Поэт и Муза

Эвридика. Пролог

ЭВРИДИКА

дриада и лесная нимфа, невольница в Царстве Теней, муза сердца Орфея

Чудесный Грэйс…

Однажды он отдал бушующее пламя, чтобы себя изречь.

Годы он променял на километры, километры на месяцы, а месяцы на года. Сотни книг, значения которых он не знал вовсе поначалу, и значения которых с кровостоком времён истончались седеющей нитью.

Остров, а за ним другие. Континенты, крепости, остроконечные башни, разрезающие облака шпили. Добрые люди. Злые люди. Ведьмы и жрецы. Маги.

Йорунд`гхарл. Мари`кьяр. Крепость Фархньон.

Вулкан остыл столетия назад, но лава всё ещё трещит под иглами обсидиана, хрусталь белёсого небосвода смотрит выше. Через неогранённые края увидеть можно гораздо больше, чем через линзы телескопов. Чем мнится многим, свято верящим, что сквозь бесцветный кварц возможно увидеть только невольную пелену туманов.

Полотно потолка. Тленные тела ложных звёзд, восходящих из глубин тёмных вод океанов, созвездиями летящих ввысь, стараясь мниться призраками холодных гладких чёрных китов, душами крушённых баркасов и галеонов, потопленных и утопленных, самоубийц, не желавших встречаться с маревом Гиннунгагапа смерти, жертв, ставших невольниками хаоса навеки уснувшего гиганта.

Хребет неба. Кости. Рёбра. Пустые, но прочные. Прочнее скал. Прочнее его обсидиана.

Сломать хребет неба.

А за ними всеми – сокрытый путь, неоткрытый путь в самую Бездну. В то, что служит её пучинным продолжением, где нет места ветру, где ветви ясеня едва прорезаются через барьер, где люди не могут дышать.

Но он может.

Он взирал чрез окна доверенной ему несмотря на все опасности библиотеки в нескончаемые возможности, протекающие высоко-высоко наверху. Куда бы он ни направил взгляд, он всегда, он вечно, даже когда перебирал фолианты, делал уроки, проходил практикумы, отвечал на семинарах, читал лекции и находился в кругу своей самой маленькой группы самых юных переводчиков знал: в любой точке небосклона он, не зная того сам, не зрея того даже своими зоркими глазами смотрел на настоящие, горячие, горящие, жёлтые и голубые, красные и раскаляющиеся звёзды. Тлеющие, исчезающие, умирающие звёзды.

Иногда, протягивая руки чрез амбразуры крепости, он мог представить себе, как дотягивается до неба. Как скелет, поддерживающий фальшивый потолок, ломается под весом лавы, под твердью самого жерла вулкана. И как он, прогрызая, прорывая, истончая пелену, оказывается в невесомости.

Его глаза блестят, огонь вспыхивает.

Он не до конца изрёк себя. Пламя ещё горит.

Его видят, как ложные звёзды, но ему не доверяют, как настоящим.

Он говорит, но говорит не как они. Спустя годы он обрёл стремление, знания и книги. С ними ему было легче. Они были единственными ему спутниками в крепости и редких вылазках в башни.

Он говорит тихо, почти неслышно. Он не способен говорить громче.

Но однажды, когда кольцо вечнозелёной стали оказывается на его шее, он не может даже кричать.

Попытавшись разорвать путы когтями, он лишь понимает, что на них всё ещё не его броня. Иллюзия, наложенная им самим, остаётся при нём даже тогда, когда его запястья, как драгоценные обручи архимагов, обрамляют браслеты из той же ненавистной стали. Зелёной и переливающейся, как малахит, истекающий токсином, но пронизывающей холодом, как инеистые брега Хордора, и цвета такого же ненавистного, как страшные глубины болот.

Рывок. Он едва не падает, потому что только сейчас понимает, что связан по рукам и ногам. На лодыжках у него точно такие же кандалы, что и на руках. Но от этих к стене тянется толстая цепь. Страшно знакомая. Ужасное понимание.

– Это для того, чтобы ты не отвлекался, – говорит знакомый голос, и из-под насупленных бровей он смотрит на хозяина башни, предусмотрительно стоящего почти у самой распахнутой двери самой высокой и единственной её комнаты. Тот широким жестом охватывает полки и шкафы, стол и верстак, чернила и перевёрнутый стул, а на перевязи пояса у него висит Чёрная Книга и арфа. Из-за них всё началось. И из-за них он здесь. – Тебе будет чем заняться. Чтобы ты знал: я даже достал тебе те книжки по астрономии из твоего списка к казначейству, так что…

Рывок. Цепь скрипит, натягиваясь, а браслеты предостерегающе искрят, впиваясь в него льдинами ножей и вырывая из его безмолвия неслышимый хрип.

Несмотря на предосторожности, несмотря на попытку ограничить его, разделить и пренебречь, он рвётся из последних сил и оставляет на плитке башни у моря, где так ясно горят звёзды и так часто случаются штормы, чёрную линию. Пепел и покорёженная кладка пола.

Хозяин башни тут же отступает к выходу.

– Мы не можем позволить тебе и дальше противиться нашей идее. Я не могу. – Ему остаётся теперь только ходить по краю им же прочерченного предела, как никчёмной и запертой в клетку кошке. У них хотя бы есть крылья. Хозяин башни хватается за ручку двери. – Как только Арканный Совет даст добро, я тебя отсюда выпущу. Я клянусь. Это слово магистра.

Полетевшая ему в голову книга по пресловутой астрономии была подтверждением тому, что пленник мало верил слову даже обычного колдуна. Хозяин башни, не закрывая двери, увернулся от фолианта и, громко фыркнув, забрал лучину и исчез за стеной, где вниз вилась длинная лестница из трескавшегося мрамора, а по колонне ползли зубастые тени.

Он выдохнул, остановившись. И бросился к амбразуре, хватаясь за её края, стремясь увидеть то, как магистр станет выходить из собственной башни. Но тут же он понял, что никогда не дотянется до противоположного края.

Цепь натянулась до перезвона позвонков. Кончиками пальцев он не достал даже до падавших на стены башни лунных лучей.

И тогда впервые грянул гром. Звёзды, ради которых он вошёл в башню, позволил себя пленить и оказался взаперти, исчезли. Небосклон заволокло суровыми тучами, завопил ветер, флюгер на крыше совсем близко к нему заскрипел и завертелся.

Он не мог видеть ничего, кроме серого неба. Он не мог продвинуться дальше стола, выведенной им линии и амбразуры.

Очень скоро он перечитал все книги, исписал все свитки заклинаниями, которые ему понадобятся при побеге, просьбами о спасении, которые он выбрасывал за пределы комнаты в амбразуру и истратил все чернила. Магистр заходил с тех пор к нему ещё лишь трижды, и всякое его посещение сопровождалось полётом уже изведённых туннелями книжных червей книг ему вослед. Бесценные знания летели вниз по лестнице, ударясь эхом всё дальше и дальше, тюремщик грозился всё больше и больше.

Заключённый не становился веселее. Но у него ещё оставались запятнанные чернилами сосуды.

Хозяин башни не возвращался. В одинокой башне дверь осталась открытой, но в ней больше никто не появлялся.

Километры, которые мог он пройти, превращались в месяцы. Месяцы он, как и раньше, разменял на годы. Годы на века.

Века в бездействии, века в заключении, века в нарастающем холоде.

Шторм давно не приходил. Он ушёл вместе с магистром.

Звёзды не горели ему. Облака только грозили, но не действовали.

И тогда произошло самое ужасное.

Он начал остывать.

Он просыпался всё реже. Всё чаще он ловил себя на том, что дрожит. Оставшиеся в пределах его скромной обители книги летели теперь не в дверь, а в окно.

После он просыпался, осознавая, что всё ещё держит те несчастные тома, что мыслил выкинуть месяцы и месяцы назад. А сам он не сидит, а лежит на холодном полу перед амбразурой и её серыми нескончаемыми сумерками.

Так продолжалось долго.

Пока он не услышал далёкую мелодию.

Он очнулся, едва раскрыв веки и едва пошевелив заледеневшими пальцами, на которых блеснуло бессмысленное в его заключении кольцо. Оно не могло его вытащить из тюрьмы. Только отразить беду. Жаль, что нынешнюю отразить оно было не в состоянии.

Он уже думал, что ему показалось. Пока треск музыки опять не достиг его слуха.

Не поднимаясь, он дополз до амбразуры, хватаясь за её внутренние края как утопающий в том самом море, из которого его душа после смерти вознесётся созвездием на полотно.

Из его рта вырвалось облачко пара. Он опять терял сознание, но на сей раз он боялся, что, может, на этот раз его сон никогда не прервётся.

В его беде не было разгадки. Только факты, только вычисления и исчисления. История и люди в ней.

Но он впервые за столько лет не только чувствовал, но и слышал, что не одинок. Что музыка, игравшая так далеко, была ближе, чем то подозревали другие. Слух у него был едва ли не лучше, чем его зрение.

Впервые за долгое время почувствовав себя частью мира, он хотел остаться в нём.

И тогда он сделал то, что следовало сделать последним, что ещё могло попытаться его спасти.

Он снял кольцо. Руки не слушались, пальцы едва разгибались, а глаза закрывались при каждом наклоне головы. Хмурясь, истязая грудь до невозможного холодным воздухом, подувшим из двери, и лёгким бризом, за столько лет влетевшим в его тюрьму, он посмотрел на кольцо.

На камень, сделанным из того же хрусталя, что и его глаза.

Он протянул руку через всю ширь амбразуры.

Он всё ещё не мог дотянуться до края её стены.

Но и сопротивляться он больше не мог.

В последний раз увидя серое небо, он закрыл глаза и уронил голову на руки.

Кольцо выпало из разжавшихся пальцев, и, ударившись о камень, перезвоном золота и хрусталя выкатило за его край. И упало вниз.

Флюгер скрипнул, разрывая оковы паутины и ржавчины.

Грянул гром.

И вот однажды над самым ухом забытого пленника башни раздался звон струн.

И первым, что он увидел, наконец-то очнувшись из заточения хлада, были вечнозелёные глаза.

«Эта история стара, как сам мир.

Может, в этот раз она поменяет свой исход»

Каллиопа. Единая часть

ПОЭТ И МУЗА

КАЛЛИОПА

муза эпической поэзии, прекрасноголосая мать легендарного Орфея

Муза, о скиталица свечами веющей ночи кромешной,

В листьях запрятанной чернью белёсых свобод,

Дай мне то знание, как скоро останусь с собой наедине,

Как окажусь в теплоте всех тех прочих,

[5] Коль я найду причины для доныне несказанных слов?

В радостну гибель свою, во далёки походы,

Окон витражи я узрею во блестящих глазах

Храброго, сердцем сотни раз преданного.

Муза, назвавшись так именем, расскажи же мне дале,

[10] Что поджидает у входа во мрак не лишь только меня?

Единая часть

Про фестиваль Алконост, труппы бардов и работу сказателей

Фестиваль Алконост – от начала до конца задумка и выдумка ландэрцев. Ничего удивительного: как только их выперли-прогнали-они-сами-гордо-ушли из Норра Ландэр и сделали её просто Норрой, им пришлось скитаться от угла к углу и от дома к дому. Иногда от замка к замку, коль на то монета падала не ребром, а удачно загаданной стороной. Но так себя не прокормить же им, верно? Гулять по Гавани всякий горазд, вон, только выглянуть на улицы надо, сколько разъезжих купцов ходит, на лошадях рыцарей даже не странствующих скачет и жрецов путешествующих шастает. А бардов так вообще ещё больше, чем всех прочих. Чуть больше, чем аферистов с перевозными прилавками и пытающихся найти адекватных попутчиков ведьм.

Вот тогда-то, видно, после аналитического и критического взгляда на улицы, ушлым и довольно предприимчивым (это стоит принять за данность) ландэрцам пришла в голову блестящая во всех смыслах и помыслах идея: организовать нечто вроде бродячего цирка, но без мародёрства в сторону животных. Разве что в сторону людей.

И вот тогда-то дела у бродячих и неприкаянных отверженных Норрой пошли в гору. Мало того, что в каждом городе их приезд расценивался не просто, как появление временного, на пару-тройку дней развлечения, а как полноценный праздник! Почти что Закат Года или день рождения. Случается тоже раз в году и возвращается ой как не скоро. Может, на горизонте не маякнёт ещё лет пять или шесть. Бывало и так, что до самых далёких поселений Гавани, стелящихся у подходов к стенам Пустоты, фестиваль не доезжал лет десять или пятнадцать. Все двадцать тоже.

Поэтому люди сами ехали туда, куда стелилась дорога Алконост.

О, это стоит того, чтобы увидеть! Хоть одним глазком. Хоть краем глаза. Хоть подглядеть в щёлочку, хоть услышать далёкий, стократно перевранный слушок.

Но посетить – обязательно.

В городе – Юта не совсем была уверена, как он конкретно назывался, их за всё время было столько, что она потеряла им и счёт, и любые буквы, но это точно всё ещё было Амуритэ – царила любимейшая ею атмосфера. Атмосфера праздника и одного огромного сплошного выходного. У детей, как минимум, точно отменили занятия: они вместе с самыми младшими эмпусами, у которых едва начинали расти рожки, зато хвосты уже перестали закручиваться спиральками, носились между шумных, плотных толп, как маленькие воробьи, кричали не хуже уже порядком подвыпивших и уставших за несколько дней безудержного веселья взрослых и всё время пытались мелками на каменной кладке мостовых нарисовать себе классики. Когда не получалось сделать этого из-за множества мельтешащих ног, они начинали играть в салочки. Когда они играли в салочки, то в них начинали играть все подряд. Или хотя бы оглядываться по сторонам, стараясь понять, кто их тыкает в бока и гогоча уносится.

Между домами на толстых верёвках, нисколько ни бывших бельевыми, весели разноцветные треугольнички плотной узорчатой ткани. Местами с них свисали и фонари, что с наступлением летней темноты зажгут с первыми звёздами, дабы народ не поотдавил друг другу ноги и не разругался по глупости, лбами стукнувшись в особо тёмном переулке, и чтобы уже протоптанные всеми тропы к отступлению были освещены даже в ночи, когда передвигаться станут не только на ногах, но и на руках и ползком.

Кажется, в тот день даже мелкие воришки успокоились и взяли себе отгул, оставив кошельки зазевавшихся горожан и дальше соблазнительно свисать с натянутых поясов. В пекарнях набирались достаточно длинные очереди для того, чтобы люди стояли каждый на голове соседа, а особо ловкие индивидуумы, уже упоминаемые, в общей суете всё же подкрадывали прямо с витрин песочное печенье с булками из слоёного теста – отдых отдыхом, а обед должен быть обязательно. В действительности, не люди они, что ли, чтоб ходить голодными, когда все вокруг сыты не только культурным воодушевлением, но и яствами с накрытых в пышных двориках столов?

Интереснее всего было, конечно, не там, где кормили – хотя, бесспорно, и там тоже было на что поглядеть, – а в самом центре города, где располагается особо большая площадь с искусно отделанным фонтаном с плюющимися тонкими струнами воды сиренами – гордость всякого особо старательного наместника. Там-то и стоит фестивальский караван с тележками и повозками, а вместе с ними их же увеселительные закутки и гигантская, наскоро и скоро построенная общими усилиями, зато прочная, как скала, сцена. Ландэрский казначей для всего своего многочисленно-крошечного племени уже сидел под чутким надзором более боевых товарищей и насчитывал собранную в последний день их пребывания в этом месте кассу. Услышать, правда, как монеты звонко стучат о деревянные стенки резного разляпистого ларца было до обидного сложно: на площади шум взлетал до небес, пугая птиц и попутно задевая ломкие крылья редких небесных кораблей. Но не от стонов разочарования был слышен тот галдёж, когда горожане проигрывали в особо лёгкой игре (игра всегда называлась «попытайся сэкономить и не поддаться навязчивым идеям»), или когда группа подростков начинала визжать при виде особо приятного глазу искусника, о котором слагают легенды лишь за тем, что он живёт и процветает, а лицо его на девяносто и девять процентов соответствует стандартам золотого сечения. Нет.

Все овации всегда уходили необходимым для каждого фестиваля самым ярким звёздочкам: бардам.

Нет ничего лучше для любого города, чем приезд фестиваля Алконост, это правда. Но Юта, по секрету сказать, считала так: коль скоро нет даже на таком размашистом фестивале бардов, то лавочку можно с грохотом закрывать и хоронить под плинтусом.

Ведь барды – это всё, что из себя представляет этот мир. Всё рациональное и иррациональное, все сказания и песни. Люди любят их слушать утром, днём и вечером. Ночью – особенно. За завтраком, полдником, перекусом и ужином так же. Возле камина, в тёмном лесу, и, конечно же, в шумной компании на улицах родного города.

Могла бы Юта слушать себя со стороны, то заслушивалась бы до глухоты, как заслушивалась остальных.

Сейчас на сцене последнее выступление давали её далёкие друзья-знакомые из песчаного края где-то между Ковеном Золотых Башен и самым далёким южным подземельем. Очень ясно из общей мелодии выделялись давул с зурной. Нехир с Фурканом так ладно на них играли, что, если бы Юта только могла, она бы, сойдя со сцены в свой черёд, тут же бросилась в толпу амуритцев и скакала где-то в первых рядах от восторга и бескрайнего, громко кричащего в ней чувства музыкальной солидарности. При желании она могла бы забраться на фонтан следом за самыми храбрыми из людей этого края, налечь на спину самой верхней сирены и уже оттуда свистеть выступающим. До тех пор, пока на горизонте не возникнет закат рыцарства из местного представительства, и не сгонит с насиженного места знакомых всем вандалов и её за компанию. Тогда придётся убегать, а Юта не была большой фанаткой бега. Шпильки в волосах таких активностей не выдерживают, а ей намного проще отсидеть сутки за решёткой и выслушать причитания о своём поведении, чем опять пытаться собрать причёску.

Вместо всех этих увеселений она, придерживая платье, чтобы не запнуться на ступенях, – ей для общей красоты картины уж точно ещё не хватало только перекорёженной шеи, – сбежала по короткой лесенке, по которой параллельно ей взбежал запоздавший бард с бааламой, в тенистый, укрытый сценой закуток «для персонала» и возмущённо воскликнула (так, правда, чтобы её не было слышно на сцене и за сценой):

– Что это ещё значит, что вы уходите?!

На них стали оборачиваться. Но откровенно и без всяких попыток этого скрыть на них глазел только див с маской, названия которой Юта всё время забывала.

ГИМЕНЕЙ,

покровитель браков, воплощение свадебной песни и вершитель неразделимых судеб

Рихард устало вздохнул, демонстративно опуская плечи. Остальные виновато понурили головы, и только Дана, единственная, кажется, бард среди всей ландэрской популяции Фестиваля, глядела на разъярённую Юту смело и лишь слегка стыдливо.

– Юта, ты же и сама понимаешь, что сезон заканчивается, – произнёс Рихард, указывая в неопределённом направлении. Видимо, в направлении уходящего сезона.

– Они всего лишь будут переправляться через море! – не успокаивалась Юта.

– Именно. По Путям, Юта! Переправляться через всё море по Путям Странника. Ты представляешь, сколько времени это займёт? Путь кораблём не самый близкий, а пешком – тем более.

Юта фыркнула. Он до ужасного прав.

Поэтому она вздёрнула подбородок:

– Просто вы не умеете ждать.

На самом деле она не умела ждать тоже. И подскакивать на выбоинах, сидя на прогнивающих от солёной влаги досках, тоже не желала. Но это – только легенда, давно придуманная ею же, и ею же уверованная.

В морях бывают штормы.

С ними часто приходят грозы.

Сидящий в повозке Климент, будто думал не о том, как бросает вместе со всеми Юту, а сам слышит раскат свистящих молний, неуютно поёрзал в накиданном на дно сене и лёгких покрывалах. Зулейха на козлах накрутила на кулак поводья, раскрутила и ещё раз скрутила.

Дана облокотилась о высокое колесо.

Рихард покачал головой:

– Мы едем туда, где мы будем нужнее не через месяц или два, а уже сейчас. Мы не в состоянии себе позволить такую паузу. Нам надо что-то делать уже сейчас.

– И именно поэтому вы мне решили обо всём рассказать «уже сейчас», да?

Зулейха кинула неуверенный взгляд через плечо и тут же обнаружила особый интерес в затылках лошадей.

– Прости, Ют, – подала голос давно молчавшая Дана, которая и так до сего часа держала рот на замке до странного долго. Теперь понятно почему. – Мы не хотели говорить раньше. Ты бы просто не поняла. Не то, чтобы ты поняла это сейчас…

Юта повелительно вскинула руку. До этого дерзкая и всегда готовая к спору ландэрка тут же замолчала, понимающе то ли склонив голову, то ли кивнув.

– Не надо, милая. Ты с нами совсем недавно, я на тебя не обижаюсь... Но вот на них – да!

Окружающие стали на них поглядывать не исподтишка, а вполне себе откровенно. С большими-пребольшими круглыми глазами и заинтересованными разворачивающейся пред ними драмой лицами. Но Юте на то было всё равно: среди них ошивались или барды, или ландэрцы, или случайные купцы с другими случайными людьми. Да, барды разнесут сплетни по всему цеху, но в цеху они и останутся. Ландэрцам же всё равно до тех пор, пока их грандиозное шоу не прерывается. А купцам нужны только контракты, договоры да сделки.

Див же, казалось, всегда стоит в этой части каравана, и всегда стоит не с той целью, чтобы подслушать чужие расстройства. Посему он, видно, и решил отойти от них всех подальше в то самое время, как лучшая часть представления только начиналась.

– Юта! – шикнул на неё Рихард, без озираний по сторонам понимая, что происходит за его спиной. – Нам правда жаль. Только поделать мы ничего не можем.

– Да ну? – вскинула брови бард, насмешливо глядя на него. – Ну и куда же вы едете, раз с вами я туда поехать не могу?

Климент с Зулейхой, хоть и сидели совсем тихо, теперь, казалось, пригнулись. Зулейха натянула до самого носа длиннополую шляпу, защищавшую её от солнца ничем не хуже, чем любой кружевной зонтик. Даже Дана поморщилась, глядя в ноги замолчавшего Рихарда.

То, чего Юта боялась больше всего услышать, не было произнесено. Но оно так громко витало в воздухе, что ей в секунду стало душно, как если бы её засунули в камин с железными скобами-перегородками, чтобы не сбежала. Того и гляди там и сгорит.

– Так вот оно что, – неожиданно даже для самой себя спокойно сказала она, и все любопытные от разыгрывающейся сцены тут же отвернулись и поспешили ретироваться следом за дивом. Бард их понимала. За тем углом, за который заходило большинство, удобнее всего подслушивать подходы к сцене.

– Юта, не начинай, – предупредил Рихард.

Бард устало отмахнулась:

– О Вечные, – она потёрла переносицу. – Рих, я уже закончила. Почему ты за все эти годы так и не научился считывать настроения вокруг себя?

Рихард вскинул руки:

– Ты всё-таки начинаешь!

– Конечно я начинаю! – отозвалась сдавленным криком ему Юта. – Лучше бы вы все уехали под шумок, да так, чтобы я этого не заметила! Отправили бы мне открытку с извинениями вместо того, чтобы устраивать всё это.

– Мы едем строить будущее!

– А я всё это время, по-твоему, что пыталась делать? Поддерживать столпы руин прошлого?

Зулейха открыла было рот, чтобы хоть что-то сказать: извиниться за себя, за всех, дополнительно попросить прощения за говорившего или за молчавших. Но Рихарда уже унесло далеко и надолго:

– Ну извини, Юта, что я не научился определять твои вздорные настроения и то, когда для тебя все эти новости будут нормальными, а когда – ужасными! – Климент испуганно уставился на друга, уже понимая, что будет дальше, а Зулейха так и застыла с открытым ртом. Только Дана напряжённо переводила взгляд с одного барда на второго, третью и четвёртую. Настроения она считывала так же плохо, как и Рихард. Но если у него это происходило по его природе, то у неё – только из-за незнания причуд труппы, к которой она присоединилась совсем недавно и по своей явной неудаче. – Но мы все знаем и без всех этих новостей то, что ты попросту никогда и ни за что не смогла бы остаться в Дивертименто!

Юта слегка поморщилась, хотя хотелось театрально вскинуть руки к лицу и, рыдая, убежать, чтобы нырнуть в пышные перины кровати с балдахином. Увы, такого удовольствия у неё давненько не случалось. Все устеленные бархатом постели остались позади, в ушедших холодных месяцах, в зимних дворцах, где всякого музыканта, а уж тем более Юту принимали с распростёртыми объятиями.

Зулейха очень громко и при этом тихо под внезапно вспыхнувшие на сцене овации прошипела в спину Рихарда «Ты идиот?!», Климент глубоко в душе страшно страдал, а Дана сильно зажмурилась и сжала кулаки.

– Можете ехать, – отворачиваясь, кинула Юта. Хоть самую долю драматизма она должна выжать из этой ситуации. Иначе она просто не доживёт до вечера.

До Рихарда наверняка только тогда начало доходить всё то, что он наговорил:

– Юта, пожалуйста, пойми…

– Я подумаю, – бросила она, не оглядываясь. – Можете ехать.

Виноватый стук колёс приглушил улюлюканье толпы. Юта плюхнулась прямо в чистейшей, небесно-голубейшей лучшей своей юбке на перепачканные сотней сапог лестницу за закулисьем сцены. Уронила голову в ладони, локти упёрла в колена. Сдула выбившийся локон из причёски, который, на свою беду, сама же и оставила так дальше болтаться надо лбом ещё утром. Ей повезло, что выступать ей больше сегодня не нужно. Любому барду противопоказано так остро реагировать на внешние раздражители, выявляя свои ненужные аудитории эмоции напоказ, но ей стало так вдруг тоскливо, что хоть удавку затягивай и без группы поддержки в неё запрыгивай. Словом, ей было довольно-таки тошно.

Заметив для себя, что скоро ей будет не просто тошно в душе, но и очень мокро в глазах, а это значит, что с таким трудом выведенный макияж может её скоропостижно покинуть уродливыми синеватыми подтёками, она нашарила возле себя какую-то непонятную тростиночку, которой, видимо, сначала гордилась ландэрская детвора, после – забавлялась, а под конец забыла, и сжала её в ладони.

Зазор занавеса за Ютой открылся, бросая яркий луч света совсем рядом с ней на лестнице, и вся конструкция этой части сцены затряслась, как при землетрясении или очень активном перемешивании бокала с шампанским, когда занять себя особо нечем, а разговор чрезвычайно скучный. Мимо быстро утёршей нос Юты, весело переговариваясь, спускались отработавшие свою смену барды. Сегодня и труппа Юты, и труппа Нехир с Фурканом давала только по одному выступлению с одной балладой, песней, легендой и прочее и прочее: все грандиозные музыкальные планы закончились или прошлым вечером с ночью, или в первый день, когда внимание любопытного народа не было так рассеяно, как сейчас.

Фуркан, радостно гогоча, похлопал барда по плечу и спрыгнул на землю с последних двух ступенек. Подле Юты остановилась Нехир, к бедру прижимавшая хлопающий при каждом её шаге давул.

– Юта, ты слышала? Пожалуй, лучшее наше выступление за эти дни! – Проворковала Нехир, склоняясь к барду и звеня длинными серёжками. – Дорогая, ты слышала, как нам хлопали? Коль нам так хлопали бы в Мангроде, мы бы оттуда даже не задумались уезжать в первую очередь.

Юта поглядела на неё своими самыми ясными глазами, какие только была способна состроить, и широко улыбнулась:

– Нехир, hadı masğe, hadı qartuno, у вас каждое выступление – блистательнее, ослепительнее и прелестнее предыдущего. Жаль только, что я не смогла посмотреть его полностью.

Фуркан покрутил меж пальцев зурну.

– Тут не отвлечься невозможно, это правда, – сказал он, кивая на того самого опоздавшего к выступлению барда, который выглядел и радостным, и пристыженным одновременно. Юта его не знала, но подозревала, что это кто-то из новеньких: на первый раз опоздания всякого прощают. На второй же уже ставят к стенке и учиняют расстрел из лука с расщепляющейся стрелой. – Нехир, hadı masğe, – он понимающе зыркнул на Юту, – quar masğe, нам нужно к казначею, пока тот не сбежал. Как его там? Лаукон или Лаокоон?

– Да какая разница, если и так и так он нам денег должен? – Посмеялась Нехир, и с внезапным сомнением покосилась на Юту. Та ответила ей частым морганием, которым пыталась прогнать или слёзы, или силой поднявшегося от них потока воздуха оттолкнуть Нехир от себя. – Юта, всё хорошо, дорогая?

Юта чуть склонила голову и исподлобья посмотрела на барда таким презрительно-отвратительным взглядом, что Нехир заметно расслабилась. Такой взгляд Юты означал лишь одно: что она в добром здравии и что ещё один неподобающий вопрос приведёт к скандалу.

Этот взгляд Юта научилась подделывать при любых обстоятельствах и неверном сиянии небесных светил: хоть солнечном, хоть лунном.

– Не пугай меня так больше, hadı fraqe, – пожурила её Нехир. Она пальцем ткнула в кончик Ютиного носа и сбежала по лестнице, устремляясь следом за Фурканом. Как только Нехир ступила на землю, ступеньки тут же заскрипели под очередными выступающими. На сей раз, вроде как, ребята из Сансерута, но совсем крошечные, то есть новенькие. Юта из всех них знала только одного человека, и он как раз в начале Фестиваля слёг с осевшим голосом и заложенным донельзя носом. Трагедия трагедией, но не шибко страшная: бард со сцены видела его у края площади. Прямёхонько между таверной и пекарней. В одной руке у него была высокая кружка, обляпанная пеной, а в другой – хлебопышное произведение искусства выпечки. – Увидимся, Юта! Мы как только деньги заберём, так сразу пойдём отмечать, пока караван не собрался, а лавки не закрылись. Мы попросим казначея…

Последнюю фразу Юта не расслышала или не хотела расслышать. Как только полоса света исчезла за закрывающимся настилом, она уставила взгляд в землю и неопределённо помахала Нехир:

– Увидимся, красавица! – И, чуть погодя: – Может, я вас ещё догоню.

Нехир ещё что-то ей крикнула в ответ. Наверное «Постарайся! Так будет даже веселее», но Юта уж точно больше её не слушала.

В одном Нехир с Фурканом правы: ей бы, как и всем остальным бардам, хорошо было ещё зайти к казначею. Без разницы, как его называют ландэрцы: Лаукон или Лаокоон. Да хоть Бароном, да хоть Шейлоком. Всё одно у него её заработок за все те недели, что они выступали. Ведь пели и играли они не только в этом одном-единственном городке. И далеко не за бесплатно, хотя над всякой выручкой, получаемой за брынчание или дуновение на всяком виде музыкального инструмента, можно сначала посмеяться, а потом закономерно поплакать. И только после – смириться. Какой же это глупый миф про то, что барды зарабатывают баснословные деньжищи! Может, кто так и делает, но этот кто уж точно хорошо прячется от Светочей.

Половина денег уйдёт известно куда, другая – останется у казначея. Последняя, как Юта привыкла думать, самая ничтожная часть заработка, уплывёт в её карман. Только что с ней делать?

Юта нахмурилась, и звуки вокруг неё чуть поутихли, а палочка, которую она до сего момента сжимала в кулаке, остриём заскользила по мелкому песку, выводя неумелые, чуть подрагивающие рисуночки.

Грустно, но со своей бывшей труппой она поехать действительно не может. Значит, нужно в очередной раз придумывать себе пути отступления. Надо будет у этого Лаокоона одолжить карту, а после как можно быстрее покинуть черту города вместе с ней. А то ведь эти ландэрцы просто так вещи одалживать не любят.

Найти новый караван ландэрцев? С этим-то она не пойдёт: и ждать долго, и ехать страшно. Просто тыкнуть пальцем в случайный уголок карты, предположив, что ей там повезёт? Найти следующий шумный город с ярмаркой или бушующим праздником? Прибиться вообще к труппе Нехир и Фуркана? Так у них репертуар другой, у Юты же за спиной лютня болтается, а не их народно-традиционные штучки, об игре на которых она может только мечтать в далёких, граничащих с фантастикой снах. Попросить помощи у…

Она тряхнула головой, и вырисовывающиеся каракули после двух крошечных человечков с чем-то вроде дудки и барабана были тут же стёрты.

Помощи ни у кого она просить не будет. Просидит до конца Фестиваля вместе с остальными, сходит отдохнуть на пару мон в местных развлекательных закоулках с трактирами или вообще порезвится среди выдумок учредителей всей этой вакханалии. А дальше, может, она…

Перед лестницей остановилась очередная пара ног, которых и так в избытке что по ту сторону сцены, что по эту. В туго затянутых на заклёпки и прочие блестящие штучки высоких сапогах с торчащими из них пышными штанинами. Юта недовольно на них покосилась и дотронулась до жемчужной (ясное дело, не прям настоящей жемчужной, она же творческая личность на грани бедности и нищеты!) коммо рукой, будто подозревая, что стоящий перед ней человек может захотеть её украсть.

Ноги не утоптывали. Выводившая на земле фигуру Рихарда с рожками и хвостом-стрелочкой бард пару раз хлопнула их по голени палкой, но никто никуда не спешил уходить.

– Прошу прощения, но я тут немного занята, – возмутилась Юта, вскидывая голову. – Так что иди-ка ты…

Так же, как она резко заговорила, она резво замолчала.

ХАРОН

перевозчик душ ушедших в Царство Теней через реку Стикс, сын, рождение которого покрыто мраком Ночи

Рыцарь оценивающе её окинул холодным, даже слегка злобным взглядом. Тонкая фероньерка причудливо огибала его лоб на манер обруча, пёстрыми золотыми крыльями прикрывала уши. По непослушно всклокоченным тёмным волосам спадали поблескивающие в недостаточных солнечных лучах цепочки. И одет он был весь в чёрное, только крючки и застёжки на спущенной на тканевом поясе тунике блестели кроваво-золотым, а водолазка без рукавов была привычно белой. На лице как минимум два длинных шрама, а сам огромный, как гора, и на вид такой же сильный, как десяток солдат, от рыцарской доблести и отваги далёких, как попытка добраться пешим ходом от Края Света до Орайской Республики.

Юта опять положила подбородок на ладонь, но на это раз не в той меланхоличной манере, как сделала это пять минут (а может даже меньше) до этого. Значит, когда один дринеец укатывает восвояси, его заменяет другой?

– Милый, тебе когда-нибудь говорили, что твои глаза похожи на пенные волны в штиль?

Рыцарь едва ухмыльнулся уголком губ – сдерживается:

– Так, значит, ты и есть Юта Ячек?

Тенор. Любопытно.

– Потому что они не похожи на волны в штиль, – продолжала между тем бард, подмигивая. – Они больше похожи на ясное голубое небо, скрытое завесой грозовых облаков в шторм.

Внезапный новый знакомый закатил те самые глаза цвета «голубого, сокрытого грозой неба», слегка краснея и сдерживаясь от того, чтобы и другой уголок губ приподнялся уже не в усмешке, а в улыбке.

Юте нравилось выбивать из колеи объединенцев.

И ведь ей для этого не надо было даже стараться придумывать хоть какие-то сносные комплименты.

Неназвавшийся рыцарь сделал вид, что откашливается в кулак. Юта с удивлением заметила, что вместо обычных перчаток, сделанных то ли из парчи с железными ставками, то ли из чего поплотнее с вкраплениями кольчужных колец, – бард не особо разбиралась в подобных материях – у этого объединенца на руках красовались, ни больше ни меньше, до изящного чистые и искусные кузнечные рукавицы.

– Я – Эрих Шмидт, – представился рыцарь, пока Юта думала о том, как удачно ей попался дринеец с самой незамысловатым и банальным вторым именем из всех возможных. – Рыцарь Обруча из Объединения Дринеи, воин, спаситель и так далее.

Юта пару раз покивала, медленно моргая.

– Чем обязана такой честью, Эрих?

– Мне сказали, что ты самая лучшая бард в округе. Во всяком случае на данный момент. И во всяком случае из тех, кого я нашёл.

– И ты не нашёл никого, кроме меня?

– Верно.

– Тогда спешу тебя разочаровать: они тебе наврали, – хмыкнула Юта, уже чуя подвох. – Я самая лучшая бард в принципе. Но продолжай.

Шмидт опять закатил глаза, что уже указывало на то, что за пределами Дринеи он землю топчет не первый год.

– Мне сказали, что ты можешь согласиться на мою доблестную и безумную авантюру. В отличие от прочих.

Вот и подвох.

На этом моменте Юта навострила слух, зрение и прочие органы, которым было уже далеко неинтересно всё то, что происходило на сцене или заливающейся первыми закатными всполохами площади. Пойти пропить свой гонорар? Она всегда успеет это сделать даже в гордом одиночестве, в дороге же – тем более. Пить тем веселее, если есть компания. А компания вырисовывалась весьма и весьма привлекательная.

Бард под довольный взгляд рыцаря подалась вперёд:

– Это какая такая авантюра?

Эрих выдержал невпечатляюще короткую паузу, которая, тем не менее, заставила Юту почувствовать себя так, словно сидит она не на ступенях, а на иголках.

Рыцарь протянул ей руку.

– Я хотел бы пригласить тебя, Юта Ячек, в качестве барда в своё маленькое приключение. Мне нужен тот, кто запишет мой подвиг, а кроме тебя это…

– Значит, тебе нужен сказатель, – перебила его Юта. И добавила: – Деньги есть?

Рыцарь опешил, и это проявилось только в его нахмуренных бровях. Иногда объединенцы забывают, что другие живые люди, которые к их касте признанных блаженных бравых и тем не менее любимых всеми солдат не относятся, едят и живут не за счёт похвалы и геройства.

– Ну… – Эрих попытался вспомнить все те уроки математики, которые ему преподали в Дринее и все те правила и обычаи, которые приняты там же. – Да. Есть.

Юта тут же вскочила и опёрлась на руку не дёрнувшегося от неожиданности, но наклонившего вбок голову рыцаря.

– По рукам, милый, – пропела забывшая все невзгоды Юта. Она нашла чем себя занять без долгих скитаний и какой-либо обязательной траты денег! Она даже пожала руку этому несчастному Шмидту, потрясла её как следует вверх-вниз под его ошалелый взгляд и отпустила так же резко, как за неё схватилась. – Когда мы отправляемся?

– Я хотел выехать как можно раньше… – Эрих то ли с подозрением, то ли с недоверием уставился на Юту. – Ты точно уверена, что…

– Да-да-да-да, – затараторила Юта, не давая ему шанса вставить слово. – В Бездну, в пекло, в гости к твоей маме и твоему королю – я пойду куда угодно, милый. Только забегу к казначею и заберу кое-какие свои вещи. Идёт?

Рыцарь медленно кивнул.

Собрав юбки, Юта, радостная до предела, сама перескочила последние две ступени и бросилась догонять Нехир с Фурканом, пока Лаокоон не прикрыл лавочку и не пошёл следом за всеми опустошать бочки с местной пивой. Она не забыла про труппу, оставившую её. Просто она за эти несколько минут стала относиться к их решению гораздо благосклоннее, чем до этого. Шутка ли: с фестиваля перепрыгнуть в персональный заказ? Сегодня её день! Да и какие там приключения в принципе могут быть у рыцарей? Пришёл–увидел–спас–покрыл–себя–славой. Всё легко и славно, как ветер в начале лета, да настолько, что даже подозрительно. Но Юта работала и до этого с рыцарями, так что признавала очень очевидную вещь: они действительно все акробатические трюки, включая смертельно опасные, проделывали сами. В общем-то, их слава более чем заслужена. Но благодаря Юте эта слава выходит далеко за узкие границы бедного поселения, где геройство имело место быть! Она же сказательница! Сертифицированная специалистка по пересказу чужих благих деяний.

Эрих, ошеломлённый и обескураженный больше сговорчивостью барда, чем её манерами, всё ещё стоял возле сцены, когда шлейф юбок Юты и подпрыгивающая за её спиной лютня наконец-то скрылись за поворотом, а за ним аплодисментами взорвалась вся площадь после последнего аккорда бардов из Сансерута.

На всякий случай рыцарь оглядел руку, на которую опиралась Юта, будто пытаясь найти на ней опечаток то ли её броского голубого, повторяющего волны макияжа, то ли крохотную записку с тайным посланием в стиле «Я тебя обманула и уже выезжаю из города, лишь бы с тобой никуда не идти убиваться» и задумчиво пробормотал:

– Это будет интересная поездка.

Клио. Часть 1

КЛИО

муза истории, дарительница славы, тоскующая мать спартанского царевича Гиацинта

Давным-давно, в века минувших лет, когда за знаньем люди шли в походы,

Когда художники на брег выходили скопом за чайками в полёты,

Когда прекрасней не было весны в оттепелях подснежников и льдов,

Тогда воздвиг давным-давно волшебник древний грот.

Замок, скрытый от судьбы, от волненья, от войны,

Цветом белым изукрашен, а теперь – в красный лоскут тёртых стен,

Брегом дальним он делим, проход к нему неотдалим пересчётом досок гиблых места

Где ни счастья нет, ни песни.

Грозы рыщут над покровом,

Дом явился к нам из сна истомы.

Где волшебник? Пёстрый плащ?

Кто скрывается в стенах?

Как знать…

Часть 1

О рыцарях, о непроизносимых названиях оружия и о грозе

В пути ещё Юта то и дело перепроверяла висевший на крючке корсета приятно звеневший, лучше всяких колокольчиков из хрусталя и алмазных побрякушек в ювелирном магазине, до неприличного тяжёлый кошель, что отчасти отягощал её душу, а отчасти – сводил с ума от немого восторга мозг.

Ну и угораздило же её забыть об этом! Натурально дура, какая же дурында! Надо было ещё на той лестнице ловить ту Нехир с её мужем, всю её труппу, всё прочее скопище бардов и, главное, свою собственную труппу, пока они ещё были на Фестивале, за руки и ноги и неистово умолять их забрать ту часть их денег, что они и в этот раз отложили Юте в размере взымаемого налога – на сей раз ландэрского.

Никого из цеха не интересовали её публичные выступления на эту тему. То, что она буквально прорывалась с боем на сцену Амфитеатра Изящных Искусств в Аркадии, чтобы на весь ров взлетающих в высоту лавочек и скамеек провозгласить одно-единственное «Забудьте, прекратите и бросьте! Не нужны мне ваши грязные (эта часть заявления ей далась с особым трудом) деньги (и эта, впрочем, тоже)!», всё ещё, видно, никого не заставило задуматься. Все будто прослушали её пылкий выпад, причём коллективно, и всё равно продолжали гнуть свою линию так, словно она по меньшей мере состояла из красной нити, по большей – из жёлтого кирпича. Увидь барды такую дорожку, они бы Юту на неё пнули и по ней заставили идти, даже если бы она не хотела. А она бы хотела, как и всегда, но, как и всегда, делала бы вид, что вышагивать по ней ей чрезвычайно не хочется, и была бы в этом права: если чудо нашли другие, то оно причитается им, а не ей по какому-то там праву, которое было выведено только по причине пресловутой цеховой солидарности, которой Юта сама грешила направо и налево.

Юта тяжко вздохнула, и почтовая лошадка, под её боком спокойно лежавшая и тот же бок гревшая, в пример ей вздохнула так же грозно – но то только потому, что Лили также устала, как и её временная хозяйка.

Потрясавший полупустой бутылкой Эрих, лежавший на спине и закинувший ноги на развалившегося рядом с ним Атоматона, который доверчиво пыхтел и сопел носом совсем рядом с лицом рыцаря, чуть повернул голову и уставился со своего лежачего положения на Юту через всполохи костра, с треском полыхавшего между ими двумя. Он чуть нахмурился, но ровно настолько, насколько ему позволяла лень.

– Тебе всегда надо рисовать эти каракули у себя на лице? – Спросил Эрих, попутно поглаживая свободной рукой коня между ушей. Он ни за что не признался бы и не показал бы этого, но украдкой Юта видела и слышала то, как рыцарь нежно чмокает Атоматона в нос и не менее ласково его кличет Атомом.

Бард скривила губы и, раскинув руки с зажатыми в них зеркальцем и пушистой крошечной кисточкой, будто спрашивая у рыцаря в ответ «А ты как думаешь?», поглядела на Эриха сверху вниз.

– А ты как думаешь?

– Не знаю, – пожал плечами Эрих. Он поёрзал на разложенной под ним тунике, всё ещё закреплённой на его поясе. – Мне что так, что этак. Ни разу не видел женщин, которым действительно нужно было бы что-то замазывать. А вот мужиков – целую гору.

Юта поверила ему на слово. Шмидт, конечно, не подарок, но зато он на её счастье оказался куда сговорчивее, чем она предполагала изначально. Отталкиваясь от его поведения, периодической резкости и почти полного отсутствии манер, проявлявшихся внезапно только в присутствии народа и только в редких ситуациях, чьими постоянными исключениями служили только тавернщики и их завсегдатаи, бард смогла его-таки разговорить достаточно для того, чтобы он не хмыкал ей в ответ и не вкладывал в этот неопределённый звук и «да» и «нет».

А потому она ему снисходительно улыбнулась, хотя с его лежачей позиции это выглядело скорее как оскал разочарования, чем прямой знак одобрения. Поэтому-то он, похоже, и решил переменить своё положение на сидячее.

– Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться хороший макияж, – со знанием дела пояснила Юта, обращаясь вновь к карманному зеркальцу и кокетливо моргая красавице в его отражении. По меньшей мере то была герцогиня, не иначе. – Тем более если ты – бард, и публика ожидает от тебя красок и эмоций, а не заупокойных гимнов.

Эрих почесал явно обдуваемый всеми холодными ветрами затылок, который едва прикрыт был короткими волосами. Прошла уже неделя или даже полторы после их выхода с горящих яркими огнями Фестиваля Алконост, в продолжении которой Юта сидела, ехала, лежала и играла на лютне до того фальшиво, что рыцарь даже ни слова ей не говорил. Тогда уже бард поняла, как ей неожиданно повезло с попутчиком: все прочие объединенцы, с которыми она успела поработать, просили или сыграть что-то куртуазное, или что-то героическое, или ещё что-то такое, что оканчивается на «-ое». Либо же просили её прекратить играть, что происходило очень часто даже после того, как эти же самые рыцари умильно упрашивали её саму побрынчать.

Этот рыцарь попросил её что-то сыграть уже после того, как они остановились в первой же таверне, которая лежала на их пути из города. Проехали они в тот момент не так много, как представляла себе Юта, потому что сумерки ещё только опускались мягким покрывалом на землю, но достаточно заволокли её для того, чтобы рыцарь вздохнул свободнее и завернул в ближайший трактир, где сальные свечи светили ему точно так же ярко, как Солнце при свете дня. Эрих успел выпить за здравие всего Объединения, Дринеи и дринейского народа, а Юта успела отсыпать пару мон из своего скудного жалованья и дать концерт тем счастливцам, что выкатывали, как оказалось позже, вместе с ними с Фестиваля – сами без гроша в кармане после громкой ландэрской пьянки, но на выступление всем скопом нашарили пару медяков, что было тем приятнее для барда в силу всё-таки скудных финансовых возможностей рыцаря. Рыцарь и сам посветлел, подобно прелестнейшей звезде на верхушке зимней ёлки, когда осознал, что голодный обморок им двоим не грозит – денег у него самого уже после их крошечного похода в таверне осталось только на то, чтобы отсыпать в чашу ближайшего мраморного святилища и помолиться за покой собственной души.

Тогда-то примерно Юта с Эрихом завязали свою крепкую, как непритягательность противоположностей, дружбу. Воистину: нигде не познаёшь друга лучше, чем в финансовой беде, которая для барда с рыцарем была сравнима с долговой ямой!

– Кстати об этом, – сказал рыцарь, прижимая одно колено к груди, а бутылку откладывая на пожухлую, словно промерзшую до инеистого хруста мертвенно-бледную траву. – Ты не думаешь сменить наряд? Этот корсет выглядит не совсем удобно для того, что нас ждёт впереди.

Бард уставилась на Эриха в притворном ужасе, пока тот пытался почистить грязь под ногтями и, только заметив, как на него смотрит Юта, это дело прекратил и смущённо устремил взгляд пронзительных голубых глаз на неё. Руки он благополучно спрятал за спиной.

– Никогда, – словно с замиранием сердца прошептала бард.

На самом деле она не могла его сменить, потому что другой одежды у неё не было, и это её саму немало тревожило. Выглядела она, бесспорно, впечатляюще: на ней был и корсет с расписанным, словно фарфоровая статуэтка, приятно убаюкивающая взор на богато убранном письменном столе с кучей фолиантов и свитков, лифом, и юбка с хитро вышитыми по ней кружевами в тон вздымающихся морских волн. Даже коммо у неё была убрана чересчур идеальными жемчужинками, и ей вторил их узор что на воротнике, где в кулоне пряталась единственная настоящая жемчужина из всего её наряда, которую она получила самым чудным образом, что на манжетах со свисающими вдоль них полупрозрачными рукавами.

Только вот беда: всё это испачкается так скоро, как Юта в пару с Эрихом дойдёт до их загадочной цели.

– Как скажешь, – спокойно отозвался рыцарь, откидываясь на свою опору и честь – на Атоматона. – Дело твоё, но имей в виду: я не знаю, что за грязь там будет. – Эрих усмехнулся в горлышко бутылки. – Может, оно не отстирается.

Будто громом поражённая, Юта дёрнулась, и тени раскрасили не только её веко, но и половину лба. Рыцарь беззлобно загоготал, похлопывая себя по животу, и бард кинула в него ближайший к ней камешек, похожий на гальку. Эрих, отпивая из бутылки, на лету его поймал, и, только насмешливо приподнимая брови, выкинул за спину и свою, и коня. Камешек, упав, зашуршал в кустах и, кажется, докатился за обрыв.

Бард шмыгнула носом и отвернулась от рыцаря. Она попыталась поднять кисточку к лицу, но скорее увидела, чем почувствовала, как у неё дрожат руки. Ей действительно показалось, да того отчётливо, что кровь похолодела и от лица отхлынула, что совсем рядом, поодаль, сверкнула бледно-жёлтая молния с запоздавшим раскатом.

Зеркальце громко щёлкнуло крышкой, и заинтригованный Эрих перестал рассматривать едва заметные звёзды на небе. Облака, рассеянные, как круги на воде в лёгкий дождик, всё же собирались в одну огромную ватную громаду, висевшую над путниками настолько низко, что, казалось, до неё можно дотянуться рукой.

– Почему ты вообще отправился в это путешествие? – уперев руки в бока, спросила Юта. Это был не первый раз, когда она наступала на рыцаря с точь-в-точь процитированным вопросом, но он никогда до этого ей ничего конкретного не говорил. Скрывался, мычал в ответ и просто утаивал всё, о чём она догадалась заранее.

