солнце уже давно село, и на небе, все еще остававшемся темно-синим, уже проклевывались первые звездочки.

Волкова и Муху я распознал в толпе еще через полминуты.

Муха делал вид, что разговаривает с каким-то бойцом, шагах в сорока от странного незнакомца.

Волков же как бы невзначай болтал с местными детишками на том конце площади. Раздавал им неведомо откуда взявшиеся у него конфеты.

Я стал смотреть на Муху, ловя его взгляд. Когда поймал — кивнул.

Мы стали незаметно сдвигаться в сторону незнакомца. Потом получивший от Мухи какой-то сигнал Волков двинулся за нами.

Сначала все шло хорошо, но в конце концов незнакомец что-то заподозрил.

Он забеспокоился, а потом развернулся и энергично зашагал прочь по улочке.

Мы втроем, все как один, немедленно заспешили за ним. Встретились у торговых лавок, где он следил за площадью.

— Заметил, сукин сын, — выругался Муха устало.

— Да, — я кивнул. — Пойдем за ним. Быстрее.

Мы поспешили следом. К тому времени, когда выбрались с площади, мужчина завернул за угол.

Быстрым шагом, почти бегом, мы поспешили за ним. Когда оказались в пустом, безлюдном проулке, увидели — мужик дал стрекоча.

— За ним! — крикнул Муха.

Мы все, как один, помчались за неизвестным.

Сначала погоня шла по пыльной темной улочке. Но мужик оказался не так прост. Он стал петлять огородами и дворами. Перескакивать заборчики и перебираться через дувала, пробираясь от одной улочки к другой.

Мы пытались не отстать.

Легкотелый и некрупный Муха бежал, относительно легко преодолевая препятствия. Но его дыхание очень быстро стало тяжелым, прерывистым и хрипловатым.

Волков же, топоча тяжелыми сапогами, время от времени спотыкался, ругаясь матом себе под нос.

Погоня была долгой. Когда я уже решил, что мы его потеряли, Муха, бегущий вторым, вдруг крикнул:

— Туда! Он забежал в переулок!

Мы все тут же повернули следом за незнакомцем.

А потом я увидел, как он в одиночку стоит у каких-то старых сараев и будто бы ждет нас посреди узкой улочки.

— Вон он! За ним! — заорал вдруг Волков.

— Нет, стоять! — крикнул я, но не успел.

Муху с Волковым было уже не остановить. Они ускорились и побежали изо всех сил, стараясь поскорее задержать мужчину.

Когда тот вцепился в подпорку, удерживающую высокую груду старых циновок, я понял — он не бежал. А вел нас.

Подпорка поддалась быстро. Циновки с шелестом и гулом повалились на землю, перекрывая нам дорогу. Незнакомец успел нырнуть в широкую глиняную арку за кучей и исчез в уже совсем окрепшей темноте.

— Какого черта?! — заорал Волков.

— Это ловушка… — констатировал я и обернулся.

Из теней и низковатых дверных проемов сарайчиков вышли люди.

Их было четверо. Они угрожающе, медленно, но тихо приближались к нам.

Мы все втроем, как один, замерли у груды циновок, что оказалась нам выше пояса.

Афганцы были вооружены. Один нес с собой нож. Второй — какую-то палку. Третий — кусок ржавой железной трубы. Последний — гладкую деревянную дубинку.

Потом к ним присоединился и незнакомец. Он появился у них за спинами и застыл там, уставившись на нас троих.

Лиц я не видел. Один скрывал свое, обмотав голову куфией. Лицо другого скрывала тень от тюрбана. Второй и третий не скрывались, но в темноте рассматривать их морды у меня просто не было времени.

Я думал о пистолете, переложенном из-за голенища в карман брюк. Предстояло сделать сложный выбор: если выстрелю, это переполошит весь кишлак. А в том, кто был прав, а кто виноват, местные разбираться не станут.

Но если нет, мы все, возможно, покойники.

Когда один из афганцев кинулся на Волкова, я сделал выбор. Выхватил пистолет, щелкнув предохранителем.

А потом руку пронзила боль. Пальцы буквально прострелило, когда один из местных врезал по пистолету железной дубинкой.

Руку откинуло, но оружия я из пронзенных болью пальцев не выпустил.

К этому моменту Муха и Волков уже дрались.

Командир взвода, быстрый, техничный, противостоял врагу вооруженному ножом. Волков остервенело кинулся в бой с голыми кулаками против дубинок.

Краем глаза я видел, как он сходу врезал афганцу с палкой в лицо, но почти сразу схлопотал дубинкой по спине.

Я тоже не стоял на месте. Схватился с душманом, а что то, что эти люди, кем бы они ни были, стали для нас «духами», у меня не было сомнений, и старался сбить его с ног.

Когда у меня наконец получилось оттолкнуть мужика с трубой и он, запутавшись в собственных ногах, рухнул на землю, я нацелил на него пистолет. Нажал спуск.

Выстрела не произошло.

Не теряя времени, я передернул затворную раму. Уловил, как неисправный по какой-то причине патрон вылетел прочь.

Да только в этот момент рядом со мной уже оказался душман с дубинкой. Я попытался выстрелить и в него. Снова осечка.

Мои опасения подтвердились. Видимо, удар трубой вывел из строя ударник или весь УСМ.

Да только грустить по пистолету времени не было.

Я ловко откинул мертвый Стечкин и тут же заблокировал удар дубинкой, вцепившись в руку нападавшего. Ловким движением я уронил его через бедро и машинально, совершенно не думая, врезал врагу в солнышко.

Душман захрипел, закашлялся, изогнувшись на земле в три погибели.

Но теперь заниматься нужно было уже мужиком, вооружившимся трубой. Тот вскочил на ноги, замахнулся на меня.

