Погост, лопата и тело в наследство!

Пролог

Совершеннолетие — это грандиозный праздник, фейерверки, слёзы радости и горы подарков, надежд и желаний только в том случае, если у вас в анамнезе имеется любящая семья, пухлый банковский счёт или, на худой конец, завалящий дворянский титул с приличным поместьем. Если же вы — Ядвига Эдж, сирота при живой, но абсолютно равнодушной к вам империи, то совершеннолетие ощущается как пинок под зад с тёплого крыльца пансионата прямо в лужу суровой реальности.

Но не будем забегать вперёд, давайте обо всём по порядку…

Вечер накануне этого знаменательного события в престижном пансионе для благородных девиц выдался на редкость суетливым. Коридоры гудели, словно растревоженный улей. В преддверии летних каникул девушки возбуждённо перебирали наряды, обсуждая фасоны новых платьев, и готовились разъехаться по уютным родовым гнёздам. Ядвиге ехать было некуда. Вся её жизнь ограничивалась этими казёнными стенами, куда её подкинули ещё младенцем. И лишь по великой, необъяснимой жалости директрисы — женщины, чьё сердце по чёрствости могло соперничать с её любимыми бриллиантами, — Яду не сбагрили с рук в дом сирот, а воспитывали и содержали за казённый счёт. Не сказать, что в пансионе не было других сирот, были, но у девочек оставалась хоть какая-то родня.

Сбежав от шума и предвкушающих разговоров о встречах с родными, девушка укрылась на чердаке. Здесь пахло нагретой пылью, сушёными травами и немного мышами. Идеальное место для экзистенциального кризиса. Яда сидела на старом перевёрнутом ящике, подтянув острые коленки к подбородку, и привычно теребила потёртый металлический медальон на шее. Единственная вещь, доставшаяся ей от неизвестных родителей. Глупая побрякушка с тусклым камнем и непонятными рунами. Когда-то она по своей детской наивности надеялась, что за ней вернутся родители, но время шло, а родня так и не объявилась. Ядвига ненавидела этот дурацкий медальон, но выкинуть так и не решилась. Как мы знаем, «надежда умирает последней», и эта истина непреложна во всех мирах.

Привычка теребить медальон всякий раз, когда в жизни наступал сложный период, появилась ещё в детстве, когда начали рушиться наивные, радужные мечты. Вот и сейчас пальцы неосознанно скользили по дешёвому камню, пока в мыслях рисовалось будущее в тонах исключительно мрачных, готических.

Куда идти? В гувернантки к сопливым отпрыскам какого-нибудь торговца? Так без протекции не возьмут даже к нуворишам, не то что к аристократам. В помощницы или секретари — та же проблема: нужны рекомендательные письма. В посудомойки? Вариант на самый последний случай, ведь пансион давал своим воспитанницам очень хорошее образование, грех спускать его так бездарно. Выйти замуж? Ядвига фыркнула. Замужество интересовало её примерно так же, как лекции по этикету. В её представлении идеальный мужчина существовал только в одном экземпляре. И этот экземпляр был безнадёжно, катастрофически занят.

Михаэль Тэрриэль — светлый спаситель, герой, ангел во плоти, чей портрет висел в кабинете директрисы, был мечтой её девичьих грёз. Правда, на картине был изображён легендарный тройной союз, объединивший миры и очистивший аномалию, в полном составе: сам Михаэль, его тёмная жена Маршала Ашурнасаддас и второй муж Николас Мор.[1] По мнению Яды, так двое последних были лишними на портрете. Хотя, если уж быть честной, то её соотечественник тоже был красив, но всё равно терялся на фоне Михея. Светлый для Яды был эталоном красоты, и на меньшее она была просто не согласна.

«Эх, если бы у меня была хоть капля магии! — промелькнуло в её голове. — Я бы уже поступила в Академию и смогла бы хоть издали любоваться своим крашем».

Но, увы, проверка не выявила у неё магических задатков. Ох, сколько тогда было противоречивых эмоций у девочки: облегчение, печаль и даже злость напополам с жалостью к само́й себе. Выпускники МАГЕЙ были востребованы, но, с другой стороны, они были обязаны отработать своё обучение: грубо говоря, первые пять лет после выпуска все маги пахали на Академию и корону, и только потом — на себя. Поэтому Ядвига выдохнула с облегчением, но в то же время сожалела, что не сможет увидеть своего кумира вживую.

— Яда! Вот ты где!