Рыцарь неопределённо махнул рукой. В середине ладони, в той её части, где, должно быть, сходятся все переплетения судеб, какие только можно прочитать гадалкам, у него множеством уродливых концов разбегался шрам от ожога. Другая ладонь его была спрятана в волосах, но Юта-то заметила то, что такой же шрам был и на нём.

– Я… – Он явно подбирал слова, пока не сдался и не вздохнул. Из его рта вылетело облачко пара. – Скажем так: я не сдержал обет.

– А, – незаинтересованно выдохнула Юта, теперь нашедшая в себе силы продолжить выводить макияж. Руки больше не дрожали. – Не думала, что ты целибатник. Был.

Настала очередь Эриха подскакивать на месте, и уже бард смеялась с него, на сей раз опять размазав тени по всему лицу, но далеко не по веку. Только рыцарь этого особо не приметил, покраснев и даже немного разозлившись настолько, что поначалу выражений не мог подобрать решительно никаких.

– Ты!.. – Он напугал своим красноречивым возгласом Атоматона и Лили, которые подняли морды и тревожно переглянулись. Но очень скоро опять успокоились, потому что вскакивать рыцарь явно не спешил. Более того: его будто парализовало. – Я же тебе ничего не говорил!

– Тут всякому понятно, – возразила Юта. – Думаешь, ты первый рыцарь, который с клятвой сохранять свою чистоту и непорочность во имя короля и королевы вышел их-под знамён Объединения? Эрих, да даже те, кто той клятвы не приносил, далеко не уходили. Не ветер же вас всех, действительно, ласкать один будет. Ветер же у нас тоже женщина!

Рыцарь сложил руки на груди и, недовольный, устремил взор на землю.

Они остановились на милейшей маленькой полянке на краю крутого серого склона, на котором пахло и грозой, и неспокойным, непохожим на далёкого Нолана морем, хотя ни того, ни другого видно не было, но и то и другое слегка тревожило Юту и вводило в непонятный ступор Эриха. Их окружали только редкие деревья и кусты черники, на которых росли пока одни погрызенные жуками и гусеницами листья, да между ветвей низко-низко висели покинутые гнёзда. Тут и там между всем этим растительным запустением тянулись покрытые тончайшими каплями стылой росы паутинки.

Юта не смотрела на Эриха, но чувствовала то, как неуютно он потирает вмиг замёрзшие плечи и как он не спешит накидывать на них траурную тунику.

– Я не хотел говорить, – всё же проворчал он. – Мне было достаточно того, что в Дринее о ней узнали.

Смирившись, Юта быстро растушевала тени пальцем, и, оставив результат таким, какой он наскоро получился, отложила всё, что сжимала в руках в имевшуюся при ней крошечную походную сумку. Она не разрушала её образ, но путешествовать с ней было неудобно. В неё не помещались сапоги для скалолазания по таким сумасшедшим склонам и не умещалась вся её бижутерия и любимые коммо.

– Как её зовут? – миролюбиво спросила бард, придвигаясь к горящему между нею и рыцарем костру.

Лоб до этого хмурящегося Эриха разгладился, как после долгих переживаний. Одна-единственная складочка, пересекаемая шрамом, всё ещё осталась лежать алеющей тенью на его лице, но всё же…

– Аими, – со всей присущей идеальному рыцарю кроткостью и одновременно с этим гордостью произнёс Эрих до того мягко, что Юта невольно улыбнулась. – Самая красивая, самая талантливая, самая остроумная и всегда самая-самая.

– Из всех, кого ты встречал? – уточнила бард.

Рыцарь отрицательно покачал головой:

– Из всех когда-либо существовавших и существующих. И тех, кто существовать будет.

Юта, принимая своё поражение, вскинула руки:

– Уж прости. Я не знала, что всё настолько серьёзно.

Эрих тихо хмыкнул и даже не попытался этого скрыть. Для него это, должно быть, было равносильно стеснительному хохотку из тех, которые выдать можно только когда становишься жертвой флирта или пытаешься флиртовать сам. Рыцарь оказался самым сильным из своего боевого племени. Он держался на той неровной линии, по стороны которой, по заметкам самой Юты, лежат две пропасти, по глубине не уступающие дну Бездны: между громогласной, вездесущей любовью, после стократного упоминания которой всех начинает тошнить, и её скрытным, собственническим прототипом, после которого все начинают удивляться и заваливать жертву таких амуров гадкими высказываниями по типу «Никогда не представлял тебя в отношениях» или «Никогда не подумала бы, что он – твой типаж».

Печально только, что, не будучи приверженцем ни того, ни другого лагеря, Эрих попался. Подавшись вперёд, бард всё же спросила:

– Как они узнали?

Подперев голову рукой, как совсем недавно это делала ещё сломленная тяжкими думами о будущем Юта, Эрих сурово на неё посмотрел и ответил вопросом на вопрос:

– Если ты так много всего знаешь, то наверняка догадаешься сама, не правда ли?

Против воли Юта поморщилась. Но только потому, что ей стало жаль и Аими, и Эриха. Попасться на таком щепетильном во всех отношениях деле можно было только одним способом.

– Но всё же?

– Жерар сам из Амуритэ, – произнёс рыцарь очевиднейшую из истин, поднимая лежавший рядом с ним топор и водя его остриём по самым кончикам ничтожных травинок. Сам он называл его не иначе как лохаберакс, но что барду-то толку от этих названий, если всякое оружие ей одно на другое похоже? Она, понятное дело, записала выковыристое слово в блокнот, но лишь за тем, чтобы убедиться, что ещё на первых страницах встречается его упоминание. – Ничего удивительного, что кто-то из его шпионов сложил два плюс два и вышел на меня и Аими. И Мэрион. Особенно на Мэрион.

Юта склонила голову набок:

– То есть вы думаете, что это будет девочка? – с улыбкой спросила бард.

– Лучше бы ей быть девочкой, – со всей серьёзностью ответил ей Эрих и посмотрел на неё внезапно суровыми, полными решительностью глазами. – Нечего ей рождаться парнем и становиться на рыцарский учёт. Если она родится парнем, то ей не придётся дожидаться даже своей очереди.

Рыцарь грустно посмотрел на древко своего оружия и на край выглядывающего из-под ладони шрама.

– Их увезли в Дринею. Как только я закончу со всем этим недоразумением, я вернусь в Объединение, сложу оружие и женюсь на Аими. Мне нечего больше здесь делать. Я увидел всё, что хотел.

Бард постаралась понимающе кивнуть, но на деле она не понимала даже половины его беспокойств. И только смутное осознание происходящего теплилось в её мыслях, и только его она по-настоящему воспринимала. Одно оставалось неизменным: ей перенялась такая вселенская грусть Эриха, что, будь у неё самой кто-то, ради кого стоит возвращаться, она бы сейчас же оседлала Лили и пустилась в путь.

Но если кто её и ждал, они пока были в безопасности. В сомнительной, но безопасности. Им пока рано получать образование, а поэтому времени ещё навалом не только у них, но и у Юты. Правда, вопрос был только в том, как ей воспользоваться им таким образом, чтобы то, что не вышло за десяток лет, вышло теперь.

Эрих позволил Юте вспомнить классический приём построения трагедии, какой ей самой преподавали ещё в те времена, когда она обучалась уже не на барда, а на сказательницу. Если хочешь заставить зрителя сопереживать герою, то дай ему проблемы, какие были бы хоть в одной грани соизмеримы с бытностью зрителя.

Делая вид, будто ей всего лишь сразу в оба глаза попали пылинки, бард костяшками пальцев убрала только-только начавшие наворачиваться слёзы. И случайно приметила то, каким злым движением Эрих сам вытирал себе глаза.

– Я соболезную, – осторожно начала Юта. Она знала, что сейчас должна была говорить либо очень мало, либо вообще ничего, но решила рискнуть. Потому что таковы уж барды. Они чувствуют тонко, но если чувствуют, то всеми фибрами души сразу. А Эрих, сам того не подозревая, только что сыграл на каждой струне и выдал самые чистые ноты, – что у тебя такие голубые глаза, и что та, кто могла тебя защитить, оставила тебя совсем одного с твоими голубыми глазами.

Рыцарь обратил на неё взгляд, и в нём бард увидела и разочарование, и смирение, и слепую ярость. Но всё же Эрих ничего ей на это не сказал. Только кивнул, принимая бледные намёки и извинения за озвученные факты.

Он вытер нос подложкой перчаток.

– Сделать уже ничего нельзя, – твёрдым голосом провозгласил он, и цепочки на его фероньерке мелодично зазвенели, когда он поднялся на ноги. – Всё, что принесла мне смерть Эскемы, это траур. А я выгляжу чересчур хорошо в чёрном, чтобы так горько и так долго горевать об её утрате.

Юта сначала фыркнула от смеха, а потом по-настоящему посмеялась. Пару смешков из себя выдавил и Эрих, заметно успокоившийся, и заметно взявший себя в руки.

– Теперь, когда мы забрались так далеко, – сказал рыцарь спокойным голосом, подбирая с земли перчатки и медленно надевая их поверх подложек, – я наконец-то могу тебе рассказать то, для чего я тебя взял с собой.

– Да неужели? – Насмешливым тоном отозвалась Юта, не спешащая вскакивать следом за Эрихом и только незаметно для самой себя начавшая пощипывать струны лютни, лежавшей у неё на коленях подобно тому, как лежали бы гусли.

Единственные причины, почему бард не настаивала на выяснении всех деталей рыцарской экспедиции так долго, заключались не только в том, что ей некуда больше было податься, а разъезжать по дорогам ей вместе с рыцарем, причём в чёрном одеянии, намного и намного безопаснее, чем делать это в качестве барда-одиночки. Во-первых: ей было, в самом деле, всё равно куда они поплетутся, пускай даже краем сознания Юта и давала себе отчёт в том, что едва ли они выехали за пределы Амуритэ, а если даже и покинули королевство, то недалеко от установленных в 13 году границ. Во-вторых: отказать ему она не особо могла. Ей для поддержания лицензии сказательницы нужно было за два года написать как минимум две героические поэмы, основанные, разумеется, на реальных событиях. А так как Эрихи Шмидты не часто сваливаются на неё средь бела дня, и делают это чаще всего младшие принцы и бароны с теми только заботами, чтобы соколы к охоте были бодры как никогда, да чтобы пририсованные в арках карет маленькие коронки были видны с другого конца дороги, то ей сказочно повезло. Тем более труды истёкшего крайнего срока ей было бы славно предоставить уже примерно через месяца три! Это только на словах три месяца – срок необычайно большой. На деле этого времени не хватит даже на то, чтобы во весь голос с утёса, как этот, прокричать «ЛОХАБЕРАКС!».

А там она дальше, как только закончит с Эрихом и поэмой для него, и подумает, чем бы ей себя занять.

– Ужели, – лаконично ответил ей Эрих. – Потому что мы уже на пороге цели.

Юта нахмурилась и, не поворачиваясь, обвела пристальным взглядом ободранные кусты и ухающие в неизвестность склоны их поляны.

– Это в метафорическом смысле или…

– Я не знаю, что такое «метафорическом», – оборвал её Эрих, и бард сразу же вспомнила, с кем имеет дело. Рыцарь уверенной походкой подошёл к краю обрыва, который, впрочем, был забран сухими колючими ветками с особо зелёными, ещё не опробованными местной фауной листками. – Жерар дал очень ясные наводки. Я им сначала не верил, потому что их он получил даже не от недавних оруженосцев, а от каких-то ярсульских купцов. Среди них даже был кто-то из бардов.

Юта могла побиться об заклад, что прекрасно понимала, о каком таком барде речь.

Она, убрав руки за спину, неспеша подошла к Эриху. Она, шутя, наклонилась к кустам, и, пока рыцарь говорил, досконально изучила каждую прожилку на каждом листке, пересчитала скудный муравьиный отряд, тащивший исхудавшую тушку паука вдоль длинной ветки, и со скучающим видом выпрямилась.

– И что же так сильно впечатлило ярсульцев и этого одного барда настолько, что они проговорились в этом дринейскому королю раньше, чем своему?

Эрих фыркнул.

– То, что на тракте, который они используют для своих путешествий к нему, они впервые за столько лет увидели это.

И рыцарь рукой, закрытой плотной перчаткой кузнеца, отодвинул, попутно ломая, сухие, щерящиеся иголками ветки. У Юты на лице застыла лёгкая полуулыбка, всегда царствовавшая на её лице чаще и дольше всех других прочих.

В долине, которая стелилась за обрывом, вдалеке, на самом горизонте, где Солнце прячется за Края Света и возвращается ночевать в обитель света и тепла, ничего не было. Страшные облака стягивались над рыжеватой землёй, укрывая её огромной сплошной тенью. Ни единого озерца, ни одной нитки реки. Ни дома, ни сарайчика, ни одиноко стоящего заброшенного храма. Земля казалась выжженной, как поле битвы, и пустующей, как позабытое древнее обещание. Даже леса не видно, а долине нет начала и конца.

Юта хихикнула.

– Ярсульцев, видно, возмутило, что кусок земли лежит без дела?

Эрих покачал головой, неотрывно глядя в долину.

– Нет, – ответил он. Он устремил глаза к потемневшим, отяжелевшим облакам, водоворотом собиравшихся в небе. – Их удивило, что, когда впервые за столько лет в этом месте грянул гром…

– Гром? – неуверенно и как-то трусливо переспросила Юта. – Какой гром?

Ослепительная вспышка пронзила небеса и всю долину многочисленными ветвями разрезала на неравные, уродливые кусочки. Убегающая вдаль земля озарилась тревожно-оранжевым, а почерневшие до цвета сажи тяжёлые облака всколыхнулись белыми отсветами, предрекавшими ещё большее падение молний.

Юта вскрикнула, поспешно закрывая рот руками, явно боясь, что даже в таком диком грохоте её услышали на той стороне Гавани, но Эрих только раздосадовано кивнул, думая совсем о других материях, далёких и от себя с бардом, и от места, в котором они находились. Видно, он думал, что им не придётся никуда идти, и лёгкие на подкуп послы, продавшие какой-то нелепый вздор кёнигу, был всего лишь вздором.

Ещё до того, как рокот улёгся, и до того, как зародился новый, рыцарь цокнул языком:

– … в его эпицентре возникла красная башня.

СТИКС

душа и тело ужаса и мрака, река непогребённых и переправа к Царству Теней

Бард открыла крепко-накрепко закрытые глаза и убрала руки ото рта, позволив им отодвинуться на разгорячённые щёки. Пара локонов, которые она всё утро упорно прятала под коммо, выбились из причёски.

В бесплодной долине, ставшей Юте ненавистной, как шторм на море и как та ужасная водостойкая тушь, которая текла при первом же намёке если не слёз, то хотя бы пота или слишком близкого к ней вина в бокале и слишком скорого на сердечную расправу очередного маркиза, стояла высокая даже с такого расстояния одинокая, как лебедь на пруду, башня. Пустой ров опоясывал её подходы, а переход из обитых железом деревянных ворот гнил, открывая вход в зловещие пространства шпиля. Остроконечная крыша с осыпавшейся местами непонятного цвета черепицей покосилась, а флюгер, крутившийся и вертевшийся как безумная юла в завываниях ветра в таких невиданных вершинах, в каких находился он, указывал на все стороны света одновременно. Его украшала непонятная фигура, в середине которой…

Бард невольно застонала, когда молния прорезала её взор ещё раз. Гул разлился по долине и ударил в лицо, сначала ослепляя вспышкой, а потом оглушая звуком. Когда Юта проморгалась, она осознала ещё одну ужасную вещь: башня пропала. Этого ей было достаточно для того, чтобы сложить самое тревожное уравнение всей своей жизни.

– Ну, нам не повезло, – заключил Эрих, задумчиво почесав подбородок. Он повернулся к Юте, напустившей на себя беззаботный вид. Ей для полной убедительности не хватало только насвистывания одной из тех песен, которые она охотно исполняла для собственного увеселения и для рыцарского раздражения. – Придётся попытаться вписаться в промежуток ударов молний.

– Да ладно? – Нервно хихикнула Юта, начавшая ножкой тревожить и без того несчастные травинки. – Мы что, пойдём прямо туда? В грозу? В шторм? Под молнии?

– Не пойдём, а поедем, – со знанием дела поднял палец к небу Эрих, и тут же его убрал. Подумал, наверное, что в такую внезапно возникшую высокую точку ударит молния. Будто сам по себе он не был идеальной мишенью для её попадания. – Иначе не успеем. Скорее уж гроза пройдёт, чем мы доберёмся на своих двоих к башне.

Рыцарь, говоря это, отошёл к Атоматону, поднявшемуся на ноги без всяких намёков хозяина. Конь тряхнул блестящей гривой и прогарцевал на месте ровно столько, сколько ему нужно было, чтобы размяться. Всем своим величием скакун как бы говорил: «Я готов ко всему, кроме смерти, испепеления и зажарки».

Юта начала незаметно для Эриха, прямо за его спиной, заламывать руки, потому что была не менее гордой, чем рыцарь: давать ему понять так запросто своё волнение она не хотела.

– Эрих, это же башня.

– Я заметил.

Бард сглотнула.

– Башня, которая возникает только при вспышке молнии и пропадает по её же команде.

– Немного неудобно, но терпимо.

– Эрих.

– М?

– А что, если это башня мага?

Рыцарь посмотрел на Юту через плечо, и бард сразу же упёрла руки в бока и со вскинутыми бровями уставилась на Эриха. Тот повёл плечами, оглядываясь на мелькнувшую вдалеке молнию и появившуюся грозную тень шпиля. Юта дёрнулась, но постаралась сохранить спокойное выражение. Только глаз начал слегка подёргиваться.

– Скорее всего она и есть.

Юта провела рукой по лицу.

– Ты бы хоть сразу сказал, что завещание надо составлять сильно заранее.

– А тебе есть что туда записать?

– Откуда! Я бы хоть лютню передала в музей. Я слишком хороша, чтобы погибать бесславно.

Эрих, уже державший под уздцы послушную Лили, оказавшуюся куда храбрее барда, подошёл вместе с лошадью к вскинувшей подбородок Юте. Иначе на рыцаря смотреть было невозможно.

Подвески с обруча спадали ему на лицо, как крошечные бусы с украшений орайских танцовщиц, а золочёные крылья за ушами напоминали пару крыльев Жерара гораздо больше, чем прочие фероньерки рыцарей других добродетелей.

Внезапная торжественность, опустившаяся на Эриха, передалась Лили, выдохнувшей сразу две струйки пара из мокрого смешного носа. Юта нахмурилась, глядя на рыцаря. Он был таким же грозным, как вся его родословная, если не суровее их. Дети имеют вредную привычку превосходить своих предков в самых ужасных их гранях.

– У тебя ещё есть возможность повернуть назад, – коротко произнёс он, протягивая ей поводья. – Это последний рубеж.

Бард напряжённо вглядывалась в лицо Эриха. Молнии сотрясали землю, и ей казалось, что она вот-вот свалится на колени, вцепиться в траву и не встанет больше никогда.

А потом она закатила глаза и перехватила вожжи из рук не дрогнувшего рыцаря. Право, зачем ему волноваться из-за её попытки быть резкой и уверенной, когда его занимало совсем другое обстоятельство всего их пути?

– Поучи меня ещё тут, рыцарёнок, – фыркнула Юта. – Я в таких переделках сотню раз бывала, и без тебя знаю, когда отступать поздно, а когда – уже некогда.

Эрих кивнул на теперь вздёрнутый нос барда. На секунду его лицо накрыло одно из тех выражений, какое появляется у рыцарей спустя долгие годы странствий, но в слова они облекают их настолько редко, что забывают, как произносить их вовсе. Может, и то, что они действительно значат, они тоже позабыли.

Но Юта с радостью и соразмерным молчанием приняла его благодарность.

– В таком случае мы выезжаем прямо сейчас, – предупредил он перед тем, как развернуться к Атоматону. Проходя мимо костра, он вскинул руку, ухватывая дым огня и утягивая его за собой. Пламя стихло. По струям лёгкого смога он пропал в ладони рыцаря.

– Вот и отлично! – Отозвалась Юта, мёртвой хваткой вцепившаяся в подпругу странно поглядевшей на неё Лили. Благо, дрожали у неё пока только колени, и ноги стали совсем-совсем ватными, почти что как облака над головой. – Давно пора.

Бард не могла себе не позволить бросить последний взгляд за край обрыва, за эту безумную бездну, граничащую для неё с глубиной Пустоты. Кто только в здравом уме додумался написать ту песню про прыжки со скалы?

Подойдя вместе с Лили к кустам, потому что идти самостоятельно Юта, казалось, уже не могла, она заглянула в прореху между их раздвинутыми и переломанными местами хрупкими веточками. Башня из красного, обвалившегося и тут и там кирпича не отбрасывала тени в общем мраке туч. Ни одно живое существо не приближалось к ней и от неё не убегало, потому что их не было вовсе. Только пара деревьев наклонялись к самой земле, стремясь спастись от ярости грозы и от зловещего величия шпиля.

Флюгер остановился, когда ветер на секунду перестал волноваться под самым куполом неба. По просторам низин склона если не пробежала, то пролетела рябь. Словно тысячи и тысячи незаметных человечков в высоких ростках пшеницы, низко склоняясь к земле, бежали далеко-далеко от башни.

Юта смогла приглядеться к уже подёргивающемуся в новой круговерти флюгеру. В его остове явно сверкало что-то небольшое, но очень важное.

Маги давно вымерли, и это грустный факт для тех, кто верит в волшебство больше, чем жрецы – в любимейшего ими идола. Они успели натворить много дел по всей Гавани. Настолько много, что ведьмы, не в пример своих колдовских соотечественников, до сих пор расхлёбывали последствия их проделок, о которых, впрочем, доверяли рассказать только письменам библиотек ковенов.

В мире осталось мало башен, которые не были бы разобраны по камешкам и ступенькам. Все склянки из них вынесли ещё столетия назад, все потайные ходы были изучены и облюбованы или теми же ведьмами, или случайными путешественниками, чьи помыслы не так любознательны и возвышенны, как помыслы колдуний.

Прищурившись, Юта вгляделась в одну-единственную амбразуру шпиля, служившую ему и единственным окном.

До того, как всколыхнувшая всё вокруг молния заставила барда отскочить от обрыва и броситься бежать седлать лошадь рядом с рыцарем, и до того, как глаза Юты испуганно бы распахнулись от обжигающей вспышки, которую пришлось вытирать кулаками из видений прикрытых век, она сумела рассмотреть только мрак алькова.

И, как ей показалось, чью-то склонившуюся к подоконнику тёмную фигуру, которую легко можно было спутать с чем угодно. С захудалым скелетом, с кипой бумажек, с неприлично прицельно накинутым пальто на стул, из-за которого спросонья можно словить удар.

Во всяком случае так себя успокаивала Юта.

Не может же так быть никого живого, верно?

Верно?

Юта с теплотой вспоминала о всех фестивалях, на каких только успела побывать за всю свою короткую – или не очень – жизнь. И о ярмарках. О, особенно о ярмарках. На одной из них ее, что закономерно и даже логично, обокрали до нитки. Спать пришлось под открытым небом в чистом поле рядом с на редкость рогатой бурёнкой с бубенчиками что на шее, что на кончике хвоста. На другой ярмарке, то есть второй, её облапошили как последнюю простачку. Накрутили всякого вранья на уши, как на волосы бигуди. Слезливо рассказали про строящийся дом для ничейных детей, а Юта там и поплыла. Сама чуть себя не утопила в их плаксивых сказках, и, вытирая нос рукавом, в очередной раз позволила себя обворовать до нитки. Только на этот раз ей было где спать: ее очень хорошие знакомые в тот же вечер ее выслушали, отправили людей искать горе-строителей и подоткнули ей одеяло, пока бард волновалась о том, как же ее могли обмануть таким нечестным способом.

Грохот.

А на следующих ярмарках тоже что-то подобное происходило. То канделябр она купит, хотя дома у нее даже нет, то портрет непонятно кого: просто старый дед смотрит, так еще то ли недовольно, то ли печально супит брови. Когда он в ночь заговорил, напугав Юту до первой седины, и предложил войти в картину поглядеть на его какие-то там театральные фокусы, бард, не слишком долго думая, накинула на него одеяло и как было босиком добежала до ближайшего банка вместе со всеми канделябрами и прочими ненужными вещицами. Приглушенный голос с портрета угрожал ее саму превратить в картинку, если она не войдет в его акварельную обитель, но Юта той ночи была умнее той Юты, которая еще днем сгребала с витрин безделушки.

Примерно так бард научилась путешествовать налегке.

Грохот.

И примерно обо всем этом она думала, сидя верхом на почтовой кобылке, и с тоской, лишь бы не глядеть вперёд, подсматривая за дорогой далеко-далеко позади. Обманул бы ее хоть кто еще девяносто девять раз, она бы дала себя обмануть. Лишь бы не слышать этого грома, который ее сотрясает до глубин сердца ничуть не хуже, чем он сотрясает недра земли.

На ярмарках хотя бы бывают красивые блестящие штучки. Однажды Юта там нашла даже целую коробочку искусственного жемчуга, который сразу же отнесла к своим любимым портным, чтобы они сделали ей костюм, в котором прямо сейчас она расхаживала. Что ее ждет в той башне? Ящерица с крыльями? Сокровищница? Очередная геройская баллада?

Лучше бы очередная геройская баллада.

Что бы их там ни поджидало, Юта молилась о том, чтобы «это» не оказалось очередными грозовыми тучами прямо под замкнутыми сводами высокого шпиля.

Ей их с головой хватало на открытой местности долины.

Где, наравне с величественным и огромным Эрихом, второй по высоте фигуркой была её скромная, изящная персона.

Грохот.

О Вечные! Ради чего только умерла Эскема? Была бы она жива, так её рыцарь бы не страдал от произвола собственного рыцарства. И Юта бы сидела себе преспокойно в трактире, ноту за нотой выдавливала бы из лютни даже не думая о том, какой страх могла бы испытывать в ту же самую секунду по ту сторону целого королевства!

На деле она бы не сидела ни в какой трактире и уж тем более не сидела бы там спокойно. Шла бы по одному Пути с паломниками Странника в их очередном ежегодном походе, пока те не начнут ходить по каменным плитам в морской глади. После прибилась бы к крестьянам с достаточной вместительной повозкой, чтобы посадить на её самый краешек можно было и Юту. Доехала бы она себе, свесив ножки и задорно запевая одни и те же строчки, до одного из множеств древ странников, где нашла бы себе или работу, или очередную труппу, или очередные проблемы. Подралась бы ещё с дорожными бродяжками и побегала бы беззвёздной ночью от странных звуков, которые издают то ли монстры, то ли храпящие, как в боевые горны дующие, пастухи.

Юта жалась грудью к шее Лили, чувствуя жар кожи кобылки. Она до необычного остро ощущала через седло, все складки платья и батистовые кружевные панталоны то, как мускулы лошадки плавно играют под упряжкой, как хорошо смазанный механизм у больших часов с скверно громкой кукушкой в домике на 12 часов на редких городских площадях.

Грохот.

О, как же она пыталась себя отвлечь!

Грохот.

Эрих на Атоматоне бежал впереди, и она рассматривала их снаряжение такими несчастными глазами, будто этот рыцарь с его скакуном были всем смыслом её жизни, и если она сейчас же не запомнит, где из его туники торчит ниточка, где виднеется растяжечка, а где вообще развязался шнурок, то она как минимум или взорвётся, или полысеет. Последнее было страшнее всего. Но не страшнее оглушающего грохота и вспышек до опасного рядом.

Грохот.

Башня перед ними то появлялась, то исчезала в нарастающем ливне, начинавшемся с капли в море. Юта могла в один миг моргнуть, видя её перед собой так же чётко, как видела заострённые уши Лили, а в другой едва успев заметить её отсутствие – молнии настолько часто разрезали небо и ударялись в долину, что башня появлялась и исчезала не всякие пару секунд, а каждый частый удар сердца барда.

Грохот.

Дело принимало совсем уж непредсказуемые обороты. Ещё спускаясь со склона, делая крюк и пуская пыль на путь, на который уже нельзя было свернуть, периодичность ударов грома была достаточной для того, чтобы успеть проскользнуть внутрь башни в одно из её появлений. Теперь же, глядя постепенно тускнеющим взором в спину рыцаря, Юта видела, что тот больше не подсчитывает секунды. Эрих начинал раздумывать над тем, как же им попасть внутрь и не превратиться в нашинкованное тонкими ломтиками сало.

Грохот.

И если раньше Юта могла испытывать нечто, похожее на голод, и в животе у неё лениво урчало, то теперь её желудок заполнял страх вперемешку с остатками далёкого ужина. Юту всё меньше интересовало то, действительно ли они успеют попасть в башню, или нет.

Грохот всё громче, будто он мчится только ради них, только за ними.

Поводья больно впивались в ладони, и это первое время барда успокаивало, давало почувствовать реальность кончиками пальцев и остротой ободранной выделки. Но фырканья Лили перекрывал гром.

Грохот.

Юта уже не видела, куда они несутся. Очень поздно она поняла, что глаза ей заволокла влажная пелена, а по щекам стекают тяжёлые солёные капли, которых она так боялась ещё на фестивале.

Грохот.

Она попыталась поднять руку, чтобы оттереть и слёзы, и растёкшийся макияж, но её будто парализовало. Она понимала, что её парализовало, это не случалось в первый раз, это не случится в последний, но… Даже понимая это, она не могла ничего сделать. Только поджать губы и едва-едва склонить голову, давая слезам скатываться прямо в светлую гриву почтовой лошади.

Грохот.

И вот она уже не скакала верхом на Лили в бескрайности неизвестности, а качалась на океанских волнах, цепляясь за что придётся. Грохот. Тучи задевали паруса, терзали штурвал, валили всех и вся. Груз качался, как качается пьянчужка на ровной поверхности крытой мостовой. Скользит по каюте, стучит о палубу, падает в открытые, бескрайние, глубокие, тёмные, страшные воды. Вода внизу, но на деле почти у самого но – Грохот – са. Брызги не просто летят в лицо, они холодят душу. Волосы липнут к щекам и ко лбу. Вода смывает. Грозится унести. Грохот. Тучи наклоняются, они – отражение неба без зеркальной поверхности. Они бурлят, как пучина, но почему-то страшнее, чем неизведанность пены.

И всё время грохот, грохот, грохот-грохот грохот грохот грохот грохот грохот грохот гро

Эрих поворачивается к барду, но она этого не видит. Поэтому он её окрикивает, силясь перекричать гул грозы:

– Юта, крепись! – Ещё пару слов проглатывает вспышка молнии, чьё появление опередил её вездесущий треск. – Мы почти у цели!

Юта вырвалась из марева воспоминаний, вскинула руку, всё ещё державшую в крепко сжатом кулаке поводья, и часто-часто заморгала.

Явственно хныча и вытирая глаза и щёки, она крикнула трясущимся голосом в ответ:

– Ты небось то же самое говорил Аими!

Эрих смущённо-возмущённо заворчал и отвернулся. Юте пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы согнать мутную пелену долой со взора. Ей всё ещё было тяжело дышать и сердцебиение раздавалось у неё не только в груди, но и в ушах, однако теперь она могла мыслить чуть яснее, чем прежде.

Грохот.

Ох, лучше бы Мириам, или как ее решили там назвать Эрих и Аими… Точно, Мэрион! Пускай Мэрион родится девчонкой! Чтобы вырасти настоящей блистательной красавицей, чтобы женихи за ней вереницей бегали, а сама она невзгод не знала. Пускай все будет так – иначе быть не может. Это еще неродившееся будущее достойно было жертвы. И только ради нее Юта не повернула назад тогда, когда возможность уйти еще была.

Грохот.

Эриху лучше бы тоже хорошенько постараться. Он теперь Юту для своей дочки должен был сделать как минимум той самой любимой тётушкой в разъездах, что вечно приезжает только на один семейный праздник за сотню лет и дарит подарки прямо с порога. Настоящая любимица детей и баловница судьбы. А Юта обожала детей и обманывать судьбу всеми правдами и неправдами.

Грохот. Грохот. Грохот.

Лили громко заржала, но сбавлять темпа не стала и опрокинуться вместе с бардом тоже не решалась. Пока она прядала ушами, ей вторил ржанием Атоматон, глядевший только вперёд, как если бы ему глаза по бокам прикрывали разукрашенные золотом гербами на чёрном шоры. Юта погладила трясущейся рукой шею кобылки, проговорила пару ласковых словечек, но знать не знала, подействовало ли то на Лили и услышала ли она её чрез завывания ветра. Башня была совсем рядом, и, чем ближе они к ней были, тем лучше понимала беспокойство лошади бард. Шпиль был столь огромен, что, казалось, он бесконечностью уходит в небо. И от его вершины, белёсо сверкая и слепя глаза, разлетались молнии.

Грохот.

Башня была причиной возникновения грозы.

Грохот.

Юта слегка возненавидела башню.

БАМ.

Молния ударила в нескольких метрах он неё и Лили, раскидывая комья земли вместе с брызгами дождя, и бард вскрикнула вместе с зафыркавшей лошадью. Эрих обернулся, но тут же дёрнулся сам – за ним, будто дразнясь и заигрывая, ударила раскалённая стрела. Искорки разлетевшегося голубо-белого фейерверка подпалили хвост Атоматона.

Юта набрала в грудь пропахший металлом резкий воздух, понимая, что у нее слишком мало времени: очень скоро она не сможет дышать. Эрих ругался всем, на чём свет стоял, пока зигзаги разрядов сыпались на них, разбивали землю в тех местах, где мгновение назад пробегала лошадь, и настигая всадников со всех сторон.

БАМ! БАМ! БАМ!

– … сдохли, а всё равно смогли поднасрать! – расслышала обрывок причитаний Эриха Юта, которая оказалась абсолютно согласна с пылким выкриком рыцаря. Умеют же объединенцы удивлять внезапно и приятно! Даже умные вещи говорят.

БАМ!

Юта эту мысль подумала и позволила себе хихикнуть, прекрасно понимая то, что начинает задыхаться.

БАМ!

– …ная гроза не хочет нас подпускать к башне слишком близко! – Эрих обернулся к Юте. Атоматон сбавлял бег, приравниваясь к Лили и барду, а Юта, если бы могла, повела бы поводья так, чтобы от всего этого отдалиться. Нет идеи лучше, чем словить молнию в лоб и поделиться с другом, конечно, но бард в таком случае рассматривала рыцаря пока как только неплохого знакомого. – Идиотические маги, наплели своих заклинаний, а теперь хоть надорвись! Либо сдохни, либо умри!

БАМ!

– Так что же нам делать? – как-то подозрительно спокойно даже для самой себя спросила Юта. Но её голос всё равно прозвучал сдавленно, как будто говорила она из-за решёток канализации, с вожделением подглядывая за солнечным деньком за пределами её возможностей.

Бам!

– Нам всё равно придётся успеть попасть в башню между просветами.

Бам?

– Ты чокнутый, Эрих. Напомни мне, чтобы я больше никогда с тобой не ездила в походы.

БАМ! БАМ! БАМ!

Прореха пустующего и такого близкого входа башни мелькала, мутила взор. Лили чуть не споткнулась о камень, на быструю проверку оказавшимся не камнем вовсе. Ещё бодрствующим сознанием Юта внезапно поняла, что землю вокруг красного шпиля усеивают книги. Сотни и сотни книг: раскрытые, закрытые, разорванные, подранные, уже испепелённые молниями, бросающими ввысь столпы искр и вмиг почерневшие клочки страниц, изъеденные туннелями книжных червей, расписанные и вовсе пустые. И среди них свитки, листы, бумажки и обрывки. Бард непонимающе нахмурилась, на благостное, но такое короткое время оставив с грозой разбираться одного Эриха.

БАМ!

– А кто сказал, что мы этот-то переживём?

БАМ!

Молния ударила перед ними. Проход исчез.

БАМ!

Прахом разлетелись толстые фолианты в фиолетовых и синих кожаных обложках. Башня появилась.

БАМ!

В вышине, над флюгером, невидимым Юте, появилась новая молния. Но вместо разломанного луча чистой ненавистной энергии среди чёрных туч появился шар.

Шаровая молния.

Она будто скатилась с откоса крыши и стремительно полетела к всадникам, набирая скорость скорее, чем Юта успевала о том помыслить.

Башня исчезла.

– Быстрее! Мы пройдём! – крикнул Эрих, пришпоривая рванувшего Атоматона.

Бард предпочла послушаться. Или она просто не соображала, потому что глядела только на шаровую молнию. Она бездумно, ничего не чувствуя, кроме мокрых щёк, стегнула поводьями Лили, и она полетела следом за рыцарем явно из всех последних сил, какие у неё ещё оставались.

Бам!

Башня появилась.

БАМ!

Как только шаровая молния, тонкими струйками энергии дотягиваясь до убранных в причёску волос Юты, коснулась затрещавших под копытами лошадей старых досок спущенных ворот, башня исчезла.

Гроза в долине быстро утихла.

Юта, вся мокрая и дрожащая, стояла на коленях рядом с Лили, закрывая уши и склоняясь к каменному прохладному полу, дыша и подрагивая, как будто это она бежала через всю долину, а не пыхтевшая и сопевшая почтовая лошадка.

Тишина.

Блаженная тишина.

Бард отняла от лица руки и поглядела через плечо на проход башни, чей порог копытца её кобылки едва-едва успели отбить: пострадала только стрижка её хвоста, наполовину оставшегося по ту сторону, но зато она с Атоматоном теперь на пару разделяла модную причёску. У него она, правда, была с покрасом в пепельно-серый, а у неё – ровное и строгое сечение.

Позади менялись пейзажи. Башня оказывалась то на берегу спокойного моря, то в заснеженных горах, то в руинах обветшалого города. Изредка сверкали молнии, ударяя совсем далеко-далеко и совершенно беззвучно. Вот бы они всегда так делали.

– Ячек! – внезапно материализовался Эрих, заслоняя собой джунгли с разлапистыми папоротниками и большими розовыми цветами. – Ты в порядке?

– Пока что да, – устало произнесла Юта. – Как я выгляжу?

– У тебя глаза красные.

Она пожала плечами:

– Искры в глаза попали.

– И весь макияж растёкся.

– Как?! – вскричала бард, и её слова подхватило эхо непроглядного молчания башни. Эрих вздрогнул, приложил палец к губам и умоляюще уставился на Юту, но та уже не обращала на него внимание. Она порылась в сумке, щёлкнула карманным зеркальцем и с ужасом посмотрела на своё отражение.

Эрих закатил глаза.

Юта наконец-то облегчённо вздохнула.

– Эрих, зачем ты мне душу вырываешь этими страхами? Всего лишь размазалось оно, всё нормально, – пробурчала бард, поправляя кисточкой взмывающие к вискам острые волны. – И тени хорошие. Водостойкие. Надо будет ещё купить…

– Юта, будь тише, прошу тебя, – сказал рыцарь, подавая ей расписной платочек. Бард приняла его скорее с интересом, чем с благодарностью, хотя и не без этого. Платочек оказался белым с рассекающими его красными полосочками, похожими не то на копья, не то на лохо-баркасов. И в уголочке красовалось милейшее «Э.Ш». – Мы не знаем, что обитает в башне. Нам нужно быть осторожнее. Ради всего святого, не суй нос куда не попадя.

Бард, слыша только половину слов, согласно кивала. Она элегантно промокнула глаза краюшкой платочка и с душой высморкалась прямо в его середину.

Эрих, принявший свою участь, как то подобает рыцарю, беззлобно, но угрюмо, переводил взгляд то на промокший платок, который ему протягивала Юта, то на саму Юту.

Она хитро улыбнулась во все зубы:

– Спасибо.

– Можешь оставить себе.

– Тем более спасибо! – обрадовалась бард, пряча приобретение в сумку. – Я как раз коллекционирую платки. А у Аими прелестнейший стиль в их пошиве, как я погляжу.

Рыцарь покраснел, но, чтобы этого сильно не показывать, поморщился и повторил:

– Ты меня вообще слышала?

– Да-да-да, далеко не уходи, под руку не лезь, аплодируй стоя, – запричитала Юта, поправляя причёску и шпильки с заколочками в ней. Положила подбородок на ладонь, оглядела себя со всех сторон и решила, что выглядит вполне сносно. – Не беспокойся, Эрих, я тебя не подведу. Я проделывала это сотню раз.

Эрих был настроен скептически. Он чуть склонил голову:

– У тебя есть сотни опубликованных геройских поэм?

– Лучше! – воскликнула Юта. – У меня есть не только героические поэмы, но и любовно-предложенческие баллады, собрание сочинений по мифологии различных этнических групп и выпускная квалификационная работа по рифмологистике эпического стихосложения в «Негорящих Рукописях».

Рыцарь закатил глаза.

Бард щёлкнула пальцами, вспоминая:

– И целый сертификат об окончании учёбы и разрешение на проведение литературно-обозревательных работ по фиксации мероприятий галантно-храбрых подвигов.

И она захохотала. Эрих недовольно на неё глядел исподлобья, ничего не понимая, а барду только и нужно было, чтобы он ничего в итоге не понял.

– Ладно, – сказал наконец рыцарь, изящным жестом протягивая Юте руку. В совместимости с выражением его физиономии мало было похоже, чтобы он был способен на нечто столь нетривиальное, но он всё-таки был рыцарем. Можно навсегда покинуть Объединение, но кто сказал, что Объединение оставит тебя? – Пойдём. Чем быстрее начнём, тем раньше закончим.

Юта с присущей ей лёгкостью приняла руку Эриха и поднялась с пола, отряхнула юбки и качнулась с пятки на носок.

– Надеюсь, там ничего не будет такого, из-за чего мы могли бы не закончить ещё раньше, – сказала она, кокетливо улыбаясь Эриху.

Тот пожал плечами.

– Ещё пара-тройка ловушек и на этом закончим. Мне не нужна поэма с красочными описаниями борьбы с очередными чудовищами. – Он снял с седла своё лохоберакское орудие, поднимая и опуская его, будто впервые примеряясь к нему в оружейной, и довольно кивнул. – Мне всего лишь нужно вернуться домой.

– И ты вернёшься, – моментально ответила Юта.

Рыцарь фыркнул.

– Будем надеяться, что не по частям.

Эрих махнул рукой в перчатке, выбрасывая её вперёд. Лёгкое дуновение тёплого ветра обожгло прохладные щёки, Атоматон повёл головой по направлению к хозяину, а Лили испуганно махнула обрубком хвоста.

Вдоль стен, как по команде, один за одним зажглись древние, давно не видевшие огня факелы в причудливых стальных держателях, похожих на разинутые пасти садовых горгулий с рожками и выпученными глазами. На полу валялась каменная крошка разбитых лап и треснувших от времени крыльев статуй, стоящих под каждым из огней.

– За мной, – спокойной произнёс Эрих, шагая вдоль заканчивающегося темнотой коридора.

– З-а-м-н-о-й, – передразнила его как можно громче Юта, но рыцарь больше не оборачивался.

Тогда бард прижалась спиной к Лили, чуть ли на неё не падая, закрыла лицо руками и перевела дыхание.

Из причёски опять выбились локоны, но их Юта не стала поправлять.

Она позволила себе пару секунд передышки перед тем, как выпрямиться, снять с седла почтовой лошадки лютню, на прощание её почесать между ушками и пойти следом за рыцарем.

Клио. Часть 2

КЛИО

муза истории, дарительница славы, тоскующая мать спартанского царевича Гиацинта

У изваяний, избитых из камней,

Таятся секреты, из веков неустанных

Их сосчитать можно на каждой могиле

Удивляясь всеобщей неизведанной силе.

Над кафедралом, над стенами башен

Скрываются тайны, что страшней не представишь.

Крылья раскроют они в кромешнейшей темени,

И вниз сорвутся стремниной безвременной.

Имя придумай, имя воспомни

Твои слова ничего не значат без слова.

Булыжник и плющ их прикрывает

Прикрой глаза, ведь так их не бывает.

Часть 2

Красная башня, зелёные кандалы

– О муза, - тихо пропела Юта, трогая струны лютни, – если... Нет. Почему если. О муза... Муза, скажи мне о том...

Эрих глянул на нее через плечо. Искоса.

– Что ты делаешь?

– Складываю тебе песню. Надо начинать заранее, потом времени может не быть.

– Тогда причем тут вообще муза?

– При том, что это начало. Все с чего-то начинается. И я даю теба самое благородное начало из всех начал в своем поэтическом арсенале.

– А можно чуть тише и чуть менее... Поэтично? Мне песня нужна желательно в этом году, а не через пару лет, когда ребенок под стол ходить перестанет и из дома искать приключений сбежит.

Юта поморщилась.

– Да, ты прав. Гекзаметр – не для тебя... Давным-давно, в века минувших лет, когда за знаньем люди шли в походы… Когда художники на брег выходили… Как они, твою мать, выходили?..

Рыцарь шумно вздохнул. Но ничего не сказал. Ему же лучше – бард меньше всего сейчас хотела выслушивать критику от человека, ничего не смыслящего в её ремесле, но советы дающего так же уверенно, как катается верхом или уплетает за обе щёки, хомяку подобно, первый за несколько дней обед.

Юта, тем не менее, послушно ходила следом за Эрихом, как хвостик, и с предельным любопытством рассматривала достояние прошедших веков. Не всякому, кто родился вместе с ней или раньше неё, довелось увидеть нетронутые хаосом человеческим, но далеко не бесстрастным временем дома чародеев. Только из свидетельств и домыслов, граничащих с художественно-литературным додумыванием, она представляла себе то, как выглядит башни изнутри – снаружи-то на них каждый поглядеть успел. Но то, что видела она на самом деле…

Ну, может, не совсем отвечало её грандиозным домыслам. Но очень старалось.

Потому что, во-первых, в башне было темно. Только зажигаемые Эрихом огни хоть как-то освещали былое величие наследия волшебника.

Стены, высокий потолок и любые завитки украшали горгульи. Причудливо вытянутые, ажурно расправляющие крылья и хлестающие по стеллажам хвосты, они облепляли любую поверхность. На потолке сводчатом, как сам небесный купол, не было ни ожидаемых Ютой созвездий, ни карт. В чёрном покрытии, тоже местами потрескавшемся, как и вся башня, виднелись чёткие рисунки коридоров и комнат. Кое-где они нарушали логику постройки любого здания. Где-то они накладывались друг на друга. Рисунок выходил за пределы потолка и перетекал на стены, тянулся к самому полу, укрытому осколками склянок, трупиками несчастных книжных червей и перевёрнутыми банками с мутным содержимым. Шестигранные, расположенные как соты полки ломились от переполнявших их артефактами прошлого.

Иногда, когда бард слишком пристально засматривалась, её взор случайным образом выхватывал из мрака под потолком скелет. Она знать не знала, что это такое, поэтому теснилась к Эриху на тот случай, если остов твари вдруг оживёт. Но он не оживал.

Рыцарь смотрел на всё теми же глазами, что и Юта. Но с орудием наперевес и с опытностью воина.

Он часто кидал странные взгляды на столп кладки посреди огромного, распростёртого зала. Эта часть башни явно вела наверх. Но входа на лестницу не было.

Столп был запечатан со всех сторон.

Юта остановилась у стола подле столпа. Он не был единственным столом в зале, но он, сильнее прочих, был завален бумажками, а не испорченными ломкими травами, раскрытыми на запылённых страницах книжками на непонятном языке и прочими явно магическими приблудами. Тем более у него были ящички. Раз уж им не удалось найти причину для геройства, то хоть бард возьмёт себе сувенир на память.

– Не вздумай, – сурово сказал Эрих, хотя в голове у него крутились явно те же самые мысли. Он воровато оценил закрытые ящички стола и нехотя отвернулся. – Не будем ничего отсюда выносить. Кто знает, как башня отреагирует.

– Может, тогда точно надо открыть? – предположила бард, пальцем приподнимая карты и плотные холсты. Половина из них явно была портретами, лишёнными рамок. На них приветливо улыбались и уголками рта, и глазами мальчишки едва старше тринадцати лет. Все в одинаковых мантиях.

– Нет.

Бард постучала пальцами по столу и ещё раз огляделась. Рыцарь отошёл к противоположной закруглённой стене, забранной перчаткой рукой едва-едва сдвигая стоящие на заржавевшей витиеватой подставке колбы. Он наклонился, явно вчитываясь в разбросанные письмена рядом. Перед ним, как и вдоль всех стен, тянулось занавешенное плотной тёмной тканью окно. Занавес чуть-чуть разошёлся, потёрся и истончался со временем, поэтому Юта видела то, что за ним прятался витраж непонятного ей изображения и уж очень сильно истлевших цветов. Сколько загадочности для одного места. С внешней стороны башни ведь нет никаких витражных окон.

– Что ты вообще ищешь?

Эрих повернулся.

– Ключ к верхнему этажу. Он обязан быть здесь.

Юта понимающе хмыкнула. Для того, чтобы рыцарю закончить свою миссию на наивысший балл из возможных, ему надо дать сводку по всем комнатам башни. Жерар не дурак, хотя многие хотели бы, чтобы был он именно им. Он ещё может оказаться недоволен тем, что Эрих не нашёл спуск в подвал. Хотя маги, по заверениям современников, мало любили подвалы, и всё своё богатство держали при себе на якобы зависть другим.

Ей было совсем нечего делать. Она оглянулась на стоящий рядом стол и осторожно отложила портреты к краю.

Под ними прятались журналы в кожаных переплётах. Один из них содержал информацию о гостях башни. Каждая строчка была заполнена совершенно иным почерком, а даты и время, точное не просто до часов, а до минут и секунд с миллисекундами указывало на то, когда посетители волшебника приходили и уходили. Зачастую указывалось даже то, что они приносили, уносили и предлагали. Последние исписанные страницы не внесли никакой ясности ни для чего. Вот имя последнего посетителя: на фоне пожелтевшей бумаги чернила истончились. А вот едва заметная точка на следующей странице и взмах пера, готового вывести букву. Но никак не выведшего.

В другом журнале уже одним почерком заполнялась совершенно та же информация. Но теперь к ней приписывалось то, какие сделки гости предлагали, о чём говорили и о чём говорить не смели. Автор тут же вписывал предположения того, что означало каждое движение собеседника: тут подозрительность, тут – тоска, тут – «необоснованно приподнятое состояние духа несмотря на очень вероятный и очень нелицеприятный исход устраиваемого им предприятия».

Юта попыталась найти имя автора, но тот не подписывал свои умозаключения. Всё-таки башня была его, зачем ему отчитываться перед самим собой?

Тогда бард попыталась понять, почему один журнал лежит так близко к другому.

Она пошарила по столешнице. Попыталась открыть ящички, но безуспешно. Они были крепко-накрепко закрыты. Выполнены они были в виде колец. Но только один из ящиков украшала на редкость мерзопакостная морда зажмурившейся горгульи, которая кольцо держала так, словно пыталась его сжевать. Если всё это место не вызывало доверия у Юты, то конкретно этот ящик стола – тем более. Она кончиком пальца задела кольцо, попытавшись открыть и этот отсек, но удача обошла стороной её и здесь. Взламывать смысла нет: она попросту боится. Да и замочных скважин не видит.