Я подловил его на ударе, схватил за вооруженную руку, съездил в живот коленом. Когда враг согнулся от боли, я выкрутил ему руку так, что хрустнуло. И выбил оружие из пальцев. Но душман оказался крепким. Все еще стойко держался на ногах.

Тогда я схватил его за шею и снова ударил коленом. Только тогда почувствовал, что коленки его подогнулись. Тогда я толкнул его, и тот завалился на землю.

Муха в этот момент бился уже с врагом, вооруженным палкой. Волков боролся в пыли, на дороге, с оставшимся духом.

Душманы оказались крепкими парнями.

Я было хотел кинуться на помощь Волкову, но те двое, которых я отделал несколько мгновений назад, уже тяжело поднимались.

Один отплевывался и отхаркивал кровь. Рука другого повисла плетью, но он все равно глядел на меня волком. Его глаза, словно звериные, поблескивали в темноте переулка.

— Шурави крепкий… — на ломаном русском произнес он, оберегая руку. — Шурави может стоять.

Муха тем временем ловким броском завалил своего врага. Оказался сверху, прижав того коленом и уперев в лицо отобранную палку. Дух под ним застыл, испуганно поднял руки.

— Всем стоять на месте! — крикнул Муха и добавил что-то на дари или пушту. Разобрать я не успел. Его слова были слишком резкими и какими-то змеино-шипящими. — Байст! Ни шагу ближе!

Духи застыли передо мной. Я, сгорбившийся, готовый к драке, — перед ними.

Только Волков продолжал бороться с душманом. Мы слышали их тихое, но временами резкое копошение. Сдавленные стоны борьбы и прилагаемых к ней усилий.

— Истода машо! — снова крикнул Муха на чужом языке.

— Из твой рот слова человека, как шакалий лай… — прошипел Мухе раненный мной душман.

— Заткни пасть, — холодно проговорил я, и взгляд духа тут же перескочил с Мухи на меня. — Иначе не сможешь завтра пережевывать пищу…

Все, а вернее почти все, замерли на своих местах, ожидая, что же будет дальше. Душманы, получившие советского кулака, не спешили нападать. Но и отступать явно не собирались.

Сложно было сказать — ловушка была запланированной и это месть хитрого и злопамятного хозяина чайханы Джамиля, или же мы ввязались во что-то более серьезное.

В любом случае и мы, и они ждали, кто же сделает следующий, решительный шаг.

— Стой, Шурави! Стой!

Я услышал голос, который не звучал прежде. Высоковатый, юношеский, он прозвучал внезапно.

Все в миг глянули на источник этого голоса.

Кричал душман, который боролся с Волковым. Они по-прежнему лежали на земле. Но дух обвил Волкова замком сзади, словно змея свою жертву. Он обхватил его ногами и руками. Приставил нож к горлу.

— Стой, шурави… — прошипел душман. — Стой. Нито горло резать!

Волков вытянул шею, стараясь держать голову подальше от ножа, уже царапавшего ему кожу.

— Стой! Горло резать! — повторил дух дрожащим от напряжения и адреналина голосом.

— Сука… Падла вертлявая… — просипел Волков сквозь зубы, вцепившись в обхватывавшие его руки.

— Ну что ж… — сказал я тихо и угрожающе. — У вас наш. У нас… Ваш.

При этих словах Муха сориентировался быстро. Он переломил палку об колено и тут же упер острый конец в горло душмана, что лежал под ним.

— Накар! Накар! — умаляющим тоном крикнул дух. — Накар! Не убивать!

— И что делать будем? — спросил я, заглянув душману со сломанной рукой прямо в глаза.

Глава 4

— Шурави крепкий… — Снова прошипел душман с раненой рукой. Он сгорбился, как зверь. Схватился за плечо своей сломанной руки.

Тогда из тени вышел тот самый незнакомец, за которым мы организовали погоню. Я уже давно заметил, что он не участвовал в драке. Мужчина просто появился из темноты, когда нас стали окружать, и так же резко исчез, когда все закрутилось.

Теперь он снова был тут.

Он приблизился к Волкову и тому духу, что приставил к его шее нож. Легонько стукнул замкомвзвода по сапогу.

Волков вздрогнул и вырвался.

Тогда душман проговорил что-то на дари. Он тянул слова. Разговаривал медленно, словно считал, что таким образом мы сможем понять нерусскую речь.

Дослушав его, Муха схватил своего пленника за плотно скрученную чалму, сильнее надавил острым концом палки ему на шею. Потом проговорил что-то незнакомцу угрожающим, полным стали голосом.

Я не стал спрашивать командира, что говорит этот человек. Все было понятно без слов. Он призывал нас сдаться. Да только так просто нас не возьмешь.

— Он говорит, — начал Муха без моего вопроса, — чтобы мы отпустили их человека и сдались. Тогда никто не пострадает.

— Они что-то задумали… — сказал я Мухе тихо.

Муха несколько мгновений помолчал. Потом снова крикнул душману что-то на чужом языке.

Незнакомец хмыкнул. Раненый, несмотря на сломанную руку, тоже хрипловато рассмеялся.

— Что ты им сказал? — спросил я.

— Сказал, — ответил Муха, сильнее надавливая коленом на грудь врага, — что если они хотят нас взять, то могут попробовать…

Некоторое время в переулке висела тишина. Только иногда ее нарушали звуки копания и схватившихся на земле противников и сдавленные, вперемешку с ругательствами, стоны Волкова.

А потом незнакомец что-то крикнул.

Из темноты на Муху немедленно бросился душман. Это произошло так быстро и так внезапно, что я едва успел заметить, как он, со всего размаха, врезал по голове командира крепкой палкой.