Громкий шёпот разрезал чердачную тишину, заставляя погрузившуюся в свои мысли девушку вздрогнуть. В узкую дверь прошмыгнула Агата — единственный человек в этом заведении, которого Яда могла с натяжкой назвать подругой.

— Я тебя по всем этажам ищу! — возмутилась Агата, плюхаясь на соседний тюк с каким-то тряпьём. — Чего ты тут сычом сидишь? Завтра же твой день рождения! Праздник и Свобода! Да-да, именно так, с большой буквы — «Свобода!».

— Завтра я получу билет на улицу, — со вздохом отозвалась Ядвига, не переставая крутить медальон. — Это свобода умереть от голода под забором без надзора строгих воспитательниц. Согласись, сомнительное удовольствие.

— Вечно ты всё усложняешь, — отмахнулась подруга. Её глаза возбуждённо блестели. — Подумай сама! Никаких подъёмов на рассвете. Никакой постной овсянки. Иди куда хочешь, делай что хочешь! Над душой больше никто не стоит. Разве это не чудо?

— Чудо — это если мне завтра вместе с аттестатом выдадут мешок золота.

Агата закатила глаза. Она собиралась выдать очередную порцию восторженных банальностей о широких горизонтах, но вдруг осеклась. Её плечи напряглись, а пальцы вцепились в передник.

— Ой, мамочки… — девушка дёрнулась и ссутулилась, будто желая спрятаться.

— Ты чего? — удивилась Яда.

— Страшники, — прошептала Агата.

Взгляд девушки переместился с подруги на окно, и она тоже увидела пятёрку чёрных силуэтов Страшников. Официально их, кажется, называли как-то иначе, что-то вроде «Особого Магического Надзора», но в народе прижилось именно это ёмкое слово. И не просто так. Густая, непроглядная тьма их балахонов не отражала свет, а жадно поглощала его. Ни единого кусочка кожи, ни малейшей детали одежды — только струящийся мрак. А на месте лиц... Их просто не было: под глубоким капюшоном клубилась тьма, и выглядело это до невозможности страшно. Нечто потустороннее, не имеющее очертаний, пугало. Дети Тьмы вызывали страх и ужас.

Вдруг одна из фигур остановилась. Время, казалось, завязло в густом сиропе. Страшник медленно, словно сломанная заводная кукла, повернул голову. И уставился прямо на чердачное окно.

— Свят, свят, — едва слышно пискнула Агата, вжимаясь спиной в груду наваленного барахла. — Чего он высматривает?

Яда не ответила. Не отрывая глаз от безликого, она чувствовала его взгляд кожей. Холодный, пронизывающий, сканирующий душу. Ей на секунду показалось, что медальон на груди потеплел, но она тут же списала это на разыгравшиеся нервы.

— Яда, пойдём отсюда! — в панике зашипела Агата, дёргая подругу за рукав. — Говорят, они ужасны! Говорят, что под масками у них нет лиц, только голые черепа с горящими углями в глазницах! А если хоть один снимет маску, и ты это увидишь... всё! Конец! Лишишься жизни! Выпьют душу до дна!

— Это всё сплетни, недостойные уст юной леди! — чопорно проговорила Ядвига, передразнивая одну из классных дам.

Она ни за что бы не призналась, что просто не способна сейчас встать — так тряслись коленки. Фигура внизу постояла ещё пару томительных секунд, а затем маска плавно отвернулась. Страшник скользнул вперёд, присоединяясь к своим жутковатым спутникам, и вскоре их тёмные силуэты растворились в вечернем тумане, наползающем со стороны реки.

Агата шумно, с присвистом, выдохнула.

— Пронесло, — пробормотала она, хватаясь за сердце. — И чем они только очаровали нашего венценосного Алистера Рассветного?

Сделаем небольшое отступление: после очищения Зоны отчуждения (о ней читайте в первой книге) аристократия решила вернуть былое величие, и многие поддержали возвращение монархии, посадив на трон потомка прошлой династии. А вот Рассветным его провозгласили по нескольким причинам. Первая и самая явная — это «Око Света», очистившее мир от пагубного влияния магической войны. Вторая — расцвет новой империи, возрождение аристократии и магии. На самом деле императора зовут Алистер Эдерский, а вот в его родстве с прошлой династией мы сильно сомневаемся, но поживём — увидим, насколько он хорош как правитель. А теперь вернёмся в пансион.

Агата решительно потянула Ядвигу к выходу.