Позади неё зашуршали шаги. Когда она оглянулась, к ней подошёл Эрих. С серым, плоским пером серебристого металла в руках.

– Что это?

– Нашёл в черепе гоблина, – довольно-таки весело ответил он. Юта бы с таким ликованием не ответила. – Среди других перьев. Мне этот показался знакомым.

Бард скептически нахмурила брови.

– Почему?

– В Объединении такими перьями прячут вещи, – пояснил рыцарь. – Это закладка. Вкладываешь в книгу вместе с тем, что не больше книги, и закрываешь. Открываешь – остаётся только закладка. Чтобы потом вернуть предмет, надо повторить всё заново.

Юта тронула пальцем губы, как бы стуча по ним, а после её лицо разгладилось, а в глаза заползло понимание.

– У моего однокурсника была точно такая же. Он брал большой томик по географии с контурными картами внутри и складывал в него, как в винный погреб, бутылку за бутылкой. Только выбирал ещё такие бутылки, чтобы бока их прямёхонько подходили к изгибам других. Чтобы больше помещалось.

– Это он графины брал.

– Откуда знаешь?

– А ты, как думаешь, на что нам в Объединении эти закладки нужны были?

Юта хохотнула.

– Так они же редкие, как алмаз среди угля.

– Так и мы не глупые. Библиотекарь у нас точно такими же целями интересовался. Только больше трёх бутылок в «Анналы бестий, каналы бедствий» не помещалось. Мы сделали так, что помещалось все 5. Иногда 6. Но тогда нужно было брать с кухни колбу для масла. А мы масло вымывать из неё не научились ни с первого, ни с последнего раза.

На это Юте пришлось только рассмеяться. Сдавленно и тихо, чтобы таящиеся в башне страхи и опасности не решили посмеяться в свою очередь над ними.

– О, теперь я начинаю вспоминать, почему бывают моменты, когда я люблю рыцарство.

– Поверь: следующее поколение будет ещё лучше нашего. Но довольно об этом.

Юта с подозрением протянула открытый на последней заполненной странице журнал. Тот, который вёл хозяин башни. Вокруг было столько книг, а за пределами башни их кишел целый ров и поляна. Им придётся перепробовать столько фолиантов…

Закладка легко скользнула средь ветхих листов и стремительно упала на пол.

Зато внезапно сработало с гостевой книгой.

Закладка не упала. Юта, державшая журнал, почувствовала, как он стал тяжелее, и с блестящими от любопытства глазами распахнула его на последней странице. Рядом с закладкой, заманчиво сверкнувшей тонкими гранями, лежала…

– Это вилка? – с сомнением спросил Эрих. Он склонил голову, звякнул цепочками на фероньерке и повторил то же движение к плечу. – Похожа на вилку для сыра. Только зубцы расставлены шире.

Бард взяла «вилку» в руки и покрутила перед самым носом. Ручка деревянная, тёмная, как и всё вокруг. Два зубца и впрямь похожи на зубцы вилки, только они не просто широко расставлены. Они были толстыми в основаниях и сужались к кончикам как бычьи рога. Или всякие иные рога, тут не было разницы. Юта положила находку на ладонь, примерно прикинула вес. Она умела проделывать такой фокус очень искусно. И не такому научишься, когда за считанные секунды пытаешься понять: тебе доложили денег, переложили или недоложили. Третий вариант случался очень редко, поэтому надо было быть начеку.

Для неё это был, скорее, камертон, чем что-либо ещё. Только на что он почившему магу?

– Мы – счастливцы! – шёпотом провозгласила Юта, вскинув руку с «вилкой» как рыцари, бывало, демонстрировали боевые трофеи. Отрубленные гигантские головы, переливающиеся всеми оттенками дорогих металлов руна, искусные перевязи и горы оружия. Ажурные дамские платочки, если вдруг случался рыцарский турнир. – В наше владение попал уникальный экземпляр магической практики: вилка для сыра самого великого волшебника из череды ещё сотни великих волшебников! Наколоть ею можно даже пармезан.

Рыцарь, почёсывая подбородок, хмыкнул. Он отступил от стола, но не огляделся вокруг, как сейчас это делала бард, надеясь найти особо выделяющийся корешок из видимой книжной массы. Такие закладки были универсальными. Они – как ключи к множеству дверей. И, как и за всякой дверью, за каждой книгой могло прятаться всё, что угодно. Может, ещё где-то есть скреплённые между собой бумажонки, среди которых запрятан нормальный человеческий ключ?

– Дай мне, – шёпотом проговорил Эрих, требовательно протянув к Юте руку. Бард уже вытягивала закладку, когда он добавил: – Не это. Вилку.

Юта скептически нахмурилась, но находку отдала.

Эрих не удостоил спрятанный в журнале артефакт особым вниманием. Вместо того, чтобы искать тайные письмена на его ручке, пытаться разглядеть шифр мастера на металле зубцов и попытаться потыкать им хоть одно из многих чучел в зале, он склонился к ящичкам. Юта наклонилась следом, заинтригованно следя за действиями рыцаря.

Тот коснулся ужасной морды гаргульи на месте ручки. Сам себе кивнул.

И с силой воткнул камертон в глаза деревянному изваянию.

Юта не знала, что удивило её больше: то, что в едва выраженные глазницы горгульи их острая находка вошла, как если не в сыр, так в масло, или то, что изнутри ящичка начал подниматься тонкий, как свист, приглушённый визг.

Эрих беспощадно нажал, вгоняя зубцы ещё глубже. Внезапно горгулья со скрипом раскрыла безобразный рот, являя миру тёмную пропасть, заменявшую ей зубы, клыки, нёбо, язык и глотку, и выронила тяжёлое кольцо. Рыцарь проворно его поймал ещё до того, как оно бы с грохотом свалилось на пол.

– О, – восхищённо вдохнула Юта, едва не захлопав в ладоши. Вместо этого она «похлопала» пальцами, что выглядело так, будто она в порыве нервоза пытается упросить горгулью об одной из тех крохотных услуг, которые неизбежно оказываются слишком огромными для выполнения. – Анимированный предмет. А я-то думала, что они выдумка чистой воды.

– Как видишь, не совсем, – просто сказал Эрих. Ещё до того, как горгулья перешла бы на октаву выше, он просунул руку ей в глотку, заглушая любые звуки, тут же вытащил сжатый кулак и вложил в нижнюю пасть изваяния кольцо. Он быстро сжал рот ручки, не давая ей ни закричать, ни выронить кнокер. Но до Юты всё равно долетел щипающий кожу холодок.

Рыцарь разжал ладонь, показывая барду сверкающий ключ. Самый обычный: без драгоценных камушков в ушке, без витиеватых зубцов и прочих прелестных бесполезностей. Таким ключом можно было бы отпереть дверь в заброшенный, как сама эта башня, особняк, в котором обитают полчища приведений и лежат горы сокровищ. Или открыть им ворота в покрытый туманом сад. Потайную дверцу, которую им нужно отыскать.

Его можно было бы повесить рядом с другими иными ключами, и мало бы кто без проверки догадался о его предназначении. Впрочем, они тоже не подозревали о нём. Только то, как спрятан он был, вызывал определённые ожидания касательно запечатанного столпа.

– Наш волшебник не особо беспокоился о том, чтобы прятать ключи, – заметил Эрих, который встал, придерживаясь за поясницу. Горгулья жевала кольцо, а камертон всё ещё торчал из её глаз.

– А я не думаю, что это так уж странно, – ответила Юта, хоть она и помнила о периодичности посещений башни другими и том, каким педантом был маг в отношении самых мелких телодвижений своих гостей. Но что, в действительности, мешает хозяину башни раскидывать собственные вещи по любым полкам и шкафам, если его гости постоянно у него на виду, как в воду плескаться закинутые дети? – Зато я приятно удивлена тобой. То, как ты догадался открыть ящик и найти ключ… От чего бы он ни был… Поразительно! Я беру себе это на заметку. Это обязательно должно попасть в опубликованную версию твоей баллады. «Хитрый рыцарь». Нет, банально. «Рыцарь красной башни»… Это, конечно, черновой вариант названия…

Эрих весело хмыкнул, крутанул на пальце кольцо за ушко.

– «Приятно удивлена»? Так говорят, когда не особо верят в чей-то ум.

Бард добродушно пожала плечами:

– С вами, с рыцарями, никогда не знаешь наверняка, что ожидать. То вы по слогам читаете, то вы головоломки решаете до объявления правил их решения. Как же я вас люблю! Все такие внезапные и разные. Настоящая кладезь идей.

– Ты удивишься, если узнаешь, что мы все такие, а не каждый пятый, – произнёс рыцарь, который, впрочем, звучал больше довольно, чем оскорблённо. Его слова Юты явно не задевали. Нужно ли обижаться на словесный поток той, кто выучилась специально ради самого неожиданного и самого душещипательного словосложения?

Рыцарь в два шага оказался перед каменным столпом, и все факелы, взмывавшиеся по нему вверх, зажглись в порыве его приближения.

За один шаг рядом с ним зашуршала юбками Юта, со своего почётного места сказательницы следившая за всем, что происходит вокруг. У неё в голове уже начали формироваться строчки, которые ей показались особенно удачными в моменте. Как она с ними поступит? Никто не знает. Может, выбросит из головы. Может, запишет на листке, скомкает уже листок и выкинет и его, и идею. Всё, как всегда, зависело не от неё, а от главного действующего лица и случайности. Только он и случайность могли определить, сойдутся ли последующие действия с заданным ею трёхстопным анапестом или нет.

Стержень ключа с тихим стуком прижался к камню кладки. Эрих с предельным вниманием оценил расстилавшиеся, как дорога в небеса, перед ним варианты. И, как только понял окончательно, что их у него нет вовсе, сделал единственное, что работало, видно, в этой башне: нажал на ключ.

Сперва ничего не происходило. Поначалу стержень противно скрежетнул по столпу, почти что выведя жёлтые искры, заставившие Юту заранее прищурится.

Но рыцарь повернул ключ. Он лёг набок в его руке. И вошёл в стену.

Бард терпеливо, прямо-таки трепетно наблюдала, как вокруг ключа появилась бледно-зелёная плашка замочной скважины. По бокам красовались крохотные гвоздики, удерживавшие конструкцию в невесомости иллюзии, а сама плашка изображала собой фигурку, похожую на узорчатую высокую спинку винтажного стула с блошиного рынка, которому цена в начале дня мон минимум 15, а в конце – подарок за особо понравившиеся глазу и уставшему, требующему сна сердцу мордашку.

Эрих с заметным трудом повернул ключ. Раздался щелчок оставшегося спрятанным от них механизма. Потом ещё один громкий ЩЁЛК. И ещё. В итоге рыцарь покрутил ключ три раза, и Юта довольно ухмыльнулась. Пока что всё подходило к рифме её ещё ненаписанного произведения искусства.

Рыцарь отступил, отставив руку и заставляя барда тоже освободить место. Ключ остался у Эриха, и, как только он его вытащил из стены, плашка замка не пропала, а на секунду осветила лица пришельцев ярким, но не слепящим следом, и стала выглядеть настолько реальной, что Юте захотелось провести пальцами по её узору. Поэтому-то её Эрих и отвёл подальше. Но не только поэтому. А потому ещё, что секция столпа, превышавшая её рост и рост рыцаря на ещё три головы, выдвинулась вперёд и со стуком каменной крошки о пол начала отодвигаться.

Юта что-то услышала. Если бы её ухо могло, как у сатира, дёрнуться на звук, она бы им повела. Но она только чуть повернула голову. Тот же самый звук, с каким отодвигалась дверь. Ничего необычного.

Они вместе склонили головы, чтобы заглянуть внутрь. Круто взмывающая к крыше витая лестница из мрамора, кое-где давным-давно обвалившаяся прямо по природному золотящемуся тусклому контуру, предстала перед ними, лишённая и ловушки паутин, и, как казалось на первый взгляд, пыли на ступеньках.

Эрих небрежно махнул ладонью. На верхних секциях лестницы засветил свет – это он зажёг огонь факелов внутри столпа.

– Можно идти? – с плохо скрываемым возбуждением спросила Юта, всем весом опёршаяся на руку и плечо рыцаря, чтобы заглянуть поглубже в проход.

– Только после меня, – отрезал Эрих, заставляя неугомонную барда выпрямиться. – Я тебе подам руку, и мы начнём подниматься. Очень медленно и осторожно, ясно?

Юта с энтузиазмом, плохо сочетающимся с его словами, закивала. Потому что кивала она ещё до того, как он начал говорить.

Рыцарь закатил глаза.

– Ничего ты не поняла. Идём, – он подал ей руку, и она за неё ухватилась, как утопающий хватается за тонюсенькие и хлипкие, зато низко-низко свисающие к воде ивовые ветки. Эрих вытащил лохаберакс, вложил его в другую руку и ступил на первую ступень.

Юта услышала ещё два звука.

Непрекращающееся движение плит и становящийся всё громче вой.

Она не успела ступить на первую ступень, как уже оглянулась.

Проход, в конце которого стояли их лошади, и который так удачно оказался прямо напротив подъёма на вершину башни, с грохотом закрылся. Камень поднявшейся стены повторил узор примыкающей к нему кладки.

Юта сжала руку Эриха, и тому пришлось обернуться. Они почти одновременно устремили взгляды на горгулью на ящике стола. Вопреки вонзённому в неё камертону, вопреки логике и здравому смыслу, из тех мест, где были её глаза, текли вместе с удушающим плачем слёзы. Много слёз. Целый водопад слёз, чей напор становился тем сильнее, чем быстрее пролетала каждая секунда.

– Мы что-то наделали, – лаконично сказала бард, хотя рыцарь к тому времени понял всё сам.

Эрих отпустил руку барда, выскочил обратно в зал и выдернул камертон из ящика. Теперь вода текла гораздо скорее, буквально выплёскивая её из себя так, будто в ящике хранился не ключ, а затычка, отделявшая башню от стремительных порогов реки.

Бард высунулась за пределы столпа, но тут же вздрогнула, когда ей на макушку упала капля воды. Она резко вскинула голову.

Горгулья над ней, прятавшаяся под самым потолком и державшая его так, словно он мог вот-вот упасть, лила слёзы из-под прикрытых век.

Все горгульи, облеплявшие стены, углы, шкафы, столы, лежавшие руинами разбитых статуй на полу, узорами обвивавшими ножки стульев, рыдали навзрыд, издавая постепенно поднимающийся гул.

– Нам нужно бежать, – быстро проговорила Юта, хватая рыцаря за локоть. Тот опасливо озирался, а на лице у него застыло выражение внезапно пришедшей уверенности. Только бард ещё не знала в чём. – Наверху есть амбразура, я её видела. Мы как-нибудь спустимся. Идём же!

Она опять посмотрела на изваяние, висевшее высоко над их головами.

ЦЕРБЕР

многоглавый верный страж Царства Теней

Изваяние посмотрело на неё.

Юта вскрикнула, а вместе с ней закричали сотни и сотни горгулий, облеплявшие зал своими уродливыми ликами и перепончатыми крыльями. Она услышала, как на пол катятся не просто каменная труха, а целые куски мрамора. Чудовища оживали. И готовились к обороне башни хозяина, который о них явно не вспоминал уже вот двести лет.

Эрих выразительно выругался, отступая к лестнице, и, схватив барда, затолкал её внутрь столпа. Юта, схватив юбки, взбежала по паре ступеней, когда за ней щёлкнул замок.

– Что ты делаешь?! – испуганно крикнула она, и её крик эхом раздался по всей башне.

Рыцарь повернул ключ во второй раз.

– Иди наверх, – решительно скомандовал он так, будто сам строил башню и будто на него не собирается напасть полчище рукотворных магом чудовищ. – Найди то, что их может остановить. Если нет – спускайся так, как сможешь. Они не успеют прогрызть путь наверх. Я их сдержу настолько, насколько смогу.

– Эрих, ты идиот! Стой! Я останусь с тобой!

– Не останешься, – вполне спокойно ответил он. Но Юту, какой бы странной ни была она, видела то, что сказать и показать в поведении своём рыцарь не мог. Он боялся ничуть не меньше, чем она. Даже больше. – Я справлюсь. Или не справлюсь. На тебе только баллада.

Ключ в замке щёлкнул в третий раз. Бард налетела на стремительно закрывшуюся дверь прохода, и последнее, что она увидела, была спина рыцаря. После этого вой горгулий притих.

Юта яростно затопала ногами и для верности носком пнула дверь. Тут же, что несомненно последовательно, заскулила, хватаясь за ушибленную ногу, и, едва удерживая равновесие, топнула уже потревоженной её неверными действиями ногой.

– Ты самый тупой рыцарь, какого я только встречала! – прокричала бард, искренне надеясь, что Эрих её всё ещё слышит, и, вновь ухватив юбки так, чтобы они не мешались, так быстро, как только могла, взбежала вверх по лестнице.

Рифма в выдуманном ей стихе сбилась. Придётся работать с ямбом.

Её напрягало то, что она не слышала ни отзвука битвы, ни писка монстров. Её по ушам били собственные шаги, каблуком звучно отдававшиеся в потяжелевшем, словно в нём клубком свернулась чернее чёрного тревога, сердце, и собственное сбивчивое дыхание. Она не привыкла так спешить, но спешить приходилось. Каждая секунда была на счету, а лестница всё не заканчивалась и не заканчивалась, словно её зачаровали на эту бесконечную спираль. Юта бы не удивилось, окажись всё действительно так. Только очень, очень и очень сильно расстроилась бы, и из могилы достала бы того волшебника, у которого мозгов хватило на то, чтобы натаскать исчадий Бездны на оборону башни, но ума не хватило оставить лестницу, и так защищённую едва ли не десятью замками о разных загадках, в покое.

Бард, выдыхаясь, но всё равно поднимаясь выше и выше, опиралась о стены, хваталась о держатели факелов и поскальзывалась на отколотых выступах ступеней. Она оставила юбки, прелестно шуршащие прямо по мрамору, даже несмотря на то, что грозила самой себе запнуться на лежащих на каждом пролёте книгах. По ощущениям своим Юте казалось, что она взбирается ползком. На деле она ещё стояла, когда добралась до верхней площадки. Это произошло также внезапно, как начали оживать горгульи, а выход к отступлению замуровал её и рыцаря в башне. Самый верхний этаж просто материализовался перед ней, и Юта, споткнувшись, свалилась прямо на предельно чистый, нетронутый ни молью, ни веками зелёный ковёр с золотистой бахромой и шёлковыми травяными завитками на полотне.

Лютня, ударившись вместе с бардом, издала пронзительный перезвон, утонувший в тишине.

Юта приподнялась на локтях, недовольная, злая, и потому готовая разорвать злосчастный ковёр на мелкие кусочки. Она кинула на него полный ненависти взгляд, ощущая, как приятен он на ощупь, и как славно было бы на нём уснуть, словно на поле в нежаркую летнюю ночь, как увидела среди похожих на одуванчики и астры узоров точно такой же пронзительно-зелёный ключ. Она могла бы не заметить его, приняв за часть ворса, не лежи он перед ней так явно и так близко.

Думать нечего. Бард сразу же схватила ключ. От чего бы он ни был, он может пригодиться. Он обязан пригодиться. Осталось только понять, где его применить.

Она аккуратно, расправляя юбку, встала. На стенах висели картины в золочёных рамах, обои в линию с изумрудным плетением ромбиками убегало вдаль коридора, бывшего, впрочем, не таким уж длинным. В его конце на ковёр падал приглушённый, настоящий серый свет, способный литься лишь из открытого окна. Там была комната, проход в которую не закрывала дверь.

Юта встряхнула головой, когда заметила ещё один ключ. Точнее, его ушко.

Бард коснулась его пальцами, попыталась потянуть на себя, но он не поддался таким же магическим уловкам, каким поддался ключ от входа на лестницу. Ключ был замурован в стене, искоса выглядывая из основания башни и никак не желая вылезать из такого уютного местечка, как прореха между портретом престарелого, пестрящего на лице пигментными пятнами старика в пафосной мантии с тонной побрякушек и крошечным и скромной малопонятной гравюркой размером с открытые книжные листы, изображавшей столпотворение людей вокруг операционного стола.

Но у Юты не было времени разбираться в хитросплетениях культурных предпочтений мага. Она уверенно, яростно топая, зашагала по коридору. Картины проносились мимо неё, как ветер в волосах в предместьях башни, ковёр шуршал под ногами, а паркет под ним жалобно хрипел.

Мимо неё пролетело замурованное в стене ушко ключа. Юта резко повернула голову, оглядываясь, но позади неё была мраморная лестница и унылый камень.

Перед ней был всё тот же коридор. Напротив глаз – портрет старика и гравюра с не сдвигаемым ключом между ними.

– О Вечные, – простонала Юта, – каким же он параноиком был. Сумасшедшее создание.

Она понимала, что маг, бывший хозяином башни, умер давным-давно. Но это не означало, что она собиралась сдерживаться в выражениях, которые из неё полились, как слёзы из глаз горгулий внизу, и которые она считала высказываниями, достойными дела. О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды.

Юта глубоко вздохнула, собираясь с силами, комкая юбки в руках и высоко поднимая их, чтобы на сей раз точно не споткнуться. Спортсменка из неё никудышная, она давно смирилась с этим диагнозом, поставленным самой себе. Если за ней побегут, она предпочтёт сдаться или спрятаться за кого-либо, чем броситься наутёк через тёмные подворотни. Потому что они заканчиваются зачастую тупиками, а значит, дальнейшие действия требуют недюжинных усилий на то, чтобы взобраться на козырёк ближайшего дома и уже по крыше продолжить побег. Зачем всё это?

Сейчас, к сожалению, у барда была веская причина для бега, и так вызвавшего у неё сбивчивое дыхание. Поэтому она попыталась успокоить себя тем, что ей так или иначе придётся развеять древнее заклинание: оно же ветхое, а значит, сломается легко. У неё вообще выбора, как такового, нет: либо она бежит, либо никто из башни не выходит.

И она побежала.

Проход в конце коридора оказался перед ней близко. Настолько, что, успей она протянуть к нему руку, она бы ухватилась за его раму. Но заклинание отбросило её назад, буквально увеличив длину ковра, стен, и отдалив от неё цель на то же расстояние, с какого она смотрела на него уже в третий раз.

Юта сдула со лба прядь волос, и помчалась вперёд с ещё большим усердием, хотя, казалось, куда уж больше? Лютня билась о её спину, ковёр собрался у самой лестницы в высокие складки, разгладившиеся прямо на ступени, вмиг покрывшиеся полотном идеального пастушьего поля, и бард, зажмурившись, протянула руку.

И ухватилась за раму проёма.

Она вцепилась в неё обеими руками, прижалась к ней всем телом, и, опасливо повернув голову, приоткрыла один глаз.

Коридор исчез. Она стояла на самом пороге комнаты, а позади неё струилась вниз лестница. Без ковра. Без зелёных стен. Без загадочных ключей. То, что осталось от заклинания, обжигало ладонь Юты холодом.

Бард облегчённо вытерла лоб и заглянула в комнату.

У самой амбразуры, пытаясь дотянуться до неба за ней, полулёжа, полусидя, кто-то привалился к стене.

Юта взвизгнула и проворно, даже проворнее, чем бежала, спряталась на верхних ступенях лестницы. Она задела ногой книгу, тут же отправившейся летать по одному, двум, трём пролётам ниже.

Прикрыв рот сразу двумя ладонями, закрывая ими же нос и стараясь не дышать, бард ждала. Но не услышала ни шороха, ни вздоха, ни шага. Она опасливо покосилась на проём в комнату, но и из него никто не выглядывал, и никакая рука с длинными крючковатыми пальцами и ломкими ногтями не цеплялась за стену, чтобы напугать Юту ещё больше.

Она с трепетом опять заглянула внутрь.

Человек действительно не сдвинулся с места.

Это была светлая, но полная серого и унылого комната. В сотах-шкафчиках, ближе к выходу полных свитков, их не оказалось вовсе возле самого окна. Чернильные пятна украшали стены, деревянный пол, даже, как успела запоздало заметить Юта, каменную кладку, на которую падала её тень.

В комнате был перевёрнутый стол. Перевёрнутый стул. Слегка подтаявшая свеча в маленькой, украшенной золотистой каймой фарфоровой тарелочке, ещё пригодная для зажигания настолько, что казалась новой.

Юта сделала шаг внутрь, носком задела лежавшую прямо на пороге книгу. И другую – раскрытую на странице, на которой не лежало закладки, зато лежал мёртвый книжный червь. От движения откатилась стеклянная чернильница, и пара тёмных капель упали прямо на светлое дерево.

Бард, прижимая к груди руки, осторожно ступала между страниц и фолиантов, стараясь на них не наступать. Тем более она старалась огибать книжных червей, которых ей было в особенности жалко. Никто не виноват, что они оказались во владении такого неудачливого хозяина.

Юта перешагнула широкую полосу сажи. И оказалась на той стороне комнаты, где книг было гораздо меньше. И гораздо больше забранных лентами с печатками свитков. Некоторые были раскрыты и прижаты чем попало. И, судя по обрывающемуся чернильному следу, незакончены. Бард не могла разобрать, что на них написано.

Ещё пару томиков вразброс лежало вокруг человека. Один из них стоял подле него под углом, что бард могла бы предположить сотню вариаций его применения: подушка, подставка для локтей… Впрочем, всё.

Или нет.

На подходах к башне лежало много книг.

Бард почти на носочках приблизилась к человеку, полы потрёпанной, но на вид хорошей одежды которого змеями вились у его ног. Когда под её ногой скрипнула половица, она непроизвольно поморщилась, но только и всего. Он опять не двинулся. Только клацнула потревоженная цепь, переливающимся железом сковывавшая его лодыжку. Юта заметила ещё три таких же цепи.

Она встала напротив человека. И склонила голову к плечу, вглядываясь в полуприкрытое дико вьющимися тёмными волосами его не менее тёмное лицо. Красивое лицо.

«О нет, – подумала Юта, кривя губы, но почему-то вслух не произнося ни слова. – Этот волшебник ещё и расист».

Сомнений не было: бедолагу заперли в башне, а хозяева волшебных строений, не плативших ни разу в жизни даже половину налога за недвижимое имущество, сами себя в высоких шпилях не вяжут по рукам и ногам. Но кто тогда этот человек? И жив ли он?

Юта свела брови. Не лучше ли спросить: мёртв ли он? Хотя, будь он мёртв, то сидел бы тут дряхлый скелет, а не… Человек из плоти и крови? Плоть-то точно ещё есть, а что насчёт крови? Она, может, уже застыла давно, свернулась, и кровью её назвать невозможно больше.

Но если он жив… Он явно знает больше, чем она и Эрих вместе взятые.

Не отрывая взгляда от лица пленника башни, будто ожидая, что тот откроет глаза так же внезапно, как горгулья внизу, бард слегка дрожащими руками вытащила из сумочки зеркальце. Нажала на кнопку, открывая его, и подставила ту часть зеркальца, что не так сильно увеличивает отражение, к самому лицу человека.

Она ждала, казалось, долго. С всё поднимающимся волнением, невесть откуда взявшимся у барда, она следила за поверхностью стекла, сама не зная, на что в действительности надеется. Только вероятности того, что человек перед ней давно мёртв, она боялась гораздо больше, чем возможности его жизни.

Но ничего не происходило. Опять. Юта вздохнула с отчаянием, граничащим с горестью утраты и осознанием того, что чудеса не так часто встречаются, и хотела уже закрыть зеркальце. Она положила его на ладонь, готовясь захлопнуть, как сама поглядела в собственное отражение.

Большое стекло скользнуло по её зелёному глазу, увеличенному неправдоподобно сильно. А на другом была едва заметная, считай, не существующая на деле, но всё равно бывшая там пелена.

Он дышит.

Юта наклонилась к пленнику, осторожно взяла его лицо в руки и убрала с его лба волосы. Холодным он был как настоящий покойник. Но всё же.

– Милый, – тихо позвала бард, беспокоясь о том, что слишком резкий звук, не будивший человека прежде, вдруг заставит его испугаться и подскочить. А спящих, пытаясь отозвать от них сон, не стоит тревожить громкими звуками. – Очнись, слышишь? Проснись, пожалуйста.

Она слегка потормошила человека. Но он не отзывался. Даже глаза его под прикрытыми веками не шевельнулись.

Тогда Юта тронула его плечо, сжала руку, но всё равно безрезультатно.

Но когда она тянулась к ладони пленника, за ней тихо зазвучала лютня.

Бард подтянула ремень, взяла свой излюбленный инструмент в руки, положила так, как всегда клала его, готовясь играть.

Она опять склонилась к человеку, надеясь тем самым оказаться ближе к его уху, а значит, сыграть не слишком громко, но достаточно, чтобы он услышал.

– Лишь бы сработало, – прошептала самой себе Юта.

Она тронула струны, и мелодия без мотива завибрировала в воздухе.

Человек нахмурился. И распахнул глаза. Но на этот раз Юта этому только порадовалась и с облегчением вздохнула.

– Хвала Вечным, ты живой! – сказала бард, останавливая пение струн ладонью. Она нервно рассмеялась, пока человек, держась за край амбразуры, морщился и потирал лоб. Он отнял руку от лица, в немом удивлении глядя на Юту. – Я уже успела испугаться, что тебя невозможно разбудить!

Она положила руки на плечи дёрнувшегося человека. Он моргнул, а лицо его разгладилось.

Бард, успокоенная, выдохнула. И сжала плечи человека.

– Мне-срочно-нужна-твоя-помощь! – скороговоркой воскликнула после секундной передышки она, и человек тут же критически вскинул брови, словно этим говоря: «Я только очнулся, ты серьёзно?». – Вход закрыт, на нас напали горгульи, я не знаю, как мы их разбудили, но все горгульи, какие только были на первой этаже, начали рыдать и сниматься со стен, потолка и прочего. Ты должен нам помочь, умоляю! Это вопрос жизни и смерти!

Человек поднял глаза к потолку, поморщил нос. Юта подумала, что он ещё слишком плохо соображает после пробуждения, поэтому слегка его тряхнула.

Бряцнув цепями, он хлопнул её по руке, и бард сразу же отпустила его плечи.

– О нет, – уже спокойнее, чтобы не тревожить человека ещё тонной громких слов, произнесла Юта. Её собеседник склонил голову, будто то, что она готовилась сказать, было тем, чего он ожидал больше всего. – Бедняга, – человек непонимающе прищурился, – ты ещё и немой.

Бард вскинула руки к лицу, а человек уронил своё в ладони.

– Только этого ещё не хватало! Волшебник был не только расистом, но и эйблистом.

Человек с внезапным озарением посмотрел на свои запястья. Цепь опять шелохнулась. И покосился на Юту.

Та, сменив тон, произнесла:

– Ну и хорошо, что сдох. Но дела это не меняет. Что теперь делать?

Юта вздрогнула, когда человек дёрнул её за рукав. Он оттянул от шеи то, что она приняла за очень широкий и не впору подогнанный воротник. На деле это оказалось плотное, но тонкое кольцо из переливающегося ядовито-зелёного металла с несколько креплений и пластин, изображавших собой приятную комбинацию геометрических фигур, плотно приставленных друг к другу. В швах между ними тёмным изумрудом проскальзывали нити, светившиеся при каждом движении пленника.

Бард поморщилась.

– Что с этим магом было не так?

Человек обвёл глазами пол, стены, потолок и амбразуру. «Очень многое». И он постучал пальцами по кольцу.

– Ты из-за него не можешь говорить?

Человек один раз кивнул.

Юта вздохнула, потянулась к причёске. В ошейнике, прямо под подбородком пленника, зияла замочная скважина. Крошечная, чтобы соответствовать ширине кольца, но заметная. Если она вскроет замок шпилькой…

Бард замерла. И, опять порывшись в сумке, вытащила ключ. Человек даже не дёрнулся.

– Я это нашла в коридоре, которого теперь нет, – объяснила Юта. – Там был ещё ключ, но он…

Она не успела договорить. Человек выхватил из её рук тот ключ, который видел перед собой, и наощупь нашёл замок. Зажмурившись, будто это помогало ему лучше искать, он вставил стержень. Повернул его один, два, три раза.

Кольцо разомкнулось, разделившись по шву замка на прямоугольные участки. И упало на пол.

Он закашлялся, уронив вслед за ошейником глухо свалившийся в складки его одежд ключ. Юта потянула было к нему руки, но быстро их убрала. Помочь она ему не могла. А меж тем человек кашлял так, будто надышался пыли на все сто тысяч лет вперёд.

Он прекратил откушиваться также резко, как и начал. Он поднял на Юту белёсые, не голубые, стеклянно-пронзительные, словно хрустальные и такие глубокие, будто были и небом и облаками, за которыми пряталось синее полотно звёздного неба и длинных огненных хвостом с серпом луны.

– Что стало с другим ключом? – спросил он голосом бархатным, драматическим, хотя из-за того, как тихо он произнёс слова, казалось, что это был тенор-баритон. Только Юту так просто не обманешь.

Именно поэтому, возможно, она не так долго задумывалась над тем, что он сказал, и не вглядывалась ему больше в глаза.

– Застрял в стене.

Человек задумался.

– Значит, рассчитывать на него не приходится. И на этот тоже. Этот открывает единственно ошейник… – он с повелительным тоном, который, как надеялась вмиг нахмурившаяся Юта, ей показался, сказал: – Открой замки от кандалов.

А он ей мнился таким очаровательным, пока молчал!

– И? – насупилась бард, упирая руки в бока.

– И? – переспросил человек, уже не глядя на неё. Он приподнимал свитки, явно под ними что-то ища. Некоторые он тут же скручивал и забирал к себе поближе. – И я вытащу нас из башни.

На это ей было нечего возразить. Собственно, из-за чего она, в действительности, возмутилась? Человек провёл невесть сколько лет в плену у безумного мага, не постарел, не поседел, даже веса не скинул – одежда на нём сидела до того идеально, что складки на ней появлялись только тогда, когда он наклонялся и поворачивался.

Юта не стала больше ничего говорить. Она со звоном вытащила шпильку из причёски и принялась освобождать пленника от слишком долго удерживавших его пут, пока тот не нашёл то, что искал. Он вытащил из-под завала бумаг и пары книг сумку и начал наполнять её подготовленными свитками.

Оковы, сцеплявшие руки и ноги человека, так и не представившегося, как, собственно, и она, не поддавались на ухищрения барда, а её новый знакомый не хотел оставлять себя надолго во власти Юты, постоянно одёргиваясь. Ей всё же пришлось настоять, чтобы повозиться в замках. И, как только свалился первый, бард готова была обрадоваться удаче, как заметила то, чего не замечала раньше: переливающиеся лесным цветом кандалы состояли из браслетов. Поверх браслетов были оплетены тонкие обручи.

Обручи держали цепи.

И именно обручи, а не браслеты, падали. На браслетах не было замков вовсе.

Когда Юта это осознала, башня содрогнулась. Звенья, до этого стягивавшие руку пленника, покатились к стене, бард застыла на месте, а человек огляделся.

Его взгляд остановился на проёме двери.

– Надо спешить, – сказать он так, будто это не было очевидно с самого начала.

Бард, как только могла быстро, освободила человека от оков. Он недовольно потёр запястья, глядя на браслеты с ненавистью, какую можно скопить только спустя долгое и долгое время, и которая явно предназначалась как минимум наполовину не неодушевлённым предметам на его рукам.

Зацепив сумку на поясе рядом с позванивающими при каждом цепочками с подвесками, он неумело поднялся. Юта вскочила, надеясь ему помочь, но тот отшатнулся, с уверенностью, граничащей с возможностями, встал на ноги и медленно, чуть хромая, поплёлся к выходу. Бард, оглянувшись только на амбразуру и серое небо, поспешила за ним.

– Что именно ты будешь делать? – как можно вежливее спросила Юта, спускаясь вместе с человеком по лестнице. Тот перешагивал сразу по две ступеньки и двигался стремительно, резво, будто опаздывал на встречу, до которой оставалось ещё минут двадцать, но из-за своей пунктуальности не мог позволить себе и секунды промедления. Именно так, а не иначе. Бард Юта или не бард, чтобы понимать такие детали?

– Ничего, – ровным голосом ответил он. Бард могла поклясться, что, говоря, он оскалился. – Мы выйдем через запасной выход. Это сэкономит нам время и силы.

– Но там горгульи! – воскликнула Юта, настигая человека. – Целая туча, сотни или даже тысячи!

Он хмыкнул.

– Не может всё быть настолько плохо. Ты преувеличиваешь.

– Я не…

Башня опять содрогнулась. Юта ухватилась за стену, обняв её, как обнимают иногда дерево, надеясь воссоединиться с природой и своими полузабытыми корнями, а человек остановился, позволяя тряске прекратиться без его непосредственного хватания за всё подряд. Бард, тем не менее, протянула к нему руку, думая схватить того за плечо в том случае, если его ноги всё же не удержат. Но они удержали. И тряска не закончилась так же быстро, как предыдущая.

Внизу раздался грохот обваливающихся камней. Юта различила крик горгулий, бывший таким пронзительным, что краска отлила от её лица.

– Эрих! – крикнула она, надеясь, что эхо донесёт её крик до рыцаря, а тот ей ответит нечто жизнеутверждающее. «Я здесь!», «Я жив!», «Это оказались дружелюбные горгульи, они хотели показать нам другой выход и попутно рассказать о всех причудах башни», «ПОМОГИТЕ».

Человек медленно к ней обернулся.

– Так ты не одна, – не менее медленно произнёс он.

– Конечно не одна! – вспыхнула бард. – Я же тебе говорила, что нам нужна помощь, а не мне одной!

Человек невозмутимо посмотрел на неё:

– Я не особо слушал.

Юта протиснулась мимо него и побежала вниз. Человек последовал за ней в том же темпе, хоть теперь у него и были слегка сощурены глаза.

Каменная крошка посыпалась из-под ног барда, когда она остановилась на самом краю последней уцелевшей ступеньки, висевшей в воздухе и остававшейся там же только потому, что верхнее основание башни не оказалось разрушено. Прямо под Ютой происходил сразу и потоп, и пожар: вода, всё ещё лившаяся из слабо выраженных глаз горгулий, наполовину утонувший в собственных слезах, наполовину лежавших на столах, шкафах и скелетах, но обязательно мёртвых, заполняла собой стремительно наполняющийся бассейн, уже дотянувшийся до той ясной кромки закрывшегося прохода, которую сумела различить бард.

Эрих потерял свой лохобаркас, но не потерял перчатки. Он стоял на последней возвышенности, не дававшей ему утонуть, хотя очень скоро ему придётся нагибаться, чтобы не стукнуться головой о потолок, а именно на перевёрнутом шкафу с полками-многоугольниками, который был выпотрошен от скляночек и черепов и перевёрнут борьбой и течением.

Рыцарь, как умел, на носках передвигался по нему, удерживая и равновесие, и оборону. Горгульи, не успевшие утонуть, всё ещё налетали на него, но он, израненный царапинами, хватал их почти за горло и швырял в воду. На тех, кто имел наглость летать вокруг, он посылал огненные всполохи из ладоней. Но они были бледными. Блеклыми. Он так дольше не протянет.

А ступени были слишком высоко. Юта видела Эриха только потому, что наклонялась над бездной жерла башни.

– Эрих! – опять крикнула она, и рыцарь обернулся, попутно вытирая кровь из уголка рта.

– Ячек! – в ответ прокричал он, и его лицо вдруг омрачилось. – Сзади!

Человек подошёл к ней, спрятав руки за спину, и раздражённо фыркнул:

– Так ты не преувеличивала.

– Всё в порядке! – провозгласила Юта, пропуская бессмысленный комментарий мимо ушей. – Он нам поможет выбраться.

Рыцарь прижал ногой всплывающую к нему горгулью, заставляя тем самым её пускать пузыри прямо в воде.

– Надеюсь на это, – почти шёпотом, но весьма ясно произнёс он. Башня опять затряслась, и ещё больше обломков стен полетело вниз. Эрих отшатнулся, а опора, на которой он стоял, заволновалась на волнах.

– Зря надеется, – сказал тем временем человек. Юта к нему обернулась как раз в тот момент, когда он выудил из сумки свиток и раскрыл его. – Тем лучше, что мы здесь. Порталы намного стабильнее, когда расположены горизонтально.

– Ты хочешь его бросить?!

Он вскинул брови.

– А что мне ещё с ним делать? Проходы закрыты, портал либо для нас, либо для него, потому что живыми мы не долетим до его телепорта. Башня рушится. Всё сходится. Мы уходим… Da le…

– Стой! – не унималась Юта, хватая его за полы одежд. Человек посмотрел на неё сверху вниз. – Ты не можешь его бросить.

– Очень даже могу.

– Но он же… – она подыскивала слова, которые так невовремя от неё ускользнули. – Его ждут дома. В Дринее. У него невеста. И будет ребёнок. Пожалуйста, отдай ему всё, что у тебя есть. Отправь его домой.

– Раз у него там семья, то он сам виноват, что сунулся в башню колдуна.

– Он не знал, что всё так будет!

– Тем не менее. Он рыцарь. А рыцари живут с мыслью о том, что однажды умрут. – он обратил взгляд на пергамент. – Пускай он расценивает произошедшее с ним как призыв судьбы.

Башня опять сотряслась, но это не остановило человека, спасённого бардом, от чтения свитка. Эрих, едва не повалившийся в воду, оказался на краю шкафа. И заметил в воде светящиеся глаза всех павших горгулий. Юта из заметила тоже. Они сияли слишком ярко для того, чтобы их проигнорировать.

Рыцарь непонимающе посмотрел на барда. Та сглотнула.

– … Icari kven stasiz`qaLanden to…

Письмена на пергаменте светились так же ярко, как и глаза монстров. Свет обводил каждую букву, запятую и точку, каждый выведенный знак на бумаге, и Юта от отчаяния топнула ногой, и выбила пыль из-под ступени.

Она следила за тональностью чтения этого предателя. У неё слух был достаточно хорошим, чтобы определить, в какой момент он сделает паузу, на мгновение задумавшись. Раз уж это заклинание телепортации, значит, оно должно знать, куда чтец хочет перенестись.

А Юта не собиралась оставлять Эриха в этом месте. Ему есть куда возвращаться. И к кому.

– Io wan, – произнёс человек, и лёгкое дуновение ветра подхватило его волосы и коснулось лица Юты. Он слегка улыбнулся. И запнулся.

Момент.

Бард ухватила его за рукав, потянув на себя, и заглянув в свиток. Он весь светился, и буквы, дрожа чернилами и выведенными с аккуратностью хвостиками, ждали только одного:

– Если бы не Эрих, ты бы так и остался сидеть в башне, – шёпотом произнесла она, чтобы не ломать заклинания. Плечи человека напряглись, и тот, повернув голову, взглянул на барда. А она умоляюще свела брови, надеясь, что весь вид её окажется достаточно жалким и слезливым, чтобы его убедить. Она в самом деле чувствовала, что слёзы вот-вот потекут по её щекам. От страха за очень многие вещи. – Пожалуйста.

Она видела, как человек задумался. Его зрачки недвижимо удерживали в себе силу заклинания. Но она начала тускнеть, а пару слов в самых верхних строчках растаяли, вьющимся дымом устремившись к ступенькам над ними.

Он отвернулся. И чуть кивнул, чтобы только бард заметила это, на свиток.

Юта тут же произнесла:

– Дринея, Хадвиджис!

Человек сам наклонил пергамент так, чтобы тот оказался повёрнут прямо на раскрывшего глаза Эриха.

Свиток исчез из рук бывшего пленника, рассыпавшись полосками пожелтевшей бумаги, и ухнули вниз, к самой воде. Но остановились они прямо перед рыцарем, кое-как вставшим, и образовали собой проход, напоминавший всякий любой другой: как будто дверь открылась в пространстве, и в этом пространстве Юта успела заметить очертания фонтана и перекрестье улиц с высокими, уютными домами и клумбами. Фонтан Кавалеристов.

– Ты с ума сошла, – без возмущения, но с явным недовольством сказал ей человек. – Мы размениваем две жизни на одну.

– Эрих, иди! – Юта махнула рыцарю рукой. – Иди домой!

– Но как же ты? – ответил ей Эрих. – И… Этот?

Человек хмыкнул.

– Не думай о нас! Иди к Аими! – она улыбнулась. – Я найду тебя сама, обещаю. Вместе с балладой.

Рыцарь неуверенно потоптался на месте, но быстро пересёк всю ширину шкафа, оказываясь прямо перед порталом. Он с такой же неуверенностью оглянулся на Юту и скрестившего на груди руки человека.

– Я найду тебя, если ты с ней что-то сделаешь, – напоследок кинул Эрих, обращаясь к человеку.

– Не найдёшь, – беззаботно ответил человек без злорадства или угрозы. Это заставило рыцаря заметно расслабиться. Впрочем, как и бывшего пленника. Они посмотрели друг на друга… Неожиданно с пониманием.

Эрих кивнул им обоим, сделал шаг и исчез в тут же закрывшемся за ним портале. Он блеснул звездой в пространстве и пропал.

Юта облегчённо выдохнула.

– Спасибо… – начала было она, но человек уже схватил её за руку.

– Идём, – сказал он, стремительно, как и прежде спускался, поднимаясь по лестнице и уволакивая её за собой. Башня опять задрожала, вода под ними захлестнула стены, и из её глубин послышался протяжный и приглушённый вой. – Нам ещё нужно выбраться отсюда.

Они вернулись в комнату на вершине башни. Юта пожалела, что проход в неё на защищён настоящей, прочной дверью. Рёв горгулий, восстающих со дна зала, она слышала слишком отчётливо. Как и хлопанье их мокрых, перепончатых крыльев.

Человек упал на колени перед тем самым пергаментом, который бард расценила как незаконченный. Пошарил рукой вокруг, схватил едва имевшую в себе пару капель чернил склянку и вытащил что-то из сумки. Кажется, осколок пера.

– Я меня есть очень глупый вопрос, – протараторила Юта, дрожа вместе с башней. Эхо голосов приближалось. Они настигли нижних, ещё оставшихся висеть в воздухе ступеней. – Что ты собираешься делать?

– Выбор невелик, – ответил человек, нанося на свиток новые записи. Перо скрипело о бумагу, нещадно рвало её, прибавляя новые засечки к старым, из-за которых, видимо, работа над заклинанием и была брошена изначально. Так что выбор у них действительно оказался невелик. – Придётся прыгать.

– Прыгать? – содрогнулась бард. И совсем не от вибраций разрушающихся стен. – Откуда?

– Из окна, певица, из окна, – только и ответил человек, обмахивая чернила, чтобы они быстрее засохли. Он вскинул пергамент, оценивая работу, и оставаясь ею совсем недовольным. – Если повезёт, мы окажемся в нужном месте в нужное время.

– Это как? – спросила Юта, вжимаясь в раму и почти опадая на порог. Она не могла сдвинуться с места. Мысль о том, что им придётся выпрыгивать из вершины башни, показалась ей не такой уж славной. Там же такая ужасная высота! Шпиль уходит в вату облаков! Приближающийся вой горгулий и стук камня о камень ей тем более послышались прелестной мелодией. Они не заставляли её, сломя голову, лететь навстречу грозам и твёрдой земле.

– Нет времени объяснять, – человек протянул ей руку, и бард испуганно от неё отшатнулась, прижалась лбом к холодной и голой стене. Он подвигал пальцами, призывно на неё глядя: – Идём.

– Но я боюсь!

– Не бойся, – внезапно очень, очень не наглым, не противным, не высокомерным голосом сказал ей человек, чьего имени она не знала, но кому должна была довериться. Она опять заглянула ему в глаза, и ей они показались ещё глубже и ещё ярче, чем раньше. Горный хрусталь. – Я тебя не отпущу. Обещаю.

Юта попыталась отвести взгляд. Как ему она могла не верить? И как ему могла довериться? У него в сумке десятки свитков, ещё один он сжимает в руке, другим он спас Эриха, и даже это не могло заставить барда перестать дрожать и сомневаться. Но ей хотелось переменить ход мыслей.

– Это меньшее, что я могу сделать.

Она заметила движение. Горгульи уже взлетели к их пролёту. Вскрикнув, бард отшатнулась, и позволила себя ухватить за руку, и сама зацепилась за запястье человека. Ход её мыслей порой менялся со скоростью, недоступной лучам самого Солнца.

Человек в два шага, бывших для барда четырьмя, оказался у амбразуры, вскинул свиток, даже не читая его, и перекинул через ширину подоконника.

Заклинание зажглось будто само собой. Пергамент завившимся концов обвил внутреннюю стену комнаты, в то время как другая его сторона исчезла в облаках.

Юта, бывшая бледнее белого, казалось, совсем потеряла какие-либо краски в лице и превратилась в белокаменное изваяние. В мрамор без золотых прожилок.

Горгульи заполнили комнату, маленькими, но крепкими ручками из горной породы пытаясь дотянуться до юбок барда и до длинных подолов одежд бывшего пленника.

Человек положил руку на талию Юты, прямо на корсет, вместе с ней вскочил на подоконник и выпрыгнул к небо. Раздался запоздалый раскат грома, в лицо барда ударил запах дождя и серы, и прямо над её ухом заклокотали монстры. Пернатые чудовища ринулись за ними из окна, в яркой вспышке застывая, превращаясь обратно в каменных истуканов, и становясь одним целым с разрушающейся башней в последний раз.

Флюгер, скрипевший и дико крутившийся, со скрипом остановил движение.

Бард крепко зажмурилась, напуганная, оглушённая и ослеплённая. Человек продолжал держать её за талию, другой рукой сжимая её ладонь, и с внезапным осознанием Юта поняла, что они опять спускаются по лестнице.

Она приоткрыла один глаз. Пергамент растянулся по небу к земле, и они ступали по каждому лежавшему по одной ступени слову, написанному бывшим пленником.

Человек сосредоточенно следил за спуском. На Юту он не обращал внимания, зато глядел вперёд. Она проследила за его взглядом.

На середине башни, уже обваливающейся руинами, их путь обрывался. Заклинания не хватало.

Юта почувствовала, как рука человека сжалась на её талии.

– Сейчас точно придётся прыгать, – сказал он, увеличивая шаг.

Бард опять зажмурилась. Она обвила руками шею человека, и тот подхватил её с невиданной энергичностью и силой для того, кто совсем недавно прозябал в одинокой башне.

И они прыгнули вниз без всяких заклинаний.

Нужно было бы Юте перестать врать себе. Так ей показалось на тот момент, пока они падали, верным решением.

Потому что человек, державший её, не был человеком.

Он был тоже магом, как и хозяин башни.

Клио. Часть 3

КЛИО

муза истории, дарительница славы, тоскующая мать спартанского царевича Гиацинта

Волшебства прекрасный, внезапный чистый звон,

Доступен лишь чудесным трём кастам людских хор:

То жрец, то ведьма, маг, и все они идут,

Каждый своей дорогой, что пересекутся вдруг.

Жрец служит бессмертным, всем тем, кто над головой.