Не успел Муха завалиться, как душман кинулся на меня. Следом за ним из тьмы показались еще двое.

Первого я остановил.

Он бежал ко мне, замахиваясь своей дубинкой, но я, к тому времени уже развернувшись, просто пнул его ногой по бедру. Тот спотыкнулся и на полном ходу полетел на землю кувырком.

Я приготовился принимать следующего.

А потом голова разразилась настоящей болью. Резкой, яркой, как тысячи солнц. В глаза все тут же побелело. А потом наступила кромешная темнота.

***

— Как рука? — тихо спросил Юсуф, присевший на корточки рядом с Самандари.

Садо Самандари, сидевший на ящике, покривился от боли.

— Опухла. Шурави… Собака…

Они собрались у старого сарая, что был лишь одним из многих хозяйственных построек, развернувшихся в тесных улочках почти сразу за местным базаром.

Место казалось им идеальным — оно располагалось одновременно и не слишком близко, и не слишком далеко от мечети и главной площади кишлака.

Несколько мужчин тихо расселись на бочках и ящиках в небольшом захламленном дворике, отделявшем сарай от узкой складской улочки. Остальные же, кто помогал схватить шурави, растворились в тенях переулков. У них еще были дела.

Когда-то местные склады принадлежали богатым торговцам, жившим в Айвадже. Но после войны пришли в запустение, и ими почти никто не пользовался. Место было удачным, чтобы заточить здесь пленников. А еще дождаться их лидера.

Сумерки давно сменились ночной прохладной темнотой. Небо темное, почти черное, наполнилось светом множества звезд.

Несмотря на темень, было душно. Камень и глина, напитавшись за день солнечным теплом, теперь отдавали это тепло воздуху, спертому от почти полного отсутствия всякого ветра.

— В горы мне пока не уйти, — с некоторым разочарованием добавил Садо.

Юсуф больше ничего не сказал. Только потрепал моджахеда по груди. Встал и выпрямился.

Скрипнула дверь сарая. Оттуда, пригнув голову, выбрался Наимтулла.

— Ты связал их? — спросил молодого воина Псалай.

Голос его после драки звучал сипловато, а сам Псалай время от времени покашливал. Отхаркивался темной мокротой. В драке с шурави ему пришлось туговато. Хотя не настолько, как Садо Самандари.

— Да. Клянусь Аллахом, они не сдвинутся с места, — пискливо ответил Наимтулла.

Наимтулла Зирак, в отличие от остальных моджахедов, был в приподнятом настроении. Если другие хмуро, напряженно ждали того, что предстоит им сегодня сделать, то Наимтулла, едва восемнадцати лет от роду, оставался веселым.

Юсуф знал, что сегодня он гордился тем, как смог приставить нож к горлу одного из шурави.

— Хорошо, — выдохнул Юсуф. — Когда Кандагари обещал прийти?

— Абдулла и Хасан пошли за ним, — сказал Садо, массируя плечо, — скоро должен явиться.

Наимтулла быстро пошел к покосившемуся забору. Запрыгнув на перевернутую вверх дном бочку, достал кисет. Принялся крутить себе самокрутку и закурил. Едкий запах дурмана тут же потянулся по дворику.

— Ты знаешь, кто это такие, Юсуф? — спросил Садо, указав здоровой рукой на сарай.

Юсуф хмуро посмотрел на деревянную, гниловатую дверь. Покачал головой.

— Нет. Какие-то шурави, увязались за мной.

Садо покивал.

— Аллах послал нам их не зря, — сказал он. — То, что ты привел их к нам — редкая удача.

— Почему? — нахмурился Юсуф.

— Когда все произойдет, будет на кого свалить вину.

Наимтулла закашлялся, хрипло рассмеялся.

— Так вот почему ты не дал мне перерезать им горла!

— Я думаю… — кивнул ему Садо, — что так будет лучше. Пусть люди сразу увидят лица врагов, устроивших на площади ад.

Юсуф нахмурился.

План, который поначалу был предельно прост и в то же время самоубийственен, буквально с каждой минутой становился все сложнее. И это вызывало у Юсуфа беспокойство.

Сначала все, что он хотел, это прийти на площадь днем и бросить гранаты прямо под ноги шурави. Хотел забрать с собой как можно больше врагов, убивших его сына, прежде чем самого его настигнет вражья пуля.

И именно так он и сделал бы, если бы не одноглазый Кандагари, встретивший Юсуфа аккурат у калитки его собственного двора.

— Абдулла говорил, — сказал тогда ему Кандагари, — что ты хочешь отомстить за сына.

— Я не говорил ничего подобного Абдулле, — возразил Юсуф.

— Я знаю, друг мой. Знаю. Но тебе и не нужно было ничего говорить. Абдулла мудр. Он прочитал все это на твоем лице. И пришел ко мне. Ты хороший воин, Юсуф. Я соболезную твоей утрате. Но это не значит, что ты и сам должен сгинуть прямо сейчас. Ведь ты еще можешь послужить делу Джихада.

Юсуф знал Кандагари давно. Видел, как он раненый вернулся с войны. А еще слышал о том, что он служит под командой некоего Харина, человека, как говорят, связанного с самим Абдул-Халимом.

Хотя Кандагари никогда открыто не рассказывал, под чьим руководством он участвует в Джихаде, Юсуф склонялся ко мнению, что слухи об одноглазом моджахеде правдивы.

— Притащим их на площадь, когда утихнут крики, — рассмеялся Наимтулла. — Обвиним в том, что это они заложили гранаты. Пускай люди разорвут этих троих неверных на куски…

Они ждали недолго.

Кандагари, Абдулла и Хасан явились к ним спустя две четверти часа после того, как они сами принесли сюда шурави.