— Иди, я сейчас, — тихо ответила Яда, высвобождая руку.

Подруга неуверенно потопталась на месте, но мрачная атмосфера чердака после появления Страшников пугала её, и оставаться в темноте не хотелось. Кивнув, она юркнула в низкую и узкую чердачную дверь, и только стук каблучков по ступеням доносился до Ядвиги.

Она глянула в мутное, давно не мытое окно: улицы опустели, и лишь редкие прохожие жались к стенам домов, торопясь укрыться за надёжными засовами. Перемен на Эдере за последние двадцать лет было не счесть, и не все они оказались к лучшему. Страшники патрулировали улицы города, безжалостно уничтожая банды, группировки и просто любителей поживиться за чужой счёт, но до спокойствия и безопасности было ещё далеко. Да и будет ли? Яда не знала, да и не хотела разбираться в политике, не её это головная боль. Ей бы выжить за стенами пансиона.

Завтра совершеннолетие. А через пару дней она выйдет за эти ворота в неизвестность. Без гроша в кармане, без связей и без малейшего понятия, как дальше жить и почему от неё отказались родители. Старое детское желание узнать «почему» так и не покинуло девушку с годами, просто стало не так актуально, но вот в такие моменты, как сегодня, жгуче бередило мысли, и жалость к себе неумолимо поднимала голову — до слёз. Но реветь Яда не собиралась, она что-нибудь придумает, обязательно, иначе никак… ___ [1] Тут речь идёт о героях первой книги “13 дочь демона”.

Глава 1

На крыльцо пансиона вышли, кажется, все воспитанницы — вокруг стояли и младшие, и старшие девочки. Я даже удивилась такому ажиотажу, пробираясь сквозь них. Меня пытались обнять, погладить или хотя бы дотронуться. А младшие хлюпали носом, еле сдерживая слёзы. Никогда бы не подумала, что меня так любят, ведь я всегда держалась в стороне от воспитанниц, относясь ко всем ровно, но не впуская в душу.

— Ядка, не забывай нас! — всхлипнула растроганная расставанием Агата.

— Обязательно загляну в гости осенью, — пообещала подругам, — вы только замуж не повыскакивайте, а то и навещать будет некого.

— Не знаю, как другие, а про себя обещать не могу, — тут же зарделась девушка. — Если Николя сосватает, то непременно приму его предложение.

— Если? — удивились мы хором.

— Да он к тебе каждую неделю приезжает, а как смотрит… Я даже не сомневаюсь, что попросит руки, как только тебе исполнятся положенные восемнадцать лет, — успокоила подругу, а то знаю я её: сейчас накрутит себя и девушкам спать не даст своими причитаниями.

— Ядвига, — голос директрисы заставил нас всех подобраться; вот уж кого не ожидала увидеть в провожающих, — подойди на минутку.

— Доброго дня, — склонила голову в приветствии. Оставлять плохое впечатление о себе не хотелось — вдруг придётся ещё вернуться и просить о помощи, не доверяю я наследству невесть откуда взявшейся родственницы.

— Яда, девочка, послушай совета, не трать деньги, полученные на содержание…

— Мадам, вы учили меня восемнадцать лет, — удивлённо смотрела на директрису, вышедшую из своего кабинета на улицу, чтобы дать очевидное напутствие, — неужели сомневаетесь в здравомыслии своих учениц?

— Ох, поверь мне, всякое бывает, а большие деньги кружат голову даже самым умным и расчётливым леди, — скупо улыбнулась она.

— Надеюсь, меня минует сия участь, — скромно опустила глаза в пол, пряча за смирением свои мысли.

— И ещё знай, ты всегда можешь ко мне обратиться, — тихо добавила директриса, — что бы ни случилось.

А вот это замечание не только ещё больше удивило, но и насторожило. Я никогда не замечала за ней особенного отношения ко мне, и вот теперь…

— Я благодарна вам за заботу, мадам, — вспомнив про подарок, спохватилась и достала небольшую коробочку, выпрошенную вчера у Кети, — примите этот скромный подарок, я очень вам благодарна, за всё. Понимаю, что это мелочь, но я очень хотела…

— Они прекрасны, — улыбнулась директриса, рассматривая гловелетты из тонкого кружева, — очень аккуратная и кропотливая работа. А теперь тебе пора, не сто́ит заставлять господина Фаркаша ждать.