Для них они – предместья, для них – пропуски домой.

Жрецы способны слышать шепотки своих господ.

Они им верно служат, да так, что страх от них берёт.

Ведьмы водят хороводы, ведьмы летают в высоте.

Им весь мир лежит во длани, что недоступна мне,

Шабаш приносит горе, шабаш несёт покой.

Историю прошедшего они несут всё время за собой.

Маги, что погибли, что исчезли, унеся с собою прах и страх,

Искали одно средство, что им было не найти никак.

Никто не знает точно, что стало их концом.

Но я-то знаю точно: один смог избежать сомкнутое кольцо.

Часть 3

Имя

Юта резко села, глубоко вдыхая самый обычный морской воздух с жадностью, с которой она была бы способна проглотить бесплатный ужин в один присест. Она сидела на кипе книг, которую до этого видела за пределами башни. Прямо перед ней, куда только мог дотянуться её взор, расстилалась увенчанная нежными жёлтыми бликами вода. Море. Целое Парусное море. Они всё ещё в Амуритэ, только очень близко к границе с Гэтч. И очень близко к перешейку с море Роше.

Она оглянулась через плечо. Нельзя было теперь даже догадаться о том, что башня была такой высокой, что крышей доставала до самых облаков. Руины её едва дотягивались до стен, которые, как видела Юта, были украшены тёмными занавесками и высокими витражными окнами.

Крыша, облезлая, бесцветная, лежала тут же, покорёженная и разрушенная. Флюгер от неё не отлетел, оставшись на том же самом месте, где был всегда.

Маг вытащил из его основания камень. И спрятал себе в сумку.

– О Вечные! – опомнилась Юта, спешно вставая. – Ты в порядке?

– Более чем, – лаконично ответил ей маг, но в его голосе барду показалось что-то слишком подозрительным. Он устал. Но не хотел этого показывать.

Бард подошла к нему, раскидывая во все стороны песок. Башня стояла на берегу моря, а вдалеке, насколько она могла видеть, цвели цветочные поля. Рядом должен был быть порт и город. Они были в Барре. Они недалеко от Шттиле.

По спине барда пробежал холодок. Она не поняла, что он значит. То ли воспрянувшее воодушевление, то ли…

– Ты меня чертовски напугал, – проговорила Юта, смахивая со лба пряди волос. – Всё это – чистое безумие.

– Я тоже так считаю.

– Как мы не разбились?

– Я всегда приземляюсь… на ноги.

– Мало того. Ты – маг!

– Да.

– Невероятно.

Он нашёл что-то в песке, среди подгоревших книг, похожих на холмики прибитой многими дождями пыли. С трудом нагнувшись, он поднял кольцо, и тут же надел его себе на указательный палец правой руки.

– Более чем обычно.

– А вот и нет! – воскликнула Юта и тут же закашлялась. Наверное, песок. Она стукнула себя пару раз по груди кулаком. И тут до неё дошла маленькая истина. – Куда же ты теперь отправишься?

Маг скучающе на неё оглянулся. На деле – полными ленности и усталости глазами окинул её взглядом с ног до головы. Как же у него, должно быть, болит голова после такого долгого сна!

Внезапно маг ей кивнул. Юта вскинула брови, осознав, что это движение было больше снисходительным поклоном, чем кивком. Так ещё ни раз и ни два приветствовали те, кто либо не успевал с ней завязать разговор из-за спешки, либо вовсе не хотел общаться. Последнее случалось редко, но случалось.

– Как бы тебя ни звали…

– Меня зовут Юта Ячек, – без скромности, ей всё равно не привычной, проговорила бард.

– Как бы то ни было, – невозмутимо продолжал маг. – Я благодарен тебе за оказанную помощь и дарованную свободу. Поверь, я правда это ценю. К сожалению, на данный момент я не имею средств, которыми мог бы оплатить твою благодетель, но, как только я вернусь в Мари`кьяри и наберусь сил, я обязательно тебя отыщу. Тем более твоё имя я теперь знаю.

Он развернулся.

– На этом я вынужден проститься. Прощай.

Юта огляделась, словно ожидая увидеть рядом безмолвную публику, которая думает о том же, о чём и она.

– Ты уверен? – осторожно спросила она, глядя на то, как маг спотыкается при каждом шаге, даже не задевая при этом ни книг, ни песочных горок. Он уверенно хромал в направлении, которое, по памяти Юты, верно угадал как направление в Мари`кьяр.

– Более чем.

Он начал повторяться.

А потом он упал.

Юта, тревожно выдохнув, перепрыгнула груды фолиантов, добежала до мага склонилась к нему. Он держался за плечо, тяжело дыша, и его волосы наполовину закрывали его лицо. Полы одежд хвостом змеились за ним, но в свете Солнца бард теперь видела то, какими поношенными они всё-таки оказались. Бедняга не дойдёт до Мари`кьяри.

– Милый, – ласково проговорила Юта. – Ты не…

– Я не это, – отдёрнул её маг, упирая руки в колени и опять сваливаясь на землю. На этот раз его придержала бард. – Я тебе никто.

– Да, да, и звать тебя никак, – подразнила его Юта. Он вскинул голову, недовольно обжигая её взглядом, а она ему виновато улыбнулась в ответ. – Но ты не пойдёшь в Мари`кьяри, мой не-милый друг.

– Это ещё с какой стати? – скептически фыркнул он. – Ты меня остановишь? А смысл? Мне нужно вернуться в академию, рассказать Арканному Совету обо всём, что произошло, восстановиться, в конце концов, и остановить их…

Юта положила руки ему на плечи. Он их внезапно расслабил.

– Мари`кьяри больше нет, – произнесла бард нежно, почти мурлыкая. Но зрачки мага всё равно уменьшились. Она с печалью ответила на его взгляд. – И магов тоже. Они все умерли, а все крепости, бывшие в королевстве, разрушены. Лежат в таких же руинах, как и эта башня.

Замолчавший маг вспыхнул злостью. Там, где нечему больше гореть, всегда возгорается ярость.

– С чего бы мне поверить певице?

– Я вообще-то не просто певица. Я умею играть на лире!

– Очередной певец и лжец? Я уже встречал таких людей.

– Я – не какие-то другие люди. И ты сам понимаешь, что я не вру, – возмущённо сказала Юта, хоть ей и нечем было подтвердить свои слова. Спустя несколько веков всегда остаются только факты, а не доказательства.

– Тогда какой сейчас год?

– 1257.

Маг опустился на песок, не пытаясь больше подняться. Юта мягко опустилась рядом, сев сбоку от него.

Он дотронулся пальцами до лба, сжал переносицу. Он ничего не говорил, но весь вид, его поза кричали: «Что же мне теперь делать?». Юта похлопала его по спине, но маг вновь отпрянул от неё. Поэтому она перестала.

– Неужели тебе больше некуда пойти? – спросила бард, растягивая ноги. Она тоже порядком устала. Это было выматывающее приключение, застрявшее в унылых стенах разрушенной ныне башни. Сколько всего в ней сгинуло в Бездну! Ну и пусть. Слишком много опасностей в ней таилось. Окажись на её месте и месте Эриха какие-то шибко любопытные дети, они бы не добрались даже до полного книг рва.

Маг перестал терзать своё лицо и поднял его под лучи Солнца.

– Есть, – проговорил он, глядя на море.

– Ну вот видишь! – обрадовалась за двоих Юта. – Не всё потеряно. Куда ты теперь пойдёшь?

– Это тебя не касается, – отрезал маг, вставая. Он так содрогнулся при этом, что Юта не знала, что ей делать: готовиться его ловить или готовиться, наоборот, бежать? Он не был башней, весящей сотни тонн, но был взрослым мужчиной. Они обычно весят столько же. – Благодарю ещё раз. Мне…

И он свалился в песок лицом вниз. Повезло же ему, что это всего лишь песок.

Юта подняла его и на этот раз, рукавом отряхивая от пылинок. Маг больше не сопротивлялся ничему. Он, казалось, принял свою участь.

– Давай перед тем, как ты пойдёшь туда, куда хочешь, но мне, конечно же, не скажешь, ты немного отдохнёшь? Как звучит? Здорово, правда?

– Я отдыхал столько лет, – проговорил маг, – что меня тошнит ото сна.

Звучит вполне логично. И грустно.

– Ещё один день тебе не повредит, – попыталась убедить его Юта. – Осталось только придумать, как нам…

Она расслышала ржание вдалеке. Она вытянула шею, чтобы лучше разглядеть вышедших из-за руин башни Атоматона и Лили. Юта, счастливая, всплеснула руками и замахала лошадям:

– Сюда, ну-ну! Атоматон, Лили, сюда! Видишь, маг, вот и транспорт. А рядом есть город, очень хороший, между прочим, там я поговорю со своими знакомыми, а ты им по секрету скажешь, чтобы я не услышала случайно, куда тебе…

– Шир`енг`хаарл Дримсвоурт.

– Что? – отозвалась Юта.

Маг вздохнул. Устало.

– Ширкенгар Дримсвоурт. Моё имя.

Юта ухмыльнулась, и, глядя на то, как аллюром к ним приближаются лошади, приобняла мага за плечо, помогая встать. Он всё ещё был ужасно холодным.

– Не беспокойся, я выучу твоё полное имя. Очень приятно познакомиться, маг Дримсвоурт.

Она не сказала, но подумала: последний маг.

Эвтерпа. Часть 1

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Парус шёлком движет воды

Гладь поверхности любя.

Мне нужно видеть эти волны,

Себе напомнить: я не одна.

Ночь трепет на меня наводит,

А день несёт вопрос и зной:

Что это на меня находит?

А Маг молчит, грозит собой.

В лютне есть то покаянье.

Лишь в ней был сон мой и покой…

Солнце встаёт: я вижу в море

Новых трат прибой шумной.

Всё-таки ни ямб, ни хорей, а чёрт-те что. Как назло…

И денег нет, и рифмы нет…

Часть 1

Порты и портные

Порт в Шттиле назывался Марьяж. Раньше, ещё до того, как территория Амуритэ разрослась, словно дикий сад без присмотра рукастого надзирателя с большими и острыми ножницами, чьи ручки не помещаются в одной ладони и требуют работы сразу двух, а всё Парусное море не находилось ещё во власти практически одного-единственного королевства, этот порт частенько становился причиной многих громких празднеств и причиной богатства хозяев близлежащих нависающих над предводными уличками крыш и постоялых домов. Их часто занимали послы, ожидая приезда или отъезда очередной принцессы на выданье.

Времена ушли, века сменились, но порт до сих пор носил красивое имя старых утех. Послы всё ещё приезжали, но уже за тем, чтобы самим переправиться на далёкий берег и нанести визиты высокопоставленным чиновникам, министрам и королю. Хотя, насколько слышала Юта, скоро порт Марьяж вновь сыграет свою роль, и, пожалуй, случится это в последний раз. Один знакомый рассказал ей со слов своей знакомой, а ей – со слов её знакомой и так дальше, что амуритский принц собственными усилиями и собственными глазами неравнодушно смотрит на причалы Цейнш`тара по ту сторону Йорунд`гхарла и только и ждёт возможности на прикроватный столик поставить портретик будущей невесты из морского во многих отношениях царства.

Юта, конечно, не верила слухам. Поэтому, когда была в Цейнш`таре, осведомилась у главного трубадура, да к тому же ещё и у своего музыкального отца в придачу, о правдивости людской молвы. А потом и у принцессы Геммы.

Бард, ко всему прочему, не любила разносить сплетни. Поэтому на любой вопрос щекотливого качества об этой теме отвечала очень скромно и со вкусом: «У амуритского детёныша не только глаз подобен алмазу, но и планы идут дальше, чем настанет его очередь сесть на престол».

У принца Тьерри она пока спросить не успела. Однако спросить она вряд ли успеет: в гавани уже стояли примечательного вида корабли, чьи мачты, увенчанные гирляндами цветов и лент, были видны ещё до въезда в город. Проехав высокие, как триумфальные арки, ворота, Юта привстала на стремени брыкающейся Лили и пригляделась лучше: гербы ещё не украшали судна, но видно было, что то будут гербы Цейнш`тара. В море Амуритэ у этих известных покорителей океанов не было своего флота, потому добрые и щедрые будущие родственники позволили им построить корабли из собственного дерева и из собственных чертежей прямо в порту, который вскоре цейнш`тарцам покажется таким же любимым, как и пляжи их царства.

Тут же на волнах, полных строителей, адмиралов и даже пары рыцарей, готовились спустить на воду баркасы. Рыбацкие лодочки и плоскодонки острые носы обшивок заранее направляли в море.

Юта улыбнулась, подумав о том, как весело она погуляет, если успеет попасть на празднество до его завершения. Оно, судя по всему, ещё не началось, хотя активно готовилось.

И тут же её чуть напугала другая мысль: неужто именно в тот день, когда она в крыше над головой нуждалась больше всего, послы уже забрали все свободные комнаты себе?

Этот страх она пронесла по узким улочкам средь засыпающих домов, к воде, к полумесяцем загибающемуся порту и берегу спускающимся каскадом белых чудесных изваяний с голубыми крышами.

Море окрасилось в насыщенный оранжевый, неровной дорожкой бликов бегущим к берегу, когда Юта смогла вздохнуть свободнее. Уж её-то любимую комнату на чердаке, снимаемую ею в Шттиле не первый год, никто себе забрать не решился. Однако хозяин весьма жилых и весьма пригодных для съёма квартир с подозрением переводил взгляды из-под толстых кустистых бровей то на чересчур широко ухмыляющуюся барда, то на едва стоявшего на ногах мага.

Пришлось придумать сказочку о том, как она нашла этого несчастного человека на дороге, и как ему нужна помощь. Что было, в общем-то, частичной правдой. Хозяин предложил свои услуги, хотел даже лекаря вызвать, но на это уже отреагировал Ширкенгар, недовольно покачав головой. Бард быстро увела его прочь.

Юта уложила мага в кровать, бывшую единственной в комнате с низким потолком, и тот сразу же уснул под шум не таких далёких незлых волн. Уснул, казалось, ещё до того, как его голова коснулась подушки. Бард аккуратно, чтобы его не разбудить, подоткнула ему одеяло, потрогала ничуть не нагревающийся лоб и села в кресло-качалку, которое противно скрипнуло, но мага не разбудило. Он только сильней зарылся в постель, будто прижимая к груди колени и отчаянно пытаясь согреться.

Бард встала в последний раз и накинула на него плащ, которым укрывала его всю дорогу. В шкафу она нашла толстое зимнее одеяло, нетронутое ею ещё с той поры, как она сбегала на зимовку по всем большакам Гавани, и накинула его на Ширкенгара тоже.

Тот перестал хмуриться, лицо его разгладилось, и он спрятал нос под одеяло. Вскоре она услышала, как он тихонько засопел.

Тогда-то она окончательно уселась в кресло. И крепко задумалась.

В ту ночь она почти не спала. Она писала в потрёпанной, старой и местами грязной тетради едва ли достойные прочтения стихи, больше внимания уделяя пространным вычислениям на полях, чем рифме строф, которые так сильно любила, но которые нескладно выходили. Свеча горела до самого рассвета, но магу она не мешала. Казалось, её мягкий свет ещё больше вгонял его в глубины спокойного и безмятежного сна, который он наконец-то встретил не в холодных стенах башни, а в кровати. Пускай даже не такой мягкой и уютной, какой она должна быть, и какую бы в действительности бард хотела ему дать. Так долго просидеть в заточении, и не получить в итоге даже пуховых перин! Юта не знала о том, что мог сделать такого Ширкенгар, чтобы заслужить возможность стать пленником в заброшенном всеми шпиле, но явно его преступленье не было настолько ужасно, чтобы провести в единственной комнате волшебной башни вечность.

Если бы бард могла, она бы дала магу гораздо больше, чем эта крохотная комнатка, эти поскрипывающие стены и эти стучащие по крыше заточенными коготками кошки, всё пытающиеся в полёте уловить чаек вместо голубей и воробьёв.

Наконец Юта поморщилась, перечитав неудачные творения и пересчитав имевшийся при ней бюджет.

Решение она приняла быстро: ведь исчисления её дохода не совершали даже единой попытки покрыть возможные траты.

Придётся поутру нанести несколько визитов.

Маг может быть каким угодно человеком, но вне зависимости от своего поведения или дел, он заслуживает хоть капли приятных сюрпризов.

Юта вздохнула тяжелее обычного и покачала ногой. Нинон осуждающе на неё покосилась, и бард перестала на всякий случай дышать.

– Он едва ест, едва пьёт, и со мной говорить не хочет, – бард сдула прядки со лба, запоздало вспоминая о том, что вместе с ними могла сдуть и блёстки с ресниц.

Бард совсем не успела нанести даже толики макияжа перед тем, как ей пришлось бежать следом за Ширкенгаром. Только блёстки.

ЛАХЕСИС

Дарующая судьбу сестра-прялка Судеб, прошлое всего…

Нинон расправила её юбку и внимательно осмотрела. Заставила Юту потесниться, подобрала платье ещё больше. Цокнула языком, чтобы наверняка донести до барда: она недовольна тем, как та носит шедевр швейного и ткацкого мастерства и мысли из «Душе-Трише».

– Неужели совсем игнорирует? Доброго утра не пожелал?

– Только вскочил с постели и думал убежать за городские ворота. Не могу же я ему позволить это делать с таком рванье, правда?

На это её любимой портной было нечего возразить, поэтому она только серьёзно нахмурилась и также серьёзно кивнула, словно выслушивала аргументы особо речистого оратора, который, ко всему прочему, говорил вещи, в которые она верила сильнее всего. Нинон парой стяжков зашила малейший, почти незаметный разрез на юбке барда и встала с подушек, держа иголку с ниткой в зубах и направляясь к столу, чтобы в подушечку поменьше, в виде переливающейся перламутром раскрытой ракушки, их воткнуть.

У Юты и так утро не задалось. Лили пришлось отдать в конюшню ближайшей почты, потому как она боялась Ширкенгара гораздо больше, чем бесстрастный Атоматон, который, впрочем, всё пытался заглянуть в лицо мага. Лошадь, бывшая верной спутницей Юты почти целую неделю, всю ночь мешала спать остальным лошадям в стойлах и конюху заодно. Их расставание было печальным следствием обстоятельств. Но Юте в действительно было жаль покидать Лили: никогда она ещё не встречала такой послушной лошади, не пытавшейся сжевать ни одну складку её платья.

Маг, очнувшись наутро, тоже, как и внезапно залившаяся тревогой и странной агрессией Лили, показывал характер: он опять, будто вспомнив свой немой опыт в башне, коммуницировал с Ютой посредством знаков и ужимок. Бард была сильна в шарадах, но такие игры вызывали у неё вопросы и чувство раздражения, если не обиды. Ширкенгара пришлось уговаривать остаться в городе хотя бы до захода Солнца. Однако напоминание о помощи этому поспособствовало больше, чем предполагала бард. Ей казалось, что и это маг оставит без внимания.

Чтобы чуть облегчить свою ношу, она рассказала всё Нинон: о том, как её оставила труппа на фестивале Алконост, как пришёл Эрих, как она с рыцарем отправилась на поиски башни и, найдя её, обнаружили не то, что искали, и как эта находка теперь сидела в соседней комнате, пытаясь приодеться в новую, не отсыревшую и не зачерствевшую в пыльном шпиле одежду.

Юта умолчала только об одном. Что Ширкенгар был магом. Она доверяла Нинон, но говорить такую шокирующую информацию каждому другу и подруге она не была готова. Пока что.

– Ему с тобой повезло, – честно сказала Нинон. Она лёгким движением отвела в сторону рыбацкие снасти, украшенные полупрозрачными разноцветными камушками, закрученными, чтобы не навредить посетителям, крючками, разукрашенными деревянными болванчиками рыбок и десятками милейших подвесок и браслетиков с серёжками. Вся мастерская была увита светло-голубой, синей и белой драпировкой, манекены возвышались королевскими осанками русалок, увитые нарядами к скорому празднику в честь принца и принцессы, а витрины пестрели нежно-жёлтым шёлком с жемчужными нитками и фетровыми шляпами с загнутыми брошками узкими уголками и треуголками с пышными, как у феникса сорванными, перьями. Во всём этом великолепии цветов и готовящихся к пошиву и почти готовых платьев и костюмов Юта чувствовала себя одним целым с домом Нинон и Тео. Она не только сердцем, но и внезапными порывами, всегда предвещавшими воодушевление, чувствовала, как в воздухе витает мысль. Идея. Сотни идей. – Тебе с ним – не очень. Зачем ты ему вообще помогаешь? Шёл бы он себе, куда хотел. Проблем меньше.

– Легко сказать, тяжело представить, – фыркнула Юта, смотря на то, как в лёгком сквозняке из открытой стеклянной двери в мастерскую переливаются песней ветряные колокольчики из морских звёзд и мутных стёклышек. Бард выпрямилась почти как стоящий рядом с ней манекен. – Неужели тебе никогда не хотелось помочь человеку в беде? Просто потому, что он в беде?

Нинон задумчиво помыкала, похмыкала и поукала.

– Нет, – наконец сказала она. Она воткнула иголку в маленькую подушечку. – Не страдаю благотворительностью. И, как видишь, живу неплохо.

– Это я вижу, – согласилась неохотно погрустневшая Юта. Но как только Нинон протянула ей тарелочку с печеньем и конфетами у барда резко перестало хватать места для печальных настроений. Её любимая портная улыбнулась, глядя, как Юта подхватила тарелку с угощением и тут же принялась за его уничтожение. Эка невидаль, что маг ничего есть не хочет. Зато Юта очень даже хочет.

Нинон похлопала в ладоши, словно смахивая с них крошки.

– Платье в порядке, макияж частично на месте, коммо тоже выглядит так, будто оно в приличном состоянии. Лично тебе ничего больше не надо, Ют?

Бард покачала головой.

– У меня всё есть, – с набитым ртом уверила она знакомую. – Спасибо.

– Значит, ты тут только из-за своего нового знакомого?

– Да.

– И это значит, что платить будет он?

Юта без задней мысли и всяческого промедления покачала головой.

Нинон постучала по выкройке, лежащей возле неё на столе. Звук получился приглушённым, но от этого не менее грозным, как непогода в порту, когда все суда налегают на настил гавани, мол затапливает из глубин, случат зубы и трещат даже кости.

– Ты и это на себя берёшь?

Бард проглотила то, что успела сжевать.

– Моя милая, талантливейшая, златорукая…

– Не надо пудрить мне мозги.

– Хорошо, не буду, моя русалочка. Да, я беру это тоже на себя.

– Он тебе хоть вернёт деньги?

– Ты правда думаешь, что ему есть, откуда их возвращать?

– Юта!

– Посуди сама! – остановила портную от очередного красноречивого и лаконичного замечания Юта. – Откуда у него деньги? Он и на ногах-то едва стоит, что уж говорить об остальном. Да и что он там такого выберет…

Внезапно повисло молчание, вызванное самой бардом. Нинон подбоченилась, глядя на Юту, замершую, подобно статуе неизвестной миру Вечной, чья стезя – повелевать пенными берегами, и молчала тоже до тех пор, пока бард в поражающем её саму осознании не воскликнула:

– Он же едва стоит на ногах! Нам, наверное, надо помочь Тео!

… и вся.

– Необязательно, – вкрадчиво промурлыкал портной, отодвигая сверкающую прозрачным тюлем поверх атласного перелива портьеру. Он прижимал к груди кучу тряпок, бывших бесформенных от того, в каком поражающем количестве он их держал. На пуфиках и креслицах, попадавших в обзор раскрывшегося занавеса примерочной, одежды лежало ещё больше. Бард была большой модницей, поэтому подобное состояние гардеробной в пору её переодеваний было обычным делом, но тут даже она опешила. Её явно пытались переиграть. Что уж там. Прыгнуть выше её головы! – Твой друг сам прекрасно справляется. Поглядите.

Тео, управляясь одной рукой, раздвинул обе створки, открывавшие вид на небольшой, круглый подиум с зеркалом в полный рост. Ширкенгар как раз разглядывал себя со спины, когда Нинон, недоверчиво рассматривая беспорядок, отошла от рабочего стола, а Юта, откусив печенье, нагнулась, не вставая с диванчика.

И поперхнулась.

Маг привёл себя в полный порядок. Сильно завивающиеся волосы, те, что постоянно лезли в лицо, он собрал на затылке, оставив остальные свободно спадать на открытую спину. Новый его наряд во многом напоминал прошлый, который полами достигал пола, но имел глубокие разрезы на бедрах. Рукава-фонарики до локтя с длинными рюшами от локтя, широкий составной пояс, обтянутый ремнём, на котором висела и сумка, и цепочка с подвесками, которые Юта заметила ещё в башне. Ноги обтянуты той же тканью, что и руки, и открыты на тот же манер. Таким образом Ширкенгар решил ходить за бардовские деньги босиком, зато с моднейшими митенками, которые не прикрывали браслетов-кандалов. На ногах они не были прикрыты тоже.

Ширкенгар повернулся к портным и переставшей моргать Юте. Все трое, на свой манер и на свои риски, потихоньку высчитывали затраты на такой костюм.

– На первое время сойдёт, – снисходительно сказал маг, и его голос показался барду позитивно приподнятым. Что бы то ни значило. Видно, маленький поход по магазинам ему понравился.

– Мне нравится, – искренне отозвалась Юта. Потому что ей действительно нравилось то, как оделся маг. Всё, от начала и до конца, от высокого воротника и до узоров на подозрительно дорого выглядевшей ткани делало ему сотню самых ярких и самых честных комплиментов. А бард не могла смолчать тогда, когда она считала, что её слова не могут оказаться некстати. – Ты выглядишь невероятно чудесно.

Её смерили пронизывающим взором. Хотя на вкус Юты он показался не таким холодным, каким был прежде. Даже тогда, когда маг её благодарил, покачиваясь из стороны в сторону на пляже.

Слегка подогретый такой взгляд вышел. Extra bleu, как сказали бы амуритцы. Но те, что стояли рядом, ничего не сказали.

– Сколько это стоит? – вместо ответа спросил маг.

– У него неплохое чувство стиля, – шёпотом сказал барду Тео, по виду которого становилось ясно, что тот не хотел, чтобы Юта чувствовала себя обделённой хоть каким-то ответом. Та ему дружелюбно улыбнулась. Неожиданно портной добавил: – Он всё подбирал сам.

– Правда? – с сомнением покосилась на Ширкенгара Юта. Она ничего не имела против мага, но поверить в то, что кто-либо, кто не был Тео и не был любым иным мужчиной, перед фамилией которого стоят «де», «ки» и прочие указывающие на аристократизм частицы, она могла с большим трудом.

– Он ещё неплохо… – Тео задумался. Видимо, подходящее слово пришло ему в голову на амуритском. – … Остроумит.

– То есть, с тобой он соизволил говорить, – проворчала Юта, но портной уже отошёл.

Любимая портная и чуть отставший любимый портной барда зашли за стол, отодвинули выкройку, рулоны тканы, пуговицы, почему-то лежащие прямо здесь колокольчики, линейку с железными концами на метр или даже полтора, большие и маленькие ножницы и достали журнал учёта. Юта заинтригованно привстала, будто планировала увидеть все записи на страницах и примерно прикинуть, кто из её знакомых отоваривался у брата и сестры в последний месяц, и кто из них больше всего потратил мон. Ширкенгар ожидал скорее со сдержанным любопытством, чем с каким-либо иным чувством.

– Действительно, сколько… – пробубнила Нинон, листая страницы, и Тео тыкнул в одну из них пальцем. Сестра его согласно кивнула и приняла из рук брата перо и обмакнула его в подставленные им же чернила. – Итак… Сколько позиций?

– Четыре, – подсказал Тео.

– О, – обрадовалась Юта, пока маг выражал собою невозмутимость. – Не так уж и плохо.

– Начнём с азов, – отозвалась Нинон, чиркая что-то в журнале. Наверняка «Юта Я., должница, шмотки для «друга», дайлон, 17…». – Только не слишком быстро, понятно?

– Понятно.

Тео, как певец оперы, глубоко вдохнул.

– Франкрехти`эрский муар, туника, 2 метра.

У барда сердце упало туда, где находились её деньги – в пропасть. Сразу же. Без размышлений.

– Рукава из льна местного производства, полметра. Перчатки и лосины – метр, хлопок, тут же. О, точно, рюши – батист сансэрутского происхождения…

Портной посчитал на пальцах.

– Едва ли двадцать сантиметров. Нет, тридцать пять. Это к позиции рукавов. Кушак – кожа вместе с бархатом, ремень – чисто кожа, некоторые изделия из той же кожи… Бархат полметра… Кожа считается за счёт готового изделия.

Поддакивая, Нинон наконец-то воткнула перо, точно фантомный кинжал в сердце Юты, прямо в страницу. Поставила таким образом точку.

– Превосходно, – произнесла она, хотя ничего в её тоне превосходного не оказалось. – Итого: первая позиция – 37 мон.

– О, – выдохнула Юта. Звучало неплохо.

Любимая знакомая, дорогая портниха, русалка души барда вскинула голову.

– Золотом, Юта, золотом. Перевозки очень дорогие.

– О, – уже в совсем другом значении выдохнула бард. Ширкенгар покосился на неё.

– Вторая позиция – это рукава – 15 мон. Третья – 8 мон, четвёртая… – Нинон приставила палец к губам, раздумывая. – Тут сложнее. Выделкой кожи не мы занимаемся. Значит, работа Марса, наша работа, материалы, кожа, ткань…

– Я бы сказал, это примерно 22 моны, – подсказал Тео.

– 21, братец, 21.

– Плюс изделия из кожи меньшего назначения.

– А, да? Тогда да. 22 моны. Итог?

Тео ухмыльнулся:

– 82 моны.

– Округляем для постоянной клиентки.

– Ровно 80.

– Всего 80? – переспросил маг, поправляя рукава. – Очень дёшево.

Кое-кто, кто стоял рядом с ним, так не считала. Потому что её платье, в котором она сейчас была, стоило в два раза дешевле. И на него она деньги собирала по всем карманам и сундукам.

Бард, как бы между прочим и между делом, спросила, хотя заранее знала и исход её вопроса, и то, что большей скидки ей сделать никак нельзя:

– И в каком драгоценном металле, мои дорогие?

– Как и всегда, – произнесла Нинон, кладя перо в журнал, – в золоте. Ты же знаешь.

– О, да, конечно же знаю, – упавшим голосом произнесла Юта. Но как только на неё вопросительно, с каким-то нечитаемым новым оттенком посмотрел Ширкенгар, она напустила на себя вид самый воинственный и уверенный: – Нет проблем. Только…

Она стремительно приблизилась к портным.

– Давайте я выпишу лучше вам чек.

– У нас так скоро появится макулатуры от одной тебя больше, чем за весь год от других клиентов. И это при том, что все готовятся к всенародной свадьбе, – Нинон вытащила из ящиков листок бумаги и протянула его вместе с пером барду. – Пиши. Только…

– Дайте мне листок и перо тоже, – сказал подошедший маг. Тео, невозмутимый ничем, кроме запаха наживы, подал ему и то и другое под аккомпанемент ощутимого недовольства Нинон.

– А тебе-то на что? – закономерно спросила она, пока Юта тревожно вырисовывала крылатым почерком едва ли не координаты нахождения несуществующего клада на Краю Света.

Маг покосился на неё взглядом ничем не уступавшим воззрению портной. И ничего не сказал. Тео только попытался заглянуть тому через плечо, но Ширкенгар уже закончил письмо и, сложив его в четыре раза, засунул в сумку к свиткам.

Юта тоже закончила писать. Она нехотя, но всё же протянула чек портной.

– Спасибо, мои милые, – нежно сказала портным Юта. Делать нечего. Деньги – есть деньги. Они приходят и уходят. Тем более она уже отказалась от них, передав все нужные бумаги Нинон. Бард обернулась к скрестившему на груди руки магу: – Носи на здоровье.

Тот что-то проворчал. Наверное, «я и так всегда здоров».

Когда бард вместе с Ширкенгаром готовилась уже уходить, в ладонь Юты легла чужая ладонь. Она оглянулась, чтобы встретиться нос к носу с Нинон. Рядом с ней на страже стоял Тео, сияющий от удовольствия и держащий тарелку со сладостями перед собой.

Ещё до того, как кто-то заговорил, бард запустила руку в тарелку и сгребла из неё всё, что в неё поместилось. Она важно качнула головой Тео, и тот оскалился в улыбке.

– Юта, свиристелик мой, – сказала Нинон, удерживая её. Кажется, бард услышала короткий смешок с улицы, где под вывеской уже стоял маг. – Есть нечто важное, о чём нужно тебе сказать.

Бард не представляла себе, что портным нужно сказать ей. Поэтому ответила с бескрайней беспечностью:

– Конечно. Говори.

Нинон выдержала паузу, заставившую нервничать даже Тео.

– Тебе стоит заглянуть в банк, Юта.

– Ясное дело нужно! – воскликнула бард. – Мои финансы тают на глазах. И, чувствую, их станет ещё меньше. Я как раз хотела туда пойти. Надо снять хотя бы…

– Нет, Юта, ты не поняла, – оборвала её Нинон.

Юте стало не по себе. Не первый раз портные становились её глазами и ушами в Шттиле. Но никогда ещё они не предупреждали её о том, что может происходить в пределах банка.

– Мы их, – делая особый акцент на последнем слове прошептал Тео, – видели.

Бард вздрогнула. Маг, стоявший у открытых дверей, всё слышал. И чуть повёл головой.

Эвтерпа. Часть 2

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Жил-был любопытный,

У него был свой дом.

Жил-был и умелый,

У него был дол и простор.

Любопытный ходил в горы,

А умелый боялся их пересечь.

Любопытный стремился в глубокие норы,

А умелый старался его от того предостеречь.

Но однажды любопытный обнаружил пещеру,

А умелый струсил и бросился прочь.

Пещера обвалилась, раздвиглась гневом,

И не мог любопытному никто помочь.

Но так уж часто бывает,

И храбрость в сердце умело зажглась.

Киркой храбрец раздвинул недра,

Наученного от камня и щебня спася.

Так наученный с храбрым оказались под горою,

Работая вместе, ничего не боясь.

Никто не стремился к незнакомому вою,

И никто не сбегал, головою несясь.

Так они оба нашли древние вены,

Златом, сребром блестящие врозь.

Возликовали и храбрый, и наученный, вместе,

Пангари назвав их общую кровь.

Часть 2

Где деньги не всегда надёжно хранятся в банках

Когда настало время второго визита, часы не полетели, а поползли. Причём весьма заметно, что было огромным опущением к скуке как Юты, так и Ширкенгара. Но маг, может, уже не так сильно ощущал течение времени: у него были сотни лет на то, чтобы научиться терпению. Только вот для Юты это означало ещё и одно очень неприятное ей обстоятельство.

Обстоятельство неопределённости и неведения.

Они пришли в банк, когда на городских часах, невысоких, но всё же видных с самой дальней точки порта, едва пробило 10 утра, и когда Ширкенгара удалось успокоить прогулкой по торговой площади вдоль всех купеческих лавочек. Что он искал Юта не ведала, да и он хранил суровое молчание, которое растрачивал на улыбчивых аферистов и продавцов с той же пунктуальностью, с какой обращался к барду.

Прикинув все «за» и «против», все превратности судьбы и возможные неувязки в банке, Юта решила было, что пробудут они внутри не больше двух часов.

Оказалось больше.

До страшного больше.

Настолько, что бард боялась смотреть на облитые светом из высокого окна часы. Вместо неё это делал маг, сидевший рядом.

Они сидели в очереди. Ширкенгар сидел, закинув ногу на ногу, а Юта в позе мыслительницы, подперев руками голову и прожигая в стене одну известную ей точку.

И ни он, ни она не были довольны положением вещей.

Потому что оказалось, что Дезире повысили и перевели в другое управление.

Потому некому было выдать Юте наличные сразу, без обиняков и возни с бухгалтерией.

Банк Пангари был назван в честь самой длинной цепи гор во всей Гавани, тоже Пангари, расположенной на территории нынешней Орайской Республики. Раньше банком, самым давнишним из всех и самым, как считалось, надёжным из многих, в действительности заправляли орайцы, стараясь направлять представителей во все имеющиеся филиалы. А потом зданий банка стало слишком много, и наместников отправляли уже только в самые главные и крупные управления. Ближе к 57 году заморочки с кадрами прекратились, и из орайского осталось только пара сотрудников да название. И монеты. Как раз в этом году ожидалось поступление новой чеканки.

Но так долго ждать им пришлось не из-за этого.

А из-за самых разных окошков касс.

Только зайдя в просторный, блестящий медью и медовым оттенком коричневого зал, людный, как городская площадь в день рыцарского турнира, и охраняемого, как императорская зала во время большого, перетекающего в бал приёма, Юта осознала, что у них начались первые настоящие проблемы.

Половина касс была закрыта на переучёт, и люди в очереди к ним недовольно поглядывали в залитые золотым светом окна и беззастенчиво набивали по полу, в котором можно было увидеть своё отражение и рассмотреть соринку в глазу, нервный такт. Другая четверть касс была закрыта на обед, а стоящие за узорчатыми решётками сотрудники никак не реагировали на увещевания барда.

Зато работающие окошки работали на всю катушку.

– Рады Вас видеть в банке Пангари, – приветствовал её клерк явно амуритской наружности. Тогда Юта ещё могла искренне улыбаться несмотря на лёгкую панику, вызванную словами семейки Трише. – Ваше имя?

– Юта Ячек.

– Цель обращения?

– Снятие денег со счёта.

– Конечно, конечно, – весело запричитал клерк, листая пришпиленные к планшетке бумажки. Он полистал ещё пару толстых книжонок рядом с собой, вытащил одну в насыщенном розовом переплёте с полки и пошуршал ей тоже. Наконец он обратил своё тонкое лицо к барду. – Конечно. Форму 93, пожалуйста.

Раньше у неё формы не просили. Скорее всего раньше напротив её имени стояло имя Дезире с припиской «вне очереди». Как жаль, что иногда друзья не оказываются в нужное время и в нужном месте. То есть попросту срываются с места и пропадают в неизвестном направлении ровно до тех пор, пока от них не придёт поясняющая записка. Желательно с обратным адресом.

– Прошу прощения, – как можно вежливее улыбнулась Юта, растянув губы почти до ушей. Тут-то она поняла ещё то, чего не знала. – А что это за форма?

Клерк улыбнулся ей точно так же широко.

– Конечно, – сказал он, и это «конечно» бард была готова уже к тому моменту пропихнуть ему в глотку так глубоко, как только ей хватит усилий. – Обратитесь в кассу номер…

И так далее.

Касс было много.

И каждая из них посылала Юту с шагающим за ней следом безмолвным и невозмутимым Ширкенгаром, неизменно отстававшим за нею на лестницах, всё в новые и новые глубокие дебри.

Теперь, когда беготня закончилась, они ждали очередь на явление всё к тому же первому клерку. Был час или два дня, так что он даже успел пообедать. Потому очередь выстроилась большая и длинная, как крепостная стена вместе со рвом и укреплениями. И баллистами.

Баллистами в их случае были формы и кассы. Били они также неплохо.

Юта, уставшая и голодная настолько, что съела все съестные припасы, выданные ей в мастерской, украдкой взглянула на прямо сидящего Ширкенгара. Она не знала, что о нём думать: он либо был из тех людей, кто вечно ворчит и ноет, либо из тех, кто ехидничает. Но он не делал ни того ни другого. Просто молчал. И это после всей беготни. Даже есть не захотел.

Он тоже взглянул на Юту. Полуприкрытыми глазами, словно этим говоря ей: «Что тебе от меня надо?».

– Тебе правда идёт твой новый наряд, – устало проговорила бард, силясь улыбнуться.

Маг подозрительно её осмотрел.

– Что заставляет тебя говорить подобные слова?

– В каком смысле?

– Я ясно выразился.

– Почему бы и нет? Тебе же идёт.

Ширкенгар прыснул. То ли от излишней недоверчивости, то ли из-за… А из-за чего ещё?

Он отвернулся.

Юта поморщила нос и склонила голову к другому плечу.

– И ведёшь ты себя просто отвратительно.

Маг с присущим ему флегматизмом, которого не заметила Юта сразу, вернул ей всё своё внимание. Всё-таки Ширкенгар бывал чрезмерно подвижен, но эти порывы у него быстро сходили на нет.

Бард вновь, но уже как можно незаметнее прежнего, исподтишка взглянула на мага. Он невольно следил за часами, сидя рядом с ней, но на деле его зафиксированный на тенях и инкрустированных цифрах взгляд блуждал далеко-далеко отсюда. Лицо его, недвижимое, безэмоциональное и бесстрастное, как сами горы, не давало ни единой подсказки.

Но для Юты он выглядел грустным. В его глазах не отражалось ничего, кроме кристального льда, окружающего пустоту.

Человек не способен так грустить.

Клерк звякнул стоящим на стойке колокольчиком, высоко подняв его над головой. Очередь продвинулась, и бард с магом оказались следующими.

И Юта, и Ширкенгар, забыв обо всём или почти обо всём, вздрогнули. Бард судорожно вытащила все справки и направления с квотами, формами и прочими бумагами, значения которых она особо не понимала, зато знала, что без них её никуда не пропустят так, словно она никогда и не заводила ячейки в банке. Потому она на всякий случай пересчитала количество бумаг. Должно было быть 10. Два документа в виде буклетов, три простых клочка, оторванных скорее от сердца, чем от клише, с такими недовольными лицами с ними расставались бухгалтеры из 12 и 64 кабинетов, четыре полноценных папки невесть с чем, и…

Юта мелко задрожала. Она пересчитала бумаги снова, думая, что последняя затерялась между листами. Перепроверила страницы. Встряхнула всю кипу над полом. Выпал только нарастающий в груди трепет, теперь видный на лице барда.

– Где справка о принадлежности года, дня недели и времени открытия прошения? – прошептала Юта, думая уже залезть искать несчастную бумажку хоть в декольте.

– Она у меня, – спокойно произнёс Ширкенгар. Между пальцами он действительно держал самую маленькую форму из всех, такую, что размером была в бардовский мизинец.

Бард смерила мага испепеляющим взглядом, который тому не наслал ни боли, ни совестливости.

– Почему ты не сказал раньше?

– Думал, что лучше будет промолчать, раз я отвратительно себя веду.

Юта хохотнула.

– Верно. Но от этого ты краше не стал.

КЛОТО

Мойра прядущейся под сенью теней нити настоящего и происходящего, сестра своих сестер

– Юта Ячек! – громко сказал человек, внезапно открывший дверь рядом с кассой нужного ей клерка. Бард при звуке нового, мелодичного голоса, который ко всему прочему зазывал её, вскинула голову. – Тут есть Юта Ячек?

Бард быстро подняла руку, будто кто-то иной мог претендовать на её имя.

– Это я.

– Отлично, – улыбнулся ей, показывая белоснежные зубы, совершенно незнакомый парень. Был он явно младше самой Юты, и в банке он оказался совсем недавно. Не бывает такого, чтобы даже на любимой работе человек был способен так усердно зализывать волосы и так трепетно относится к форме. Тем более, что форму, сшитую по орайскому крою и традиции, он зацепил нашталь`оркой на талии настолько безукоризненно, что сомнений не оставалось: мальчишка, хоть и не был похож на орайца, в какой-то степени, с одной из родительских сторон, им был. А про оскал, похожий на удачное вложение в бизнес-стратегию через харизму, и говорить было нечего. Всем взял. – Прошу Вас пройти за мной.

Он оставил дверь приоткрытой. Юта резво подскочила, быстрым шагом протиснулась мимо всех тех, кто ещё ждал в очереди, и теперь с присущей положению долей ненависти и зависти смотрел на то, как она проскальзывает в открытую дверь, не бывшую вратами в поднебесные сады, но являвшуюся последней преградой между клиентами банка и заложенными ими в надёжные ячейки денежными средствами.

Ширкенгар тактично, ловко маневрируя, зашёл следом за Ютой и прикрыл да ними обоими дверь. Клерк, высунувшийся посмотреть, что происходит, только презрительно фыркнул и покачал колокольчиком. Очередь опять сдвинулась.

– Меня зовут Санкар, сегодня я буду Вашим посредником и помощником, – представился милейший человек, внезапно ставший Юте тем приятнее, что ей просто понравилось его имя. Санкар встал возле стола, положив на него руку: – Можете оставить формы. Они Вам не понадобятся.

Спорить Юта не стала. Вместо того, чтобы почувствовать озлобленное бессилие, она испытала только радость от того, что вся эта волокита всё же привела её к цели. Пускай и не тем способом, о каком она могла подозревать. Потому, прекрасно зная и чувствуя, что рядом с ней стоит маг, она всунула ему бумажки и папки и прошла к Санкару, вежливо выдвинувшего и задвинувшего для неё стул. Ширкенгар невозмутимо бросил всю кипу в мусорку возле двери и прошёл к барду.

– Перед тем, как мы начнём, – вежливо произнёс Санкар, глядя на Юту, – не могли бы Вы сказать, кем Вам приходится этот человек? – он выразительно посмотрел на оставшегося стоять мага. – Его присутствие при обсуждении обязательно?

– А, ну да, – как можно бесцветнее сказала бард, прекрасно сознавая, что эти и следующие её слова – не самая ужасная, но всё же ложь. Мага тут вообще не должно было бы находиться, но лучше уж он будет рядом, чем станет бегать по городу в попытке добраться до загадочной цели без гроша в кармане. – Это мой поверенный.

– Считайте, что меня тут нет, – коротко бросил маг.

– Раз вы так хотите, то конечно. Но как я могу к Вам обращаться?

Ширкенгар слегка нахмурился. Тем сильнее он нахмурился, когда Юта, попеременно бросая на него взгляды, попыталась встать. Больше стульев во всём роскошном, просторном кабинете, окна которого были ласково прикрыты газовыми, разрисованными треугольниками занавесками с переливающимися фигурными прихватами, а на столе которого лежали такие узорчатые и так выдумано украшенные счёты, что любой другой банкир бы уже закусил собственные костяшки в пагубной мысли о том, как он сам себе такие не заказал, а, самое главное, их не придумал. Всё было заставлено шкафами с папками и фолиантами прошлых годов, а стены, где они были свободны от полок, несли на себе память о предках и видных представителях банка. Целый архив в рабочем кабинете, в котором до сих пор даже пахло любимым парфюмом Дезире.

Маг положил руку на спинку кресла, не давая его сдвинуть, и бард осталась сидеть на месте как и сидела. Юта скромно сложила руки на коленях.

– Дрике шим Уортс ван Гарв, – даже не моргнув глазом, представился Ширкенгар. Юта, вежливо кашлянув в кулак, хихикнула. – Представляю интересы Ячек.

– Мне казалось, у Вас уже имеются представители для подобных дел, – заметил Санкар, для которого эти слова значили не так много, как для Юты.

– Я пригласила его ознакомиться с моими делами по одному щепетильному вопросу, о котором прочие мои представители не имеют понятия и, собственно, не имеют к нему отношения, – к сущему правдоподобию добавила Юта. Банкир только и делал, что успевал переводить взгляды от барда к магу. – Прошу, только не спрашивайте, пэрр Санкар, какому, о таком девушке говорить крайне неприлично.

Ширкенгар тихо кашлянул.

Санкар вежливо улыбнулся:

– Если Вы так желаете, пэрри Ячек, я буду хранить молчание касательно Ваших дел. Предлагаю, тем не менее, всё же вернуться к ним. Я сожалею, что время Вашего ожидания превысило мыслимые нормы. Вы, я так полагаю, уже ознакомлены с актом, оставившим наш филиал без благостного влияния пэрри Дезире де Нарр.

Юта, без напускных страданий, печально вздохнула.

– Так и есть. Она была моей любимицей. Так куда же перевели нашу взошедшую звёздочку?

– В столицу, пэрри Ячек.

– Как высоко взлетела Дезире!

Санкар кивнул.

– Пожелаем вместе ей ещё больших высот. Опять же, вернёмся к нашим делам. Я ещё раз прошу прощения за задержку. После того, как пэрри де Нарр перевели, пришлось обновить документы, подписанные ей. Ваше имя, пэрри Ячек, как и Ваши дела, были перераспределены под мою юрисдикцию. Ко всему прочему они были мной перепроверены.

– Как вы щепетильны, мой дорогой Санкар. Всё ли с моими делами в порядке?

– Об этом может судить Ваш поверенный, который, я уверен, найдёт Ваши дела в точно таком же порядке, в каком обнаружил их я, – произнёс банкир, кивая теперь Ширкенгару. Тот, не моргая, смотрел на него. – В точно таком же их состоянии оставил другой Ваш представитель, о котором мы уже сказали. Однако во время проверки имело дело одно маленькое недоразумение, приведшее нас к тому, с чем мы все столкнулись сегодня.

– О чём вы, Санкар?

– О том, что пэрри де Нарр, передавая управление мне, завещала вместе с этим вести дружбу с его контактами. Вы, пэрри Ячек, один из них. И я не успел записать Ваше имя как приоритетное, – банкир виновато потупился. – Прошу меня простить за столь глупое недоразумение.

Юта тут же перегнулась через стол, беря руки Санкара в свои.

– Что ты, что ты, Санкар! Если ты был другом Дезире, так значит, ты как минимум мой очень хороший знакомый. Мне полезно было постоять в очереди.

– А мне нет, – закономерно заметил Ширкенгар. Бард смущённо улыбнулась.

Банкир посветлел, как Солнце в летние пять часов утра. Он, казалось, ничего не слышал.

– В таком случае я могу быть с Вами откровенен, пэрри Ячек?

– Ну конечно же, мой дорогой.

– И я могу называть Вас просто Ютой и отбросить официальные обращения?

– Это – в первую очередь.

Санкар заметно расслабился. Улыбка его спала, а пара локонов в причёске в одночастье выпрыгнули из уложенной массы.

– Ну наконец-то. С этим управлением я совсем забегался. У меня скоро выход на обед, поэтому, если никто не против, на сей раз мы перейдём сразу к делу.

Он открыл ящик стола, вытаскивая из него конверт и пару записок.

– За время твоего отсутствия, Юта, на наш адрес пришло пару писем.

– С каких же пор письма пишут на адрес банка? – усомнилась бард.

– Обычные действительно не пишут, – согласился Санкар. – Но вместе с переводами они всё ещё приходят. Как дополнительный приятный бонус.

– Но почему их тогда не переслали мне?

Новоявленный закадычный друг барда в простой, лишённой злорадства усмешке приподнял аккуратные брови, которые оказались не пропорциональны друг другу.

– Потому что тебя крайне сложно поймать на одном месте. Разве я не прав?

Юта добродушно махнула рукой, не замечая того, как Ширкенгар слегка наклонил голову, прислушиваясь.

– Что правда, то правда.

Банкир протянул ей письма.

– Прошу, почитай.

– Так ты же спешишь.

– После этого приёма я сразу же уйду куда угодно, и меня никто перед этим не остановит. А пока – читай.