Кандагари поприветствовал всех присутствующих. Похвалил Наимтуллу и посочувствовал Садо.

Невысокий, но кряжистый, он носил рубаху поверх армейских штанов и трофейные китайские ботинки. Подпоясался цветастым кушаком, но нож за него не заложил. Не хотел, видимо, привлекать к себе лишнего внимания.

Его вытянутое лицо с горбатым, крупным носом и реденькой, худой бородкой было изуродовано шрамом. Правая глазница осталась пустой и напоминала застарелую рваную рану.

— Значит, взрывчатка на месте? — спросил Кандагари Садо, когда со всеми поздоровался.

— Да, — кивнул тот, — я сам принес ее туда сегодня вечером. Шурави ничего не заподозрили.

— Ты все подготовил?

— Да.

— Кто сделает дело?

Садо глянул на Псалая, тихо сидевшего в тени.

— Псалай, — сказал он.

Кандагари обернулся. Окинул Псалая внимательным, оценивающим взглядом своего единственного глаза.

— Ты готов, друг мой? — спросил он тихо.

— Да, — ответил Псалай сдавленным голосом.

— Хорошо. Ты сделаешь это сам? Или ты нашел другой путь.

Псалай ответил не сразу.

— Другой. Но я считаю, все будет надежно, — наконец сказал Псалай.

Кандагари хотел что-то спросить, но молодой Наимтулла, чей разум уже был во власти дурмана, встрял в разговор быстрее, чем успел заговорить Кандагари:

— Ты не видел, кого мы привели, Мухаммад? Видел, кого мы схватили? Это шурави. Не хочешь на них посмотреть?

— Мне говорили о них, — терпеливо ответил Кандагари. — Говорили, что они увязались за Юсуфом, пока он следил за шурави у мечети.

— Садо предложил…

— Я знаю, что предложил Садо, — перебил юнца старый воин.

Юсуф заметил, что резкий, немного надменный тон юноши начинает злить одноглазого моджахеда. А еще он знал, что пусть Кандагари и кажется сдержанным, он может легко вспыхнуть, словно сухой рогоз от малейшей искры. Юсуф не хотел бы стать этому свидетелем.

— И я поддерживаю идею Садо. Люди легко согласятся с тем, что все, что случилось — вина шурави. Особенно учитывая, кого именно вы поймали.

— И кого же? — решился спросить Юсуф.

Кандагари обернулся к нему. Его глаз блеснул в темноте.

— Это разведчики.

— Разведчики? — спросил Садо несколько недоверчиво.

— Да. Те самые, с которыми мы столкнулись в колодцах. Они пришли вынюхивать про Учителя Веры. И про то, кто именно их предал. Потому свалить на них вину будет несложно. Такая операция вполне в духе разведки.

— Эта информация… — нахмурился Садо. — Она от…

— Да, — отрезал Кандагари, холодно взглянув на Садо.

Садо замялся. Покривился от боли в раненой руке. Потом начал уже гораздо более смиренно:

— Но ты не думаешь… Что работать с этим… Источником… рискованно?

— Да. Все знают, что к старику ходит этот светский лейтенант с заставы, — покачал головой Наимтулла. — А что если он расскажет что-нибудь ему? Только уже о нас!

— Тебе следовало бы быть уважительнее, мальчик, — мрачно вздохнув, проговорил Кандагари. — И научиться не влезать в разговор старших.

Наимтулла скуксился под страшным взглядом Кандагари. Ему, с его затуманенным разумом, хватило догадливости больше не открывать рта.

— Моего информатора, — продолжил Кандагари, сделав многозначительную паузу, — удерживает страх. Страх перед тем, что может случиться с его семьей. Он надежен. В этом нет сомнений.

Кандагари замолчал. Обвел всех присутствующих взглядом. Остановился на Псалае.

— Кинофильм шурави в самом разгаре. На площади собрались почти все шурави. Там многолюдно. А значит — пора действовать. Ты готов?

Псалай не сразу, но поднялся.

— Да.

— Хорошо, — кивнул Кандагари. — Тогда возьми с собой Хасана и Абдуллу. Они помогут тебе.

Моджахеды, державшиеся за спиной Кандагари, выступили вперед. Направились к выходу со двора, ожидая там Псалая.

Юсуф сначала не совсем понял, о чем речь. Словно озарение, это понимание вспышкой проявилось в его разуме.

— Сейчас? — спросил он, рефлекторно шагнув к одноглазому воину. — Прямо сейчас?

— Да, Юсуф. Прямо сейчас, — твердо ответил ему Кандагари.

Изумленный Юсуф принялся озираться, но встречал вокруг только равнодушные, но решительные взгляды.

— Но… Но там же много людей… Там не только шурави. Там дети!

Кандагари молчал, сверля Юсуфа взглядом единственного глаза.

— Они погибнут!

— И это будет великая жертва, которая послужит Джихаду, — холодновато сказал Кандагари. — Мы будем скорбеть о погибших, но я знаю — Аллах примет их души в раю.

Юсуф в изумлении застыл на месте. Борясь с собственным дыханием, которое внезапно стало беспокойным, он даже попятился.

— Договор был другой, — сказал он хрипловатым, возбужденным голосом. — Мы хотели дождаться, когда шурави закончат показывать кинофильм! Когда соберутся у на площади, чтобы собрать свои аппараты и приготовиться к ночлегу!

— Мы оба знаем, что тогда действовать станет слишком рискованно, Юсуф, — сказал Кандагари. — Нужно сделать это сейчас, пока они отвлечены. Кроме того, пленные разведчики пришлись как раз кстати. Все узнают, что они организовали взрыв у мечети. Что смерть праведных мусульман — их рук дело.