Оглянувшись, увидела экипаж и, ойкнув, быстро попрощалась со своей благодетельницей, пообещав не терять голову, помнить всё, чему учили, и в случае проблем сообщить. Последнее, конечно, было пустой формальностью. Обычно девочки после окончания обучения разлетались и никогда не возвращались. Да и я не хотела обременять женщину ещё сильнее. Буду благодарна тому, что меня вырастили в сытости и тепле, а ещё дали хорошее образование. Да и руками все девочки умели работать. Пусть у многих дома имелась прислуга, в пансионе мы делали всё сами, вплоть до штопки рваных чулок младших девочек.

Обнявшись с соседками и ещё раз пообещав заглядывать в гости, помахала рукой остальным воспитанницам и поспешила к ожидавшему за воротами экипажу. Приняв руку помощи, нырнула внутрь просторного возка и уселась напротив поверенного. И только когда пансион скрылся из виду, принялась раздеваться.

— Что вы делаете, мисс? — в голосе Милаша звучало неподдельное удивление и, если мне не показалось, толика страха.

— Не переживайте, ничего компрометирующего вас, уж поверьте, — не обращая больше внимания на мужчину, с подозрением следящего за каждым моим действием, я сложила казённый плащ, сняла ботильоны и, достав из вещевой сумки потёртые, но крепкие штаны, натянула их и только потом избавилась от опостылевшего платья. Под ним была такая же потёртая из простого сукна рубаха. Расплетая косы, поймала задумчивый взгляд поверенного.

— Знаете, Ядвига, а вы очень похожи на бабку.

Такого поворота разговора я совсем не ожидала; думала, служащий в дорогом наряде будет нос кривить или захочет отменить сделку. Но он удивил.

— Она тоже так одевалась или нарушала все нормы приличия?

— О, поверьте, Амалия была очень экстравагантной особой, — хмыкнул он, откидываясь на спинку сидения и размещаясь немного вольготнее, чем раньше.

— Амалия? — уловив такое вольное обращение по отношению к клиентке и то, с какой грустью мужчина говорил о моей родственнице, заподозрила неладное. — Вы были близки?

— Ох, нет, всё проще и хуже: я был влюблён…

Повисла пауза, от полученного шока я не знала, что сказать, а вот поверенный явно погружался в свои воспоминания.

— Я тогда был молод, наивен и по-юношески порывист, казалось, весь мир у моих ног, хотя я был младшим помощником помощника… Ну да это не важно, — Милаш отмахнулся от ненужных, по его мнению, уточнений, но я живо представила юнца с редкими усиками, считающего себя взрослым.

Ох, сколько таких молодых аристократов мы видели на балах, иногда устраиваемых в пансионе! Меня всегда забавляла их вера, что редкая поросль над верхней губой придаёт им зрелого шарма.

— А потом я увидел Амалию: хрупкая, будто подросток, улыбчивая и с очаровательно ехидной улыбкой, — продолжал погружаться в воспоминания мужчина. — Уже гораздо позже я узнал, что баронесса старше чем выглядит на пару десятков лет… Но даже так влюблённость не прошла… — Он вдруг, перестав улыбаться, ещё раз осмотрел меня с ног до головы, аж захотелось поёжиться. — И вот сейчас, когда вы скинули личину благочестивой девочки, я вижу ваше сходство, а вчера, признаться, сомневался. Да!

— Сомневались, но всё равно озвучивали завещание? — неподдельно удивило такое признание.

— Ну, у нас ещё целый год подтвердить или опровергнуть ваши права на наследство.

О как? А я-то гадала, отчего такие странные условия, и, будто прочитав мои мысли, он продолжил:

— Видите ли, Ядвига, у нас не так много возможностей было отыскать нужную девочку. В первую очередь мы искали мага, а точнее, некромантку.

— Но я пустышка, — перебила его, вспоминая, что уже говорила об этом вчера. — И почему именно некромантку?

— А это спорный момент, — он обозначил лёгкую улыбку одними уголками губ. — А направленность дара… ну так это просто. Семья Эджерин — потомственные некроманты, и, наверное, единственные, у кого наследство передаётся от матери к дочери. Не сыну, заметьте, а только дочерям, с сильным даром.

— Но я пустышка! — повторила, не понимая, почему поверенный упорно не обращает на сей факт внимания.

Но потом вспомнила, что при первой встрече он что-то сказал про спящий дар. Я ожидала продолжения, но мужчина не торопился объяснять.