Бард притянула к себе сперва записки. Они были лишены конвертов или чего бы то ни было ещё, что способно было спасти их от любопытных глаз. С другой стороны, они по содержанию не сильно отличались и не могли иметь интереса для недобросовестных курьеров. Такие текстики Юта получала каждый день, если засиживалась в одном городе на достаточно долгий для неё срок: на сутки и больше.

Большинство записок представляли собой знакомые ей имена, которые написаны были лишь с той целью, чтобы дать Юте знать о том, что перечисление средств было сделано конкретно ими. Это были сплошь друзья, не входившие в цех, всего пару бардов, потому что последние в большинстве своём давно научились не подписываться, и пара поклонников, которые загадочным и воистину чудесным образом узнали всё необходимое для транзакций. Такие же бумажонки Юта получала вместе с букетами цветов и корзинками сластей. Только они ей нравились гораздо больше, чем все эти.

Другие содержали в себе короткие предложения. Ещё пара друзей предположила, что денежный перевод был выполнен к «Счастливому празднику Жатвы на левом берегу Сансэрута», «К ярсульскому ежегодному Круговороту» и к «Сильно заранее отправленному подарку на День Рождения. Не скучай!».

Юта листала эти записки, всё больше и больше то ли хмурясь, то ли ухмыляясь. Трудно это было понять по тому, как она опустила голову, прикрыв лицо локонами. Но последнее послание заставило её поднять вырванный из клетчатой тетрадки листок выше, будто на его оборотной стороне, пустой и нетронутой, было продолжение.

«Дошла с ярсульцами до Дринеи, иду обратно с паломниками Странника через Гэтч. Что-то происходит».

На каждой бумажке аккуратным убористым почерком, не принадлежавшим отправителю, были записаны переводимые суммы. У последнего послания она составляла одну медную мону.

Всего Юта насчитала 349 золотых, 103 серебряных и 9 медных мон. И 12 платиновых.

ЛИН

сын Каллиопы, брат Орфея, ладно играющий на арфе песнопевец, сочинивец мрачных тренов.

Не доставало ещё одного послания за одну медную мону.

Сложив записки в стопочку, которой бард постучала по столу, она украдкой зыркнула на возвышавшегося рядом мага. Почему-то она была уверена в том, что даже в такой непринуждённой позе, в какой стоял Ширкенгар, с лицом, обращённым к шкафам и портретам, он видел содержание как минимум половины записок, если не все.

– Кто-то просматривал эти записки? – спросила Юта, сложив стопку текстом вниз рядом с собой.

– Курьеры могли прочитать, – нехотя произнёс Санкар. Но для Юты этот факт не был неожиданностью. – Я заполнял текст ниже лично. Но письмо никто не вскрывал.

Бард снисходительно улыбнулась банкиру. Причину такой реакции он понял быстрее, чем иные осознают очень многие вещи. Например, причину того, почему Юта с таким неудовольствием читала напускные поздравления и количество переведённых ей мон.

– Ты не заметила герб отправителя, – только и сказал Санкар, сцепляя пальцы.

Юта опустила взгляд на конверт.

На зелёном воске, содержащим письмо сокрытым от посторонних любопытных глаз, красовался розоватым переливом герб с ветвистыми рогами в полумесяце скрещённых пшеничьих колосьев.

Как можно невозмутимее бард сломала печать и вытащила всё ещё полное древесным ароматом письмо на пожелтевшем плотном пергаменте с повторяющимся узором по уголкам. Оно не было надушенным специально. Просто оно было таким самим по себе.

Оно гласило:

«Драгоценная Юта,

Утекло много времени с тех пор, как ты нас посещала, а между тем наше королевство процветало и только и ждало возможности принять тебя с распростёртыми объятиями. Ты знаешь, что мне даются с трудом строчки подобного рода, поэтому я буду кратка настолько, насколько это возможно на письме: тобою я не довольна. Ты могла бы писать нам письма раз в пару месяцев, а меж тем ты предпочитаешь обходить наш дом десятой дорогой.

Усугубляет положение то, что ты умолчала об очень важной детали, непосредственно тебя касающейся. После того, что ты для нас сделала, с твоей стороны просто непозволительно было держать нас во мраке неизвестности. Тем более что ответную услугу мы тебе не оказали до сих пор с тех самых пор.

Посему от своего имени и от имени королевства мы направляем тебе сумму, которую нельзя посчитать достаточной для покрытия твоих деяний, но которую предпочитаем называть «первым взносом». Я знаю, что ты ещё нескоро получишь это письмо в руки, этакая ты попрыгунья, и посему прошу тебя отписаться нам как можно скорее не столько о получении денег, сколько о своём самочувствии и своих делах. И я, и Ядиэль по тебе и твоей музыке безумно скучаем.

На этом заканчиваю письмо. Несмотря на его характер помни: хоть я и злюсь, но тебя по-прежнему нежно люблю и лелею в сердце.

Навсегда твоя,

Тильзее Талонтская

P.S. Пожалуйста, обязательно сообщи, если нужно будет больше. На деле мы не знаем ничего конкретного о твоём положении, а то что знаем, отправили вместе с письмом.

Второе P.S. Это Ядиэль. Привет! Благих тебе дорог и счастливого Пути. Первая часть письма немного устарела. Маленькая поправка: ждём тебя мы уже втроём».

О, они знали, что нужно ей писать.

Только последнее послесловие заставило Юту смягчиться и сменить негодование, такое же, каким бушевала Тильзее, на милость, предлагаемую Ядиэлем.

– Нечасто королевская чета присылает деньги… Частным лицам. Тем более из Загрей-ша-Йонэ, – произнёс Санкар после продолжительного молчания. Юта заметила, как к ней повернулся маг. Но на его вопросы она отвечать не хотела даже несмотря на всё своё добродушие. Он не хочет ей говорить о своих тайнах, так и она не хочет упоминать о секрете, который, казалось, знали все вокруг.

Всё равно ни она, ни он друг друга не будут заставлять насильно говорить что-либо. Это она поняла почти сразу. И это её устраивало.

– На конверте ничего не написано, – голосом, словно на душу барда упал камень размером с горную череду, в честь которой назван банк, сказала Юта. – Сколько же они перевели?

– Дай мне посмотреть… – банкир на мгновение окунулся в расписанные вдоль и поперёк документы, где подписи, выведенные его лёгким мановением руки, не только налезали друг на друга, но и пестрели на полях, дополнительно вложенных листках и закладках. Санкар издал довольное «Ага!». – Ровно 20 тысяч мон золотом.

Ширкенгар одобрительно хмыкнул.

Юта внимательным взглядом смерила банкира, в улыбке которого, хоть и сквозило счастье, соизмеримое с восторгом казначея, для которого звон монет в сундуках – то же самое, что для жреца молитва, а для барда песня, но всё же скрывало ещё одно чувство. Новое озарение, вызванное тем, что он обращался к Юте не как к пэрри, а как с давней знакомой, с которой встретился не минут десять назад.

– Ты всё-таки не считаешь меня богачкой, да, Санкар? – спросила бард, заранее предчувствуя ответ.

Банкир спустился с небес на землю, сцепив перед собой пальцы и доверительно наклонившись к Юте.

– К сожалению, испытываемому мной только по причинам личным, я действительно не могу так сказать о тебе, Юта.

Маг скривил губы и впервые за весь их диалог произнёс:

– Что это значит?

– Это значит, что переведённые Юте деньги уже изъяли.

Бард кивнула, соглашаясь со словами Санкара. Это то, что должно было произойти. Но это не могло быть заключением для всей истории. Не про это рассказывали Нинон и Тео.

– Но и это ещё не всё, – не спросила, а прямо посмотрела в глаза банкира Юта.

Тот печально к ней повернулся.

– И это ещё не всё, – мрачно подтвердил Санкар. – Вместе с произведёнными на твой счёт транзакциями были конфискованы денежные накопления, вложенные лично тобой.

Юта откинулась на стуле и запрокинула руки за голову. Очень хороший в кабинете был потолок. Искусно выполненный, как с картинки с фресками под ним.

Ей нужно было ровно пару мгновений на то, чтобы собраться с мыслями и хорошенько обдумать происходящее. У неё оставались деньги с фестиваля. Это хорошо. У неё не осталось их на счёте в банке. Это плохо.

– Это точно банк? – ровным голосом спросил Ширкенгар. – С какой стати со счёта Ячек пропала такая сумма?

– Вы действительно не знакомы с другими положениями её дел, пэрр ван Гарв, – произнёс Санкар. – Но это не моя правда, чтобы её Вам открывать.

– Неужели не осталось совсем ничего? – вернулась в обсуждение Юта. Она подумала. Она выстроила план действий, касавшийся нынешнего момента, сегодняшнего вечера и последующей недели.

– Из денег – нет. Но остальное не изъяли.

Юта поднялась с места.

– Я хочу посмотреть. Ты можешь открыть ячейку?

Санкар плавным движением вытащил из кармана ключ, которым открыл самый нижний ящичек стола. Бард знала это так же ясно, как и то, что ей нужно отправляться в Гэтч навстречу паломникам Странника. Потому что Дезире не раз и не два при ней открывала сейф с ключами от ячеек.

Ключ, предназначавшийся для неё, блистал в заглядывающих в кабинет лучах теми же цветами, что и восковой герб Загрей-ша-Йонэ. Однажды, когда Юта оставалась надолго в Шттиле и проводила пару вечеров в компании Дезире и их общих знакомых, она отвязала из причёски одной своей подруги розовую ленточку и попросила тогдашнюю банкирку завязать бантик на ключе от её ячейки.

Лента всё ещё была на том же самом ключе.

– Идём, – поднялся в свою очередь Санкар, предлагая руку Юте. Ширкенгар как можно незаметнее отошёл от них, да так, будто действительно надеялся, что бард не заметит его хромоты. – Сейчас я тебя чуть приободрю.

Эвтерпа. Часть 3

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Монетка к монетке,

Мона к короне,

Кряжистый шквал –

Биржи обвал!

Банки закрыты,

Индексы вскрыты,

Процентик упал –

Всем язык показал!

Нет дня недели.

Забыты проблемы

Жизни другой

Всё стало чёрной порой.

Песенка к песне,

В известнейшем тексте,

Нет должника прочней,

Чем раб бардских речей.

Часть 3

Инфляция на долги

Санкар действительно поднял ей настроение.

Когда они вышли из кабинета, он резво закрыл его на замок и во всеуслышанье продекламировал «У меня перерыв. До свидания!». Вся та часть зала, которую занимало окно кассы номер 5, разочарованно вздохнула. Некоторые завозмущались, некоторые встали и, огибая высокие колонны и специально обученную стражу банка, направились к выходу. Судя по тому, что с собой они уволокли шляпы и плащи, сегодня возвращаться никто из них не планировал.

Юта улыбнулась, и улыбку даже не попыталась скрыть. Она лишь ещё шире оскалилась, когда проходила мимо кассы принимавшего её клерка. Тот выглядел недовольнее людей в очереди. Бард сильно понадеялась, что позже, месяцев, скажем, пять-шесть спустя получит одно из тех забавных писем, где её последнюю или вообще самую первую поэму, увидевшую свет и этот бренный мир, критикуют в пух, прах и все правила рифмовки с учениями гениев прошлого, настоящего, и будущего. Обязательно скажут что-то про великого и неподражаемого Кэрюша, добавив, что ей, Юте-то, до него так же далеко, как и до Небесных Палат. Уж стиль письма этого клерка она узнает. У него очень своеобразная манера речи. И письмо сохранит, если уж он осмелится ей настрочить пару грозный словцов.

Бард всегда любила такие злые письма. Потому что писались они на основании её творчества, которое досконально в них описывалось в каждой мельчайшей детали повествования. А это значит, что кто-то по ту сторону пера потратил время на её старания. И даже проанализировал. Ну разве не прелесть?

Санкар дал знак стражникам, сначала подняв два пальца, но, оглянувшись, добавив к ним третий. Охрана, звучно щёлкнув каблуками, разошлась в стороны и даже отперла перед банкиров знакомые Юте двери. За ними скрывалась крутая, припорошенная плотным красным орайским ковром с поблескивающим теснением швов. Фонари освещали спуск из альковов, служивших также импровизированным складом бумаг и даже отдельными кабинетами за плотными портьерами. Но самое важное хранилось гораздо ниже. И Юте, как оказалось, нравилось гораздо больше спускаться в хранилища банка, чем подниматься в бухгалтерию.

– Это ещё не всё, – внезапно заметил Ширкенгар за спиной Юты. Сначала она услышала то, как за ними закрылись тяжёлые двери, и лишь затем – его голос. Тихий, серьёзный и задумчивый.

Юта чуть склонила голову к плечу, продолжая спускаться, почти след в след ступая за Санкаром, то и дело попеременно кивающему или выходящим из кабинетов коллегам, то взмывающим по лестнице счетоводам.

– О чём ты? – также тихо, как и маг, произнесла бард. В секунду она кивнула одной знакомой, что проходила мимо неё, и ухмыльнулась другу, который как раз возвращался из глубин банка с важно вскидывающим голову клерком. Её не удивляло то, что Ширкенгар решил поговорить. В какой-то степени её беспокоило, что он свою речь начал настолько зловеще, что от неожиданности бард не сразу поняла, о чём он говорит.

– Он ещё не всё сказал. Посмотри сама.

Бард устремила взгляд на спину Санкара. Нашталь`орка, прихватывающая ткань на его талии, теперь несла на себе побрякивающие при ударе о бедро банкира счёты. Их Юта ещё не видела: из красного дерева, с крошечными желтоватыми позвонками в обрамлении кристальной пены вместо обычных костяшек-знаков, и совершенно причудливой формы рамой. Она была похожа на лиру. Что нравилось Юте несмотря на наличие настоящих костей в общей концепции.

Банкир придержал счёты, чтобы они перестали звякать при каждом шаге. И нервно сжал и разжал кулак, поднял руку перед грудью, и, судя по тому, как задвигались его плечи, потёр ладонь. О, сложил руки за спиной, чтобы не складывать их перед собой, потому что это выглядело бы слишком странно.

Юта безмятежно хмыкнула, но так, чтобы услышал её только маг. Она была уверена, что Ширкенгар прекрасно её слышит.

– У тебя хорошие глаза, маг, – негромко отозвалась бард, хотя глубоко в душе она изнывала от тревоги. Сколько ещё новостей ей предстоит услышать за одно только посещение банка? Такой сводки не получал ещё ни один король. Что там! Такой туго набитой колонки не бывало даже в газетах. Но ни одно хоть мало-мальски забавное сравнение этой ситуации со многими другими не веселило Юту. Она боялась, что новый виток развития событий оставит её в прострации.

– У меня хорошие не только глаза, певица, – тут же парировал Ширкенгар. Его реплика не сразу дошла до занятой иными материями разума Юты, но, когда она её осознала, вкрапления озорства, всегда бывшие присущи ей, вспыхнули искрами в её собственных глазах.

– Действительно? – нарочито жеманным тоном удостоверилась Юта, почти поворачиваясь, чтобы оглянуться на мага, но тот в очередной раз проигнорировал барда, предположив, что потолок в этой части спуска обладает невыразимо изящной и достойной внимания структуры. Что было истинной правдой. Но Юта решила не отпускать Ширкенгара просто так: – Это обещание? Поклянёшься на одном из своих свитков? На «Магии и волшебных заморочках для чайников»? «Антологии гномьих причуд»?

Маг наконец посмотрел на неё.

– Я начинаю жалеть, что позволил себя уговорить увязаться за тобой.

– Рано начинаешь. Мы же только недавно познакомились.

Меж тем лестница всё время спускалась только вниз. Длинные подземные коридоры разветвлялись от неё, подобно ветвям, но ни один из них не был нужен стремительно ступавшему Санкару и знавшей дорогу Юте. То – пути к ячейкам, навсегда привязанным к Шттиле и порту. Они даже прошли узловатый, строго охраняемый высокими воинами в причудливых доспехах и цветастыми плюмажами на шлемах проход к спрятанной за тяжёлыми железными дверями казне провинции.

Потому заспанный, исключительно бородатый и чрезмерно фривольно раскинувшийся Райзер у основания лестницы выбивался из общей картины благодати и важности банка.

Юта ему улыбнулась. Он, заметив её выглядывающее из-за плеча Санкара лицо, оскалился ей в ответ.

И, делая вид, что ничего не замечает, лишь почесал одну ногу перекинутой через неё другой ногой. И оставил их лежать на столе, пока сам балансировал на поскрипывающих ножках стула. Он зашуршал мельчайшей книжонкой, перелистывая страницы.

Дверь без замочных скважин, возвышавшаяся за ним причудливой фреской о многих углах и повторяющихся узоров, казалась частью стены. Она ею и была. Пока Райзер её не соблаговолит открыть.

Ширкенгар неопределённо хмыкнул рядом с Ютой.

– Пэрр Чезаре, не могли бы вы открыть нам дверь? – спросил Санкар, и в его голосе не звучало ни капли вкрадчивости. Видимо, банкиру уже доводилось на деле противостоять характеру Главного ключника.

Райзер почесал за ухом, да так искусно, что представлялось, будто мизинец его крутится прямо в ушной раковине.

– А кто спрашивает? – ответил он без капли акцента.

Санкар чуть прищурился, и, хоть на лице его не отразилось мыслей, Юта их в точности до единой прочла: ему Чезаре надоел, но справиться с ним он был пока не в силах. Дезире, проработавшая в филиале невесть какое количество долгих лет, подружилась с ключником только к концу своего пребывания в Шттиле. Даже Юта всякий раз, спускаясь с Дезире в самые глубины банка, не могла заставить Райзера хоть немножечко проникнуться ею. Тот издевался абсолютно над всеми.

Благодаря его стараниям ни одно «плавающее» вложение в банк не пострадало от ограбления. Всё-таки он был Главным ключником относительно всех филиалов.

– Юта Ячек, ячейка номер 573, – отчеканил Санкар.

Райзер в мнимом удивлении вскинул брови:

– Да ладно? – он оторвал взгляд от книжонки. – Привет, Юта.

– Привет, Райзер! Давно не виделись.

– Недостаточно давно. Это вообще кто?

Он книжонкой показал на Ширкенгара. Тот неотрывно смотрел на ключника, не моргая.

– На близнеца твоего мало тянет, Юта, глаза у вас разные и матери наверняка тоже. Двоюродная сестра?

– Оставь сына моей лучшей подруги в покое, Райзер. Он пройдёт со мной.

– Скатертью дорога, только не споткнитесь. Что скажет на это твоя двойняшка?

Маг сощурился:

– Я не собираюсь на это отвечать.

– Наконец-то адекватная реакция.

Он закатил рукава формы, являя на неверный свет фонарей и пляшущих огоньков татуировки в виде выложенного кирпичом лабиринта. Не глядя нажав на одну из секций, он щёлкнул пальцами, вскинул руку, и дверь начала меняться. Украшения фрески сменились на цветочный барельеф и раскинувших крылья больших птиц посреди картины. Как только узор сменился, вход со скрежетом передвигаемых плит и железа раскрылся, и птицы, до этого соприкасавшиеся клювами, расстались, отдаляясь друг от друга всё больше и больше.

За дверьми простёрлась убегающая вдаль ковровая дорожка, разительно отличавшаяся от той, что сопровождала каждый шаг по длинной лестнице: эта была синевато-серой и укладывалась в ровные ромбики. Здесь не было фонарей и жаровен, никакие подсвечники не крепились к желтовато-светлым стенам бугрящейся штукатурки.

Свет, почти белый, спрятанный в неясном прямоугольном отверстии в потолке, лился на каждый идеальный квадрат отверстия закрытых сейфов, впивавшихся в стены, разделённые тонкими колоннами. Их от дорожки ковра отделяла прочная решётка.

Здесь было всё. Пол. Стены. Потолок. Тупик, украшенный креплениями для чего-то давным-давно пропавшего и портретом одного из основателей Пангари. Кажется, того, который больше мечтал, чем работал.

Противоположная стена была зеркальным отражением противоположной. За тем исключением, что вместо одной из колонн над полом нависал стальной ящик, всегда бывший закрытым.

И за исключением того, что свет в самом конце пару раз блеснул, словно подмигивая, с низким трёкотом.

Юта скорее почувствовала, чем увидела то, как напрягся маг. Хотя у неё самой вид ставшего привычным коридора не вызывал ничего, кроме содроганий при мысли о таившемся в её ячейке свободного пространства.

– Секция М-13, – бесцветным голосом провозгласил Райзер, шурша страницей и положив на голову поднятую до этого руку. – В окно не плеваться, руки не высовывать и вниз головой не падать. Нигде. Ещё желательно не дышать. Вещи не терять. Кто не успеет выйти, тот будет ждать следующего захода.

– Не беспокойтесь, – произнёс успокоившийся Санкар. Всё самое страшное, а именно словесные издёвки Райзера, остались позади. – Я знаю, как работают лиминальные пространства. – он быстро оглянулся на Юту и Ширкенгара. – Прошу, следуйте за мной.

С этими словами Санкар шагнул за дверь.

Юта поспешила за ним, ступая по ворсистому ковру с лёгкостью, выработанной годами походов.

Но ей пришлось оглянуться на мага. Потому что она не слышала, чтобы тот сдвигался с места.

И, к её удивлению, Ширкенгар всё-таки шёл следом. Выражение его лица всё ещё оставалось загадкой для неё: бард не понимала, какие эмоции оно выражает, но скорее по походке, а может, по общему ощущению Юта поняла, что маг внимательно осматривается и жалеет сам себя. Хотя при неспешной ходьбе то, как он похрамывает на едва гнущихся после многолетнего заточения ногах, было куда заметнее, чем когда он вместе с бардом бегал по этажам бухгалтерии.

Райзер потерял к ним всякий интерес. Его работа на этом была выполнена. Её следующая веха заключалась только в закрытии дверей.

Заметив это, Санкар устало улыбнулся.

– Прошу прощения за Чезаре.

– За него прощения просят уже который год, милый.

– Да, да, я понимаю, что ты уже с ним сталкивалась, но всё равно. Для меня с ним встреча всегда проходит как в пе…

– Ты действительно знаешь, как работают лиминальные пространства? – внезапно спросил Ширкенгар. Но не так внезапно для Юты.

Санкар с лёгким изумлением посмотрел на мага.

– Это необходимое знание для любого банкира, в чьём филиале находится проход в такие пространства, – осторожно, будто боясь спугнуть невозмутимого Ширкенгара, сказал банкир. – если вам интересно, пэрр ван Гарв…

– Абсурдное обращение. Но да, мне интересно.

– О, – с воодушевлением, заставившим звезды загореться в радужках Санкара, воскликнул тот. Видимо, возожность блеснуть знаниями, граничащими с забавными фактами, у него выпадала не часто. – Это легко!

Юта с ухмылкой покосилась на мага, но тот упорно делал вид, будто бард не стоит у него прямо под боком.

Она знала добрую половину баек про то, из чего состоят все эти коридоры и секции банка. Ими её снабдила, понятное дело, Дезире – в своё время Юта много времени провела в её компании, когда пыталась решить самые значительные из своих вопросов путём наименьшего сопротивления и следования закону. Ну и, конечно же, свою роль сыграло то, что она была сказательницей. Ещё ни разу за её карьеру ей не понадобилась информация о всяких витающих в пустоте Бездны пространствах, но и лишней она не могла быть.

Оставалось понять только одно…

– Лиминальные пространства представляют собой открытия в пустоте. Их облик – это визуальный образ, состоящий из опыта тех, кто его открыл. Все виданные за жизнь пространства таким образом перетекают в единую и обтекаемую форму, подобно этому коридору. Заметили, что он замкнут? Благодаря этому мы не стоим даже одной ногой в Бездне. На данный момент мы полностью от нее закрыты. За это нам стоит добрым словом помянуть магов. Именно они столетия назад открыли прореху в пустоте, использовав ее в свою пользу.

… Пространства открыли при Ширкенгаре, после него или до него?

– В частности нужно благодарить пэрра Данте са`и Пеккари. Этот маг стал первым, кто…

– Всё это базовые знания и общие фразы. На этом всё?

Юта навострила уши. Знала она, очевидно, только базовый минимум и общие фразы.

Санкар покрутил ключ в руках.

– Вообще нет. Есть еще много интересных деталей, которые можно рассказать о лиминальных пространствах, но самая важная из них заключается в том, что находиться в этом коридоре мы долго не можем.

– Почему? – осведомилась уже Юта. Она едва сдерживалась от того, чтобы прямо посреди прохода не достать блокнот, но её удерживали только мнимые правила приличия и цепкий взор Ширкенгара.

– Спустя столько лет мы научились только передавать ключи, – пояснил Санкар, останавливаясь в конце коридора, прямо напротив портрета. Ячейка барда ютилась по левую руку от его величества первого из двух банкиров. – Но знание, данное магами, нам во многом недоступно. Рисковать собою и клиентами мы не можем, а меж тем состояние лиминального пространства может оказаться нестабильным до той поры, когда он себя исчерпает и исчезнет.

Свет над ними моргнул. Юта вскинула голову, а Санкар всего лишь поднял палец к потолку:

– Он уже нестабилен.

Маг остановился возле стального ящика.

– Неужели нет средства к спасению?

– Мы, к сожалению, не можем, как маги, воспользоваться так называемой философской частицей. Без неё стабилизация пространства невозможна.

Внезапно, впервые, казалось, на памяти Юты с тех пор, как она встретила мага, на его лице изобразилось некое подобие улыбки. Лёгкой, как короткая нота, и приподнимающей только уголки губ.

– Верно. Ты неплохо осведомлён, Санкар.

Банкир просиял.

– Спасибо! Меня о таком раньше так не расспрашивали. Вы, я так понимаю, тоже работник банка?

– В каком-то смысле.

Юта фыркнула. Беззлобно. Лишь для того, чтобы фыркнуть:

– В каком-то смысле.

Санкар между тем уже брался за решётку. Отпереть её он мог не тем ключом с бантом, который вытаскивал из сейфа в столе: тот принадлежит исключительно замку ячейки. Открыть же решётку ему нужно было иным ключом. Кодовым словом.

– В каком же вы банке работаете, если не секрет?

– В частном.

Банкир уважительно хмыкнул, почти хихикнул, и перед тем, как шепнуть пароль решётке, склонился к Юте:

– Этот твой поверенный вполне неплохой специалист. Где ты его нашла?

Бард снисходительно улыбнулась Санкару:

– В единственной комнате высокой колдовской башни.

На это Санкар мог только запрокинуть голову и засмеяться. Он вытер уголок глаза тыльной стороной ладони.

– А если серьёзно?

– Башня пропадала и появлялась при каждом ударе молнии.

– Ладно, не хочешь говорить, не говори. Но я бы хотел получить от тебя контакты твоего друга. Попозже. А пока… – он вздохнул, словно готовился нырнуть на глубину океана. – У тебя наиглупейшее кодовое слово.

– Шепчите, господин банкир, шепчите и не отвлекайтесь.

Санкар на шутливые слова Юты не отреагировал. Только склонился, действительно начав тихо, едва слышно передаваемые магическому механизму звуки. Бард их прекрасно знала, и в этом она могла быть уверенной куда сильнее, чем в своих познаниях о лиминальных пространствах. Решётка, созданная магами, но способная существовать благодаря поддержке как ведьм, так и жрецов, работала как последний рубеж между вором и сокровищами за закрытыми дверями. Только пароль мог их открыть, а любая ошибка каралась сжимающимися к центру коридора железными прутьями. Каждая секунда была драгоценнее самих прячущихся в сейфах мон, ведь решётка сходилась не постепенно, не рывками, а за считанные секунды.

Поэтому, придумав кодовое слово, состоявшее на деле из нескольких предложений, Юте пришло в голову, что она сильно погорячилась. Бедные те люди, что придут грабить именно её ячейку. Даже если они разузнают её пароль и прочтут его в первый раз не так, как надо, и решат остаться для повторной попытки, их раздавит раньше, чем они дойдут до точки первого абзаца. Пожалуй, чужая жизнь, даже если это жизнь чужака и плута, не стоит таких страданий.

Свет над её головой вновь мигнул, но вместо того, чтобы сделать это пару раз подряд, как делал он это прежде и во времена, принадлежавшие лучшим годам предыдущего банкира, со стеклянным хрустом свет загорелся, как и весь прочий на протяжении всего коридора.

Юта насторожилась. Этот свет так не делал очень и очень давно. На её памяти – никогда.

Бард повернула лицо, чтобы убедиться хотя бы в том, что проход за ними не закрылся, как грозился в этом Райзер. Но она всё ещё могла видеть укрытые ковром ступеньки, стоящую спиной к ним стражу и край стола ключника.

Видела она и мага, открывшего жестяной ящик на стене.

Ширкенгар, смотревший на свет в конце коридора, обернулся к внутренностям коробки и отпустил синий жгут, давая ему пропасть между переплетением жёлтых, красных и прочих разноцветных нитей.

Свет больше не мигал. Маг, явно довольный, осторожно и бесшумно прикрыл ящик и только после этого уставился на Юту.

Юта даже не знала, что ящик можно открыть.

И уж тем более она не знала, что светом управлять могут не только жрецы Машрико.

Одними губами смущённая и произошедшим, и своим в одночасье оскудевшим уровнем осведомлённости, которому могли завидовать и короли и Тиран, бард показала: «Что это было?!».

Маг не удосужился улыбнуться во второй раз. И ответов тоже её не удостоил. Только скользнул по ней взглядом.

Звякнула решётка. Юта нахмурилась, уперев руки в бока. Магу она не поверила.

– Та-да! – пропел Санкар, после чего изрядно закашлялся. – Ох уж эти кодовые слова. Иногда кажется, что воздуха из тела они вытягивают больше, чем у оперных певцов их арии.

– Не правда, – возмутилась Юта. – Петь намного труднее, чем шептать несвязные речи неодушевлённым предметам с волшебной посыпкой сверху.

– Ложное заключение, – согласился подошедший к ним Ширкенгар. – Вытягивается жизненная энергия, а не воздух. Любому колдовству нужно органическое начало. За неимением альтернатив оно забирает их у просителя.

– Вы слишком много, хоть и очень занятно, разговариваете для тех, кто без меня и шагу бы не сделал. Я мог бы быть сейчас на обеде.

Юта покачала головой с видом, который был ещё незнаком Санкару.

– Не был бы. Ты слишком сильно хотел встретиться со мной.

Банкир, не думая сопротивляться, согласно кивнул.

– А кто бы не хотел с тобой встретиться? – произнёс он нарочито вкрадчивым тоном, на который бард жеманно отмахнулась. Ключ повернулся в замке, и дверь скрипнула засовами. – Прошу! Ячейка 573.

Первой заглянула в ячейку бард. Пристально, но как можно незаметнее осмотрев стены за решёткой, саму дверь, стены внутри. Потому что понимала: если сюда приходили другие, то они с лёгкостью, с какой она сама в ночи отправляет в редакции свои стишки и росписи по бумаге на публикацию, могли оставить ей послание. Не обязательно доброе. Не обязательно надушенное дорогими духами или терпимым запахом одеколона. Не обязательно даже написанное на всеобщем.

Но ни одного клочка бумаги Юта не приметила. Странно. Ведь и в письмах ничего не было.

Как, впрочем, и в ячейке.

Бард сразу не заметила изменений в ней вообще. Но, когда она перестала рыскать в поисках послания, она поняла, что деньги, некогда лежавшие на тумбочке в шёлковом красном мешочке, исчезли. Вместо них остался лишь сам мешочек. Пустой, свисающий с края, как потерпевшие крушение лежат у кромки воды в бессознательном состоянии.

Если Юта помнит правильно, то в мешочке оставалось около 400 мон. Разумеется не золотом: Юта же всё ещё была бардом. Но серебром и медяками. По правде сказать, у неё на самом донышке мнимого тайника лежал в свёртке платиновая крошечная монета. Она получила её от особо развеселившегося её песнями и шутками маркиза ближе к югу. Она тогда ещё стащила расшитую струящимися северным сиянием нитями салфетку, которую иные преспокойно игнорировали, предпочитая вытирать руки дружелюбным похлопыванием соседей по плечу, и завернула мону в неё, чтобы точно не утерять в мешанине платья.

И эту мону, конечно же, тоже стащили.

Осталась только купленная или подаренная Юте утварь. Её банковская ячейка на проверку выглядела как кладовая под скрипучей лестницей. Так ещё и заброшенная. Портрет под холщовым полотнищем приютился у стены, в углу – переплетенье пустых вешалок, из которых разве что две или три несли на своих устойчивых к любым тяжестям плечах оставшиеся в пригодности бардовские наряды. Там – пустые ящики невесть от чего. Может, это те, в которых лежит посуда, которую Юта забрала с собой из университета? Нет, её, кажется, забрала её соседка… Или не всё забрала. Или это те ящики, где лежит утварь для постоянного дома, которого у барда, как и у странствующих рыцарей, не было, но о котором она грезила? Канделябры на полках. Пустые крючки для одежды и потускневших портретов, которые прикрывать не было надобности.

Юта испытывала и разочарование, и ярость. Непонятно только, какое чувство бурлило в ней сильнее.

– Санкар, с таким же успехом ты мог бы объявить о моём банкротстве!

Лицо банкира исказилось от жалости, которую видеть Юта не желала бы даже в страшном сне. Там она бы её преследовала с высоко поднятым над головой стулом со стальными ножками.

– Не имею права, – сказал он, придавая себе более бесстрастный вид, который всё равно уступал такому же виду у мага. – У тебя ещё остались причины таковой не быть.

– Но я её не вижу!

– Посмотри внимательней. В тумбочке.

Скрепя сердце, Юта вошла в ячейку, и длинная тень Ширкенгара упала ей на спину, когда она, не имея духу повернуть головы и узреть вблизи пустоту оставленного ею на неизбежную кончину в банке капитала, тут же повернула к тумбочке и опустилась напротив неё на колени, инстинктивно, не задумываясь вовсе, расправляя складки на юбке, как на каком-то светском приёме, где из светского было только название, а всё иное было таким же мирским, как грязь на улице да скаты в небе.

Тумбочка, пожалуй, осталась в ячейке ещё со времён магов, когда они её создали с коридором: чего-чего, а Юта в банке ещё только мебель не складировала. Да и тумбочка странной была, она бы такую ни за что в дом не принесла постоять даже на крыльце. С железным полым кольцом вместо ручки, из светлого дерева, на дерево похожее только по рисунку. Края обшарпанные, словно их сгрыз кто.

Отсек над ящиком, как всегда, пустовал. Поэтому бард выдвинула сам ящик.

О его стенку ударился свёрток. Больше ничего внутри, на спрессованных осколках дерева, не было. Только он.

Уже с содроганием Юта вытащила свёрток и медленно, будто боясь спугнуть всё то, что находилось внутри него, развернула уголок за уголком.

И, когда в свете из коридора блеснуло блеклое старое золото, облегчённо выдохнула.

Бард освободила остатки своего состояние от укрытия пожелтевших бумаг, бланков и древних, ещё до рождения Юты ставших недействительными документов банка, датированными 813 годом и меньше. Она их случайно урвала в архиве банка, когда наконец-то решила, что уж это-то точно нужно скрыть от глаз как можно лучше.

Коммо больше походило на тиару. Простую, с незамысловатыми узорами: то ли хвосты павлинов, то ли маленькие арочки с множеством пролётов внутри. За столько лет золото потеряло былой цвет, но его стоило только лишь протереть для того, чтобы оно воссияло так же, как делает это Солнце каждый день. Да что там. Как зарытые в глубочайшей пещере сокровища! Те самые, которые ревностно охраняются сложенными из земных недр лекорустами.

Юта облегчённо выдохнула.

Над её плечом склонился маг.

– Коммо моей матери, – сказала бард, тут же прижимая находку к груди оборачиваясь к Санкару. – Это ты спрятал?

Банкир пожал плечами с видом смущения, которое возникает всякий раз при мимолётной гипотетической вероятности похвалы за то, что человек явно не делал.

– Её не было нужды прятать. По закону они не могут забрать последнее ценное имущество. Но я всё равно решил её отложить в более… Неприметное место. Правда уже после того, как они отсюда ушли.

– Кстати об этом, – подхватила Юта, стремительно поднимаясь. На душе у неё стало немного легче. Всё-таки радостно жить в осознании, что тебя не обобрали до нитки. А её любимые портные всё равно ещё не скоро доберутся до банка, чтобы обналичить чек. Но, с другой стороны, доберутся ведь…

Бард всунула выпрямившемуся магу в руки коммо точно так же, как в кабинете Санкара передала ему все папки с бумагами. Только Ширкенгар принял новую ношу с горящими то ли от любопытства, то ли от чего ещё глазами.

– Не потеряй, – быстро бросила Юта. И остановила Санкара, который с лёгким недоверием проследил за ней. – Всё в порядке. Я всего лишь хочу поговорить с тобой наедине.

– Но я не могу оставить постороннего человека в твоей ячейке без присмо…

– Это же мой поверенный. Он хороший и очень добропорядочный. – Юта оглянулась на секунду на мага. – Не подслушивать!

Ширкенгар, покручивая коммо, на них недовольно взглянул.

Юта быстро вывела Санкара из ячейки и отошла вместе с ним к железному ящику. Он как раз находился примерно в середине коридора. Так, по примерным и, если честно, очень нелепым подсчётам барда их не должны были услышать ни маг, ни Главный ключник. Хотя и тому, и другому она в этом отношении мало доверяла. Один в темнице сырой сидел с незапамятных времён и годами не слышал ничего, кроме тишины да может грома за окном, а другой из вредности и противности бесстыдности может уши навострить и, когда коридор будет закрывать, выдать какую-то шутку относительно услышанного.

С другой стороны Юта к такому давно уже привыкла. Стоит ли говорить вообще о том, как много слухов и подслушанных разговоров она пережила? А те, которые она сама специально услышала, и того больше.

Бард взяла банкира за руку. Практически схватила, чтобы тот точно не задумал отнекиваться от её нападок. Он-то, может, ещё совсем молодой, а потому подумает, что пренебречь ещё одной проблемой для неё – благое дело. Только вот Юте нужна была правда, а не сомнительная доброта.

– Санкар, я по твоему лицу вижу, что что-то не так.

Банкир действительно слегка стушевался и посмотрел на долю секунды себе под ноги, но Юта сжала его ладонь, и Санкар встретил её взгляд.

– Так что не так?

– Слушай, – тут же произнёс он полушёпотом, и Юта склонилась к нему, чтобы лучше слышать. – То, что я скажу, не входит в перечень услуг, какие я могу оказывать. Нет, не так: я не имею права тебе об этом говорить. По закону это должны были бы сделать твои представители.

– Боюсь, я их здесь не найду. До Аркадии далеко, а про Тантерра не слышал никто уже давно.

– И не услышим ещё дольше, – с ожесточением ответил Санкар, которого отсутствие Тантерра почему-то волновало даже больше, чем Юту. Бард уже хотела спросить, откуда служитель банка Пангари может знать законника из Парселл`Ри, но банкир будто вспомнил о том, что у него есть насущные проблемы. Одна такая проблема как раз с силой сжимает его руку. – Но времени ждать нет. Они приходили… Ты же знаешь, кто?

– Вместе с ними приходил ещё кто-то? Кто-то сутулый, с длинной шеей, несоразмерными руками и ярко разделённым на секции мышц вытянутым торсом?

Кивавший всё время описания Санкар с каждым нагнетающим витком воспоминаний всё больше и больше морщился.

– Да, – не без содроганий подтвердил он. – Был.

Юта тоже вздрогнула, правда не так заметно, как банкир. Как только они смогли уговорить такую нежную и тонко организованную натуру добровольно пойти в такую даль, сюда? И ради такой гнусной цели! Бедняга наверняка был ужасно перепуган.

– К сожалению знаю, кто.

– Отлично. Потому что они приходили тридцатого яро, сразу после того, как пришло письмо из Загрей-ша-Йонэ.

Тридцатого яро… Это же за две недели до нынешнего дня! И целую неделю до того, как пришёл Эрих, в месяц, когда Юта точно не заходила бы ни в какое отделение банка потому, что в это же время разъезжала с труппой и фестивалем Алконост. Как раз тогда, когда сон ей только мерещился оазисами, а мир её превратился в точку на карте и постоянные, сменяющие друг друга песни, пляски и знамёна королевств. Хорошо, что у неё остались хоть какие-то деньги с фестиваля.

Юта нахмурилась.

Или не только поэтому они нанесли визит именно тогда? Так ещё и с несчастным Бруно. Тут явно нечто большее, чем просто напоминание о себе.

– Они могли узнать о письме?

– Никак не могли. Или… – Санкар слегка покраснел, будто не хотел признавать то, что озвучивать очень сильно не хотел, но правда была слишком тяжела, чтобы оставить её висеть в воздухе осуждающим грузом вечного напоминания о непринятом факте. Достоверном. – Или точнее не могли узнать так быстро. Они пришли на следующий день. Их путешествие не могло быть слишком долгим, но оно всё равно заняло бы хотя бы несколько дней безостановочной поездки.

– Значит, они шли сильно заранее, – задумчиво проговорила Юта, постукивая пальцем по свисающему жемчугу на воротнике. – Они не могли идти только для того, чтобы забрать деньги.

– Они не только забрали деньги, да. Они внесли… Некоторые корректировки в документ.

Юта стрельнула в Санкара пристальным взглядом.

– Значит, мой поверенный был здесь.

– Ты же знаешь, что он и вносил правки.

– Что за правки?

Банкир сделал едва слышимый вдох, какой делают лекари и знахари перед оглашением плохих новостей: или «Аура переживает не лучшие свои времена, на вас наложили порчу. Проблему можно решить обоюдным обменом без причинения время дополнительной порчей сами-знаете-на что», или «Пейте мятный чай, делайте зарядку по утрам, родите ребёнка и всякие боли при месячных пройдут сами собой». Только если эти трудности Юта могла перешагнуть с лёгкостью, только дай ей адекватного лекаря или по-настоящему родного человека, то та преграда, что так долго стоит перед ней, с каждым мгновением казалась ей всё выше и выше её возможностей.

– Твой долг был увеличен. Не знаю как, но корректировки, которые были внесены в документ, оказались заверены Небесными Палатами и их канцелярией.

Юта молчала долго. Дольше, чем позволяла это себе обычно. Но для Санкара прошло совсем немного времени до того, как бард вновь спросила:

– Сколько я теперь ему должна? С учётом уже выплаченных средств.

Санкар с готовностью и чрезмерной ловкостью финансиста подхватил счёты, отцепил их одним мановением пальцев от карабина и принялся с быстротой урагана передвигать костяшки на тонких, переливающихся жёрдочках. Юта, одной рукой обхватывавшая себя за корсет, а другой прикрывавшая рот, словно при сильной тошноте, с подавляемым испугом следила за ползунками. Если бы банкир не так быстро их передвигал, она бы смогла подсчитать всё вместе с ним. Дезире всегда давала ей подглядеть в её расчёты. Она её и научила их понимать.

Видимо, Санкар это знал. А может, просто заметил сосредоточенное выражение лица Юты. Потому что, как только лёгкое постукивание костяшек прекратилось, он осторожно, чтобы не сбить их с нужного места, повернул счёты к барду.

Он всё сделал правильно.

Юта меньше всего хотела бы, чтобы он озвучил хоть одну цифру этого несчастья.

Её брови постепенно поднялись, искривляясь в дугах, каким позавидовал бы полукруг радуги. Она почти что схватилась за счёты, чтобы удостовериться в том, что видела, и чтобы перемешать значения на них в надежде, что от этого всё плохое и нехорошее из её жизни уйдёт само собой. Как и эти изменения в договоре.

Вместо этого бард сжала кулаки.

Он увеличил её долг в два раза. Это мало на словах, это мало в буквах. На слух воспринимается как шутка: много ли можно умножить на два?

Но для Юты это шуткой не было. Потому что до того, как это умножение появилось, она не надеялась расправиться с долгом даже до сорока. В лучшем случае до пятидесяти. А как же остальные? Она же себе воображала, что поможет и им. Они же ещё дети! Но когда они перестанут ими быть, когда на них навесят такой же долг, который, может, превратиться в тройной, что они будут делать? Что она будет делать?

– Причин они тебе, стоит думать, не назвали?

– Я сожалею, но нет. Печать канцелярии освобождает их от уточнений деталей даже на заверенных нашим банком бумагах. Поверь, я старался узнать, в чём дело, но твоего поверенного ни на секунду не оставляли одного. Когда не было их, был…

– Он.

– Да. Он.

– Он на всех производит такое впечатление. Неудивительно, что его взяли с собой.

– Он также был переносчиком всех твоих средств.

– Я уже поняла. Только они не рассчитали, что у него сил больше, чем у меня денег.

Санкар невольно фыркнул от смеха.

– Так и есть.

Юта выдохнула. Делать нечего. Уж здесь – тем более.

– Мы будем уходить. Я оставлю тебе моны, их должны будут забрать по чеку.

– Отлично. Идём закрывать ячейку.

– Да. Идём закрывать… – Юта неосознанно прислушалась. Она услышала голос из-за открытой двери. Было бы странно, начни маг говорить сам с собой, но не сильно удивительно – и не такое случается со скуки.

Но это был не его голос.

Но даже его бард узнала.

– … Только дай мне пару секунд поговорить с моим поверенным. Мне нужно обсудить с ним кое-что до того, как мы выйдем из банка.

Санкар простодушно пожал плечами. Дела клиентов – только дела клиентов. Если они хотят переговариваться в лиминальных, готовых вот-вот захлопнуться навсегда в висящих в пустоте пространствах – то он может их только любезно пригласить так сделать. До тех пор, пока не активируется защита других ячеек, ему должно быть всё равно. Примерно так.

– Я пока поговорю с Райзером, – снисходительно отозвался Санкар, как если бы он знал, что Юта не хочет ему договаривать.

Так бард и банкир разошлись. Санкар зашагал прямо к порогу, разделяющему коридор и подходы лестницы, и Юта, подобрав юбки, проворно юркнула в ячейку, уже заранее зная, что она увидит.

Маг не оглянулся, когда она, шурша и щебеча платьем, вошла. Он только спокойно разглядывал говорящий портрет. Холстина, которая его прикрывала, лежала у самых его ног, а коммо всё ещё покоилось в руках мага.

– Ты не говорила, что у тебя есть говорящий портрет.

– Ты его знаешь?

– Знаю.

Дед с портрета нахмурил пушистые брови, будто только сейчас замечая Ширкенгара. Он прервал свой непрекращающийся, постоянно гневный монолог, чтобы также недовольно, как и всё прочее, произнести:

– Знакомая до боли у тебя рожа.

Маг чуть скривил губы.

– Я Дримсвоурт. Вы помните меня, архимаг Оффсен?

Личность с картины ещё больше нахмурилась, в этот раз с каким-то яростным воодушевлением. Такое бывает только тогда, когда видишь человека, которого искренне недолюбливаешь, в лицо это ему всякий раз говоришь, и всё равно с каждым днём всё больше страдаешь от того, что этот человек по земле ходит.

– Если бы я знал заранее, что ты такое, я бы тебя ни за что в академию не впустил! Не могу дождаться, когда тебя наконец выпрут за поджёг или ещё какую ересь.

– Вы так говорите всякий раз. Ничего нового не придумали?

– Придумал. Да только знакомая до боли у тебя рожа. Подойди, я в неё погляжу. Боишься, что плюну? Бойся. Но подойди.

Ширкенгар покачал головой, берясь за край холстины.

– Значит, я его знал.

– Почему? – осведомилась Юта, опускаясь рядом с магом у портрета. – Он же прямо здесь, перед тобой. Он тебя узнал!

– И тут же вернулся к своей рутине. Он слишком давно находится в портрете. В неё он попал явно раньше, чем я – в башню. Он не человек больше. Он – картина.

– Почему ты уверен, что он попал в картину раньше?

Маг молча прикрыл раму, и приглушённый голос архимага сначала зазвучал глуше, а после – замолк. Так усыпляют попугаев, заставляя их думать, что сейчас не день, а ночь.

Ей он не ответил на вопрос. Только проговорил:

– Оставь портрет. Может, я ещё смогу с ним что-то сделать.

– Вы готовы выходить? – появился в дверях Санкар, державший наготове ключ с бантиком. – Свет перестал мерцать, но я не могу поклясться, что это больше к добру, чем к худу. Коридор уже закрывают.

Юта закатила глаза. Почему маг то говорит, будто дразнится, а после игнорирует её вопросы по той же теме?

– Да, мы идём, – поднялась она, после чего требовательно протянула руку Ширкенгару. – Отдай коммо.

Тот ей нехотя его протянул. Но, когда бард вместо того, чтобы оставить его в ящичке тумбочки, открыла сумку, он вдруг едва слышно произнёс:

– Я бы его с собой не стал брать. Слишком качественная работа.

Юта ухмыльнулась. Ей в голову пришла прекрасная мысль.

Она уклончиво, не отвечая на его слова, всё же ему ответила:

– Ты слышал Санкара. Идём. Иначе нас здесь запрут. А я не хочу слышать тишину от тебя и бубнёж от твоего архи-храха.

Эвтерпа. Часть 4

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Первый шаг ведёт к второму,

Третий завывает песнь,

А когда идёшь ты к дому,

Шаг твой возвещает весть.

Сколько помнить! Сколь лелеять!

Особняк, четвёрка стен.

В нём есть те, кого забыть

Не позволит сердце вен.

Только есть одна загвоздка,

Но о ней – ни слова, ни словца.

Есть в том доме тот, кто ложно

Душу разрывает у певца.

Часть 4

Приветствия и Фаревелы

– Ты не хочешь спросить, куда мы идём?

Мгновение.

– Нет.

Ещё одно.

– Куда?

Юта оглянулась на мага.

Из банка они вышли уже под вечер. Тот вечер, который летом ещё слишком ярок, и в котором можно провести ещё пару приятных часов до наступления не менее достойной уличных посиделок прохлады. Тени стали длиннее, амуритцев на улице – чуть больше. Они всё в тех же заботах, которые предсказала бард и которые столько раз подтверждали её знакомые, сновали из переулка в переулок.

До того, как зайти на бульвар, они пересекли просторную площадь перед одним из тех домов, которые снять в обычный день невозможно, но по приезде особ, чьи лица высокопоставлены выше неба и земли, они становятся чьей-то резиденцией. Головы и простёртые руки статуй украшали цветочные венки, над землёй от крыши к крыше взвивались свободно колыхающиеся при лёгком бризе ленты и флажки.

На самой площади, прямо перед будущей резиденцией принцессы, полукругом у статуи всадника разложились шатры. Не такие грандиозные в своей высоте и ширине, как у ландэрцев, но изящные и щедро украшенные. На посту подле них уже стояли часовые.

Когда Юта думала о том, что ей, при условии возникшей необходимости отправиться в Аркадию, будет стоить больших усилий попасть на свадьбу века, она заметила то, что маг неотрывно и отрешённо смотрит на сумку на её поясе. В ней лежала коммо.

Когда же, пересекая безлюдный бульвар, она оглянулась на Ширкенгара, она заметила, что на сумку он смотреть перестал. Зато на него опять снизошло то выражение, с каким он сидел в очереди в банке.