— Так нельзя, — выдохнул Юсуф.

— Юсуф… — Кандагари шагнул к нему.

Остальные моджахеды, что были во дворе, поднялись на ноги. Они стали медленно, настороженно приближаться к Юсуфу, замыкая его в неровном круге.

— Я понимаю, ты потерял сына, — продолжал Кандагари. — И я скорблю о твоей потере. Но не могу позволить, чтобы ты сорвал наше дело.

Юсуф попятился быстрее. Видя, как его окружают, он крикнул:

— Я не этого хотел! Не этого! И я не стану в этом участвовать! Гранаты, что я отдал вам, оставьте себе! Но позвольте мне уйти! Просто уйти и все!

Кандагари приблизился к нему на расстояние вытянутой руки. Остальные воины застыли, словно страшные статуи-стражи, готовые ожить по приказу их хозяина.

— Нет, Юсуф, — сказал Кандагари. — Теперь тебе нет дороги назад.

***

Первым, что я почувствовал, когда очнулся, была головная боль. Тупо ныл затылок. Кровь неприятно пульсировала в висках.

Дальше пришли запахи: гнилой соломы, пыли, ветоши и овечьего навоза. Потом я стал различать звуки. Это было приглушенное, доносящееся словно из-под воды бормотание людей.

А вот глаза подключились не сразу. Вернее, я не сразу понял, что нахожусь почти в полной темноте.

— Селихов? — послышался полушепот Мухи, — очнулся? Я слышу, как ты шевелишься.

Я и правда пошевелился. Ощутил, что связан по рукам и ногам какой-то проволокой. Она неприятно давила на запястья и лодыжки. Причиняла боль при каждом движении.

— С-сукины дети… — выдохнул Волков, который, по всей видимости, тоже совсем недавно пришел в себя.

Я постарался осмотреться. Глаза быстро привыкли к темноте.

Нас троих притащили в какой-то сарай. Даже в полутьме я понял, что он достаточно просторный. А еще наполненный всяким хламом: старые циновки, ящики, бочки. Ржавый остов велосипеда у дальней стены. Какие-то канистры в углу.

— Числом взяли… Падлы… — Все еще сетовал Волков. — Если б не их подмога, мы бы…

— Это я, — отозвался я Мухе.

Связанный, я лежал на боку у деревянной стены сарая. Муху разместили сидя, у какого-то столба, подпирающего крышу. Он тоже был связан. Волков же валялся в углу и неустанно шевелился. Видимо, пытался освободиться от пут. В темноте он походил на огромного червя.

— Я уж думал, ты все, — сказал Муха. — Не встанешь.

— Давно вы очнулись, товарищ старший лейтенант? — спросил я.

— Достаточно. Достаточно, чтобы подслушать их разговоры. Сукины дети, которые напали на нас в подворотне, решили устроить взрыв на площади. И прямо сейчас эти ублюдки обсуждают, что им делать.

— Т-твари… — Продолжал бурчать Волков, неустанно елозя руками за спиной. — Мрази поганые…

— Лучше б это были дружки Джамиля. С ним попроще, — усмехнулся Муха. — А мы, похоже, попали в настоящую переделку.

— Сейчас… Кажется я… Кажется… — лепетал Волков.

— Тихо… — прервал его Муха и прислушался. — Они говорят…

Волков затих. Я тоже молчал, тщательно изучая окружение. Ища любую зацепку, которая поможет нам выбраться.

— Сука… — выдохнул Муха, внимательно вслушиваясь в душманскую речь, звучавшую за деревянной дверью. — Падла…

Муха выматерился.

— О чем они говорят? — спросил я.

— Нас сдал какой-то старик… — сквозь зубы процедил Муха. — Какой-то местный дед!

Он снова прислушался:

— А ну тихо…

А потом зарядил себе под нос трехэтажным матом.

— Мля… — сказал Муха обреченно. — Кто-то из наших, из парней с заставы ходит к этому деду… Ходит и сливает все…

Муха не договорил.

Все потому, что мы увидели, как Волков освободил руки от какой-то гнилой веревки, больше напоминавшей связку волокон. А потом принялся развязывать себе ноги.

— Сейчас… Сейчас я… и к вам… — приговаривал он при этом.

Муха взирал на все это с каким-то равнодушием во взгляде.

— Их там человек десять, — сказал он. — Если даже мы освободимся, сейчас нам не уйти. Они в любой момент могут прийти за нами.

— Они оставили нас в живых, — сказал я. — А значит, мы им нужны.

Волков встал. Согнувшись, скрытно и тихо подлез ко мне, стал ощупывать мои путы. Пытаться разогнуть усы проволоки.

— Нужны, — Муха вздохнул. — Нужны, чтобы спихнуть на нас организацию взрыва. Они хотят убить и наших и своих. А потом…

— Нужно им помешать, — решительно сказал Волков.

— Как? — спросил Муха. — Нам не успеть. Мы даже не знаем, где находимся. Даже если освободимся то…

Он осекся. Потом горько закончил:

— А они уже готовы начать.

Волков раскрутил мою проволоку, я тут же освободил руки, сел и взялся за ноги.

— Нужно что-то делать! — сказал замкомвзвода Мухе. — Нельзя же просто сидеть сложа руки! Нужно действовать!

Муха вздохнул. Откинул голову, опершись затылком о столб. И ничего не сказал.

— Есть идея, — вместо него подхватил я. А потом глянул на канистры, что стояли в углу. — Попробуем сорвать их план. Если, конечно, повезет.

— Что ты задумал, Селихов? — спросил Муха понуро.

— Кое-что, — я закончил с ногами, отбросил проволоку и обернулся к Мухе, — что вам не понравится, товарищ старший лейтенант.