— Поживём увидим, как я уже сказал, у нас год, — он усмехнулся, с интересом разглядывая мои потёртые штаны и просторную суконную рубаху.

— Скажите, моя юная бунтарка, часто ли благородная воспитанница закрытого пансиона сбега́ла с территории? И главное — зачем? Утолите моё любопытство, — вкрадчиво поинтересовался он, откинувшись на спинку сиденья.

Я смущённо потупилась, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Не так уж и часто… — тихо призналась, теребя манжет рубахи. — Только за шоколадом… и в книжные лавки.

Поверенный понимающе кивнул, и в его глазах мелькнула тёплая, ностальгическая искорка.

— Понимаю. Любовные романы нынче донельзя популярны среди трепетных и жаждущих романтики институток, — хмыкнул он.

Я попыталась вяло отнекиваться, бормоча что-то про классическую литературу и развитие кругозора, но спорить особо не стала — чего уж греха таить, тайные вылазки за запретными журналами и книгами составляли лучшую часть пансионской жизни. Главное было — не попасться, иначе… ох, даже представить страшно.

Экипаж резко замедлил ход и остановился. Мы приехали?

— Дальше возку не проехать, к сожалению всё заросло и можно пройти только пешком, Ядвига. Особняк стоит чуть в стороне от основной дороги.

Я удивлённо моргнула. Он сейчас столь тактично высаживает меня и предлагает дальше идти пешком? Но поверенный не шутил, и я спорить не стала: молча достала куртку, такую же потёртую, но чистую, накинула на плечи дорожную сумку и выбралась наружу. Густые заросли крапивы и репейника цеплялись за штанины, воздух пах сыростью, прелой листвой и чем-то неуловимо знакомым, тяжёлым. Под ногами, и впрямь, была каменная брусчатка, но она так заросла, что пройти можно, но вот возок уже застрянет. Вдалеке мрачной громадой возвышался двухэтажный особняк, угрюмо смотревший на мир пустыми глазницами тёмных окон. От одного вида на него меня пробрала лёгкая дрожь. Или это от свежего воздуха после тёплого возка?

Пройдя по дорожке, упёрлась в покосившийся под напором зелёного буйства плюща забор. Ну что сказать, за шестнадцать лет, что усадьба стояла нежилой, ожидать чего-то другого было глупо. Радовало уже то, что перелезать через забор не придётся: калится оказалась открыта. Внимательно оглядев её, даже сказала бы, что её отперли намеренно, так как в обход дома вела еле заметная тропинка, которой недавно пользовались. Но с этим можно и потом разобраться. Дойдя до дома, поднялась по ступеням крыльца, с удивлением отмечая, насколько они крепкие, словно сделанные только вчера. А вот входная дверь удивила.

— И где тут ручка? — буркнула себе под нос, рассматривая искусно отлитый из почерневшего металла стилизованный череп

И только потом поняла, что это не украшение, а кнокер[3]. Потянула за кольцо, но дверь была ожидаемо закрыта.

— Чёрт! Про ключ-то я не спросила, — в сердцах ударила ладонью по двери, надо же было забыть самое важное.

Впрочем, привычного замка или засова я тоже не видела. Замерев в нерешительности, разглядывала жутковатый дверной молоток, когда череп внезапно клацнул челюстью и скрипучим, ворчливым голосом выдал:

— Чего стоим, тупим? Медальон приложи, некромантское отродье, то есть новая госпожа!

От неожиданности я отпрыгнула назад, едва не выронив сумку, сердце зашлось от испуга. А когда здравый смысл ко мне вернулся, чуть не выругалась. Вот надо было испугаться простого артефакта «Привратник»! Подцепив цепочку медальона, который в сердцах чуть не продала ростовщику, стянула через голову и замерла.

Наверное, надо сделать небольшое отступление. Ядвиге тогда было двенадцать, и ей казалось, что мир несправедлив: все придираются именно к ней и никто не любит. Вечно плохое настроение заставляло её делать всё наперекор. А ещё в тот период жизни Яде очень хотелось сладкого. За него она была готова продать душу. Именно тогда она впервые сбежала из пансиона, и в одну из таких вылазок увидела в витрине дорогой лавки кремовое пирожное. Оно было таким манящим, но денег не было, и тогда-то девочка решила заложить бесполезный кулон. Но, увы, подвеска не вызвала интереса ростовщика, и он не дал за неё даже пары медяков. Так Ядвига осталась без пирожного, но с кулоном. А теперь вернемся в настоящее время. Нам думается, сейчас, стоя перед дверью и держа в руках подвеску, она была даже рада, что тогда всё именно так закончилось.