– О чём ты думаешь?

Ширкенгар, казалось, нахмурился и сразу после этого расслабился.

– Ты хочешь поговорить?

– Да. Что ты тогда сделал возле ячеек такого, что заставило свет перестать мигать?

– Я не буду об этом говорить.

– Это была магия?

– Зачем ты задаёшь вопрос, если тут же сама придумываешь к нему самый логичный с твоей точки зрения ответ?

– Потому что ты сам говоришь, что не будешь на него отвечать. Значит, это была не магия?

– Очевидно, это было одно из двух.

– Значит, говорить со мной ты особо не хочешь?

– Я не вижу в этом смысла, если наши дороги скоро разойдутся.

– Ты всегда был таким вздорным собеседником?

– Я не буду на это отвечать.

– Мне уточнить у портрета?

– В таком случае ты можешь задать ему все те же вопросы, что и мне. Ответы будут теми же.

Юта что-то пробормотала себе под нос.

– Хотя бы ты теперь охотнее мне отвечаешь, чем сегодня утром.

– Действительно? Не буду больше.

– Это был не призыв к действию.

Маг смолчал, а Юта раздосадованно от него и его безразличности отвернулась. Какая потеря! Ведь Ширкенгар был прав. Они разойдутся кто куда, а потом она его, последнего из живых магов во всей Гавани, днём с огнём не сыщет и из-под земли точно не достанет даже со всеми своими связями и умелыми знакомыми. Да что там. Со своими талантами тоже.

И за весь день он улыбнулся только Санкару, который знал про всякие магические штучки и их устройство больше, чем обычный человек. Чем Юта. И как только она заставит этого упрямца хотя бы хихикнуть до конца дня? Ведь она уверена, что после полуночи Ширкенгара и след простынет.

Ладно. Улыбки ей будет достаточно, хотя ей всё ещё странно от того, что вызвать у него эмоций ярче она не может. Так ещё и говорить с ней не хочет! Это же бред!

Он точно ей потом даже записочки не отправит.

– Очень жаль, что ты опять не хочешь поговорить, – протянула Юта, беззаботно подняв голову к всё ещё палящим лучам и чересчур голубому небу.

Маг с подозрением посмотрел на барда.

– Ведь мы идём к тем, кто в состоянии тебе помочь.

Она уставилась на Ширкенгара. Он закатил глаза.

– Точно ничего не скажешь?

– Давно пора.

– Может, и неплохо, что мы скоро разойдёмся.

Ширкенгару явно надо было носить с собой табличку. Или разлинованный листок, без его ведома приклеенный к спине: «Оставь надежду, всяк со мной говорящий». Ведь знание – лучшее оружие. Особенно в тех случаях, когда оно спасает от бесплодных попыток разговорить непробиваемого и нечитаемого человека.

Бульвар вёл вдоль суши, хотя, по мнению Юты, особняк, стоящий в его конце среди аллей, стоило бы перенести на воду. Шттиле всё же город портовый. Сколько забавных совпадений для целого домика на сваях. Но по неведомой причине фамильное гнездо томилось среди садов, а не среди бурных волн.

Чем дольше они шли, тем чаще им стали попадаться слуги скромных, но с блеском обставленных домиков по соседству. Особняк и эта часть размеренной жизни города очень лениво готовились к празднеству. Потому, видимо, что находились слишком далеко от всеобщей суеты. И это их хозяевам придётся разъезжать в трясущихся на кочках открытых каретах туда и обратно каждый день пребывания чужестранной принцессы в их префектуре.

Юта искренне улыбнулась, когда заметила знакомые лица. Ей в ответ тоже улыбнулись, но шага не сбавили – ещё слишком рано для того, чтобы отлынивать от работы, и слишком поздно, чтобы её покинуть, уйдя на долгосрочный обед.

– Ладно, – наконец сказала Юта, поравнявшись с магом. Она несколько раз кивнула совершенно разным людям, которые её тоже узнали. – А теперь серьёзно. Есть несколько важный правил, которых нужно придерживаться там, где мы окажемся.

– Предположим.

Бульвар перешёл в аллеи. Юта не знала почему, но здесь всегда и в любое время года росли и выживали фисташковые деревья с редкими шиповниковыми кустарниками, которые больше облюбовывали дорожки к особняку, чем стволы деревьев. Зато прятаться в аллеях было на удивление легко. Если бы бард шла без мага, она, самого праздного любопытства ради, прошла бы чуть вбок, свернула с крытой дорожки и прошла к северо-западу. Всё ради того, чтобы посмотреть: действительно ли тропинка ещё не заросла, а полукруг скалистого перехода не перекрыт в спуске к белым дюнам.

А может, если бы она пошла в совершенно ином направлении, они бы нашла иную тропинку, ту, которая ведёт к одному из заброшенных старых складов на пирсе. Всякое может быть.

– Сначала говорить буду я, – произнесла Юта, пытаясь в движении по дорожке всё-таки разглядеть хоть одну тропинку. – Этим знакомым можно доверять, но их нужно подготовить к мысли о том, что ты – не ископаемое, а живое существо.

Маг кивнул точно так же, как кивала друзьям бард всего пару минут назад. Легко и незаметно, если не обращать внимания. Но бесстрастно и с запозданием, будто мысль о том, что кто бы то ни было способен усомниться в действительности его пребывания во плоти и из крови, показалась ему абсурдной.

– Но потом будешь говорить ты, конечно. Моё дело только тебя представить и подготовить их.

Юта тронула Ширкенгара за руку, оказавшуюся такой же холодной, как накануне ночью, когда они только прибыли в Шттиле. Бард инстинктивно одёрнулась, и маг, казалось, заметил, что она до него дотронулась только потому, что потом она дёрнулась.

– И, пожалуйста, Ширкенгар, говори с ними настолько откровенно, насколько только можешь. Сколько угодно говори со мною загадками, но им не морочь головы. Если ты хочешь как можно скорее отправиться в путь к своему тайному, никому не известному и прочее и прочее месту силы и так далее, и тому подобное, выложи всё сразу. Веди себя так, будто после всего ты к ним в гости придёшь и цветочки в благодарность подаришь.

– Ты думаешь, что я не отблагодарю их за помощь? – внезапно спросил маг.

– Я не говорю, что ты неблагодарный. Я говорю, что ты не производишь впечатление человека, который хотя бы на день рождения каждый год присылает поздравительные открытки. Будь дружелюбнее! Попробуй улыбнуться.

И Юта вновь на него уставилась, ожидая реакции. Маг на неё даже не посмотрел.

– Думаю, это необязательно.

Бард недовольно скривилась. Почему только её уловки не работают?

– Тебе бы подошла хоть мельчайшая улыбочка, – пробубнила она перед тем, как под их ногами зашуршал гравий. Они пришли.

Забор, ничем не отличавшийся от решёток в коридорах ячеек банка, был высоким. С заточенными подобно стрелам устремлёнными в небо концами, вдоль которых ходить могут только разумелые акробаты и изворотливые кошки. Меж прутьев можно было бы просунуть лицо, чтобы незамедлительно застрять или поговорить с тем, кто окажется по той стороне.

Ключ от калитки, укрытой зарослями в противоположной от парадного входа стороне, лежал в разорённом гнезде на одном из ближайших деревьев. Но барду и магу не было необходимости обходить особняк. Потому что как только они подошли, им, не раскрыв рта и не задав ни одного вопроса, открыла ворота вооружённая стража.

Какая расторопность! Хоть кто-то в Шттиле работает так, как надо.

– Перрù Ячек, – для пущего пафоса произнёс с лёгким амуритским акцентом страж, которого Юта помнила по приятному глазу облику, но явно не по имени. Может, в тот раз, когда он представлялся, она заглядывалась на его прямые тёмные волосы и идеальную, как выведенную пером художника, почти неотделимую ото лба прямую линию носа. Жаль только, что голос у него слегка гнусавый. – Нам о Вас не докладывалù.

Бард вежливо приподняла уголки губ, делая вид, что не так бессовестно выкинула знакомого стражника из памяти.

– Потому что я не заявляла о себе хозяевам. Они, кстати, дома?

– Онù прùсутствуют.

Юта безмолвно улыбнулась стражу. Страж, сохраняя лицо таким, чтобы при столкновении с обшивкой щита не повредить себе нервы и мышцы и случайно не остаться запечатлённым с ухмылочкой на губах на веки вечные тоже молчал. Пока, наконец, на него не стали нервно поглядывать подчинённые, больше глазевшие на Юту, чем на кого-либо иного, и он не опустил плечи и с лёгким сокрушением не прикрыл веки.

– Я дам знать хозяевам о Вашем прùбытии.

– О, спасибо тебе огромное, милый!

– У меня есть ùмя, Перрù Ячек, ù это ùмя Малькольм.

– Ах, точно, Малькольм. У меня сохранилось воспоминание о человеке с таким же именем, но я никак не могла позволить себе решиться подумать, что такое прелестное существо, созданное перемежением множества путей, а не мыслью творца, способно оставаться на одном и том же рабочем месте так надолго.

Малькольм резко закашлялся, причём так, что заранее, похоже, знал, что ему придётся прикрывать рот кулаком и потупить глаза к земле. Бедняга ещё в самом начале речи Юты почуял нечто неладное, а как только бард дошла до середины, страж уже приступил к борьбе с собственным дыханием. Другие стражи, захихикавшие, встали по стойке смирно сразу после того, как Малькольм на них, щёлкая железными плитами наплечников, грозно обернулся.

Маг едва слышно хмыкнул, но «едва» – это не мера, способная остановить Юту от чего бы то ни было. Она-то всё услышала.

– Вы можете пройтù ù подождать уведомленùя хозяев во дворе, – коротко кивнул барду всё же пришедший в себя Малькольм. Он сделал шаг в сторону, и его подчинённые так же кротко склонили головы, выстроившись вдоль дорожки.

– Ещё раз спасибо, милый, – проворковала Юта, неглубоко приседая в реверансе. – Это так любезно…

– Вы, но не Ваш спутнùк, – поспешил добавить Малькольм, вовремя вспомнив, что бард пришла не одна. Страж быстро сверкнул глазами, оценивая то, кем мог быть и кем на деле являлся Ширкенгар. Малькольм не был рыцарем для таких тонких умозаключений, и уж тем более не тем стражником, которому днями и ночами поручают охранять хозяйские покои – для этого существуют иные, более сговорчивые люди, но выполнял страж свою работу ничуть не хуже рыцарей. – Не ùмею честù знать Вашего ùменù ù целù.

Ширкенгар слегка вскинул подбородок. Почти незаметно, и то лишь потому, что маг был скуп как на слова, так и на движения. Но рассудил он правильно: эту часть переговоров всё ещё должна вести Юта, а не он.

– Пропусти моего друга, Малькольм, – дотронулась до плеча стража Юта, мягко на него нажав. Будь этот человек ей близок так же, как ей близки её любимые портные, то она просто бы хлопнула его по плечу, словно за что-то осуждая. – Это Доминик Ерсенэс, и ему нельзя разговаривать ни с кем, кроме меня, пока он не встретится с хозяевами дома. Это важно.

Что-то во взгляде Малькольма поменялось.

– Так это действùтельно Вы, перр Ерсенэс? – вдруг спросил он с воодушевлением.

Маг медленно моргнул.

На стража теперь снизошло внезапное спокойствие, как после долгой прогулки напряжение выходит из всего тела.

– Как хорошо, что Вы смоглù добраться до нас раньше установленного срока. – Юта вскинула брови. – Я сейчас же распоряжусь, чтобы о вас доложùлù. – Юте казалось, что брови её пересекли лоб. – Граф с супругой сùльно волновалùсь, что Вас как распорядùтеля свадьбы прùдётся отправлять в путь в оставшùхся лодках. Прошу, проходùте скорее.

Теперь Юте пришлось удивляться и ради приличия стараться не закашляться. Лоб от столь сильного проявления удивления болел, но вместе с магом она прошла во дворик особняка, попутно одаривая каждого стража легко преходящим вниманием и мнимым узнаванием.

Маг сложил руки за спиной, пока они шли, и, когда оба отошли на достаточное расстояние, на котором стражи у закрывшихся ворот их не должны были расслышать ясно, а все иные, что разбежались и устремились в дом, тем более уловить с их стороны хоть писк, тихо спросил:

– Ты знала?

– Нет, не знала, – моментально ответила Юта, которая, как всегда, подобрав юбки и перекинув всё время съезжающий ремень с лютней поудобнее через плечо, зашагала прямо к мраморной лестнице, ведущей к украшенному дикорастущими цветами крыльцу. Все беседки, все закоулки и садовые угодья особняка ей были известны, потому она не потратила и секунды на то, чтобы рассмотреть то, за чем она так или иначе частенько пряталась и за чем перебегала из тени в тень. – Но сейчас точно узнаю. Идём.

– О нас ещё не успели доложить, – произнёс маг, не думавший сильно сопротивляться. Судя по голосу, он не отставал от барда.

– Ничего страшного. Если нужно будет, мы сами дадим о себе знать.

Особняк, впрочем, почти не изменился с тех пор, как Юта посещала его в прошлом году, аккурат перед тем, как уехать на зимовку. Всё та же некогда королевская резиденция, подаренная местной власти в качестве утешительного приза за то, что их распределили в такую даль. Помышляли так ещё до того, как порт назвали так, как назвали, а Шттиле стал отправной точкой для всего Парусного моря.

Даже парадная дверь скрипит точно так же, как и раньше. Потому-то Юта её любила гораздо меньше двери садовой, которую отпереть всегда можно было хоть заколкой.

АТРОПОС

Приближающаяся, страшащая, неукротимая и неотвратимая сестра прошлого и настоящего - …

Одна из тяжёлых дверных створок распахнулась, да так резко, что Нолан, её толкнувший, едва успел поймать её же до того, как она бы ударилась о стену и огласила округу стуком и скрежетом. Он огляделся, словно подразумевая, что его гости могли уже стоять на самом пороге его дома, и только после того, как убедился, что перед ним и на лежащих перед домом дорожках никого нет, поглядел на ответвления лестницы. И, наконец, он увидел барда, и, не дожидаясь, когда она сама до него дойдёт, сломя голову и перешагивая по две ступеньки за раз, бросился к ней с такой широкой и счастливой улыбкой, что Юте оставалось только раскинуть руки и подивиться, как же мало некоторым нужно для того, чтобы при виде неё проявить столько радостных эмоций за раз.

– Юта! – воскликнул Нолан до боли в сердце мелодичным, чистым голосом, сгребая рассмеявшуюся барда в охапку и крутанув её на месте, как крутят в танце или принцесс, или невест, а иногда и тех и тех вместе. – Как поздно и как рано ты пришла.

– Всё ради того, чтобы доставить вашему дому удовольствие, – продолжая смеяться, сказала Юта. Похожая на вечность секунда позволила ей убрать локон длинных и светлых волос Нолана тому за ухо. Она всего немного задела покрытую розовым золотом с тёмным, почти мутным рубином серёжку. – Не могла же я оставить своё любимое семейство без своего внимания, правда?

Нолан по-глупому и чрезмерно по-душевному хихикнул. Он поставил барда на ноги, хотя, судя по тому, как сжал её ладонь, он не особо доверял её координации.

– Правда. А это, значит, достопочтенный пэрр Ерсенэ…

Хозяин особняка задумался и замолк, а Юта оглянулась на мага. Тот, несокрушимый ничем, стоял на несколько ступеней ниже её и Нолана, и лицо у него всё ещё не отличалось особым выражением. Хотя, может, в нём что-то неуловимо всё же поменялось.

Бард и до того понимала, что Ширкенгар был не просто магом, а внимательным магом, но теперь она это не только понимала, но и видела: у него зрачки сузились, и только благодаря тому, как меньше они стали, она видела, как они охватывают каждую деталь картины перед ним. Но сейчас они остановились на Нолане.

Ширкенгар чуть склонил голову к плечу.

– Ты не Доминик, – заключил медленно Нолан.

– Верно. Я – не он.

– Это мой друг, Нолин, – произнесла Юта, заставляя Нолана переключить внимание на себя. – Благодаря ему я и пришла сегодня к вашему дому. У меня к вам исключительно корыстная просьба.

Нолан помолчал немного, а затем вновь улыбнулся.

– Ну что же. Можно подумать, ты всякий раз приходишь без корыстных целей, а Доминик приезжает вовремя. Прошу! – Он махнул рукой, указывая на открывшуюся полностью дверь. Слуги на мгновение выглянули, а после пропали в глубине холла, чтобы дождаться возвращения хозяина и дверь прикрыть. – Друзья Юты – мои друзья. – И тут он протянул ту же руку магу. – Нолан де Шарт, мэр этого славного города. К вашим услугам.

Бард видела, что Нолан всё ещё с сомнением посматривает на Ширкенгара, а тот с беззастенчивой пытливостью разглядывает его. Но один знал правила этикета, с которым вырос и которые подъедал доставшейся ему с рождения серебряной ложкой, а другой был магом, который…

Нет, не так. А другой был магом, чьи манеры порой, по заверениям давно почивших свидетелей или оставляли желать лучшего, или превосходили любые ожидания.

И Ширкенгар, судя по всему, прибегал к тому или иному проявлению вежливости в зависимости от света дня, ночи и настроения.

Он пожал руку Нолана.

Но при этом сказал:

– Не предлагайте услуг так рано. Зачастую ими слишком часто спешат воспользоваться.

Нолан усмехнулся:

– Разве вы, судя по всему, здесь не за этим же, как и все иные?

– Это зависит от многих факторов. Но я – не все.

Нолан усмехнулся ещё больше.

Удивительно, но, пожалуй, это лучшее, что мог ответить Нолану маг. И Юта была с ним согласна. Тем более в доме присутствует ещё одна персона, с которой Ширкенгару предстоит завязать знакомство, и лучше это будет сделать за столом, когда соберутся все.

Юта взяла под локоть Нолана, как если бы тот выводил её в бальный зал, и сказала:

– Мой друг очень скромный человек, а я – человек очень голодный. Что насчёт ужина?

– Вы как раз подошли вовремя. Неужто ты ещё помнишь, во сколько накрывают на стол?

– Такие вещи я себе забывать запрещаю.

– В таком случае полный вперёд. Юта. Дорогой новый друг. Prala! Séllè o twea pèrsei!

Маг шагнул на следующую ступеньку, и Юта перестала за ним наблюдать. Она потянула за рукав Нолана, заставляя того к ней наклониться. Он не перестал отдавать указания слугам и дворецкому, но, тем не менее, и как обычно, не стал препятствовать ни одному порыву со стороны барда.

– Будь благосклонен и добродушен, Нолин. Не каждый день я привожу к тебе новых лучших друзей.

– О, так это ещё и новый лучший друг? – переспросил Нолан, вводя Юту через парадный вход. Бард видела, как их дражайший хозяин скривил губы. – Надеюсь, он стоит твоих стараний. – И, не давая Юте опомниться и вставить хоть слово возражения, он громко произнёс: – Оповестите графиню о гостях! А также о том, что одна из них – Юта Ячек.

…будущее среди Судеб

– Кто же тогда второй гость? – послышалось с лестницы.

Следом просторных холл, больше напоминавший бальную залу, чем скромную прихожую, заполнил шорох платья. Шелест таких слоёв, из каких делается безе: множественных и грустящих до приятного умиротворения в голове, таких, о каких Юта могла только мечтать. Такие юбки предназначены лишь для домашнего очага, а не привычных ей скачет по большакам и выступлениям в тавернах.

Юта сделала шаг вглубь гулкого зала, обвешанного портретами, картинами и драпировками недно-зеленых полотнищ.

– Это не свадебный руководитель, как мы надеялись, – возгласил Нолан.

– Лилу! – воскликнула бард, когда хозяйка дома, скользя рукой по толстым перилам дужкой опоясывающей стену лестницы, спустилась ниже, чтобы ее лицо не прикрывала больше тень и чтобы одарить барда счастливой улыбкой. Волосы её, такие тёмные, что напоминали ночь, и такие блестящие от заколок, что те напоминали звёзды, наспех были собраны в прическу, и Юта снизу видела то, как по пятам за каблуками Лилу вьётся лента, подозрительно похожая на одну их тех, что подхватывал ветер на площади в городе. – Как же давно я тебя не видела. Ты стала лишь краше!

– А ты не поменялась совсем. Все так же льстишь и дразнишь своими этими ямочками на щеках.

Юта улыбнулась.

– Это моя обычная манера общения. Что я могу поделать? Во всех я вижу только...

На площадке, разделявшей этажи, послышался частый стук когтей о мрамор. Длинная тень прорезала лицо дальнего родственника Нолана по материнской линии, славного тем, что в одну из позабытых войн вывел королевского отпрыска из стычки с минимальными потерями: всего лишь вывихнутой челюстью, чуть не выдранной из позвонков костей с хрустом и стенанием железного наконечника.

Тень быстро приближалась. Скачками.

Ширкенгар поравнялся с Ютой тогда же, когда застучали когти. Маг посмотрел себе под ноги: ничто не указывало на землетрясение, но их всех совсем немного потряхивало.

Юта глубоко вдохнула и подняла руки к лицу.

– Неужели это..?

– Фаревел подрос с прошлого раза, как ты к нам приходила, – с важным видом заявил Нолан, выглядевший как самый гордый отец семейства. Он и гордился Фаревелом. Уж кто любил его больше, чем Нолан, так страстно мечтавший о нём многие и многие годы, так это Лилу.

– Но он всё ещё крошечный, как клубочек, – подхватила она, спустившись ещё ниже. – Фаревел, милый, смотри кто пришёл! Юта! Ты помнишь Юту?

Бард радостно захлопала в ладоши и всплеснула руками. На сей раз гораздо шире, чем когда спешила обнять Нолана. Фаревел выскользнул за пределы теней и перепрыгнул, почти что переполз, как паук, через перила на содрогнувшийся под его крошечным весом пол. Он действительно всё ещё был маленьким! Не выше такой взрослой и подросшей лошадки, как Атоматон.

Маг сощурил глаза. Только он, похоже, не разделял всеобщего восторга.

– Он же всё ещё щеночек! – воскликнула Юта, хватая длинную мордашку Фаревела в ладони. Борзая обнюхал её лицо, стараясь сократить расстояние от своего мокрого носа до лица барда. Он даже высунул кончик языка, а сам припал на лапы, с громким «ПУМ» ложась на пол животом.

– Собака, – с неприязнью произнёс Ширкенгар.

– Очень хорошая собака, между прочим, – проворчал Нолан.

Фаревел приподнял лоснящееся светлой шерстью ухо и искоса взглянул на мага. Юта держала его крепко, и потому борзая не мог взглянуть на Ширкенгара сразу четырьмя глазами.

Бард прижала к груди голову щенка и чмокнула его в лоб. Пушистый хвост яростно забил по полу, отправляя в воздух хоровод шерстинок. Слуги, не вышедшие из зала, разочарованно поджали губы и тихонько застонали.

Лилу спустилась с лестницы как раз тогда, когда у Фаревела закончилось терпение и он пытался всеми правдами и неправдами облизать лицо Юты. Хозяйка и графиня с теплотой смотрела на то, как бард, складывая руки перед собой, пыталась защитить себя от нападок щенка.

– Нет, нет. Нет! Нет. Я же сказала нет. – Когда Фаревел заскулил, Юта отняла руки от лица лишь за тем, чтобы поймать меж ними высунувшуюся мордочку борзой. – Нет! Я не могу тебе сегодня позволить тебе такие вольности. Мне жаль. Мне правда жаль!

– Фаревел, нельзя так мучать гостей, – произнесла Лилу, кладя руку на холку щенка. Тот не дёрнулся и не заскулил пуще прежнего, лишь послушно опустил голову на лапы и завилял хвостом. Когда он не мог двигаться полностью, он позволял проявлять весь спектр эмоций хоть чему-то. Обычно хвосту. В общем-то, только хвосту.

Лилу помогла Юте подняться с колен, полностью укрытых тонким слоем шерсти, и поцеловала её в лоб. Бард пару раз сжала унизанные сплошной позолотой колец пальцы графини, от которой подозрительно пахло доками, и обе друг другу улыбнулись. Жаль, что у Юты никогда не было времени построить с Лилу таких отношений, какие она обычно называла «по-настоящему дружескими». Они были близки с одной стороны, но с другой…

Очень часто их встречи выглядели как пересечение дорог всего лишь знакомых. Барда с её натурой это не устраивало категорически.

Но и возможности что-либо исправить не было видно. Возможно, она никогда не появится вовсе.

– Я безмерно рада видеть тебя, Юта, – озвучила логичную мысль Лилу. – Надеюсь, ты у нас в гостях не потому, что случилось нечто ужасное?

– О, нет, конечно же нет, – отмахнулась Юта. – Я всего лишь пришла вас проведать с моим новым другом.

– Другом? – слегка изменившимся голосом переспросила графиня, после чего практически тут же, как только она увидела Ширкенгара, стоявшего несколько дальше, чем помнила то бард, вернула своему тону стройность и размеренность. – Тогда, может, твой новый знакомый будет открыт игре с Фаревелом больше, чем ты?

– Нет, – мрачно ответил маг, не сдвигаясь с нового места, находившегося прямо напротив дверей.

Нолан, до того с задумчивой улыбкой смотревший на Юту и Лилу, обидчиво сложил руки на груди:

– Почему нет? Можно подумать, будто Фаревел невоспитанная дворняжка. Он – графская борзая!

Услышав своё имя из уст сразу двух самых важных людей в своей жизни, щенок восторженно вскочил на длинные лапы, длинным носом водя туда-сюда в поисках жертвы, с которой ему любезно укажут поиграть.

Но когда Фаревел вновь увидел Ширкенгара уже сразу четырьмя своими глазами, вместо радостного лая он внезапно низко зарычал и приподнял уголки губ, показывая клыки. Юта нахмурилась при этом новом для щенка звуке. Она-то думала, что он умеет только тявкать и жалобно скулить.

Ещё больше спохватилась Лилу, так как Нолан попросту опешил. Графиня склонилась к Фаревелу, опять положила руку ему на холку и впервые на памяти барда сжала её, словно вся её сила способна удержать такую собаку. Даром, что он всё ещё щенок.

Юта перевела взгляд на Ширкенгара. Маг уставился на Фаревела точно такими же глазами, какими тот прожигал его. Ей даже показалось, что при желании тот тоже мог бы начать рычать. Хорошо, что этого не произойдёт. Бард не очень хотела хватать здравомыслящее существо за шкирку и прыскать ему в лицо водой всякий раз, как он начинал бы беситься.

– Мне так жаль, – растерянно проговорила Лилу, обхватывая морду Фаревела и заставляя его разорвать зрительный контакт. Она ладошками прикрыла ему глаза и заставила поднять нос к потолку. – Он впервые так себя странно ведёт. Ещё ни с кем… Может, это потому, что он взрослеет?

Из ступора вышел наконец-то Нолан. Он тряхнул головой, смахивая наваждение, и прошёл к жене, но смог только почесать Фаревела между ушей. Похоже, это его успокоило. И ещё больше это успокоило Лилу, сложившую руки на груди замочком.

Юта осталась стоять между хозяевами дома и Ширкенгаром.

– Что ж, – сказал спустя пару секунд Нолан, когда заглянул в глаза Фаревелу и убедился, что всё в норме. – Кто-то всего лишь решил побаловаться, хотя и очень некрасиво. Фаревел, нельзя!

Щенок прижал уши к голове и привалился боком к вполне устойчивому к таким нагрузкам силуэту Нолана. Тот обхватил борзую за шею.

– Гости старые и новые, – провозгласил Нолан, улыбаясь своей обычной улыбкой. Маг повёл головой, встретился взглядами с упершей в бока руки Ютой и посмотрел на графа. – Прошу, не обижайтесь на ещё маленьких щенят. Фаревел, может, глупо себя повёл, зато поест он сразу за пятерых. Идём к столу?

Всё ещё обескураженная происходящим бард вздохнула.

Маг едва заметно повернул голову к выходу, прислушиваясь.

Эвтерпа. Часть 5

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Услышьте, соседи, услышьте же, гости

Оркестр возвышенной любви.

Два сердца, два голубя, два одиночества

Во благо семей обвенчались без злобы и мольбы.

Как радостно, красочно, весело, счастливо

Живут два человека с фамилией одной.

Дворянство, купечество, власть и богатство –

Не синонимы, но так близки между собой.

Но в каждом окне и в любой занавеске

Витает тайна, может, сразу две.

Сколько же в доме, под крышей любовников?

Никто не знает! По документам души-то всего две.

Часть 5

Беда не приходит одна, но её иногда встречает маг

Обычно, когда гостей у де Шартов не было, они трапезничали в кабинете Нолана. Места там хватило бы хоть для организации военного совета, на худой конец – на обзорное предприятие коллегии бардов так точно. Светочам наверняка понравился бы его кабинет. Просторный, окнами выходящий к морю. Всегда виден и восход, и закат. В золотые часы можно остановиться, откинуться в кресло и понаблюдать за тем, как тени скапливаются в углах комнаты, словно напуганные зверьки, и прячутся меж стен, когда Солнце настойчиво глядит прямо в панорамное окно.

Стол, доставшийся Нолану ещё от далёких родственников, некогда унаследовавших особняк, вот уже лет пять как был отполирован и покрыт лаком. Трещинки и белые полосы на дереве он заделывать и поправлять не стал: всё это, по его словам, «было историей». Этот подход к вещам Юте всегда нравился. Может, именно из-за такого образа мыслей у неё зачастую оказывается безделушек больше, чем она способна утащить. Кое-какие любопытные экземпляры её обширной коллекции как раз лежат дома у де Шартов. Где остальные, она, пожалуй, не сразу припомнит. Для освежения памяти пришлось бы наведаться к друзьям. А это уже слишком – у неё их много.

Барду было искренне жаль, что обеденный, а ещё точнее вечерний стол накрыли в столовой. Вместо того, чтобы сидеть в этом гулком, всегда, как ей казалось, несмотря на частые арки окон, мрачном зале с длинным, как змеиный хвост, столом с нагромождением трофеев на стенах, она предпочла бы походить по знакомому ей до мельчайших, до незначительных деталей кабинету. Поглядеть, работает ли ещё рычаг тайного перехода меж комнатами.

Но пока что сойдёт и так. Нолан, хоть и вёл себя сегодня подозрительно настороженно, и в лучшие свои дружелюбные дни не отличался доверчивостью к посторонним. Тот факт, что из-за Ширкенгара всем им пришлось расположиться в столовой, её не удивлял, а Лилу и подавно не придала этому значения. Им наверняка часто приходилось вот так принимать самых разнообразных гостей. Будь то послы, случайные проходимцы и посланники.

Правда, на сей раз Нолан не сел во главе стола, как сделал бы это в другой любой ситуации, а Лилу не расположила барда с магом друг напротив друга.

Все они сели у самого края. Нолан с Лилу с одной стороны, вместе, а Юта с Ширкенгаром – с другой, чтобы видеть всех и слышать вся.

Фаревел занял место, которое по правилам этикета принадлежало Нолану. Но граф не был привередлив к тому, чьему появлению в доме рад был до сих пор, даже спустя полгода. Будь борзая человеком, то сама судьба ему нашёптывала бы участь прямого наследника.

Пока что Нолан мог только хорошенько Фаревела накормить. И этого всем было достаточно.

Наевшийся щенок, довольно прикрыв веки, лежал у толстых ножек стола и у ног Лилу. Тяжёлая голова его покоилась на её коленях, и Юта, слыша мерное посапывание Фаревела, готова была уснуть следом сама. После плотного обеда, бывшим ужином, по законам, которые чтутся лучше хороших манер, было бы славно на часок-другой вздремнуть. А ведь в комнате, в которую ведёт тайный коридор, как раз есть удобный диванчик.

Бард, едва успев прикрыть рот рукой, зевнула. Разговор шёл плавно и как-то чересчур цивильно. Обо всём и ни о чём. Юта упорно вела речь о таких отдалённых от реальности материях, что, услышь хозяева дома после них о маге в их столовой, они бы не удивились. Однако Нолан ещё упорнее отпихивал так бережно выстраиваемые бардом ожидания и уничтожал их в пух и прах прямо на её глазах. На этот раз он почему-то говорил с ней скованно и как-то нелепо, стараясь держаться с грацией сурового и серьёзного аристократа, которым никогда не был. Такой была Лилу. Но он только с милой полуулыбкой почёсывала щенка за ухом, ничего и ни о чём не говоря и никак себя и свои чувства не выдавая. А Нолан…

Почему-то он не хотел дойти до той части беседы, в которую должен вступить Ширкенгар.

Она взглянула на Ширкенгара, чувствуя, что хочет зевнуть вновь.

Маг пристально следил за Фаревелом. С тех пор, как он увидел щенка, он только и делал, что следил за каждым его действием. К разговору он интереса не проявлял, к еде едва притронулся, хотя в этом отношении он перешагнул сам себя и прыгнул выше головы, потому что рыба ему, видимо, нравится больше, чем мясо и курица. И уж тем более торты и печенья.

Но он всё равно не ел достаточно для того, чтобы уверенно держаться на ногах.

Ширкенгар многое терял, пока Юта, пользовавшаяся удобным случаем, лишь получала и получала. Когда работаешь бардом, причем больше по зову души, чем по необходимости, которая, конечно, тоже присутствует, выбирать, чем полакомиться, не приходится. Нужно брать, что дают, и обязательно не забыть поцеловать кормящую руку даже тогда, когда ее до дрожи в поджилках хочется искусать от фаланг пальцев до локтей и лопаток.

Руки гостеприимных хозяев Юта бы расцеловала, да так, что поцелуи перешли бы на личности, и страдать от благодарности стали бы щеки де Шартов. Чего стоит только буйабес, от которого поднимался такой сладостный аромат белого вина, какой сравнится только с ночным прохладным садиком роз в весну? Меньше всего бард любила креветки, но именно они всегда ее завораживали в блюде даже сильнее, чем любимые ею мидии, которые можно так забавно отрывать от приоткрытых раковин, уже полных бульона.

Перед этим давали сытный тартифлет, похожий на самую вкусную запеканку в таверне, в которую Юта заваливалась под самую ночь в Частлии, и до сих пор непонятный барду тартар. Но ее непонятливость не мешала ей есть его, как в последний раз.

Буйабес, правда, понравился ей все равно больше всего. И это еще не принесли обожаемый ею перевернутый яблочный пирог, аромат которого уже скользил по столовой, буквально предвещая его скорое появление из кухни.

Его редко готовили в особняке. Нолан не любил ничего, что содержало в себе яблоки.

Юта все-таки зевнула, и маг не стал жертвой ее сонливости. Вместо него за бардом повторил граф.

Наконец Нолан тяжко вздохнул. Почему-то Юте показалось, что именно это вздох станет отправной точкой их разговора.

– Как же я устал от морепродуктов, – произнёс нарочито противным голосом граф, и бард сразу остыла в своей надежде. Не всё, видимо, сразу. Почему только Нолан сегодня так странно себя ведёт?

– А мне, наоборот, очень нравится, – отозвалась Юта, лениво взмахивая ресницами. Ещё бы ей, деятельнице искусств, не нравилась бесплатная еда, да ещё не просто подогретая, а только что приготовленная.

С внезапной настороженностью она заметила, что Фаревел не уснул на коленях Лилу. Борзая, приоткрыв глаза, следил в ответ за Ширкенгаром точно так же, как маг следил за ним. Они сидели так всё это время? Юта, конечно, не то, чтобы большая любительница собак. Скорее, кошек, но всё это так…

Лилу раздражённо фыркнула, пытаясь спрятать поднимающееся в груди негодование и сдуть прядку со лба.

Маг скривился, и наконец, словно нехотя, на секунду отвёл взгляд от щенка, чтобы посмотреть на всех присутствующих.

– Это уже становится невыносимым. К делу.

Графиня резко выпрямилась, заставив Фаревела встревоженно приподнять уши.

– Хоть один здравомыслящий человек. Юта, Нолан, ваши хождения вокруг да около всем уже надоели. Сколько можно? Я вас обоих люблю, но то, как вы вытанцовываете друг с другом, начинает действовать на нервы.

Голос у Лилу всегда был строгим. Но никогда не таким, каким его описывают в очень давних и очень старых учебниках по ораторскому мастерству. Там вечно упоминали то, что женщины не отличаются гармоничным звучанием: ни слуха, ни голоса, а частота до того режет уши, что и слушать не хочется. Лилу подходила под это описание лишь потому, что, услышь её составители тех учебников, они бы их кожи вон вылезли, лишь бы заткнуть её и её нравоучительный тон. Но Юта её бы слушала и слушала.

Потому бард лишь улыбнулась хозяйке дома, а Нолан, потупившись, закатил глаза к разрисованному оазисами и разлепленному ангелочками и единорогами потолку.

– Ты права, – нехотя признал он, откладывая вилку так, чтобы она не издала ни одного перезвона при соприкосновении с салфеткой. Нолан плавно сложил руки, приставив палец к пальцу, и, если бы хоть кто-то знал, как сильно Юта любила этот его деловой вид, то наверняка бы этот кто-то постарался отойти подальше, чтобы освободить место для этих двоих. Бард едва ли не так же радостно улыбнулась графу, как улыбалась мгновение назад графине, пока не приказала сама себе успокоиться.

Лилу положила руку на холку Фаревела, поглаживая того по голове. Нолан важно произнёс:

– Дорогие гости, если перед десертом вам есть что сказать, то говорите об этом сейчас. У меня в планах есть напиться вина на ночь. К тому времени я не буду доступен, а поговорить вы, как я понял, хотите со мной и с графиней.

– В середине недели? – вопросила Лилу. – Ты решил напиться в середине недели?

– Это очень тяжёлая неделя, если ты не заметила.

– Один!

– Я предполагал, что ты безоговорочно будешь пить со мной.

– О, – понимающе сказала Лилу. Все вопросы, судя по её расслабившейся фигуре, у неё отпали.

– Дорогие хозяева, – напомнила о себе и о маге Юта, и Нолан с Лилу замолкли. Даже Фаревел прислушался.

А что говорить дальше? Честно признать, Юта всегда и при любых обстоятельствах оказывалась лицом к лицу с этим вопросом. Не в её привычке сочинять речь заранее. Она сразу начинает сбиваться, когда осознаёт, что речь заготовлена, но слова, вырывающиеся с языка, всего лишь синонимы к тем, о которых она думала изначально, и весь её тщательно выстроенных карточный домик лести и ужимок валится, как высокий водопад в обширное озеро.

Маг сидел по её левую руку. Выжидающе.

Солнце скоро зайдёт за горизонт. Его окрашивающиеся в розовато-оранжевые лучи просачивались сквозь высокие окна, прорезали неполные бокалы, граня в них свет на крупицы и крупицы цветов.

В ясных, как день, но насыщенных, как глубины у рифов, глазах Нолана свет преломлялся чудеснейшим из образов. Как в сапфирах.

Бард сама не поняла, как это вдруг к ней подкралось сожаление, что она не может увидеть то, как закатные лучи отражаются в глазах у мага.

Юта недолго думала над речью. Она же была бардом. Причём сказательницей.

– В первую очередь: благодарю за гостеприимство. Никогда и нигде я не встречала такой доброты и… Прошу прощения за повторение, доброжелательности, как у вас… Лилу, хватит хихикать, пожалуйста, я говорю о серьёзных вещах… Я бы никогда не пришла к вам, зная, что то, что я хочу у вас попросить, не имеет значения. Нет, даже не так: если бы не понимала, что то, что я хочу вас попросить сделать, слишком важно.

Нолан наклонил голову, чуть исподлобья посматривая теперь на Юту. Он отлично понимал о чём речь. И, что удивительно, учитывая постоянное нежелание барда говорить об этой неудачной части своей жизни, знала и понимала это же и Лилу. Правда, не так, как Нолан.

– Тем более моя просьба важна, так как необходимость в её исполнении появилась буквально вчера вечером. По тому, как быстро приходится действовать, вы, должно быть, понимаете, как всё серьёзно.

– Что произошло? – чуть настороженно спросила Лилу. Из них двоих она всегда была боязлива в отношении любых проблем. Потому-то и спешила решать их быстрее, нежели привыкший к расторопности других Нолан.

Юта молча кивнула, делая вид, что ей срочно надо отпить из бокала. Ширкенгар даже не пошевелился. Всё ещё ждал.

– Пока я была на фестивале Алконост, с просьбой о помощи ко мне обратился рыцарь Объединения. Жеран… – Юта практически могла ощущать на коже то, как маг стрельнул в неё взглядом. – … отправил его на изучение загадочной башни, появляющейся только при приближении и при ударе молний. Башни волшебника.

– Погоди, – вскинул руку Нолан, подаваясь вперёд. Вид у него был озабоченный. Ещё одна важная часть биографии барда была ему знакома. Но даже о ней ни он, ни она не говорили Лилу. – Все башни уже были изучены столетиями назад. Или демонтированы.

Бард пожала плечами:

– Я и говорю: появлялась только при приближении и при ударе молний.

Обеспокоенность не исчезла с лица Нолана, но он откинулся на спинку стула.

– Мы чудом проникли в башню, изучили весь первый этаж и даже смогли найти ключ к проходу на лестницу. Он активировал не только дверь, но и защиту башни: на нас напали. Рыцарь успел заблокировать за мной дверь, чтобы сдержать напор горгулий, а я осталась на лестнице одна. Мне ничего иного не оставалось, как подняться выше, к самому пику башни.

Бард выдержала драматичную паузу.

– На самом верху, в единственной комнате, я нашла человека.

– Оу, – поморщилась Лилу.

– Живого.

– А? – отозвался Нолан.

– Вместе мы спустились по лестнице лишь за тем, чтобы обнаружить, что её основание обрушилось, а башню заполняет вода. Нам удалось спасти рыцаря из передряги, отправив его – не спрашивайте – обратно в Дринею, но самим пришлось прыгать – не спрашивайте! – из окна.

Повисла тишина, которую прерывать бард не спешила. Она следила за реакцией де Шартов. Рассказ её не был наполнен привычными ей вычурными деталями и уж точно не был перегружен тоннами описаний, но своё дело она выполнила: Лилу и Нолан сидели, и, не слыша и доброй половины самых важных мелочей, выглядели поражёнными. Если бы Юта не сидела перед ними в целости и сохранности, они бы наверняка усомнились в том, что после прыжка из окна башни, какой бы высокой та ни была, она всё ещё способна ходить, а не ковылять. Что уж говорить о том, что она вполне себе жива и очень даже с аппетитом уминает всё, что перед ней поставят, да ещё и на полные нетронутой еды тарелки Ширкенгара засматривается?

Первым из ступора вышел Нолан. Лилу только моргнула и с суровостью, смешанной с предельной внимательностью к тому, что она могла не заметить прежде, перевела взгляд тёмных глаз на мага. Тот посмотрел на неё в ответ.

– Этого не может быть! – закономерно воскликнул граф, чуть взмахивая руками. Так, как делал это всегда: чтобы его движение походило больше на беззаботный жест, с каким призывают слуг. И чтобы со спины его заметно не было. Но слуг в столовой не было: их де Шарты предварительно отозвали. К счастью. – Ты говоришь о переносе целого человека непонятно на какое расстояние. Для этого нужно заклинание телепортации, а его даже ведьмы с горем пополам используют даже в своих же нуждах…

Юта удивлённо распахнула глаза:

– Откуда ты это знаешь?

– … И ты говоришь о заклинании плавного падения. Я хочу тебе верить, но, если ты, что ты говоришь, действительно случилось, то это значит лишь то, что тот человек…

– Был магом, – прервала Нолана Лилу. Она вскинула брови, кивнув Ширкенгару: – И это значит лишь одно.

– Я маг, – согласился Ширкенгар.

Кульминация, может, не была такой уж идеальной. В сценарном мастерстве Юта себя ещё не пробовала: слишком много дел помимо постановки пьес. Например, попытаться пережить зиму. Потом весну, лето, осень и так по множественному кругу.

Но то, как Ширкенгар одной фразой закончил и её рассказ, и поставил точку в рассуждениях де Шартов? Блеск! Постановка, свет, декорации, накал и драма – всё было!

Юта отпила из бокала, попеременно посматривая то на поджавшего губы Нолана, то на ясное, затемнённое только облачком мыслей лицо Лилу, то на нечитаемого мага. В последнюю очередь она вспомнила Фаревела. Бард улыбнулась щенку, но тот быстро отвернулся от неё, посмотрев на широкие закрытые двери, ведущие в холл.

Нолан, чтобы успокоиться, поправил светло-зелёную ленту, которой собирал волосы в хвост.

– Нам нужны доказательства, – наконец произнесла Лилу размеренным тоном. Бард узнала эту тональность: графиня хотела сказать чуть больше того, что уже озвучила, но остановила саму себя даже не на полуслове. Должно быть, она хотела сказать: «Потому что мы не имеем права на ошибку».

– Я понимаю, – согласился Ширкенгар. Юта качнула головой сама себе, понимая, что всё под контролем. Ширкенгар, бесспорно, был магом, и… – Но у меня их нет.

– Как это нет? – подала голос бард, наклоняясь к магу.

– Чего и следовало ожидать, – облегчённо выдохнул Нолан. Он усмехнулся, а плечи, до того напряжённые, у него опустились, словно с них упал груз едва было не возникших проблем. Впервые за всё время, пока они сидели за столом, он обратился к Ширкенгару: – Ты же, небось, воспользовался свитками, верно?

– Верно.

– Вот и всё, – всплеснул руками Нолан. – Ведьмы ими тоже пользуются. Немудрено, что кто-то посторонний до них добрался. Ума большого их прочитать явно не нужно.

Бард потянула мага за рукав, и тот взглянул на неё сверху вниз, полностью повернув голову к ней, как всегда это делал, и поморщил нос. Не снисходительно, как делал это ещё днём, а, скорее… Юта не могла понять, что за новая эмоция возникла в скудном арсенале Ширкенгара. Ей лишь хотелось понять одно:

– Разве ты не можешь показать им хоть какое-то заклинание? Хоть ничтожнейший фокус. Ты же маг.

– Я не могу, – ответил он, отодвигаясь от Юты. Ширкенгар поднял руку, на запястье которой тихо колыхнулся браслет оставшихся ядовито-зелёных оков. Их цвет в предзакатных лучах показался барду знакомым. Может, они ей напоминали перидоты и диопсиды в ожерелье её приёмной матери? Бард когда-то даже думала о том, что, если её очень повезёт, они перейдут ей. Глупая мечта, правда. Анисии они шли гораздо больше. – Пока я не сниму вечнозелёную сталь, я не могу колдовать.

– Значит, тогда это всё-таки была не магия, – пробормотала недовольно Юта. Маг довольно хмыкнул.

По другую сторону стола Лилу привстала с места, и Фаревел, глядя в противоположном от всех направлении, навострил уши.

– Это правда вечнозелёная сталь?

Нолан настороженно поглядывал то на Лилу, то на браслеты мага.

– Что ещё за вечнозелёная сталь, золотая? – спросил он, аккуратно беря под руку графиню и помогая ей опуститься на стул обратно.

– Вечнозелёная сталь – очень, очень редкая руда. С ней не существует рудников. Её можно найти лишь случайно, и то, если повезёт. На рудниках моей матери за всё время их работы находили только две-три точки скопления, и то ничтожного. Из него можно было бы сделать разве что серёжки. Но на создание этого, – Лилу прищурилась на оковы Ширкенгара, – нужно гораздо больше вечнозелёной стали, чем находили мои родители и все им подобные за годы промысла. Но раньше её, было, видимо, больше. Гораздо. Вечнозелёная сталь лишала магов силы… – Графиня задумалась на мгновение, пока маг внимательно на неё смотрел. – А монстров – обездвиживала.

– Значит, вечнозелёная сталь – это вариация ловушки? – уточнил Нолан.

– Всё так и есть, – отозвался Ширкенгар, и в отблеске его глаз и в его голосе Юта заметила то же самое, что уже видела пару часов назад в банке. Искреннее воодушевление. – Причём ловушка самая действенная из всех, какие только создавались.

Лилу, до того готовая была взлететь под потолок от взбурлившего в неё энтузиазма, сникла. Нолан не выглядел убеждённым. Скорее задумчивым. Его блуждающий взгляд остановился на Юте, и барда он разглядывал до того долго, что Юте это показалось вечностью, хотя, как всегда бывает в такие моменты, прошло всего лишь крупица времени.

Наконец граф с сомнением перевёл своё внимание на Ширкенгара, и брови его опустились, хмурясь. Лилу вздохнула:

– Мне очень жаль, но даже этого ещё недостаточно…

Юта сникла ничуть не худе графини, но её она понимала. Окажись она на месте Лилу, наличие вечнозелёных браслетов её бы тоже не убедило. Нацепить-то их можно на кого угодно, так или иначе в любом случае магических сил в итоге не окажется ни у настоящего волшебника, ни у безобидного обывателя.

С другой стороны… До того, как бард сняла самые первые оковы с Ширкенгара, он не мог говорить. Вечнозелёная сталь способна лишать голоса?

– … Неужели у тебя совсем нет ничего, чем ты бы мог подтвердить свои слова?

– Мои способности ограничены…

– Очень жаль, – театрально фыркнул Нолан.

– … Но взор не затуманен. У меня есть сомнения касательно того, что графиня, как бы сведуща в артефактах она ни была, добровольно надела отслеживающее кольцо.

Лилу покраснела до кончиков наполовину спрятанных за тёмными волосами, наполовину скрытых за мелкими украшениями и серёжками ушей. Она вздрогнула, как при пощёчине, и теперь настал черёд Нолана чуть не подпрыгивать на месте. Но со стула на сей раз приподнялась только Юта, чтобы увидеть то, как графиня, чуть дрожа, прикрывает одной ладонью другую.

– Отслеживающее?! – испуганно вопросила Лилу.

– Но откуда оно у тебя может быть? – забеспокоился Нолан. Он приобнял графиню за плечи, словно пытаясь заранее её успокоить, и стал самим собой. Не всегда же граф вёл себя так недоверчиво и заносчиво, да настолько, что удивлял своими замашками даже Юту, которая видела слишком много и знала ничуть не меньше многого. Бард, затревожившаяся вместе с де Шартами, вздохнула спокойнее при одном звуке смягчившегося голоса Нолана. – Может, кто-то из слуг подкинул? У тебя столько колец, немудрено, если ты надеваешь их, не глядя.

Графиня сокрушённо, хотя больше неверяще, покачала головой. Фаревел, которому передалось всеобщее волнение, лишённое только участия Ширкенгара, перестал созерцать дверь и заскулил у Лилу под локтем.

– Нет это не они! Никто из них… – Не находя слов, Лилу прижала руки к пылающему лицу. И тогда Юта смогла увидеть выбивавшееся из привычной коллекции графини кольцо. Пока все прочие были золотыми с серебряными прожилками, увенчанные крошечными, как россыпь песка по ковру, самоцветами, добытых на рудниках её семьи, причудливых форм, но не размеров, из них выбивалось одно. Простое, как самые первые стишки барда, и непримечательное. Бедное на фоне остальных. И украшенное серым, похожим на отполированную гальку, камушком. Только разница от обычной гальки состояла в том, что в центре спиралевидный узор, явно выгравированный не самым удобным инструментом, вгрызался прямо в центр камня.