Глава 5

Когда мы освободились, Муха немедленно приблизился к двери сарая. Затаился справа от входа и стал слушать.

К тому времени я уже поднялся. Пробрался к канистрам, что стояли в углу. Взял одну и сразу понял — она наполовину полна.

— Что ты задумал? — прошептал мне Волков.

— Спички есть? — спросил я и принялся откручивать крышку.

Волков просто обомлел, услышав мой вопрос.

— Селихов… Да ты чего?.. — спросил он ошарашенно. — Ты…

— У тебя есть идея получше, как заставить народ разбежаться с площади? — сказал я, когда в нос мне ударил терпкий и резкий запах керосина. Видимо, его использовали когда-то для того, чтобы заправлять лампы, а теперь, по какой-то причине, хранили здесь.

— Товарищ старший лейтенант! — обратился Волков к Мухе полушёпотом. — Товарищ старший лейтенант!

Он затопотал немного громче, чем стоило бы, когда направился к командиру.

Муха, казалось бы, полностью поглощённый подслушиванием, жестом остановил Волкова. Зашипел — тихо, мол.

— Он хочет…

— Падла… — прошептал Мухин. — Они упоминали какого-то лейтенанта с заставы… А кто у нас лейтенант с заставы, так часто бывающий в кишлаке?

— Товарищ старший лейтенант! — Голос Волкова встряхнул Муху. Вырвал его из собственных мыслей.

К этому моменту я уже стал обливать керосином дальнюю стену сарая. Заливал им всё — ветошь, циновки, какой-то мусор, сами стены.

— Селихов… Что ты делаешь? — приглушённым голосом спросил Муха.

— Нам не успеть, вы сами сказали, — не отрываясь от дела, сказал я.

Снаружи, тем временем, началась какая-то перепалка. Душманы, занятые ссорой, кричали. Говорили друг с другом на повышенных тонах. И, к счастью, до нас им не было никакого дела.

— Отвлечём их, — обернулся я. — Им будет не до провокаций, когда тут полыхнёт.

— Мы же сами сгорим! — возразил Волков.

— Не сгорим, — сказал ему я решительно. И отставил пустую канистру. Глянул на Волкова и спросил: — Спички.

Замкомвзвода, помедлив, решительно покачал головой.

— Нет. Это какое-то безумие… Селихов… Ты…

Я глянул на Муху.

— Спички, товарищ старший лейтенант, — сказал я ему.

Муха застыл, сверля меня своим суровым, недоверчивым взглядом. И ничего не ответил. Даже не сдвинулся с места.

— Их слишком много там, — сказал я. — Мы безоружны. Выбраться можем, но со всеми не справимся.

Муха, застывший, словно вросший в землю, даже не шелохнулся.

— Ты сожжёшь весь кишлак! — вклинился Волков.

— Если у вас есть другие идеи, я готов их выслушать. Но быстро, — сказал я решительно.

Потом посмотрел сначала на Волкова, потом на Муху. Замкомвзвода не выдержал моего напора. Он, словно послушный волк, отвел глаза под взглядом вожака.

Муха остался недвижим.

— Либо вы доверитесь мне, — добавил я, — либо сегодня умрёт много людей.

Муха поджал губы. Потом опустил взгляд. Его зрачки нервно забегали. Он судорожно размышлял. А потом запустил руку в карман и достал заветный коробок. Приблизился. Чиркнул спичкой.

— Давай, — сказал я.

Муха несколько мгновений помедлил. Он смотрел на всё сильнее разгоравшуюся спичку. На то, как её тельце быстро чернеет, тает, загибается, как умирающий человек.

А потом бросил её в керосин.

***

Когда Псалай ушел, его подельники всё еще продолжали разбираться с Юсуфом.

По правде говоря, ещё когда Кандагари решил взять его в группу, Псалай был против.

— Он только что пережил потерю сына, Кандагари, — сказал тогда Псалай своему лидеру. — Его дух всё еще слаб. А что будет, если он подведёт?

— Нам нужно больше людей, чтобы контролировать площадь, — ответил ему одноглазый моджахеддин. — Нам нужно больше… Хм… Глаз. Больше ушей. Но видит Аллах, я не доверю ему главную работу.

И он не доверил. Зато доверил её Псалаю.

Кандагари было всё равно, как Псалай это сделает. И тогда Псалай выработал собственный план действий.

Когда он явился на площадь, здесь всё еще было многолюдно.

Экран советской кинобудки светился в темноте. На нём показывали кино. Из колонок звучал высокопарный мужской голос, на дари озвучивавший всё, что происходило на экране.

Шурави тут и там несли свою вахту. Вооружённые, они старались не показываться на глаза местным. Просто посматривали за окрестностями. Кто-то смотрел фильм. Кто-то курил.

Зрителей было много. Люди сидели на табуретках, подушках и коврах. Многие смотрели стоя. Словно заворожённые, пялились они на сменяющие друг друга картинки.

Почему-то это вызвало у Псалая отвращение.

И всё же, дело нужно было делать.

Бомба, представлявшая собой несколько связанных вместе гранат, погружённых в наполненный дополнительными поражающими элементами деревянный ящик от продовольствия, что стоял вместе с остальными, не вызвала у шурави подозрений.

Ещё днём Псалай принёс его туда под видом человека, явившегося за гуманитарной помощью. Он принёс и незаметно положил к остальным ящикам.

Это было несложно. Особенно когда детишки, подкупленные Псалаем сластями, отвлекали шурави, крутившихся у продовольствия.

Псалай успел прикрепить тонкую проволоку взвода к нижнему ящику. Сама бомба уже была готова. Одна из гранат оставалась без чеки и была вставлена в банку из-под консервов. Стоит только взять ящик или свалить его в нужную сторону, как произойдёт взрыв.