Куда прикладывать-то? Поднеся медальон к черепу, замерла, не зная, как пользоваться этим допотопным артефактом. Но вредный привратник решил всё за меня, будто оголодавшая нежить, он метнулся к руке и втянул в свою пасть медальон. Внутри у него что-то заурчало, и дверь, скрипнув, приоткрылась.

___

[3] Кнокер — фигурная накладка на дверь, которая состоит из кольца и статичной фигуры, прикреплённой к двери. Ещё его называют дверным молотком.

Глава 1.2

И вот, вроде, сделай шаг, и тайны прошлого будут открыты, но я замерла в нерешительности. Внутри всё сжалось от иррационального страха. Знаете это чувство? Как в тех самых грошовых любовных романах, которые мы с девочками тайком читали под одеялом, подсвечивая страницы тусклым артефактом. Один маленький шажок через порог — и всё, точка невозврата пройдена, твоя жизнь делает кульбит и больше никогда не будет прежней. Словно переступаешь не стёртый временем и чужими сапогами деревянный порожек, а невидимую границу миров. В нос ударил запах застарелой пыли, сухого дерева и чего-то ещё... неуловимо густого, будоражащего кровь.

Погрузившись в свои мысли, не услышала, как подошёл поверенный, поэтому его голос с лёгкой одышкой, раздавшийся за спиной, испугал не на шутку.

— Впечатляюще, леди Эджерин. Весьма впечатляюще.

Резко обернувшись, увидела Милаша Фаркаша. Почему-то мне казалось, что его обязанности как поверенного закончились на том, что он довёз меня до усадьбы. Указав мне дорогу, он так и не вышел из возка, а теперь осторожно, словно ступал по минному полю или свежевымытому полу в холле пансионата, приближался к крыльцу. Мужчина то и дело озирался по сторонам, будто ожидая, что из кустов репейника на него выскочит стая голодной нежити.

— Что именно вас так впечатлило, господин Фаркаш? — поинтересовалась, стараясь успокоить зашедшееся от испуга сердце, хорошо хоть многолетняя выучка держать лицо не подвела.

— Ваша беспрепятственная прогулка по территории, — хмыкнул поверенный, наконец добравшись до ступеней, промокая лоб батистовым платком. — Видите ли, вокруг особняка до сего дня стоял мощнейший защитный полог. Я, будучи, как вы выражаетесь, «пустышкой», лишённым всякого дара, пройти к поместью не мог. А вот вы не просто прошли сквозь него, но даже не поняли, что здесь есть защита.

— Эта была ещё одна проверка? — на мгновение даже потеряла дар речи, не пытаясь скрыть своего удивления и возмущения.

— Не без того, — лукаво улыбнулся этот… дай, Светлые, сил и терпения, поверенный. Мужчина продолжил, не зная, какие мысли роятся в моей голове. — Вы открыли дверь, а значит, привратник признал новую хозяйку, — и не давая мне переварить услышанное и как-то отреагировать, продолжил. — Предлагаю зайти внутрь.

И то правда, чего стою и предаюсь пространным размышлениям и страхам? Хотела узнать кто ты такая и понять, почему тебя бросили, так чего отступать у самого порога?

Внутри особняк встретил нас гулкой тишиной и полумраком. Сквозь щели в тяжёлых, наглухо задёрнутых портьерах пробивались редкие лучи света, в которых лениво танцевали пылинки. Просторный холл с парадной лестницей, уходящей на второй этаж, выглядел монументально. Вдоль лестницы, словно немой караул, висели старинные портреты в массивных потускневших рамах. Строгие лица, надменные взгляды, чопорные наряды. Казалось, эти благородные дамы смотрят прямо на меня, придирчиво оценивая каждую деталь: от распущенных волос до моей потёртой и простой одежды. Мне до зуда в пальцах хотелось подойти поближе, смахнуть пыль и рассмотреть лица предков — тех самых людей, чьей частью я являлась, — но демонстрировать сентиментальность и любопытство при постороннем в мои планы не входило.

Милаш тем временем развил бурную деятельность. Он по-хозяйски прошёлся по холлу, с силой топнул щегольским каблуком по паркету — звук вышел глухим, надёжным. Никакого скрипа гнилых досок.