Так вот почему графиня выглядела такой запыхавшейся. И вот почему от неё пахло доками.

Кольцо же заметил и Нолан.

Бледнея, он проговорил почти полушёпотом, хотя слышно его было всем, кто находился в зале.

– Лилу, мы же договаривались! Почему ты мне не сказала, что идёшь на свидание?

– Я не думала… Точнее… О Вечные, я же и вправду не думала. – Она встретила испуганный взгляд Нолана с пока что из последних сил сдерживаемой тревогой. – Я подумала, что ничего страшного не произойдёт, если в этот раз я ничего не скажу, и мы не проверим, кто… Просто ты так давно сам никуда не выходил...

– Золотая, золотая, – спешно заговорил граф. – Ничего страшного в том, если у тебя есть личная жизнь, а у меня нет – собственно, нет. Пожалуйста, перестань дрожать, золотая, всё в порядке. Когда тебе подарили кольцо?

Лилу сглотнула.

– Сегодня. Перед тем, как я вернулась.

– Отлично! От него надо всего лишь избавиться. Скинем в море…

– Не получится, – подал голос Ширкенгар, и от неожиданности, почему-то оказавшейся для Юты внезапной, бард вздрогнула и оглянулась на него. Маг невозмутимо сидел на своём месте.

У Нолана тотчас вырвалось:

– Почему?

К графу возвратилась часть того недоверия, что он заставил отступить. Но это недоверие звучало больше как неверие. И Нолану, и Юте хотелось верить, что маг или шутит, или просто предупреждает о том, что обычным способом от кольца не избавиться. Но что же с ним тогда сделать? Скинуть в жерло вулкана?

– Слишком поздно, – мрачно произнёс маг. – Кто-то уже здесь.

Двери в столовую распахнулись, и по плитке, столь чистой и зеркальной, что в ней был виден и потолок, и всякий второй подбородок, в зал выверенным шагом прошёл Малькольм. Его лицо было бесстрастным, как и у всякого умелого стражника или только-только освобождённого мага, но даже по его мимике видно было то, что прямо сейчас происходит нечто из ряда вон выходящее.

За окнами заржали лошади. Фаревел на них загавкал.

– Графùня, граф, – быстро поклонился Малькольм. – В особняк пожаловалù адмùрал де Шарт с давно обещанным вùзùтом. – И, уже не таким уж официальным тоном, который с уст Малькольма звучал совсем уж чужеродно, он скороговоркой проговорил: – Онù ùдут сюда сùю секунду ù выглядят очень взбудораженнымù.

– Отец?! – воскликнул Нолан, запоздало поняв, что лучше бы ему не так громко и не так отчаянно вскрикивать.

– О Вечные, – проговорила бледная, как сама луна, Лилу. – Это он.

Юта побледнела не меньше графини. Адмирал её недолюбливал, и это ещё мягко сказано.

– Он бы не приехал, если бы не знал… – начала она.

– … О кольце. – Граф вскочил на ноги, оглядывая столовую так, будто впервые её видел, и не провёл в ней столько же лет, сколько жил. – Неужели никак нельзя избавиться от кольца?

Бард схватилась за край стола, словно ноги могли её подвести и она могла на него свалиться. Ноги-то у неё действительно превратились в вату, грозя вот-вот подогнуться. Лилу с опущенным взглядом глядела в опустевший бокал, а на глаза с пышными ресницами ей вот-вот грозили навернуться злые слёзы. Нолан хотел было метнуться к другому концу стола, как если бы он мог найти там выход из ситуации, но он остановил себя прежде, чем сделал бы это. Бедный граф точно поседеет на пару локоном после такого. Если не полностью. Бокал у него тоже пустовал.

Малькольм выглядывал в коридор, как нашкодивший школьник, который ожидает прихода кары и старается всех остальных предупредить о приближении кары. Фаревел прижался к боку графини, явно готовый её защищать, хотя не выглядел шибко храбрым. Отец Нолана не очень возлюбил щенка при первой и последующей встрече, потому что надеялся на пополнение не в морде животного, а в вполне человеческом лице.

Если адмирал знает про кольцо, то, при виде Юты, у него будет слишком много оснований для обвинений сразу обоих. Но не может же Юта спрятаться под стол, да ещё и мага с собой утащить? Тарелки и бокалы же останутся. У неё бокал тоже пустовал.

Полным он был лишь у Ширкенгара.

Когда Юта на него оглянулась, маг, поджав губы, смотрел на свой бокал, что-то очень усердно обдумывая. Он не посмотрел на барда, но она была уверена, что тот факт, что Юта на него посмотрела ничтожнейшим из своих взглядов, от него не ускользнул.

Так же, как и раздавшиеся в коридоре частые и громкие шаги. Малькольм скользнул в зал и встал по стойке смирно.

– Сядьте, – произнёс маг. И протянул руку. – Кольцо.

Нолан упал на стул, тем самым его со скрипом отодвинув вдоль плиток. Пока он придвигал его к столу, Лилу, борясь с теперь плохо скрываемой яростью, влажными глазами и застрявшим на пальце кольцом, всё же сорвала его и быстро подкинула магу. Но графиня уже не видела так ясно за пеленой гнева, а руки у неё дрожали, поэтому кольцо неловко поймала Юта, тут же усевшаяся на место и уронившая и твёрдое, неприятное на ощупь плетение с тяжёлым камнем в ладонь Ширкенгара.

Маг накрыл ладонь ладонью и одним движением, сопровождавшимся хрустом и тихим шелестом чего-то рассыпавшегося, сломал кольцо. Юта вскинула брови и широко открыла глаза.

Чёрное нечто Ширкенгар выкинул в бокал, где труха и медные части от плетения кольца с шипением подняли варево пузырьков со дна.

Когда адмирал де Шарт влетел в столовую, маг залпом осушил бокал и с отвращением поморщил нос.

Нолан, делано рассмеявшись, поднял свой пустой бокал, и Юта с чуть запоздавшей Лилу вскинули свои. Бард смогла отозваться хохотом с лёгкостью, с какой актёры выходят на подмостки сцены и при виде полного зала начинают заливаться самыми крупными и чистыми слезами, какие только возможно найти во всей Гавани, но Лилу пока такого же перфоманса выдавить из себя не могла: она сидела, вся непривычно красная, и брови у неё неукоснительно сдвигались к переносице, и губы скривились. Ей нужно было успокоиться перед тем, как отец Нолана что-то заметит.

– И именно это я называю «поймать на крючок», – будто бы успокаиваясь, сказал граф, и уже на это Юта засмеялась искренне. В моменте его реплика ей показалась ужасно смешной, хоть никто и не знал контекста. Может быть ещё и то, как рядом с ней маг давился вином, прибавило ей желания посмеяться.

Вот тут-то Нолан наконец решил обратить внимание на притихшего Малькольма. И приметить адмирала, чья тень длинным плащом убегала в коридор, и где её голову отрезал свет внутри сводов особняка.

– Отец! – воскликнул Нолан, вскакивая и радостно протягивая к адмиралу руки. – Какая удача! Без тебя было хорошо, но с тобой станет ещё краше! Пожалуйста, садись. Ты же останешься у нас до завтра?

Несмотря на напускное веселье Нолана, даже крупицы его задора не передалось адмиралу. Отец у графа всегда был хмурнее грозовой тучи, и от этого нелепого и банального, но точного сравнения Юте всякий раз становилось худо, как при тряске, какая могла бы возникнуть, решись она поехать с ландэрцами и их фестивалем по Путям через море.

Есть несколько вещей, которые нужно знать об адмирале. Их, понятное дело, пересказать Юта не успела бы Ширкенгару в любом случае, но себе она их повторила хотя бы за тем, чтобы не дать вмиг нахмурившемуся, не обнявшему в ответ Нолана человеку и шанса обвинить кого-либо в этой комнате в любых грехах и причастностях.

Самое первое и самое важное: адмирал не передал Нолану ничего из того, чем обладал сам. Ни цвет глаз, ни цвет волос, ни характер. Только редкие вспышки непонятного, дерзкого помутнения. Благо, у Нолана, как и у любого нормального человека, была мать, да причём чрезвычайно приятная и благородная мать. От неё он унаследовал лучшее, чем может похвастаться любой из живущих.

Адмирал, не щуря глаз и устремляя взор поверх круглых, похожих на два монокля, очков, посмотрел на Нолана сверху вниз. Расстёгнутая шинель свободно висела на его плечах, и белые перчатки так и скрипели новизной и только начинающей трескаться кожей.

Адмирал не обратил должного внимания на протянутые руки сына и передал треуголку с пером Малькольму.

– Необыкновенная прыть для тех, кто меня ни разу не приглашал навести визит.

– Мы всегда уверены, что ты, отец, можешь приехать к нам в любое время дня и ночи. Это твой дом тоже, как-никак!

– Был. Теперь он ваш. – Фаревел невольно прижал хвост к тельцу, а голову понурил, как если бы одно присутствие адмирала его тяготило больше, чем все горы мира. Адмирал его заметил, и потому поспешил со всей значимостью и всем пренебрежением о его присутствии забыть. – Сомневаюсь, однако, что вам в действительности нужен такой большой дом.

– Почему же? Нас тут много! Я, Лилу, Фаревел, Малькольм, стража, слу…

– Два человека для такого огромного дома – нелепость.

Юта поджала губы, пытаясь спрятать свою недовольную мину за крадущейся на её лицо тенью.

Во-вторых: адмирал был прямолинеен до одурения. Он не был чистосердечен в душевных, оставляющих приятное опустошение разговорах по ночам. Он не был честен в порывах настолько, чтобы дурные вести преподносить с заботой и вниманием. Он просто был. Адмирал, следящий за портом, уходящим в открытое море. Шестерёнка в механизме, работающем на жёсткости и покладистости законам и традициям.

Бард не обвиняла его в выполнении прямых своих обязанностей. Никогда, даже тогда, когда Нолан всеми силами пытался оправдать отца. Он всё же оставался ему отцом.

Она лишь обвиняла его в невозможности быть гибким.

Ей претила мысль о том, что в собственной семье, к собственному единственному ребёнку адмирал обращается с той же грубостью, что и с потяжелевшими от солёных брызг и Солнца моряками, для которых грубость – язык родной и понятный.

Адмирал повернулся к столу, за которым Лилу судорожно вытирала испачканные румянами руки, за которым Ширкенгар всё ещё невольно крутил в руке бокал, и за которым, что важнее всего, под прямым обзором отца Нолана сидела Юта.

Она улыбнулась адмиралу. Бард не пыталась скрыть их общей неприязни, а потому и улыбка у неё получилась не из лучших. Кривая и насмешливая.

– Ячек, – произнёс адмирал, обходя стол. Говорил он спокойно, но бард его знала. Нолан уж тем более его знал. Граф застыл у дверей, не смея пошевелиться.

– Адмирал де Шарт, – отозвалась Юта, от нахлынувшего волнения скручивая в руках салфетку.

– Давно мне вас не доводилось видеть. К сожалению, почему-то сейчас мне не так везёт, как раньше. Стоит ли мне отписать вашему семейству письмо с координатами вашего пребывания?

– Делайте, что хотите, адмирал, – фыркнула Юта, но, пожалуй, не так храбро, как хотела. Слишком свежи были воспоминания того, как легко способен был старший де Шарт от неё избавиться раньше. – Мне больше не двадцать. Я могу присутствовать там, где хочу.

– Ваш отец не будет так благосклонен к вам, как вы к себе, – предостерегающе напомнил адмирал.

– Настоящий был бы. Названый – нет.

На губах адмирала мелькнул намёк на улыбку.

А в-третьих…

– Какая жалость, что в жизни вашей есть только тот, что соизволил не умереть.

… адмирал, мягко говоря, недолюбливал Юту.

Это чувство было взаимно со всей нежностью и пылом барда.

Лучшим выходом из ситуации было промолчать. Очень печальный исход, но другого найти доведётся ещё нескоро, если он вообще появится на горизонте.

Юта, раскрасневшись, молча порвала салфетку и сложила руки на груди. Она произнесла пару ласковейший слов, за которые ей было стыдно ровно так же, как если бы она произнесла их во всеуслышание: всё-таки ни одна живая душа не должна быть обречена на забытье, в котором нет ли любви, ни надежды на воспоминания, как душа адмирала в эту секунду. Но бард была слишком опечалена услышанным и чересчур занята расписыванием того, чего отец Нолана, по её мнению, действительно заслуживал, чтобы заметить, как маг прекратил откашливаться, прислушиваясь.

Тем временем адмирал, широким шагом переступив вжавшегося в пол Фаревела, который теперь больше походил на большую светлую кляксу, чем на щенка, наклонился к Лилу. Та храбро, почти с вызовом встретила напасть в лице отца Нолана.

– Chaor-qullewia, – вкрадчивым, как у подползающей змеи, тоном произнёс адмирал. – Чем я заслужил твоё пренебрежение?

– Papa! – возмутилась Лилу чуть более яростно, чем нужно было, и поспешно убрала волосы за ухо, чтобы открыть обручальную серёжку, и прижав ладони к груди. – Как Вы могли так подумать? Ни за что на свете я не предала бы Вас так страшно, чтобы оставить Вас без внимания!

– Тогда, может, дело в том, что ты из-за чего-то расстроилась, qulle?

– Так и есть. Нолан большой шутник, и рассмешил он меня своей шуткой до слёз, и я чуть не испортила из-за них себе стрелки. Вы же знаете, как это бывает! В один миг ты спокоен, а в другой смеёшься так, что искры из глаз превращаются в солёные брызги.

– Мне нечего возразить, – лаконично отозвался адмирал и в присущей ему чёрствой и угловатой галантностью принял унизанную кольцами ручку Лилу и скромно и быстро её чмокнул. При этом его цепкий взгляд из-под очков быстро обнаружил то, чему любой иной на его месте не предал бы значения. Отсутствие одного-единственного кольца из частой череды так горячо любимых украшений Лилу.

Кольца не было. Но от него остался красноватый след.

Юта проследила за тем, как отец Нолана, выпрямившись, выловил из глубокого кармана серебряные часы на точно такой же серебряной и сладко звучащей в шелесте одежд и гулкой тишине зала цепочкой. Он явно со всех ног спешил явиться в особняк прямо с порта. От него веяло деревом и магнолией.

Он попросту не мог не заметить того, что Лилу пропахла смолой и застоявшейся водой.

Крышка часов щёлкнула, открываясь. Нолан невидяще следил за движением пружины, а Лилу застыла, не зная, куда деть не только руки, но и себя.

Юта продолжала недовольно щуриться.

– Меня всегда поражало то, – произнёс адмирал, опуская взор на циферблат, – как вы…

Он замолчал. Не резко, словно споткнувшись о неожиданное препятствие, но так, что недосказанность его слов повисла в воздухе тяжестью ожидания. Почему-то именно это молчание напугало Юту больше, чем всякое другое. Она много их слышала до этого. Очень много. А испытывала на себе и того больше. Но сейчас, когда тишина, подобно едкому туману, нависала над Ноланом и Лилу, а не над ней, она беспокоилась гораздо, гораздо сильнее.

И тут Юте пришлось вспомнить.

У адмирала никогда не было часов.

Это компас.

Но он у него был так долго и так давно. Не может же он быть тем самым загадочным, непонятным барду механизмом, способным отслеживать кольцо. Не даром же оно волшебное. Маг разбил его, но значит ли это, что действие кольца на этом прекратилось? Не мог же он в действительности…

Адмирал приподнял брови в немом и очень лёгком удивлении. И поднял глаза, впервые устремившиеся на Ширкенгара.

Маг отставил бокал от себя подальше, отодвинув его на всякий случай ещё пальцем, чтобы уж точно он стоял не просто на расстоянии вытянутой руки, и приподнял брови в ответ.

Крышка компаса захлопнулась.

– … Не скучаете в таком большом доме, – закончил адмирал, отворачиваясь.

Лилу едва не вздохнула с облегчением:

– Это нелегко, papa, но мы стараемся.

– Я не сомневаюсь, – будто нехотя отозвался адмирал. Он принял из рук Малькольма треуголку и одним выверенным и чётким движением надел её. – Проводишь ли ты меня, chaor-qulle wia?

Графиня изящно поднялась с места, словно и не бывало у неё ни переживаний, ни треволнений, вызванных сразу двумя неприятными неожиданностями. Лилу вновь стала самой собой: уверенной, очень вёрткой и грациозной умницей.

– Конечно, papa.

Тут очнулся Нолан, на лице которого отразилось не только облегчение, но и недопонимание:

– Как, отец, ты уже уходишь? Я думал, ты останешься на ужин. Хотя бы обсудить приготовления…

– Нет времени. Меня ждут в порту.

Когда адмирал подал локоть Лилу, которая его тут же приняла, и когда они двинулись к выходу, Ширкенгар, так долго и стойко державшийся, не выдержал и закашлялся. Юта тут же придвинулась к нему, надеясь помочь хоть чем-то, но тот вновь отодвинулся от неё.

Адмирал, повернув голову к плечу, но не оглянувшись, громко произнёс:

– Если не умеете пить, молодой человек, то не стоит даже начинать.

Лилу добродушно усмехнулась и произнесла нечто умиротворительное полушёпотом, на что адмирал ни кивнул, ни улыбнулся. Они скрылись за поворотом дверей, звонко отсчитывая собственные шаги ударами каблуков по паркету, и за ними следом вышел Малькольм. Он хотел было закрыть двери со стороны коридора, когда Нолан, метнувшись к нему, сам выглянул из зала, проследил, что Лилу и его отец оказались дальше очередного ответвления лабиринта особняка и с осторожностью прикрыл дверь.

Фаревел, почувствовав, что худшее оказалось позади, вскочил на лапы и радостно завилял хвостом.

Нолан обернулся, чуть взъерошенный и слегка безумный. Ширкенгар поднялся из-за стола, и за ним последовала Юта, оставшаяся охранять спинки стульев в то же самое время, как маг очень даже удачно встал в выглядывающие из-за деревьев лучи Солнца.

– Чего ты хочешь? – наконец перешёл к делу Нолан. Юта облегчённо вздохнула за всех и сразу. Ну наконец-то.

– Поговорить. Для начала. – И, спустя мгновение: – Не здесь.

Граф провёл рукой по волосам. Подумав, он провёл по локонам сразу двумя.

– Bin. Bin… Тогда нам надо подняться в мой кабинет. За мной.

Он отошёл от двери и промаршировал мимо них в дальний, укрытый массивной колонной с завитушками, угол столовой. Юта по опыту своему знала, что в лабиринте проходов особняка скрывается не только путаница коридоров, но и потайные двери, которые для неё были уже не столь потайными. Фаревел весело поскакал за ним.

Бард же встревоженно проследила за тем, как Ширкенгар, не спеша и щадя самого себя и свои ноги, последовал за графом. Юте пришлось пару раз моргнуть, чтобы удостовериться в том, что происходящее – правда, и отчаянно крикнуть вдогонку магу и графу:

– А десерта разве не будет?

Эвтерпа. Часть 6

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Далеко-далеко, за гранью разумного

Слышится мне оттиск ушедшего и безумного.

Как край неушедшего, как пропасть бездонного,

В прошлое заглядываю всякий раз я,

Но вижу отражение лишь упоённого.

Туда смотрит пара знакомых мне глаз.

Туда желаю вернуться я тоже подчас.

Но мир не уходит у меня из-под ног.

И я всё время бреду только вперёд и вперёд.

Вперёд, туда, за грань неразумного, далеко-далеко,

Где жизни сливаются ещё и ещё.

Где я буду свободна ото бренного сна.

Я.

Видно, только я и я одна.

Часть 6

Прощания и Ведетты

Лилу, любезно спровадив адмирала, вернулась почти сразу, и почти сразу она отыскала и Юту, и Ширкенгара с Ноланом и Фаревелом в кабинете, дверь которого она спешно закрыла на замок, а подступы к подслушиванию перекрыла присутствием Малькольма в коридоре. С рук хозяйки дома бард с благодарностью приняла десерт, и они обе, скромно прижавшись плечом к плечу друг к другу и грея ноги об услужливо подставленный щенком бок следили за переговорами. Нолан достал с верхних полок скрученную в широкую трубу и перекрученную атласными ленточками со сломанными сургучовыми печатями карту, да такую пыльную, что Юта усомнилась даже, действительно ли граф выполняет свои прямые обязанности как мэр портового города. За работой она его, пожалуй, никогда в действительности не видела, а из карт, доступных для лицезрения, в кабинете лежала только придавленная крупными драгоценными камнями на манер пресс-папье карта Парусного моря и с отметками всех портов, островов и берегов выходящих в воды берегов королевств.

Юта, не дожевав кусок яблочного пирога, спросила Нолана:

– Ты точно в этом кабинете не просто сидишь и отсчитываешь дни до прибоя? Почему эту карту ты достаёшь только сейчас? Неужто совсем никто к вам в порт ничего не завозит?

Граф, сперва смущённый, практически сразу тепло улыбнулся барду, словно не впервые такие вопросы от неё слышал. А он слышал.

– Делегирование обязанностей. Не всё же мне делать самому.

Бард глубокомысленно промычала нечто несвязное, и то, что связывать не планировала.

– Этим занимаюсь я, – подала голос Лилу, которая, ни к стыду и ни к совести Юты, свой кусок десерта дожевала перед тем, как начать говорить.

Юта же издала очередное осмысленное «М-м».

Ширкенгар устало потёр переносицу.

Маг стоял обособленно от всех, и в особенности от Фаревела. Он сжимал плечи, сложив руки на груди, и слегка пошатывался в позе, бывшей, пожалуй, не слишком для него устойчивой. Но Ширкенгар упорно игнорировал существование кресла у себя под боком. Как, впрочем, и все. Он только лишь ждал, когда граф расправится с завязками. И выглядел при этом… Бодрее, чем раньше? Бард не могла уяснить, в чём конкретно дело, но после того, как маг сломал кольцо и выпил его вместе с вином (Юта как-то упустила тот момент, когда всё это Ширкенгар выплюнул: не могут же маги быть настолько странными, хоть и не ей говорить о странностях), он будто стоял прямее и цвет лица у него был гораздо живее.

Нолан вдруг приподнял одну бровь на зависть барду. Она умела делать так же, но ней так искусно, как граф.

– Золотая, разве ты не принесла мне десерт тоже?

Лилу почти поперхнулась.

– Мой дорогой друг, конечно же нет. Ты такое не ешь.

Бровь Нолана взлетела ещё выше.

– Правда?

– О Вечные, только не говори, что…

– Да ладно тебе, – добродушно отозвался граф, плутовски ухмыльнувшись. – Я всего лишь шучу.

– Нолан! Мои нервы!

– Мы можем вернуться к сути? – отнимая руку от лица, спросил Ширкенгар.

Юта во второй раз была с ним согласно. Барду помнилось, что первый раз случился примерно при таких же обстоятельствах, только тогда это она говорила с хмурным, чем-то глубоко обеспокоенным, но упорно не выдававшим это Ноланом.

Она, так-то, тоже хотела бы продолжить ту беседу, ради которой притащилась сама и притащила мага. Ей ещё нужно успеть наверстать упущенные восемь часов сна с прошлой ночи, самой поговорить с Ноланом и в процессе не дать графу отобрать у неё её десерт на тот случай, если он всё же не шибко искренне шутил.

– Разумеется, – заторопился Нолан под молчаливый взгляд Лилу. Она осмотрела спину мага, и по серьёзному виду, лёгшему ей на лицо, подобно вуали, хотела было что-то сказать, но передумала.

Граф сорвал последние ленты с карты и развернул её на столе. Пергамент был старым, по краям он уже старательно желтел, но пергамент не был ни хлипким, ни крошащимся, как старый-старый свиток срочной корреспонденции из рубки потонувшего в давности пакетбота. Эта карта, даже по скромным меркам барда, живёт уже третий десяток лет. То есть, ей примерно столько же, сколько и Юте вместе с де Шартами, а также и тому факту, что в последний раз значительные изменения в ландшафте и территориальном устое границ происходили примерно в то же время.

Нолан повернул карту легендой к магу. Пресс-папье передислоцировалось зажимать гребнями волны заворачивающиеся края. Старая карта Парусного моря была смятена на большое графское кресло с высокой мягкой спинкой и широкими подлокотниками до лучших времён. Зная графа, такие времена могут настать не слишком скоро.

Будто в дополнение к имеющемуся весу, Нолан положил ладони на те завитки карты, которые никак не хотели распрямляться, сдвигая даже пресс-папье. Его пальцы наполовину утопали в океане, придавливали Дринею и Хордор, сжимали Широкий Архипелаг ниже ледников и уходили дальше чернеющих на краях стен пустоты.

Бездна не наступала вглубь Гавани вот уже тридцать лет.

Барду всегда казалось, что это значило лишь то, что очень скоро границы опять начнут сужаться.

– Перед тем, как мы начнём, я хотел бы начать наше знакомство заново, – прощебетал Нолан уже совсем иным тоном, чем у него он был при первом взгляде на Ширкенгара. На щеках графа выступил лёгкий румянец, и Юта позволила себе лёгкую, почти незаметную полуулыбку. Кое-кто наконец-то застыдился своего поведения. – Тем более теперь, когда мы столько друг о друге знаем.

А. Так вот оно что.

Юта вскинула брови, но Нолан вряд ли обратил на это внимание.

– Я всё ещё Нолан, и всё ещё к твоим услугам. Это Лилу.

– Лилу де Шарт вон Резе-Деллан, если ты ещё не забыл, – напомнила графиня. Полушутливо, полусерьёзно. Судя по всему, к последнему её подтолкнуло её внезапное задумчивое настроение. Теперь-то всё встало на свои места, и Лилу, бывшая в столовой самой весёлой из всех обитателей особняка, вернулась к своему амплуа, которое не совсем удачно занимал Нолан.

Бард присвистнула. Её никто за это не одёрнул, но маг повернул к ней голову.

– Я иногда забываю, что у тебя двойная фамилия.

– Положение позволяет иметь две, но не даёт оставлять единственную нужную. Плюс с привкусом минуса.

– Что насчёт тебя? – напомнил о себе Нолан. Он даже склонил ухо с серёжкой к плечу, словно заглядывая в лицо отвернувшегося Ширкенгара. – Мы знаем, что ты маг. Теперь точно знаем. Ничего же, если мы узнаём и твоё имя? Вряд ли оно такое же шокирующее, как и твоя профессия.

На раздумья у Ширкенгара ушло не больше мгновения. Он не искал одобрения у Юты, пытаясь прочитать в её жестах или ужимках тайный смысл, и, похоже, давно перешёл ту черту, которую она сама ему же и начертала, когда они ещё только шли в особняк.

Если маг до этого относился к де Шартом с понятной опаской, то теперь он чувствовал себя с ними свободнее ровно настолько, чтобы не тратить время на подбор уклончивых выражений.

Потому что он тут же ответил Нолану:

– Моё имя Шир`енг`хаарл Дримсвоурт.

На губах графа расцвела улыбка, и даже Лилу позволила себе короткую ухмылку, которую тут же ради приличия смела куда подальше. Юта знала, что Нолан сейчас скажет. Он родился аристократом, а не искусным дипломатом, бережно баюкающим чувства других.

– Ты не против, если я буду называть тебя Ши…

Но вдруг Нолан не договорил. И бард поняла, что уходящий день ей не слишком сильно нравится в плане сюрпризов. Да, она любила, когда сюжет её жизни идёт своим чередом, иногда подбрасывая ей внезапные и интересные квесты, которыми можно заняться в любой день недели и в любое время дня и ночи. Но то, как она сегодня не могла предугадать линию поведения собственных друзей и знакомых? Это уже чересчур. И это ещё не упоминая разветвления событий.

– Дримсвоурт? – переспросил Нолан, нахмурившись. Лилу насторожилась. Конечно, не так, как когда начался переполох с кольцом, но так, как навострила уши и Юта. Обе не понимали, что к чему, и тем более бард. Она-то в фамилии мага ничего особого не услышала.

Ширкенгар молча кивнул графу.

– А что не так? – подала голос Юта.

Рядом с ней Лилу только поджала губы.

И неожиданно… Нолан улыбнулся так широко, как если бы он смог, вопреки всему, вырваться не столько в море, сколько в простор, уходящий до самого Края Света. Как всегда и хотел.

В глазах у него заиграли не просто искры, а целые созвездия.

– Как вулкан?

– Именно, – лаконично ответил Ширкенгар с шёпотом хрустко ломающегося льдом в голосе. Юта, конечно, была очень рада за мага и за то, что его так восторгают обширные познания графа в географии, да настолько, что тот почти что говорить начал нормальным тоном, но она-то ещё ничего толком не понимала.

– Какой ещё вулкан?! – воскликнула Юта.

Нолан убрал руку с карты. Как раз с той её части, в которой его ладонь прикрывала Хордор и Широкий Архипелаг.

Или же то, что от него осталось.

Из любопытства Юта подошла ближе, но Лилу и Ширкенгар остались стоять на тех же местах, какие они занимали. Фаревел мирно зевнул, высунув язык, и уложил морду на лапы.

Граф ткнул пальцем в один из островов ниже ледников и провёл его вверх по карте, по направлению к себе и в сторону скрытого прохода в стене. Юте не приходилось раньше рассматривать карты настолько, чтобы с интересом изучать каждое их обозначение и разукрашивать угольные месторождения, или, как в случае с Лилу, алмазные жилы, но и она кое-что понимала.

– Так уж совпало, что имя нашего нового общего знакомого, а точнее его фамилия, с точностью до буквы… Или до звука… Прошу прощения, но я думаю, что и до буквы, да?.. Совпадает с одним любопытным вулканом, в своё время наделавшим много шума.

– Какого шума?

– Из-за его извержения в 686 году всю Гавань накрыла сажа, перекрывшая всход посевов на западе и повредившая природные катаклизмы на востоке. Весь дождь ушёл на наш материк, в то время как франкрехти`эрцы, орайцы и прочие страдали от неурожая и засухи.

Маг никак не отреагировал на слова графа. Только тихо сказал:

– В 685. До того, как последствия вышли за пределы архипелага, прошёл год.

Нолан вскинул голову:

– Но ты родом с островов архипелага, да? Как раз с острова с вулканом?

Ширкенгар ещё раз кивнул.

– Я так и думал, – восторженно проговорил граф. – Иначе бы у тебя не было такой фамилии. Смысл в ней, если ты не родом оттуда же, где находится то, в честь чего ты носишь второе имя?

Юта не была уверена, но ей показалось, что Ширкенгар насмешливо хмыкнул.

Указания Нолана ушли в пустоту. Точка, обозначенная на самом крайнем острове, из-за этого была окрашена в белый, хотя при ближайшем рассмотрении можно было заметить и каплю чёрного там, где она выходила на контур суши.

Номер точки был обозначен буквами «В3».

Легенда гласила: «Вулкан» и «Дримсвоурт».

Нолан сник, словно он проглотил кислую конфету вместо леденца. Очень быстро его выражение лица с просто разочарованного перешло в глубоко уязвлённое и печальное.

– Вот только я совсем забыл, что вулкан остался на поглощённой пустотой части острова. Я соболезную о твоей поте…

– Когда это произошло?

Бард исподтишка посмотрела на подошедшего к столу Ширкенгару. Тот жадными сверкающими глазами впился в карту, теперь уделяя ей столько тщания, сколько должен был её одарить изначально. Из-за этого маг, казалось, оживился ещё больше прежнего, и это скорее пугало Юту, чем радовало. Не свалится ли он от усталости и такой череды впечатлений? На его месте она бы ещё в очереди в банке забилась в укромный уголок, закрыла уши и попыталась сосчитать до ста, чтобы успокоиться и обнаружить, что всё вернулось в колею спокойствия и тишины.

– Это карта 1228 года. Она была обновлена по последним данным ведьм. С тех никаких сдвигов Бездны им обнаружить не удалось, и никакой больше король, император или кто ещё угодно не претендовал на чужие территории. Только вот здесь, – он ткнул пальцем в промежуток между Аркадией и Гэтч. Анклав без хозяина. Юта почувствовала, как краска отлила от её лица. – Дивертименто, свободный город. Но он ещё недостроен, а потому...

Нолан быстро взглянул на барда, но у Юты не хватило сил на то, чтобы оторваться от карты.

– … Потому его ещё не посчитали нужным добавить на карты.

Граф выпрямился, прижав при этом ладони к спине и вытягиваясь.

– Опять же: я соболезную. Тяжело смотреть на то, как дом отнимают силы, сопротивление которым оказать никак нельзя.

– Это лучше, чем смотреть на него воочию, – произнесла Лилу.

Ширкенгар не отреагировал на их слова поворотом головы.

– Эту проблему я решу позже, – сказал маг, и Юте показалось, что новая проблема задела Ширкенгара едва ли не так же, как и новость о разваленном в руины Мари`кьяри. Потому что он не глядел на точку на карте с той же непередаваемой, неизученной и неосознанной ещё грустью, с какой он сидел рядом с ней в Пангари. В том, как посуровел Ширкенгар, не было тоски по дому. Только хладнокровная решимость.

Нолан не стал с ним спорить:

– Bin. Чем мы тогда можем тебе помочь?

Маг со всей серьёзностью обратился к графу:

– Как много вы можете сделать?

– Ровно столько, сколько это в силах тех, за кем постоянно следят, – виновато потупился Нолан.

– И ровно столько, чтобы не содействовать тебе в шествии напрямик к неизбежной гибели в Мари`кьяри, – произнесла стоявшая за магом Лилу.

Ширкенгар не моргал.

– В каком году империя прекратила существование?

– В 1044, – всё так же ответила Лилу. – И с тех пор всякий след магов был потерян.

Маг скривил губы.

– Значит, меня закрыли в башне за 8 лет до того, как всё произошло.

Графиня зашуршала юбками по ковру. Она осторожно обошла Фаревела, чтобы не разбудить его, и встала рядом со всеми возле стола. Она бегло осмотрела карту.

– И ты сидел в ней 221 год?

Юта поперхнулась чистым воздухом.

– Выходит, что так.

Нолан обеспокоенно поглядел на барда, уже собираясь обойти стол, но Юта вскинула руки, призывая всех к спокойствию и молчанию, и, откашлявшись, воскликнула:

– Ты сидел в башне два века, два десятилетия и целый, полный, даже не високосный год?!

Ширкенгар повернул голову к Юте.

Она восприняла это как немой вопрос «И что?».

– Как ты там выживал без еды и воды?!

– Они мне были не нужны. В башне я находился в стазисе.

– То есть, окажись я заперта в той же башне, я бы тоже оказалась в «стазисе»? Если бы я не смогла тебя разбудить и горгульи вдруг забыли бы обо мне, я бы смогла пожить ещё немного и дождаться, например, ещё одного рыцаря, которому дали впопыхах абсурдное задание?

Маг, и Юта могла покляться, что ей это не привиделось, почти улыбнулся. У него один уголок губ почти-почти приподнялся! В самом деле приподнялся!

– Я не говорил, что переход в стазис – особенность башни. Ты бы очень скоро умерла от голода, обезвоживания и гипотермии.

– О, – разочарованно проговорила Юта. Она, как и всякий бард, а то есть как и каждый поэт, пару раз размышляла о смерти. Но никогда ей в голову не приходило то, что она может настолько лирично покинуть этот бренный мир. О каком переохлаждении речь? Это совсем неинтересно. Почить на покрывале из лепестков роз с вонзённым в грудь искривлённым кинжалом с необычным дизайном, направив остекленевшие глаза в небо – совсем другое дело.

Но умирать даже так бард пока не планировала. Она ещё о стольких вещах не рассказала Гавани! Всё народонаселение в случае её ранней кончины само отправится следом, померев со скуки.

Нолан с нежностью, показавшейся внезапной в присутствии не Лилу, но Ширкенгара, сказал:

– Не волнуйся, Юта. Если бы тебя закрыли в башне, я бы тебя спас.

Лилу цокнула языком:

– Неправда. Юта, я бы спасла тебя раньше. Нолан не умеет взбираться по стенам.

– А кто из нас ещё зимой не смог по-нормальному вылезти из окна не второго, а всего лишь первого этажа в…

– Мы готовы оказать тебе любую помощь, на какую только способны, – специально говоря громче, чтобы заглушить Нолана, произнесла Лилу почти торжественно. – Но нам надо знать, куда ты направляешься и что тебя там может ожидать. Из этого мы сложим примерный план, подсчитаем возможные расходы и составим бюджет.

– И выдадим сапоги для скалолазания, – вставил Нолан. Когда Лилу на него грозно зыркнула, он спешно добавил: – На всякий случай.

Юта качнулась с пятки на носок, чувствуя внезапный холодок и ощущая то, как на неё посмотрел Ширкенгар. Она ничего не могла с собой поделать. Она покраснела. Она кусака щёки изнутри, чтобы не дать улыбке пробежать по губам даже блеклым напоминанием о себе. Потолок. Она изучала потолок, самый его угол, где стену подпирает мраморный плинтус с барельефом веточек сирени и бабочек.

Она делала вид, будто ничего не слышит, хотя все разговоры стихли. Де Шарты молчали, и маг бездействовал, стоя совсем рядом с бардом. Юта решила было, что он просто не хочет говорить при ней: она смутно помнила из событий вчерашнего вечера то, как обещала ему, что все свои маленькие волшебные тайны он сможет пересказать нужным людям без её участия. Жалко уходить, не слыша самого главного, но лучше уж Юта и её любознательность останутся голодными, чем Ширкенгар останется неприкаянным в новом для себя мире.

Когда она готова была развернуться и тихо прикрыть за собой дверь, она обнаружила, как маг, не склоняясь над картой, пальцем провёл путь от Амуритэ ниже, ниже и к морю Роше. Не нужно было приглядываться для того, чтобы понять: он ногтём прорезал дорожку от Шттиле через Гэтч, Дивертименто, Аркадию и на юго-восток, прямо вдоль моря. Лилу и Нолан с искренним интересом за ним наблюдали с той оговоркой, что граф поглядывал на мага ничуть не меньше, чем на Юту.

Ширкенгар остановился, задумчиво нажав на неведомую точку на карте. Бард не видела в этом месте ни обозначений, ни знаков, ведущих к легенде. Только острые, закрашенные темно-каштановым на фоне тусклого салатового тонкой цепью вьющиеся горы. Кажется, это была граница между Дринеей и Цейнш`таром.

– Мне нужно сюда, – коротко сказал маг. Этого, как ему, видимо, казалось, было более чем достаточно, потому что он сразу убрал обе руки за спину, выпрямившись, как солдат на параде.

Лилу перебрала пальцами по подбородку. Морщинки на её лбу разгладились, как облака освобождаюсь место для бело-голубого летнего дня. Кожа у неё такой же была. Аристократически бледной.

– Рядом совсем нет поселений? – заметил Нолан.

– Ни души, – подтвердила графиня. – Ближайшая точка – угольное месторождение со стороны Дринеи.

Ширкенгар чуть склонил голову к плечу.

– Но больше ничего и никого. Разве что кто-то построил себе хижинку близко к границам. Что нельзя считать возможным, – заключила Лилу. Она взглянула на мага. – Дорога может оказаться трудной. На пути тебя наверняка остановит свадебный кортеж принцессы. Большак могут перекрыть, а выходы из города, в каком ты окажешься, будут забиты такими же путешественниками. Если не горожанами с их делами к кортежу. Движение в любом случае будет затруднено.

– Это займёт не больше дня.

– Займёт больше, – покачал головой Нолан. – Никто не хочет брать такие высокие риски на свою душу. Кортеж будут охранять так, как рыцари свои куртуазные обеты. Движение будет не просто перекрыто.

– Оно будет остановлено на километры, – кивнула Лилу. – Цейнш`тарская охрана и амуритские агенты будут проверять документы, багаж и всё, что возможно. Пока принцесса не проедет на достаточное, достойное называться безопасным расстояние, дороги не откроют.

Маг не выглядел впечатлённым. Но он, в любом случае, выглядел озадаченным такими предосторожностями. Юта запоздало вспомнила, что на два столетия Ширкенгар был не просто оторван от событий в Мари`кьяри. Он пропустил мировую историю на четыре, если не больше, поколения.

– Обходных путей нет?

– Если только не найдётся тех, кто тебе их обойти поможет, – пожала плечами бард. Новое откровение поспешило занять место предыдущего: ей тоже придётся искать выходы из толпы зевак и строго охраняемых ограждений для того, чтобы добраться до Аркадии.

Нолан щёлкнул по чернильнице, и та звонко вздрогнула на подставке из полого агата. Павлинье перо глухо прошелестело рядом.

– Мы можем выписать грамоту. Предоставишь её властям города, в котором застрял – и, при удачном стечении обстоятельств, тебя пропустят без вопросов на большак.

– Его всё равно остановит очередь, – пессимистично проговорила Лилу.

– Вполне вероятно. Как и то, что остановить могут и в следующем городе. Но намного лучше так, чем никак, верно?

– Сколько дорога займёт дней в обычном темпе? – спросил Ширкенгар, будто не замечая того, как де Шарты готовились начать бурное обсуждение его шансов на спокойную прогулку туда и обратно.

У графини ответ был готов и на такой вопрос.

– Полтора месяца. На лошади. Больше – пешком. С учётом непредвиденных обстоятельств, не входящих даже в рамки свадебных приготовлений и постов охраны, к этому способна добавиться неделя.

Юта, надеясь, что делает это незаметно, загнула пальцы, считая. В самых банальных обстоятельствах её дорога от Аркадии до границ Амуритэ занимала порой месяца два. Даже три. Но она останавливалась в гостях, гуляла с новыми друзьями и искала старых знакомых. Выступала, конечно же, тоже. Просиживала юбки в выданной ей комнатке, стараясь под покровом ночи выкрасть у вдохновения адекватную строчку или две. Если бы бард путешествовала более целеустремлённо, то добиралась бы до тех же де Шартов за те же полтора месяца в лучшем случае.

Но компания, наведавшаяся в её банковскую ячейку, явно сделала это быстрее. Сколько им могло понадобиться? Недели две? Неделя? Точно не три. Точно не месяц.

– Что вообще там находится? – спросил Нолан, постучав по карте. – В смысле, в том месте, куда ты направляешься. Это башня?

– Это последняя надежда на то, что я верну хотя бы половину своих способностей.

– А есть вероятность того, что ты вернёшь ровным счётом ничего? – очнулась от внутренних рассуждений Юта.

– Эту вероятность я не рассматриваю, – сурово ответил маг.

В волосах Лилу переливчатой песней зазвенела связка украшений. Волной закрученный локон упал ей на лоб, когда она спросила:

– Эта точка связана с Мари`кьяри и с тем, что там могло произойти?

– Нет.

– Тогда что в ней такого особенного, что она – единственная твоя надежда?

Плечи Ширкенгара сникли и снова поднялись, как если бы он всё время находился в напряжении подобно сжатой пружине.

– В ней хранится мой гримуар с заклинаниями. Он – физический хранитель части той силы, которой я не пользовался в моменте. С его помощью я смогу сломать оковы и обрести то, что было утеряно. Но на восстановление мне понадобится время. Чем раньше я вновь обрету гримуар, тем лучше.

Прошло мгновение. Потом ещё. И ещё.

А Юта всё не могла оторвать глаз от Ширкенгара.

Она уже знала, что он маг. Она этому более, чем верила. Но услышать от него чуть больше, чем его сарказм и скупые на любые оттенки значений и эмоций фразы? Учитывая, что он последний, кто ещё способен колдовать, не будучи потомственной ведьмой или избранником Вечных, он был любопытен ей, как самая старая на свете песня из тайных храмов под землёй. И уж явно дороже любого королевского золота.

– Никто не должен знать, что он – маг, – сказала вслух бард.

– Никто и не узнает, – отозвалась Лилу, одним широким движением скрутив карту и бережно прижав её к груди. – Нолан?

Тот тут же подхватил перо.

– Уже пишу.

– Лучше сразу две. На всякий случай. Идём, Дримсвоурт, нам нужно ещё кое-что обсудить, а мне нужно ещё кое-что посчитать. Фаревел.

Щенок вскинул голову, весело высунув язык и забив хвостом о шерстяной ковёр. Один только голос графини, зовущий его по имени, для него значил столько же, как и тривиальное «Идём гулять». Если не больше. Или меньше. Юта слишком мало любовалась садами особняка и уж тем более не слишком пренебрегала гостеприимством его хозяев, чтобы знать характер щенка так же, как она знала характер Нолана и чуть-чуть повадки Лилу.

Бард вмиг погрустнела.

Она вспомнила, почему так происходит.

Лилу уже отперла дверь, когда маг, спокойно и размеренно, спросил:

– Почему вы мне помогаете?

Нолан, обмакнувший в чернила перо и высоко занёсший его над бумагой застыл, непонимающе уставившись на Ширкенгара. Капля упала на бумагу, разбрызгавшись по ней уродливой кляксой. Графиня чуть прикрыла дверь, будто передумала выходить, и Фаревел лишь стоял рядом с ней и тыкался мордой в её ладонь, лежащую на ручке. Он даже легонько поскрёб лапой раму, умоляя её скорее открыть. Если бы он сделал это в полную силу, то Лилу бы улетела, а рука её осталась там, где покоилась сейчас.

– Потому что тебе доверяет Юта, – таким же тоном ответила ему Лилу. Бард подумала о том, что графиня и маг в чём-то схожи. Может, именно поэтому она всё ещё не может его прочитать? Стоит ей познакомиться с ним чуть ближе, поговорить больше, и тогда, как по мановению корявых веточек иссохших ив в дланях ведьм, произойдёт чудо? С Лилу же получилось. Поначалу она была нелюдима в отношении барда, которая всегда была потенциальной угрозой для её тайны. А потом перестала… И стала причиной того, что теперь уже чужую тайну отдаёт на суд Лилу. – А я доверяю её суждениям. И тому, что ты не псих, который, вернув себе власть над магией, уничтожит мир.

Ширкенгар моргнул.

– В этом случае я всегда могу вас пощадить.

Юта вскинула брови. Изогнула, как умела, одну.

Маг пошутил?

– Я безумно этому рада, – ответила графиня, и в её улыбке действительно скользнуло нечто похожее на нарастающее озорство. Лилу взглянула на Юту. И улыбка её стала, если бард не врёт сама себе, шире. – Юта? Ты идёшь?

О, она бы с радостью пошла. Чтобы посмотреть, как Лилу с яростным восторгом считает бюджет для путешествия мага. Чтобы услышать от неё ещё пару умных вопросов, до которых она додумалась бы только в процессе, ушедшем за пределы диалога. Чтобы послушать ответы Ширкенгара, которые ей нравились всё больше и больше своей лаконичностью. Чтобы сесть на пол, уложить тяжёлую голову Фаревела себе на колени и слушать то, как день уходит в ночь, как открывается со скрипом дверь, как входит Нолан и садится рядом. Слушать то, как он старается тихо сидеть. Чтобы расслышать то, как она проживает очередной день в умиротворении, которое скоро нарушит очередное путешествие.

Но некоторые вещи требуют усилий, потому что сами по себе они не решаются.

У Юты тоже была просьба к де Шартам. Что важнее: у неё оставалось незавершённое, нависающее над ней, как петля висельницы, дело, которое, если не разрешить его сейчас, в будущем её задушит. Не только её.

– Нет, – коротко проговорила Юта. Спохватившись, она добавила: – Пока что нет.

Позади неё Нолан опять застыл, но на этот раз чернила от пера, прижатого к бумаге, постепенно заполнили собой сначала букву, потом соседнюю и прочие.

Лилу понимающе кивнула и окинула графа немного обеспокоенным взглядом. Затем она ещё раз произнесла:

– Идём, Дримсвоурт.

И вышла из кабинета. Следом за ней потрусил Фаревел, низко пригнувшись, чтобы не повредить притолоку.

Маг не оглядывался и не оборачивался. Дверь за ним закрылась.

Юта повернулась к покрасневшему, как самый несчастный или, наоборот, счастливый мальчишка во всей Гавани, Нолану.

– Звёздочка?

За пустотой неизбежного, за надеждою павшей,

Уходя, не оглядываясь, стараясь отважной

Быть за себя и за него

Я стараюсь.

Но мне не всё равно.

Я возвращаюсь.

Идея того, что бард собиралась сделать, в ней жила ещё с тех самых пор, как все вместе они сидели в столовой, а де Шарты пытались примерно прикинуть, во сколько потраченных нервов и седых волос им обойдётся злосчастное кольцо.

Всё, что Юта помнила теперь, было то, как она за пару громыхающих ударов сердца оказалась рядом с Ноланом и ухватила его забавное и до крайности знакомое лицо в ладони. Граф скорее инстинктивно, чем осознанно улыбнулся.

Но сделал он это зря.

– Что это ещё значит, что у тебя нет личной жизни?!

– А, – вмиг потускнел Нолан, – ты хочешь поговорить об этом.

– Конечно хочу!

Бард почувствовала себя так же паршиво, как и тогда, когда Рихард славно и тихонько подошёл к ней со спины, и, пока вся площадь оглашалась аплодисментами, а в фонтане с сиренами совсем уж щуплый мальчишка из ландэрской части Фестиваля собирал мелочь, шепнул ей о том, что труппа уезжает. Без неё.

Юта чувствовала вину. Как и тогда. Как и сейчас.

Она почувствовала и острую необходимость сплести пальцы и сильно-сильно их сжать, чтобы фаланги покраснели от натуги.

– Подумать только: оставлять тебя здесь раз за разом в надежде, что ты живёшь припеваючи, не зная ни забот, ни невзгод, думая, что, когда ты ходишь по городу, тебе вслед из большой любви бросают водяные лилии и ночами напролёт под окнами поют серенады лишь за тем, чтобы случайно узнать то, как ничего из этого не происходит. И от кого? От Лилу! Лишь потому, что она проговорилась!

– Я никогда не обещал, что всё будет именно так, как ты говоришь, – попытался защитить себя Нолан. Его черты всё ещё оставались такими же мягкими, как и когда-то, но он опять начал закрываться. Именно это он и делал всё то время, пока обстоятельства не заставили его вернуться к настоящему себе. Он закрывался, будто стараясь заранее защитить себя от неведомых ударов. – Я…

– Мне ничего не сказали близнецы Трише, – прервала его бард. – Дезире мне об этом никогда не писала. Лилу молчала до последнего, а из твоей стражи не вытащить и слова даже под угрозой пытки. Тебя прикрывали абсолютно все.

Нолан упрямо молчал, сложив руки на груди и склонив голову так, что на лоб ему падала тень.

Юта ощутила очередной укол вины. Она высказала всё так же, как высказывала это Рихарду и труппе. С неукротимым негодованием. Попыткой через громкие слова выудить то, что вслух говорить никто не хочет.