Хитроумная, но простая система была задумана на случай, если шурави сами попытаются взять и сдвинуть ящик. Тогда они бы взорвались раньше времени. Но главное — взорвались.

Сейчас же требовалось взвести механизм. Чтобы взрыв произошёл наверняка. Именно в этот час.

Псалай знал, что это жестоко. Но разделял воззрения своего лидера. Он считал, что подобное происшествие ещё сильнее подстегнёт остальных людей на борьбу с шурави. Особенно после того, как Кандагари предъявит всем так удачно подвернувшихся им «виновников» — троих советских разведчиков.

Сначала Псалай хотел сделать всё сам. Нужно было подобраться к «шишиге», спрятаться за ней от осколков и потянуть за замаскированную пылью проволочку. Тогда ящики сдвинутся и упадут. Граната выскользнет из стакана и раздастся взрыв.

Однако он быстро понял — так просто ему не подобраться к нужному месту. Там дежурили вооружённые шурави. И Псалай нашёл другой способ.

— Привет, Редай! — позвал он мальчишку лет тринадцати, проходившего мимо.

Мальчик, видимо, шёл к деду, сидевшему среди зрителей. А ещё — жевал конфету.

— Здравствуйте, уважаемый Псалай, — остановившись, мальчик поклонился.

— Как твоё здоровье, дорогой друг? Как поживает твой дедушка?

Редай снова поклонился.

— Спасибо. У нас всё хорошо.

— Пришли смотреть кинофильм?

— Да, — мальчик кивнул. — Мы пришли с дедушкой. Я никогда до этого не видел кинофильмов. А вы?

— И я не видел, — улыбнулся Псалай. — И тоже пришёл сюда посмотреть.

— Вам нравится?

— Очень, — Псалай улыбнулся. Потом он вдруг опустился на корточки. Поравнялся с мальчиком взглядами. — Скажи, Редай, а могу ли я попросить тебя о помощи?

Мальчик замялся. Обернулся и глянул на экран. Потом снова на Псалая.

— Да… Конечно… Что вы хотели?

— Сегодня днём я приходил за продуктами сюда, на площадь. Попросил у шурави два ящика овощей для меня и моего соседа многоуважаемого Гатола Амазари. Ты же знаешь старика Гатола Амазари?

Мальчик робко покивал.

— Но, к сожалению, я заговорился с моим давним другом, который приходил на базар, — вздохнул Псалай. — И забыл второй ящик. Ты не мог бы мне помочь? Принести его сюда? Я бы сходил сам, но не хочу пропустить кинофильм.

Редай, кажется, расстроился. Он тоже не хотел пропустить кино, но старшему отказать просто не мог.

— Не расстраивайся, Редай, — заметил это Псалай. — Я не останусь перед тобой в долгу. Смотри.

Псалай вынул из-за кушака небольшой складной ножик с красивой костяной рукоятью.

— Видишь? Это мой перочинный нож. Если ты принесешь мне ящик, в благодарность, я подарю тебе этот нож. Хочешь?

Глаза мальчика загорелись интересом. Он принял ножик из рук Псалая. Раскрыл недлинный, но остро заточенный клинок. Попробовал его пальцем.

— Конечно. Конечно, я помогу вам. Где этот ящик?

— Давай я тебе расскажу, — Псалай взял ножик из рук мальчика. — Он…

Псалай не успел договорить.

— Пожар! Пожар! — закричал кто-то. — В кишлаке пожар!

Он глянул вдаль. Стал искать на темном небе следы дыма. И нашёл. Пусть они почти сливались с ночью, различить их было можно. Псалай сразу понял, где горит.

На площади немедленно началась паника. Люди, сначала ничего не понимающие, быстро уяснили, в чём дело. Они засуетились, закричали. Зрители повскакивали со своих мест.

— Всем соблюдать спокойствие! — кричал какой-то долговязый офицер шурави, носивший очки. — Всем спокойно! Филимонов!

— Я! Где твое отделение? Нужно найти очаг! Кто знает, где здесь ближайший колодец?!

Воспользовавшись тем, что мальчик замешкался, когда началась всеобщая паника, Псалай убежал с площади.

Он юркнул в подворотню, где тут же встретился с Абдулой. Абдула глубоко дышал. Пытался восстановить дыхание после быстрого бега.

— Что случилось? — спросил у него Псалай. — И правда пожар?

— П-правда, — опираясь рукой о дувал, покивал Абдула. — Его устроили наши пленные шурави… Мы попытались ворваться внутрь сарая, чтобы укротить их, и потушить огонь, но…

— Но?

— Они убили Зирака, Садо и Абдулахада в драке. Кандагари ушёл. Все, кто остался… Разбежались кто куда…

Псалай было обернулся к площади. Там кричали и суетились. Люди уже бежали на дым, к складам. Кто-то нёс вёдра и кадки для воды. Всеми руководил советский офицер.

— Что… Что нам делать, Псалай? — спросил Абдула, пребывавший в полнейшей растерянности.

Псалай выдохнул.

— Уходить, друг. Нам надо уходить.

***

— Зараза… — ругался Волков, передавая по цепочке очередное ведро. — Нам же потом придётся объясняться перед капитаном! Вот увидите, придётся!

— Потом, Дима… Всё потом… — просипел Муха. — Бери ведро! Передавай!

Я схватил ведро воды, что отдал мне какой-то афганец, и передал его Мухе. Тот — Волкову. И так далее.

Сейчас, борясь с единой бедой, афганцы и советские солдаты работали сообща.

Сарай быстро занялся огнём. Когда душманы ворвались внутрь, мы встретили их хорошо. Вооружились кто чем мог — ржавыми серпами, мотыгами, лопатами, мы вступили с ними в бой.