— Отличное дерево, морёный дубень совсем не прогнил, — констатировал он, удовлетворённо кивнув самому себе. Затем бесцеремонно приоткрыл пару массивных дверей, заглядывая в соседние комнаты. Нет, этот дом пока для меня был чужим, но всё равно такое поведение покоробило. — Мебель под чехлами, следов сырости или плесени не наблюдаю. Удивительно, но под защитным куполом дом отлично сохранился. Вполне жилое состояние, леди Ядвига. Конечно, потребуется генеральная уборка, но это уже на ваше усмотрение.

— Я думаю, справлюсь, — отозвалась, рассматривая гостиную, — в пансионе воспитывают отличных жён, знаете ли, нас учатся всему: не только экономно распоряжаться средствами, вести хозяйство и управлять слугами, но и работать руками.

— Вот и славно, — будто не слушая мою тираду провозгласил мужчина, извлекая из кармана своего дорогого сюртука увесистый бархатный мешочек и протягивая его мне.

Кошель приятно звякнул, издав звук, который для бедной сироты слаще любой симфонии.

— Здесь ваше содержание на первый месяц. Заявленные десять золотых лерденов. Как распоряжаться вашими средствами учить не буду, но рекомендую в первую очередь нанять рабочих и расчистить подъездные пути, — увидев мой кивок, продолжил. — Я навещу вас через две недели, дабы удостовериться, что вы живы, здоровы, не нарушаете условия завещания и не сбежали… — он как-то странно замялся, явно что-то недоговаривая, но я была не в том настроении, чтобы допытываться.

И так всё узна́ю!

— Спасибо, надеюсь, к следующему визиту смогу предложить вам чай, — криво улыбнулась, ожидая реакции поверенного на такое дерзкое заявление.

Милаш скупо, но как-то тепло улыбнулся мне в ответ и слегка поклонился. Больше не говоря ни слова, он направился к выходу, опираясь на свою трость. Дверь за ним тяжело закрылась, издав громкий щелчок, отрезавший меня от привычного, понятного мира. Ну вот и всё. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — мысленно процитировала классика, оставшись в абсолютном одиночестве. А потом спохватилась и рванула к двери, мой медальон так и остался в пасти зубастого привратника. И слава Светлым, мне его вернули, пусть и не с первого раза. Только после того, как кругляш вернулся на своё место, тревога чуть улеглась, и я медленно выдохнула, чувствуя, как спадает напряжение, державшее натянутой струной мои нервы весь этот сумасшедший день.

Мой дом. Мой собственный, огромный, пыльный, пугающий до мурашек, но МОЙ дом. Больше никаких подъёмов по расписанию, никаких нравоучений, как должна сидеть, ходить, говорить истинная леди. Свобода! О которой так грезила Агата.

Сбросив дорожную сумку прямо на пол холла, я потёрла руки и направилась к парадной лестнице. Ступеньки даже не скрипели, а ведь дом простоял шестнадцать лет без хозяев и обслуживания. Я остановилась перед вереницей портретов.

— Ну что, родственнички, давайте знакомиться, — произнесла вслух, чтобы хоть как-то разогнать давящую тишину.

Взмахом рукава стёрла толстый слой пыли с ближайшего холста, заставив этим саму себя громко чихнуть от поднявшегося сизого облачка. На меня смотрела чопорная дама в чёрном странного кроя платье с высокой причёской и серыми слишком светлыми глазами. Следующая картина открыла мне суровую женщину в глухом чёрном платье с кружевным воротником-стойкой, её взгляд буквально кричал: «Выпрями спину, ничтожество!». А вот третий портрет, висевший чуть особняком, на площадке между пролётами, заставил меня замереть на месте.

Женщина на холсте была... ну, скажем так, незабываемой. У неё были такие же, как у меня, непослушные смоляные волосы, только уложенные в сложную, замысловатую причёску, и абсолютно те же зелёные глаза с характерным ироничным прищуром. Даже левый уголок губ кривился в знакомой саркастичной усмешке, которую я так часто видела в зеркале. Тонкие аристократичные пальцы, унизанные перстнями, лениво поглаживали рукоять какого-то тёмного артефакта. В ней чувствовалась порода, сила и та самая безуминка, о которой вскользь упоминал поверенный.

Внизу массивной рамы тускло поблёскивала латунная табличка. Тщательно протерев её больши́м пальцем, я прочитала витиеватую гравировку: «Баронесса Амалия Эджерин».