И прогнали. Когда сами выбрались из горящего сарая, остальные уже исчезли.

Муха, несмотря на тяжелую работу, оставался задумчивым. Кажется, он размышлял о лейтенанте Бледнове. И о некоем «старике», с которым он виделся.

У меня по этому поводу были свои мысли. Если Бледнов и сливал старику какую-то информацию, то зачем ему это было нужно? Сказать однозначно я не мог.

А ещё понимал — у нас с Бледновым будет серьёзный разговор. Если лейтенант, конечно, внезапно не исчезнет.

Пламя, тем не менее, уже немного ослабло. Горели два или три заброшенных сарая. Их постоянно поливали водой. Бойцы агитотряда в спешке рушили и разбирали ближайшие к очагу сараи. Всем было ясно — пламя не получится потушить таким архаичным способом. Но я уже видел — купировать его получится. Этим и занимался капитан Миронов.

Но самым интересным для меня было то, как легко и быстро советские люди и жители кишлака сплотились перед общим испытанием. Сейчас, казалось, не было больше никакого языкового барьера. Не было больше взаимных подозрений и ненависти. Только общая слаженная и планомерная работа.

— Нужно, чтобы кто-то черпал из колодца! — кричал какой-то боец, торопливо шагая вдоль нашей цепочки. — Нужно подменить человека! Он вымотался! Кто может? А? Кто пойдёт?

— Давай я! — крикнул я, покидая цепь.

Боец кивнул.

— Пойдём! Колодец там!

Вместе мы побежали выше по улице.

— За мной! Сюда! — кричал боец.

Я бежал за ним следом, вдоль живой цепочки людей, и невзначай глянул в переулок между улицами. И увидел там… Бледнова.

Лейтенант торопливо и опасливо пробирался у самых заборов. Он чутко оглядывался, словно бы ожидая погони.

Я поотстал.

— Э! — остановился солдат. — Ты чего?

— Извиняй, брат, — сказал я ему. — Придётся тебе поискать кого другого.

— Как это, кого другого?! — крикнул он.

Я ему не ответил. Пробился сквозь цепь и помчался вслед за лейтенантом.

Напоследок только и успел заметить, как боец махнул рукой и стал выдёргивать из цепочки какого-то афганца.

***

— Но куда? Куда мы пойдём?! — кричала Анахита, нянчая на руках плачущую Катю.

— Я не знаю! Куда-то подальше! — ответил ей паникующий Бледнов. — Они не смогут затушить огонь! Слишком много вокруг дерева и самана! К утру кишлак будет гореть!

Дедушка Анахиты, старый аксакал по имени Муаммар с длинной седой бородой, казалось, и не собирался сдвигаться со своего места. Он так и сидел на подушках, покуривая трубку.

— А если меня увидят с Катей? Если меня увидят соседи?! Это будет конец! — противилась Анахита.

— Аня… — назвал её на свой манер Бледнов. — Анечка…

Он взял её за плечи, стал расцеловывать в лоб и щёки. Целовать дочку в темечко.

— Я смогу вас защитить. Но сейчас нужно спасаться. На улице неразбериха. На тебя никто и не посмотрит!

Анахита глянула на своего дедушку.

— Иди, Анахита, — сказал старик на русском языке. — Это должно когда-нибудь закончиться. И Аллах посылает нам знак. Другого шанса может и не будет.

— Слышала?! — крикнул Бледнов в панике. — Идём же скорее!

— А ты, дедушка?! — позвала Анахита.

Муаммар пожал плечами.

— Я останусь.

— Но…

— Я останусь. Я стар, Анахита. И уже не смогу тебя защитить так, как это сделает Ваня, — он опустил белесые глаза, покоящиеся под пушистыми седыми бровями. — Уже не смог. Сейчас я для вас только обуза.

— Я без тебя не…

— Не спорь… — отрезал он.

— Слышала? Слышала его?! Идём же скорее! — Бледнов было потащил её к выходу.

— Нет! Дедушка! Я без тебя не уйду!

Муаммар не ответил ей.

— Я вернусь за ним! Обещаю — вернусь! Только пойдём! — умолял Бледнов. — Я…

К двери они так и не дошли.

Она распахнулась раньше, чем они приблизились.

Бледнов остолбенел от удивления. Анахита — от страха. Даже старик с трудом встал, увидев незнакомого солдата.

В дверях стоял старший сержант Селихов.

— Старший сержант? — удивился Бледнов. — Что… Что вы тут делаете?..

Селихов не ответил. Он внимательно оценил взглядом сначала старого Муаммара, вставшего плечом к плечу с дочкой. Потом Бледнова. И наконец Анахиту.

Бледнов заметил, что его холодный, не соответствующий возрасту взгляд на миг задержался на плачущей Катеньке.

— Чего тебе надо?! — крикнул Бледнов. — Чего ты тут забыл?!

— Это ведь ты, — обратился Селихов не к Бледнову, а к Анахите. — Ты, верно?

— Что… О чём вы? — не поняла девушка.

— Ты делилась с ними информацией, — констатировал старший сержант.

— Что ты несешь?! — крикнул Бледнов злобно. — Дыму надышался?! С дороги!

Селихов не отступил. Тогда Бледнов глянул на Анахиту. Лицо девушки застыло в изумлении. Глаза блестели от слёз.

— Анечка? Что с тобой? — понизил голос Бледнов.

Она медленно, словно окоченевшая, повернулась к Ивану. Заглянула ему прямо в глаза.

— О чём он говорит? — спросил Иван тихо.

Она не ответила.

— Что он имеет в виду? — повторил Бледнов уже громче.

— Извини, Ваня… — только и смогла ответить Анахита.