— Ну здравствуй, бабуля, — хмыкнула не удержавшись. Мой голос гулко разнёсся по пустым коридорам. — Теперь я понимаю, почему бедняга Милаш так на тебя запал. Убойная харизма. Мы с тобой, кажется, из одного теста слеплены. Спасибо за наследство, конечно, но что-то чует моя душа, что без сюрпризов не обойдётся, так ведь бабушка?

Амалия с портрета смотрела на меня с явным превосходством и снисхождением, будто говоря: «Сама разберёшься, не маленькая. А сюрпризы? Так без них скучно жить!».

Оставив предков перемывать мне кости в своём нарисованном мире, я решила провести рекогносцировку на местности. Первый этаж представлял собой классический лабиринт из комнат: просторная гостиная с камином размером с небольшую пещеру, столовая с длинным дубовым столом, за которым легко можно было усадить полста человек, если не больше, библиотека с полупустыми стеллажами (что расстроило меня до глубины души — где чтиво, бабуля?!) и огромная, выложенная потемневшим камнем кухня. На кухне обнаружилась старинная чугунная плита, внушающая трепет своими габаритами, и дверь чёрного хода, запертая на массивный засов.

«Наверное, там сад и чёрный ход для слуг», — с внезапной тёплой надеждой подумалось мне. Заросший, дикий, с корявыми яблонями, кустами крыжовника и обветшалой деревянной беседкой, где можно будет пить травяной взвар по утрам, кутаясь в шаль и наслаждаясь своей свободой вдали от суеты Эдера.

Я с усилием отодвинула тяжёлый металлический засов и толкнула тяжёлую дверь. Она поддалась с душераздирающим скрипом несмазанных петель, впуская внутрь прохладный, влажный воздух. Шагнув на заднее крыльцо, предвкушала увидеть буйные зелёные заросли, и... замерла, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район желудка, а я, напрочь забыв о правилах приличия, в шоке открыв рот.

Никакого сада не было — ни яблонь, ни смородины, ни тем более беседки. Прямо за домом, раскинувшийся на приличной территории, простирался погост. Самое настоящее, мать его, кладбище. Покосившиеся кованые оградки, замшелые каменные надгробия с потёртыми эпитафиями, пара основательных таких, готических фамильных склепов и тишина. Глухая, мёртвая тишина, от которой стыла кровь в жилах, а по спине маршировали отряды ледяных мурашек.

Ноги предательски подогнулись, не удержав уставшее от потрясений тело. Медленно опускаясь на верхнюю ступеньку крыльца, обхватив голову руками. Пазл сошёлся с оглушительным треском, ломая мои иллюзии о спокойной жизни. А ведь Милаш говорил! Он же прямо, открытым текстом сказал в карете: «Семья Эджерин — потомственные некроманты». Некроманты!

— Погост в наследство! — истерично хохотнула, глядя на ближайший, позеленевший от времени, памятник, на котором по-хозяйски восседал жирный чёрный ворон. — Ну конечно! Как мне могло повезти? Поместье и прилегающие территории…

Смех был карающим, страшным, но истерику остановить не получалось. Ворон хрипло каркнул, словно пытаясь меня поддержать, и взмахнул крыльями.

Что ж, бабуля Амалия, твой чёрный юмор я оценила сполна. Пять баллов из пяти. Кажется, спокойная жизнь, вышивание по вечерам и чтение романов мне в ближайший год точно не грозят. Но знаете что? Мы, выпускницы пансиона благородных девиц, так просто не сдаёмся. Как говорила наставница: «Если жизнь подкидывает тебе лимоны — делай лимонад».

Но мой боевой настрой сбил шорох в высокой траве, а странное чувство опасности заставило подскочить и попятиться к двери. Я на границе зоны отчуждения, её давно очистили, но гуляли слухи, что разумная нежить затаилась, а ещё появилась странная живность, о которой ходило много страшных баек, которую по слухам уничтожали Страшники, и встречаться с оной я вот совсем не горела желанием.

___

Доброго утра, читатели, я намеренно не стала писать график, так как последнее время здоровье подводит, но постараюсь выдавать 3–4 проды в неделю. Обещать не буду, увы, не всегда могу совладать с мигренями. Последние двое суток прошли мимо меня, тут я поделать ничего не могу. Прошу понять, простить и не сильно ругаться, так как книга в составе литмоба, а это для вас своего рода гарантии (строгие сроки), поэтому не переживайте, книгу допишем в срок. Всем здоровья и хорошего настроения ))