Она устала. День был не таким долгим, как все прочие, но она устала даже больше, чем когда с Эрихом преодолевала километр за километром и черту города за чертой города в их поездке к башне. Тогда, после долгой езды, она с упоением опускалась на траву и мгновенно засыпала, наутро чувствуя себя бодрее и легче, чем когда-либо. Но сегодня она заснёт с большим трудом, вряд ли выспится и никак не получит свои законные восемь часов сна.

И она была такой же злой и растерянной, как и Лилу. Как и сама бард в тот миг, когда поняла, что никакие больше дороги не будут для неё желанными. Потому что все они теперь ведут в Аркадию.

В пару шагов она оказалась вновь перед Ноланом. Она взяла его руки в свои и заставила опустить их, словно складывая щит. Граф на неё смотреть не хотел так же упорно, как сама Юта не хотела глядеть в глаза мага.

– Нолан, – произнесла она вкрадчиво, но гораздо, гораздо спокойней. Она почти перешла на шёпот, и в очередной раз, как много раз до этого за все годы игры на лютне и распевания баллад, удивилась, что этот голос – её, – скажи мне, почему ты всё ещё прячешься?

Ответа не последовало. Сегодня Юте мало кто хотел отвечать сразу.

– Там, дальше ворот, всё ещё есть стража. Там есть и обязанности. Но там же есть возможности. Вероятности. Люди. Ты умеешь говорить с людьми, звёздочка. Ты, кто очаровательнее блеска луны в штиль. Кто милее любого вида на далёкую землю. – Юта хмыкнула. – И кто слегка умнее водорослей.

Нолан нехотя хмыкнул тоже.

– Ты мог бы найти кого-то. Как Лилу. Если не влюбиться, то честно забыться. Или влюбиться. Так же честно, как и забыться.

– Я не могу. Я не умею делать это так, как Лилу. Или ты.

– Почему не можешь?

– Это легко только на словах.

– Звёздочка, я знаю, что это может звучать странно, и тем страннее, что это говорю я, но говоря всё это, я думаю только о тебе. О том, чтобы ты был счастлив.

– Я счастлив.

– Сидя здесь? Пытаясь закрыть все двери в особняк на замок, надеясь, что так тебя никто не найдёт, и всё, что происходит снаружи, пройдёт мимо тебя? Дом даже к свадьбе не украшен. Я знаю, что кортеж проедет дальше вашего района, но все твои соседи ожидают его так же, как и горожане. Они обвешаны цветами, красят флажки и стригут кусты в форму сердечек и прочих забавностей. Нолан, ты мне врёшь.

– Я знаю.

– Но почему? Почему спустя столько лет с тех пор, как тебя заставили жениться, как весь особняк достался тебе и Лилу, как надзор, казалось, смягчился, твой отец наконец-то поселился в порту, и из преград остался только забор и опасность быть пойманным, ты закрываешься ещё больше, чем прежде? Почему ты просто не можешь быть счастлив, счастливее, чем раньше?

Нолан посмотрел на неё. Несчастнейшая из звёздочек, он наконец-то посмотрел на неё. И Юта поняла, что перегнула с честностью. И что она не хочет услышать его правду.

– Потому что я всё ещё не могу перестать думать о том, что потеряли мы.

Теперь замолчала Юта. Ей казалось, что всего мгновение и одно-единственное высказанное слово отделяет её от первого всхлипа. Ей это не нужно. Она так сильно не хочет плакать. Лишь бы не сейчас. Лишь бы не сегодня.

– Я ничего не могу забыть, – сказал Нолан. Его можно было услышать лишь стоя так же близко, как к нему стояла Юта. Он сжал её руки, и она сжала в ответ его ладони. – Я ничего не могу отпустить. Оглядываясь, я вижу только отголоски. Меня окружает только прошлое, когда в нём была ты.

Его выражение лица изменилось, черты стали ещё мягче, а глаза заблестели. Юта возненавидела этот блеск. Она знала, что он означал.

Что Нолан винит себя за то, что сказал:

– Я всё ещё люблю тебя. Мне жаль.

Юта судорожно вздохнула. И сказала:

– Я тоже тебя всё ещё люблю.

– Правда? – тут же спросил граф. Он покраснел вновь, понимая, как поспешно это прозвучало, но всё же добавил: – Это значит?..

– Что я никогда не останусь в твоём доме, – произнесла бард, ненавидя себя и всё, что делало её собой. – Что я больше не буду прятаться от твоего отца в надежде, что он не доложит обо мне. Я не хочу поддаваться самой себе и тебе. Я не хочу утешать надежду на то, чего быть больше не может.

Нолан сокрушённо покачал головой.

– Мы могли бы попытаться. Теперь-то всё может сработать.

– Не могли бы. Не сможет.

Бард выпустила его руки из своих. И граф не попытался их перехватить.

– И ты знаешь, почему. Всегда знал. Но каждый раз надеялся на то, что я вернусь, и я всякий раз возвращалась. – Она заглянула ему в глаза. – Нолан, я не хочу прятаться. Я не хочу знать, что всякий раз мне придётся убегать, поднимая за собой дорожную пыль, и оглядываться, веря, что в этот раз я не оставила следов. Я не хочу разъезжать по миру с мыслью, что меня кто-то, кто не способен так же легко уехать, ждёт в доме, который не мой. И который быть моим никогда не сможет.

Юта в первый раз всхлипнула, и Нолан посмотрел на неё с такой жалостью, какую бард никогда не могла перенести. Граф это знал. Потому остался стоять там же, у стола, возле недописанного, вновь испорченного листка дорогой бумаги.

– Я всегда хотела семью. Настоящую. Детей. Которым не придётся объяснять, почему их папа не рядом. Ты всегда это знал. Но каждый раз выбирал надеяться, что я останусь ради тебя и ради того, что никогда не могло бы сработать. И я всякий раз выбирала любить тебя. Я всё ещё тебя люблю. Всем сердцем. Но с каждым днём я всё больше понимаю, что я скучаю по тому, что прошло, и скучаю по этому так же, как и ты. Я тебя люблю, но не той любовью, которой ты хочешь или которую ты заслуживаешь. Поэтому я всякий раз пытаюсь уйти. Убежать в надежде, что в этот раз я смогу уйти дальше точки невозврата. И ты это тоже знаешь.

Нолан кивнул. Он всегда это знал. Как и всё, что происходило с Ютой. Все тайны, которые она хранила или, наоборот, разбалтывала направо и налево. Он чаще других был рядом несмотря на то, что почти никогда не покидал Шттиле. Несмотря на свою мечту отправиться в море. В дали смогла отправиться только лютня, подаренная им. Которая всегда висела за плечом Юты. Которая всегда пела вместе с ней.

– Когда я увидел мага, я подумал, что он с тобой, – сказал наконец граф. Юта непонимающе нахмурилась, а спустя секунду всё поняла.

– Я его встретила едва ли 24 часа назад и он буквально только что выполз из башни.

– Я знаю. Просто мне показалось, что ты…

Он потупил взгляд.

– Это неважно. Важно то, что мне стыдно. Что я заревновал. И мне стыдно за моё поведение. За всё. Я ничего не мог с собой сделать. Иногда мне кажется, что я до сих пор ничего не могу с собой сделать.

Бард пару раз моргнула. Такое случалось уже не в первый раз.

– Я тебя люблю, но, похоже, тоже не той любовью, которой ты заслуживаешь, – уныло ухмыльнулся он. – Мне жаль.

Юта почувствовала, как что-то стремительно скользит по её щеке. Потом по другой. И в следующую секунду она обнимала Нолана, пряча лицо в его плече, а он обнимал её настолько крепко, насколько мог, запустив руки под завязки лютни и стараясь не нарушить того хрупкого равновесия, которое между ними появилось. Он больше не сжимал её так, как делал это пару часов назад, встретив впервые за долгое время. Надежды у обоих больше не осталось. Остались только они сами.

Бард приоткрыла затуманенные глаза с мокрыми, блестящими ресницами, и увидела, что Солнце всё ещё выглядывает из-за горизонта самыми последними лучами. Всё закончилось, кроме Солнца.

Светлая ткань на плече Нолана была обмазана тушью и блёстками. От него пахло тёплым песком и цветущим садом. Всегда пахло.

– Назови её Ведетт.

– Кого? – надтреснутым голосом спросила Юта.

– Лютню. Назовёшь?

Бард кивнула так, чтобы Нолан это просто почувствовал.

Она не хотела говорить что-либо, а уж тем более о своих проблемах, но она произнесла:

– Мне тоже нужна помощь. Они были в банке. Мне нужно ехать в Аркадию.

Нолан тоже кивнул. Она безотчётно понимала, что он нахмурился. Не из-за неё. А из-за них.

– Что угодно, звёздочка.

Такие громкие слова. Он не мог дать ей что угодно. Не официально, потому что официально – это через бумаги, которые просматривает его отец. Не деньги, которые можно пересчитать. Но Юте и не нужны были деньги. Она бы о них никогда не попросила ни Нолана, ни Лилу, ни кого-либо ещё. Никогда и не сейчас.

– Ну, – уставшим голосом проговорила она. – Мне нужна еда.

Тогда-то она впервые почувствовала под пальцами, сжимавшими костюм на спине Нолана, то, как содрогнулся он.

Всё-таки он всегда защищал её от шторма. Он был спокойным морем с ласковыми волнами в мире, окружённым яростной пустотой.

И пускай его спокойствие никогда не могло бы по-настоящему её оберечь от шторма, она всегда спешила вернуться.

Юта любила Нолана.

Но неизбежно шторм застилает все воды.

И ухожу, больше не одна.

Прощай, когда-то бывшая моей звезда.

Когда Юта спустилась к крыльцу, поправляя за спиной Ведетт, Лилу и Ширкенгар уже ждали их у перил, о чём-то мирно общаясь. Было странно видеть мага, который в промежутках между скупыми движениями головой и руками произносил вполне себе внятные слова, сложенные в вполне себе ясные предложения. Бард не улавливала контекста, но была рада, что Ширкенгар наконец заговорил хоть с кем-то. Хотя как это, «наконец-то»? Он очень даже охотно общался с Санкаром.

Видимо, для него важнее всего был личный интерес к собеседнику. Уж за это Юта не могла его осуждать.

Фаревел резвился в саду, сотрясая кроны и выискивая в ветвях белок. Иногда он как бы случайно забегал, громко стуча когтями, на лестницу и умильно вилял хвостом. Как только бард вместе с графом вышли из особняка, щенок радостно на них затявкал и побежал дальше крушить деревья.

– У кого-то выгул перед сном? – спросила Юта, потирая глаза рукавом. На нём остались лишь слабые разводы краски.

– Лучше так, чем пострадает фарфор, – отозвался Нолан, который не сделал и шага в сторону гардероба и в сторону мысли о том, что надо поменять испачканный макияжем костюм. – Он ещё иногда во сне лапами сучит, будто его преследует кто. Такие пробежки помогают ему спать спокойнее. Нам тоже.

– Всем бы такие проблемы, как у Фаревела.

– И не говори.

Первой их заметила Лилу. Юта не сомневалась в том, что маг на них не обратит внимания. Она оказалась права, и в чём-то это его странное отношение к окружающим её вполне устроило. Ей не хотелось, чтобы Ширкенгар её видел в таком состоянии до тех пор, пока они не дойдут до таверны. По пути все невзгоды с собой унесёт бриз. Но для этого надо выйти за пределы зажжённых фонарей.

Графине же хватило одного взгляда на обоих.

– Мой дорогой друг, ты подписал бумаги? – тут же спросила она.

– Ну разумеется, моя золотая подруга, – нарочито бодро сообщил Нолан. – Написал, переписал и поставил печати.

– Отлично.

Лилу взяла Юту под локоть. Бард знала, что графиня носит каблуки, но и без них она всегда была выше Юты на непозволительно заметные сантиметры. Вместе они смотрелись, пожалуй, как пара на балу, которая, крепко взявшись за руки, выплывает в центр зала и гарцует весь вечер.

Бард была не против.

– Расскажи пока Дримсвоурту, к кому лучше обращаться в ближайших городах по поводу пропусков. А мы пойдём вперёд.

Нолан смутился:

– Не думаю, что это настолько серьёзно. Бумаги можно просто показать, а дальше…

– Поверь: Дримсвоурт не кусается, – беззаботно бросила Лилу, спускаясь вместе с Ютой по лестнице в сад и на сладко отзывающуюся под ногами дорожку.

Граф смутился ещё больше прежнего. Особенно тогда, когда Ширкенгар, не задерживая взгляда на чём-либо ином, пристально посмотрел сначала на его плечо, а после – на него самого.

– Что, правда не кусаешься? – попытался пошутить Нолан.

– А ты как думаешь?

У Юты вырвался невольный смешок. Нервный, скорее всего, но тем не менее очень даже задорный смешок.

Лилу чуть наклонилась к ней:

– Значит, всё не так уж и плохо, как я подумала изначально?

– О, нет, нет, всё ужасно, – поспешила разуверить её бард. – Но сейчас мне лучше.

– Тогда буду надеяться, что лучше будет и дальше, – ответила ей графиня и поцеловала в макушку. Юта довольно прикрыла глаза.

Фаревел поскакал за ними, теряясь всё время в тенях деревьев. Вместо белок он заворошил целое гнездо светлячков, которые вспыхнули яркими точками, что роем сорвались с листвы и разлетелись по синеющему небу. Юта запрокинула голову, следя за их полётом, и один светлячок на секунду сел ей прямо на нос и так же легко и непринуждённо с него сорвался и устремился вслед за ветром.

Чтобы бард не расслаблялась, Лилу несильно щёлкнула её по носу. Юта поморщилась.

– У тебя точно всё в порядке?

– Ты так сильно беспокоишься?

– Беспокоюсь.

Бард проследила за тем, как один из стражников, чтобы отвлечь Фаревела, кидает ему палочку. Ничтожную для такого взрослого щенка палочку, но Фаревел и ей был рад. Громыхая лапами по притоптанной земле и измятой траве, он бросился догонять едва уловимую для глаз Юты точку.

– Не волнуйся за меня. – Она поглядела на Лилу и улыбнулась. – Я буду в порядке где бы ни оказалась и что бы со мной ни случилось. А как ты?

– Ты думаешь, что меня так сильно сбила с толку история с кольцом? – вскинула брови Лилу.

– Да.

Графиня фыркнула.

– Значит, ты будешь права. Того, что произошло, я не ожидала. И не хотела ожидать.

– Теперь всё в порядке, – успокаивающе сказала Юта, погладив руку Лилу. Графиня успела занять место волшебного кольца обычным, золотым и так ей прекрасно идущим. Его бард неоднократно видела. Оно ей, честно признаться, больше всех нравилось. Внутри прятался овал янтаря, а от него уходили, извиваясь и укорачиваясь к кончикам, лучи.

– Конечно в порядке. Я больше не допущу подобного, – серьёзно промолвила Лилу. – Это было слишком рискованно.

– Зато мне нравится твоё новое-старое кольцо, – в свою очередь промурлыкала Юта. Она дотронулась до камня в нём, и с удивлением заметила, что, задев пальцем конструкцию вокруг янтаря, она завертелась. – Оно больше идёт к твоему образу.

– Мне тоже. Но я неизменно бегу к тому, что из моего образа выбивается.

– Кстати, раз уж мы говорим об этом…

Юта хитро сверкнула глазами.

– Она того стоила?

Лилу цокнула языком, отворачиваясь.

– Без комментариев.

– Да ладно тебе, – пропела бард, бедром толкая Лилу. – Я тебе всегда говорила о своих похождениях.

– Ты очень быстро приходишь в норму после душевного потрясения, – проворчала графиня, всё же на Юту вновь посмотрев. Та играла бровями, а в голове у неё не было ни одной ясной и адекватной мысли.

Лилу шумно фыркнула. И призналась:

– Да. Стоила.

Вместе они заговорщицки захихикали, радуясь одновременно одному и тому же, но при этом каждая за своё, и по дорожке пошли легче пуха и пера. Юте казалось, что они, подобно светлячкам, практически парят над землёй, а вокруг них – лишь шёпот стражи, слуг, и шаги позади них, и шелест зелени.

И, наконец, скрип отворяющихся ворот. Визит к де Шартам закончился очень быстро, быстрее, чем Юта полагала.

Особняк, родовое поместье, громадина на фоне сгущающейся черноты возвышался позади и казался неожиданно чужим. Словно бард никогда и не гостила в его стенах, а смех и слёзы не были частью и её истории, и истории дома.

С каждым годом она приезжала всё реже. Первым делом она прекратила останавливаться здесь на зимовку. Морозные ветры с моря действовали на неё куда хуже, чем она предполагала, и её постоянно краснеющий нос и нагревающийся лоб не хотели примиряться с постоянными метелями и играми на санках в снегопад.

Потом она заходила только пару раз в год. После – два. И сейчас только один.

Это был первый и последний раз за год, когда она посещала де Шартов.

Однажды она перестанет приезжать к ним вовсе.

Об этом знал Нолан. Но не знала Лилу.

– Лилу, слушай…

Графиня прижала её к себе, а волна тепла в остывающем дне захлестнула барду с головой. Она сжала Лилу в ответ, ощущая то, как легко это, оказывается, с ней можно сделать.

– Куда ты поедешь? – шёпотом спросила Лилу.

– В Аркадию, – так же тихо ответила Юта.

Повисло молчание. Всего секунда, но бард знала, что графиня в эту секунду невольно кривится. Никто же не видит.

– Я тебе всегда верю, – внезапно сказала Лилу. – Я тобой дорожу и я тебя люблю. Будь осторожна. Всегда.

Графиня мягко отстранилась от барда, и Юта не почувствовала себя так, будто её отталкивают. Бард улыбнулась, когда Лилу убрала её волосы за ухо.

– Не давай себя в обиду. И обязательно возвращайся.

– Я не знаю когда…

– Когда будешь готова, – прервала её Лилу. Теперь она улыбалась тоже. – У нас было слишком мало времени на то, чтобы узнать друг друга получше. Я хочу наверстать упущенное.

Глаза защипало. Но уже не с той печалью, какая разрывала Юте сердце.

Бард кивнула.

– Тогда до встречи.

Лилу кивнула ей в ответ.

И тогда-то их нагнали Нолан и Ширкенгар. Вопреки всем сомнениям Юты, граф не выглядел так, будто сбежал от неловкого разговора в круг знакомых и теперь радовался тому, что все ужасные и неловкие минуты позади. Наоборот. Он ухмылялся точно так же, как и Лилу, когда она стояла на крыльце вместе с магом.

По Ширкенгару же ничего наверняка сказать нельзя было. Бумаги он, похоже, спрятал в сумки на поясе, потому что ни у графа, ни у мага их в руках не было.

Стражники у ворот выпрямились, готовясь то ли отдать честь, что вряд ли, то ли в мгновение ока захлопнуть ворота за гостями. Малькольм стоят в стороне, придерживая Фаревела за ошейник. Непонятно было, кто кого на самом деле удерживает, но щенок вёл себя смирно и вздорить с главой стражи не спешил. Хотя очень и очень лукаво поглядывал на открытые ворота.

– Дорогие гости! – торжественно огласил Нолан с видом не менее лукавым, чем у его четвероногого сына. – Благодарим вас за уникальную возможность оказаться в вашей прелестной компании. Спасибо тем, кого мы всегда знаем и любим.

Юта сделала шутливый реверанс.

– И спасибо тем, кого мы не ожидали, приняли за другого, и теперь ждём в гости так же сильно, как и тех, кого мы всегда ожидаем.

Ширкенгар ничего не сделал. Де Шартов это устраивало.

Нолан всплеснул руками:

– На этой ноте…

– Погоди, – прервала его Лилу. Она потянулась к связке ожерелья на шее, и одним лёгким движением отстегнула замок. Перекаты драгоценностей сверкнули в редком свете, как зловещий отголосок в тёмной пещере.

Графиня протянула украшение Ширкенгару. И тот… Удивился. Он во все глаза уставился на ожерелье, как если бы впервые его видел. Юта вспомнила, что маг так же смотрел на коммо.

Оказывается, маги – большие ценители бижутерии. Кто бы мог подумать?

– Я слышала, что раньше драгоценности высоко ценились… В кругах твоей профессии, – уклончиво намекнула Лилу. Стражники, если и заинтересовались, то не подали виду. А если среди них был предатель, то тот и подавно не отреагировал. – Я хочу, чтобы ты их взял. На всякий случай.

Ширкенгар не сопротивлялся. Он принял ожерелье и даже склонил голову в знак благодарности. Лилу почему-то сделала то же самое.

– Теперь-то нам точно пора прощаться, – закончил наконец Нолан.

И она распрощались. Бард помахала Фаревелу и отправила ему парочку воздушных поцелуев. Юта не обнимала больше Нолана, но на секунду опять прижалась к Лилу, которая теперь ей казалась теплее самого Солнца. Бард поправила ремень, на который крепилась Ведетт, и, отворачиваясь, скорее услышала, чем ощутила, как лютня дрогнула. Нолан на удачу коснулся её грифа, вырвав в тишину подступающей ночи пару расстроенных нот.

Внезапно он позвал:

– Дримсвоурт.

Маг остановился, но оборачиваться не стал. Даже бровью не повёл.

– Я хотел извиниться за своё поведение. Мне очень жаль, если оно тебя задело. Я хотел этого меньше всего.

– Я не обратил внимания.

Нолан посветлел:

– Тогда надеюсь, что мы ещё точно увидимся. Заглядывай к нам, если что.

– Загляну. У вас ещё остались незаконченные дела одного моего коллеги по профессии.

И маг зашагал дальше. Юта, словно следя за стремительной игрой, на которой мяч перекидывают то в одну сторону поля, то в другую, переводила взгляд то на Нолана, то на Ширкенгара, но спрашивать ничего не стала.

Ворота лязгнули, как петли самой противнейшей двери в спящем доме. За ними граф, поражаясь не меньше Юты, что-то спросил у Лилу, и та ему что-то ответила. Но не это заинтриговало барда больше всего.

Она услышала, как Нолан, явно кое-что помня, начал подзывать Фаревела, а Лилу, помня это кое-что лучше всего, напомнила графу об уроках скалолазания. Стража, громыхая железными вставками доспехов, стремительно разбежалась подальше, а бард без стеснения рассмеялась. Её смех разлетелся по всей округе, уходя так же далеко, как и все знакомые ей укрытия в этом саду и ближайшем лесу со спуском к воде.

Ширкенгара отвлекло нечто дальше деревьев и глубже холмов. Но даже маги иногда не способны рассмотреть больше, чем показывает тень.

Эвтерпа. Часть 7

ЭВТЕРПА

муза лирической поэзии и музыки, увеселительница, мать воздвигнутого троянцами и павшего от рук ахейцев царя Реса

Прямо ночью

У причала

Маг и бард

Запричитали.

Тут – дорога.

Там вот – путь.

Лишь бы случайно

Не свернуть.

Кто куда?

Зачем пойдёт?

Это – нового однажды

Поворот.

Часть 7

Бард и маг

Вместе они спустились к безмолвному причалу. Юта не хотела проходить мимо шикарных и громоздких обиталищ соседей де Шартов, а потому повела мага хорошо знакомой дорогой в обход. Когда вдали забрезжили низкие волны, Ширкенгар сам охотно пошёл вперёд, обгоняя барда и стремительно настигая деревянные настилы с никому не нужными пустыми бочками и ящиками, годными лишь для того, чтобы на них сидеть и любоваться горизонтом.

Юта шла гораздо медленнее. По песку в обуви идти было неудобно, а потому она изловчилась и, кое-как расшнуровав туфли, разулась. На ходу она бантиком привязала завязки и понесла их в руке, мерно раскачивая и постукивая по бедру. Сонливость медленно застилала ей разум, мягко сдавливая виски и навязчивым шепотом напоминая о постели в таверне, которая не были ни мягкой, ни сколько-то годной для высоких бардовских замашек, но от этого постелью быть не переставала.

Песок всё ещё сохранял остатки тепла, такие же убаюкивающие, как и нежный шелест щадящего ветра. Причал под стопами ощущался инородным и совсем уж чуждым.

Маг стоял в конце пирса, где украшенные лодочки не закрывали собою весь вид на безмятежное море. Их, скорее всего, горожане Шттиле предусмотрительно согнали к порту, чтобы потом не приходилось неловко выводить не слишком маневренные плоскодонки среди сотни ей подобных. Те, кто оставил своё почётное место будущего наблюдения здесь, не имели иного выбора. Надо же хоть где-нибудь пришвартоваться.

Шаги Юты не отдавались эхом дрожи в сваях, но она почему-то знала, что Ширкенгар всё равно прекрасно понимал, где конкретно находится бард. Себе объяснить это она никак не могла: маг стал для неё открытием настолько же новым, насколько и откровенным, хоть открытости в нём было ещё меньше, чем охоты поведать Юте обо всех своих самых забавных историях в лучшие годы волшебнического существования. Видимо, все маги такими были. Хмурыми, нелюдимыми и закрытыми. Портрет, оставшийся в её ячейке в банке, не отличался ничем иным. Разве что был старше Ширкенгара. Может, он его учил колдовать ещё в то время, когда седина только-только стала пробиваться в волосах, а Ширкенгар не умел толком наколдовать и… Юта не знала чего. Идей того, каким может быть самое простецкое заклинание у магов, у неё не было.

– Как же я устала, – простонала Юта, становясь рядом с Ширкенгаром. Он, как обычно, не отреагировал.

У барда не было с собой карты, но она и без неё видела, куда смотрел маг.

Он разглядывал не луну и не скупые гребни. Он всматривался в даль, за которой когда-то стелился Мари`кьяри.

Юта была слишком скора на расправу над характером Ширкенгара. Бедняга всего сутки назад вышел из заточения, а уже сейчас бард от него ожидала нечто большее, чем «хм» и «пф-ф». Всё вокруг поменялось, всё, что он знал, стёрлось в страницы истории, но всё же…

Что-то в Ширкенгаре не было настолько тривиальным. У людей разная реакция на горе, в котором они остались одни, опоздав на несколько веков к разрешению всех невзгод. Но этот маг?

Он будто понимал, что произошло, ощущал необходимость этого понимания, но неизбежно просчитывал новые повороты, нужные планы, и… Он будто всё ещё…

– А ты?

Маг повернул к ней голову.

– Ты устал?

– Нет.

– Странное дело. Весь день на ногах, так ещё и день такой насыщенный. Или это из-за того, что ты выпил?

– Алкоголь имеет на мне действие, но не такое.

– А-а. Так ты один из тех, кто под ночь полон энергии и готов хоть весь мир перевернуть. Ты сова, да?

– Объективно и технически я не могу быть совой.

Юта прыснула:

– Это форма высказывания такая.

– Я знаю.

Бард с подозрением покосилась на мага. Тот невозмутимо ответил тем же.

– Это была шутка?

– Ты хочешь поговорить?

– Вообще-то да. Завтра мы разойдёмся кто куда, и, может, никогда не встретимся. Разве тебе самому не интересно спросить что-то у меня? Например, как прошёл мой день или как у меня дела?

– Почему я буду спрашивать тебя об этих вещах, если я весь день был рядом и видел, как он у тебя проходил?

У Юты возникло подозрение, что странное чувство касательно Ширкенгара и его необыкновенной оригинальности возникло только из-за его уникальной особенности превращать всё в буквальщину. Бард провела рукой по волосам, обдумывая свои следующие слова так, чтобы маг уж точно не увернулся от нормального ответа.

– Хочешь сыграть в игру?

– Сомневаюсь, что в нашем возрасте всё ещё играют в игры.

– Не в одну из тех, о которых ты подумал. А в вопрос-ответ.

– В таком случае мне кажется, что мы в неё уже переигрываем.

– Неправда. Это будет та её форма, где я задаю тебе вопрос и ты отвечаешь, а после – ты задаёшь вопрос мне и отвечаю я. Как обычный диалог, только я тебе намекаю на то, что ответы не должны быть односложными.

Маг повернулся к ней полностью, словно то, что она предлагала, требовало безотрывного зрительного контакта и полной сосредоточенности на поставленной задаче. Он не держался за поручни и не шатался на ватных ногах. Он стоял так же прямо, как порой стоял Нолан, рождённый аристократ, на праздничных вечерах, провозглашая тост, сжимая холодный бокал и стараясь уместить в речь всё присущее ему обаяние и как можно меньше упоминаний о возрастающих налогах в новом месяце.

– Тебе интересно узнать что-либо от меня? – спросил Ширкенгар. На его лицо упал свет от луны, от которого в его глазах засверкал хладный блеск ледников Хордора. Он смотрел на Юту почти так же, как глядел на Санкара и де Шартов. Это было настолько замечательным началом, что бард даже переволновалась.

– Ясное дело интересно! – возмутилась она. Каждый день она, что ли, встречает ходячие источники дней ушедших и забытых? Но её возглас всё равно заставил её саму же поёжиться. Слишком уж нарочито скорым он вышел.

Задумавшись над её словами, маг только медленно кивнул. Юта выдохнула.

– Понимаю. Научная новизна.

– Нет. Художественная ценность. Так сколько, говоришь, тебе лет?

Возникла пауза, заставившая Юту понервничать из-за её же смелости. По магу видно было, что он ожидал совсем не такого вопроса, но какие чувства у него вызвало любопытство барда его персоной, она поняла не сразу.

Что она поняла сразу, так это то, что Ширкенгар проводил неправдоподобно долгие расчёты для такого простого ответа.

– Когда я оказался в башне, мне было 28.

Бард внезапно для самой себя расстроилась:

– Ты был настолько крошечным?

Маг непонимающе склонил голову к плечу.

– Ты, получается, был младше меня. 28 – это совсем ещё юный возраст для того, кто был заперт так долго. Выходит, тебе теперь…

– 44. Почти 45.

Теперь озадаченно кривилась Юта. Воистину, она вкладывала в мага такое безумное количество веры, что теперь удивлялась: каким образом так вышло? Несчастный совсем позабыл, что при сложении двузначных чисел с трёхзначными цифр в решении неизменно будет стоять больше двух цифр.

К тому же Ширкенгар не выглядел на 44. Или 45. Тем более на 28. Или выглядел? Как Юта ни старалась повернуть лицо, уловить лунные лучи или поменять ракурс настолько незаметно, насколько это только возможно, у мага мягкими отпечатками будущих морщин не ложились тени у глаз и губ. Тем более у него из вьющихся волос не выбивался хоть локон седины. Счастливчик. У Юты-то она уже принялась серебрить вески и выбиваться редкими, но меткими прядками из причёски.

Бард сложила руки на груди и со всем скептицизмом, которого, к чести её сказать, она не проявляла до этого ни разу, спросила:

– И сколько тебе уже 45?

– Два века, два десятилетия и не високосный год.

Юта прыснула от смеха, но от хохота решила себя удержать. От причала до города рукой подать. Когда они будут возвращаться в таверну, на них из окон, самое малое, будут злобно поглядывать уморенные заботами женщины и радостные от пробуждения дети. Если вдруг одно такое окно отворится, как в сказании, и из него полетит нечто тёмное и жидкое, то это будет самое худшее.

Если маг не хочет говорить ей правду, пускай не говорит. Юта постарается это пережить со стойкостью, с какой это способны перенести лишь истинные барды. То есть чуть позже, как только она разберётся с песней для Эриха, она сочинит про своё маленькое столкновение с всамделишным магом шутливую балладу, где никто и никогда не найдёт подтверждения тому, в самом деле Юта говорила с последним волшебником в Гавани или попросту всё от начала и до конца сочинила от скуки.

– Ладно. Теперь твоя очередь.

Ширкенгар ступил вглубь причала.

– Идём дальше?

Юта вскинула брови:

– Это и есть твой вопрос?

– Сейчас – да.

Бард подёрнула плечами, но пошла рядом с магом. Шелест волн, слышимый под досками пирса, переливался пением с далёкими птицами, оставшимися в саду. Редкие чайки волновались на просторе, тут же улетая в скрытые гнёзда на вершинах холмов. Юта решила не обуваться даже тогда, когда они дойдут до брусчатки города. Её волновало лишь то, что она спросит у Ширкенгара следующим. Это сложно: придумать, о чём можно поговорить с магом, ничего о его ремесле особо не зная. И уж тем более поговорить так, чтобы не заставить его замолчать.

Вопросы о башне Юта отмела сразу как неудачные. Узнать, каким образом он оказался в ней заперт, ей хотелось гораздо сильнее, чем обнять подушку и укрыться мягким одеялом, но и понапрасну волновать Ширкенгара она не хотела. Как бард она давно уяснила, что не на все её вопросы могут быть даны ответы.

Как человек она поняла, что некоторые вопросы не стоит задавать вовсе.

– Что ты имел в виду, когда говорил, что вернёшься к де Шартам…

– Де Шарту и вон Резе-Деллан.

– Что?

– Второе имя Лиллиан. Из того, что я слышал, могу предположить, что она предпочитает называться им.

Юта почувствовала, как щеки у неё залились румянцем, и обрадовалась, что она с магом идёт, а не стоит всё ещё на причале, и никому из них не приходится неловко друг друга рассматривать. Бард всегда Нолана и Лилу воспринимала не иначе, как де Шартов. Она изначально знала об отношении графине к придатку к своему второму имени, заставившее девичье уступить место не только в упоминаниях, но и во всех документах. Как она могла так сильно ошибиться и обидеть и её, и себя?

Окажись Юта в такой же ситуации, она бы ненавидела один звук второго имени, лишившего её всех воспоминаний о прошлом, всех её поэтических достижений и всей её личности. Не муж же писал все её диссертации и баллады.

– Шттиле – отголосок ушедшего, который, впрочем, решил задержаться до моего возвращения. Судя по всему, он задержится ещё на некоторый срок, – сказал Ширкенгар, когда молчание затянулось. Юта с благодарностью подняла на него глаза. Он её не обвинил в том, в чём она себя корила, и не оставил недосказанный вопрос без ответа. – Раньше в каждом городе стояли башни магов. Порой, если город был слишком большим, то башен могло стоять несколько. На каждый предел, каждый район.

– Но Шттиле – не столица, чтобы быть настолько большим.

– Нет. И никогда не был. Но у него был и остаётся выход к морю. Незадолго до моего исчезновения, путаницу с магами, следящими за городом, и магами, следящими за портом и морем, удалось урегулировать. Шттиле был городом, в котором регуляция прошла лучше всего. Маг, следивший за сушей, вернулся в академию и стал профессором-магистром. Маг, следивший за морем, взял его обязанности на себя, и обрёк себя на двойную работу. Учитывая, что мои коллеги, а в особенности те, что посвящали себя служению поселениям, никогда не успевали закончить начатое в пределах года и даже нескольких лет, я не удивился, когда оказалось, что и в Шттиле исчезнувший много лет назад маг оставил пару незаконченных дел.

– Тебе это сказала Лилу?

– Я сам догадался. Она лишь подтвердила.

– Но что ты будешь делать, когда вернёшься сюда? Я не вижу отсюда никакой башни. Раньше её я, честно признаться, тоже не видела.

– По словам вон Резе-Деллан, башню демонтировали ведьмы. Остальное – проблема только для меня.

Больше маг ничего не сказал. Повисла тишина, прерываемая шелестом волн. Тонкие дуги воды добрались до линии берега, по которому бард шла с магом, омывая им ноги блестящим серебром. Юта неосознанно сделала шаг в прилив, умыкающий её следы, а Ширкенгар отодвинулся ровно настолько, чтобы не стать жертвой прибоя.

– Отличное начало, – проворковала бард, шлёпая босиком по мокрому песку. С какой же ненавистью ко всему вокруг она потом будет отмывать песчинки с ног! Но это, как говорит маг, «проблема только для неё». Причём для будущей неё. – Что ты хочешь спросить у меня?

– Ничего.

– Неправда. Наверняка у тебя возник ко мне какой-то вопрос. Начни с чего-то лёгкого, если хочешь.

Когда ответа не последовало, Юта оглянулась на мага, но не нашла его подле себя. Чуть обернувшись, она поняла, что Ширкенгар слегка отстал, хоть и шёл также чересчур самоуверенно, как и прежде.

– Давай же! – пропела она, пританцовывая в волнах, чтобы не дать себя смыть течению, и чтобы суметь на ходу, стоя спиной к городу, говорить с магом. Подол юбки с ажурными бурунами намок гораздо быстрее, чем расписанные узорами пышные бриджи. – Глупых вопросов не бывает.

Почему-то это фраза заставила Ширкенгара прищуриться, глядя на Юту. Вскоре он произнёс:

– Так ты менестрель?

Она подавила смешок, прикрыв рот ладонью. Осталась только лёгкая полуулыбка.

– Нет, но спасибо за комплимент. Я всего лишь бард. Менестрелями становятся те, кто твёрдо стоит на ногах в нашей нелёгкой профессии и те, кто совмещают полезное – зарабатывание денег на поприще искусства и алкоголизма, и полезное – преподавание и того, и другого.

– Как далеко ты продвинулась во втором?

– Я не шибко часто пью. Это больше локальная шутка, чем правда, хотя не без инцидентов.

– Я про другое. Ты преподаёшь?

Юта поджала губы так же скоро, как и готова была рассмеяться с вопроса мага.

– Я… Пока не готова ответить на этот вопрос.

Что бы это ни значило для Ширкенгара, его взгляд стал холоднее, чем прежде.

– Значит, всё, что ты делаешь, это поёшь и танцуешь?

– Это слишком специфичное сужение моих способностей. Специфичное и в корне неверное.

– Ты певица.

– Я не просто певица. Я бард. Я служу во благо памяти о былом и превращаю обыденность в сказание. Мой меч – лютня, а доспехи – слово. Музыка в этом – не просто мотив, под который можно плясать и резвиться, а лейтмотив, спасающий меня в дни раздумий и тягостных тревог. Без него ни одну песню не станут слушать. А что может быть лучшее истории, чем не история, заключённая в ноты?

Лицо Ширкенгара разгладилось, но не выражало ровным счётом ничего. Юта поискала в нём нечто большее, чем признаки старения, старательно избегала глаз, но едва ли заметила хоть что-то свыше того, что видела раньше.

– Я не понимаю музыку.

– Её не нужно понимать. Её нужно слышать.

– Мне не нравятся барды.

– Вздор! Барды нравятся всем. Я – особенно.

Она упустила момент, когда нечто темнее, чем тень, скользнуло в облике мага. Юта запоздало всмотрелась в него, но её ждало лишь новое разочарование, ничем от предыдущего не отличавшееся.

– Тогда мне жаль разочаровывать.

В поле зрения опять попали приближающиеся дома города. Юта, сложив руки на груди, пробормотала что-то себе под нос, должно быть, слова же мага, только сильно искажённые и произнесённые забавным тонким голоском. Ширкенгар, конечно же, не торопил барда задавать её вопрос. Она не удивилась. Но она же и не знала, о чём теперь спрашивать мага. Ещё пара шагов – и они ступят на мостовую, а там до таверны рукой подать. Даже меньше. Как это так Юту угораздило оказаться в ситуации, где последние две минуты пребывания рядом с магом не заставляют её мысль лететь, как стрелу, и не сокрушать Ширкенгара самыми умными вопросами во всей Гавани? Такими, чтобы он удивился и с удовольствием вперемешку с восхищением на них ответил.

Пожалуй, она знала слишком мало о магах. Поймать его потом, когда он вернётся доделывать дела предшественника, что ли? С подробным списком информации, которая будет ей необходима уже завтра, уже после их прощаний?

– Не знаю! – вслух воскликнула Юта. – Предположим: что за картографические рисунки были в башне? Что они означают?

Она не слышала, как Ширкенгар за ней шёл, но не услышать его голос было невозможно.

– Рисунки?

– Да. На потолке. Они были похожи на созвездия, как если бы их попытались перенести на бумагу, что очень глупо. Звёзды всё время стоят на месте, но тем не менее умудряются создавать новые и новые фигуры. Проще было бы выделить одни только звёзды…

Рядом с ней послышались спешные шаги. Ширкенгар, глядя только вперёд, поравнялся с ней. Даже вышел слегка дальше её темпа ходьбы.

– Они накладывались друг на друга?

– Ну да. Я же только что об этом сказала. Они как созвездия, которые…

– Но это были геометрические фигуры. Квадраты и прямоугольники. Верно?

Юта задумалась, вспоминая. Она рисунки не рассматривала с таким тщанием, о котором думал Ширкенгар. Тем не менее ей удалось выловить в памяти те незначительные детали, какие только её глаза, разбегающиеся от разнообразия побрякушек, книг и артефактов, выцепили.

– Фигуры поугловатее этих там тоже были, но их было от силы две или три… Я не рассматривала весь потолок, не могу сказать точно. И они были соединены тонкими и длинными прямоугольниками. Иногда почти такими же, как самые обычные. Как…

– Комнаты и коридоры.

– Да! Но рисунок было очень трудно разобрать. Что к чему – непонятно. Я не уверена даже, были ли там подписи, чтобы разобраться.

– Скорее всего нет.

Юта взглянула на мага.

– Так ты знаешь, что это такое?

Ширкенгар коротко вздохнул.

– Знаю.

Бард немного подождала.

– И всё?

– Из-за этого я был заключён в башне.

Да, на этом наверняка всё. Теперь вздохнула Юта.

Они вошли в город. Площадь, приготовленная к приезду принцессы, теперь лежала по их правую руку, но на неё им заходить не пришлось. Они её мельком увидели в прорехе переулка, из которого величие статуй, цветастых шатров и прибавившихся к ним стражникам возросло до сонных ночных небес. Фонари тускло светили под силуэтами домов, в окнах которых редкими призраками метались крошечные огоньки лучинок. Ближе к порту с крыш свисали кошачьи лапы, хвосты и крылья. Ширкенгар, не озаряясь воровато и не волнуясь о идущей рядом Юте, потянулся к одной такой лапке, сжал её между пальцев и пошёл дальше как ни в чём ни бывало. Кошка только зевнула, переворачиваясь на другой бок, а бард прыснула.

– У меня есть вопрос, – внезапно сказал Ширкенгар.

Юта встрепенулась.

– Так задавай.

– Я изучил карту, которую показывал де Шарт, сам не осознавая того, что вопрос, связанный с ней, возник у меня ещё в башне, когда пришлось отдать проход телепорта рыцарю.

– Ты сделал доброе дело своим поступком.

Ширкенгар повернул к ней голову. Юта вздрогнула, взглянув на него. Ей показалось, что всё его лицо испещряют тонкие, бледные струйки, похожие на шрамы. Но она точно знала, что раньше их не было, и быть не могло и не должно.

– Почему Гарсле`хфран называют Дринеей?

– А, так вот оно что, – медленно произнесла Юта, обдумывая вопрос. Точнее, пытаясь представить себе, как на него лучше ответить. Как уместить в пару слов всю ту драму, которую маг благополучно пропустил? Это как пытаться пересказать сюжет книги на 10 томов. – Это долгая история.

– Расскажи её кратко.

– Если кратко… Ты же застал Дринею, да?

– Застал. Она была многообещающим матриархом несмотря на постоянные стычки с наследником Амуритэ. Придворные маги говорили, что при должной поддержке она станет достойной наследницей своей матери. Но судя по твоему виду, далеко не за заслуги перед королевством оно теперь носит её имя.

– Не совсем. Да. – Юта почесала затылок, раздумывая о том, как скоро ей запретят въезд в Дринею после следующих слов. Дринейцы и рыцари Объединения недолюбливали эту историю, предпочитая оставить её в тёмном прошлом. И были в этом абсолютно правы. – Дринея больше не матриарх. Она отравила невесту Жерана…

– Жерара, – невозмутимо поправил её Ширкенгар.

– … когда та готовилась пересечь море через порт Шттиле. Когда он об этом узнал, он собрал армию, чтобы пойти войной на неё и Гарсле`хфран, но перед этим обратился к ныне погибшей Эскеме за помощью. Она собрала для него железное сердце. Такое, чтобы ни один удар мечом не заставил его содрогнуться, а вид слёз не вызвал бы жалости. Только он упустил один момент. Дринея обратилась к Эскеме с той же просьбой и получила то же железное сердце. А когда дело дошло до битвы, то на поле боя быстрее зазвенели свадебные колокола, чем звон стали. Так уж вышло, что невеста Жерана была любимицей Эскемы, и её смерть она перенесла с большой обидой на обоих. На неё – за то, что убила, на него – за то, что не уследил. Так что… Она соорудила им сердца, заставившие их друг в друга влюбиться.

Юта нелепо пожала плечами, зная, что со стороны это выглядит странно и неуместно.

– Теперь в королевстве правит Жеран, добившийся статуса патриарха. Дринея приняла статус королевы-консорта с той оговоркой, что в её честь переименуют Гарсле`хфран. Так и случилось.

Бард исподтишка посмотрела на мага. Тот впервые выказал самую читаемую из его эмоций: полное отвращение.

– На данный момент эта история – самое большое для меня потрясение.

– Я могу ещё рассказать.

– Не стоит. Пока что.

Перед таверной простиралась открытая площадка, видом уходящая на порт. Впервые оказавшись в Шттиле, Юта постоянно, возвращаясь в комнату под самой крышей, останавливалась на ступеньках, чтобы полюбоваться на отплывающие корабли и на снующие крошечные силуэты матросов. Сержанов она отличала по походке, адмиралов – по треугольным шляпам с пришитым к ним значкам с невесомой белой лентой, преследующих их, подобно пене.

На сей раз она только мельком оглядела оставленные на ночь приготовления. Оставленные в отдалении Марьяжа баркасы наверняка покачивались на воде, но этого она заметить никак не могла. На досках порта для такого позднего часа слишком уж резво сновали люди, которым недостаточно было скупого фонарного света и которые носили с собой на поясах масляные лампы.

Юта зевнула.

– Ладно. Похоже, на сегодня достаточно вопросов и ответов. Идём спать.

Она поднялась по ступеням на крыльцо, потянулась к ручке двери… И оглянулась.

У ступеней стоял Ширкенгар, не думавший подниматься. Бард будто сама себе предсказала то, что сейчас будет происходить.

Она почему-то знала, что в таверну маг больше не зайдёт.

– Ты уже уходишь? – внезапно упавшим голосом спросила она. – Тебе же спать даже негде! Как ты поедешь куда-то, если не отдохнёшь?

– Я отдохнул достаточно.

– Отдых накапливаться не может! Или ты не хочешь спать со мной в одной комнате? Я уйду в другую. Это не проблема…

Ширкенгар покачал головой.

– У меня есть просьба.

Юта остановилась в своих причитания и заинтригованно уставилась на мага.

– Я понимаю, что просьб у меня уже было много. Слишком много.

– О чём ты? Ты ничего не просил.

Маг скептически её оглядел.

– Тогда ты помогла мне уже сверх меры. Но я вынужден просить тебя об ещё одном одолжении.

– Каком же?

– Я слишком долго был вдали от мира. Я слишком дезориентирован в настоящем, чтобы видеть прошедшее и тем более ясно увидеть будущее. Мне нужна помощь кого-то, кто сможет меня направить. Того, кто знает больше, чем обыватель.

– Так теперь тебе нравятся барды?

– Мне нужна помощь, только и всего. Твоя помощь.

Юта хмыкнула. После задумалась. И наконец невесть зачем зарделась и потянула воротник ближе к щекам, чтобы и этого видно не было.

– Тебе правда нужна моя помощь?

– Да. Ты согласна пройти со мной до Аркадии?

Юта сцепила пальцы и восторженно посмотрела на луну. Маг никуда не девается! Она может записывать свои вопросы хоть каждую ночь, хоть каждый день и тут же задавать их ему. До Аркадии далеко, а с грядущей свадьбой и того дольше! Бард понятия не имела, что их может поджидать в дороге, но упивалась от одной идеи того, что она будет первой, кто вытрясет из настоящего волшебника историй больше, чем кто-либо другой.

– Какая жалость, что мы не сможем полететь на корабле, – разочарованно произнесла она вместо ответа, теперь уверенная, что Ширкенгар никуда от неё не денется. Маг нахмурился, и бледные шрамы на его лице стали заметнее. – Так было бы гораздо интереснее, хоть и быстрее. С этими свадьбами никогда не знаешь наверняка. Лётные дороги закрыли, а здесь ещё не скоро появится флотилия из…

– Летающих кораблей? – с сомнением спросил Ширкенгар. – Невозможно. Чертежи давно утеряны, а технологии забыты.

Юта посмотрела в сторону порта и улыбнулась. И указала на Марьяж магу.

– Ты удивишься, когда узнаешь, что за эти два столетия мы успели сделать. Вот тебе ещё одно сказание….

От порта отплывал увенчанный лентами и позолотой баркас. Люди на пирсе столпились на самой его кромке, всматриваясь в ночь и в огни на судне, когда тишину разорвал треск. Ещё не испытанные корабли всегда трещат перед первым плаванием. В Аркадии этот треск стоит постоянно, да настолько, что властями был подписан указ «О запрете первого отплытия в ночь, дабы сон жителей близлежащих к корабельным стоянкам домов не прерывался испытаниями крыл».

Мачты на палубе накренились, паруса, не волнуемые ветром, поднялись, явив собой пёстрые треугольники с различимыми и хорошо знакомыми барду гербами. На верхушке одной из мачт взвился флаг.

А потом из-под волн, словно огромные вёсла, отягощённые водой, взметнулись парусные крылья, похожие на плавники.

– … О человеке, сумевшем вновь поднять корабли в небо, о принцессе, везущей жениху обновлённые чертежи.

Баркас поднялся в воздух, поначалу часто-часто взмахивая плавниками. Но чем больше он набирал высоту, тем спокойнее и ленивее становилось и характерное для летающих кораблей жужжание, так и движение крыльев. Наконец они выпрямились над гладью воды, как выпрямляются у птиц над полями и лесами, словно пытаясь их укрыть, и корабль заскользил над портом.

Доки огласились быстро затихшими возгласами. Только лампы мелькали среди мельтешения сержантов и матросов, переходивших к следующему кораблю.

Ширкенгар заворожённо следил за тем, как баркас скользит к причалу. Юта с интересом смотрела на мага.

– Это многое меняет, – сказал он, но развивать эту тему он не спешил.

– Я могу познакомить тебя с тем, кто воскресил летающие корабли, – предложила вдохновлённая бард. – Если он попадётся нам по пути, конечно. Даже с летающим рыцарем могу познакомить. Он, в отличие от кораблей, такой единственный.

Маг хмыкнул.

– Это произойдёт уже в следующий раз. До тех пор я надеюсь увидеть тебя утром здесь же.

– Договорились. Но куда ты пойдёшь?

Ширкенгар уже отвернулся от неё, явно собираясь пойти назад той же дорогой, какой они пришли.

– Впервые за долгое время я видел закат. Теперь я надеюсь увидеть рассвет.

– Их будет ещё много, знаешь ли.

– Но таких безмятежных не скоро.

И он ушёл. Не спеша, не оглядываясь и не стремясь даже подпрыгнуть от радости или крайнего возбуждения предстоящей поездкой. Это не вписывалось в его характер, но Юта ждала какой-то шутки, даже малейшей, до конца, пока маг не скрылся за угловатым поворотом и полы его новой одежды не перестали мерещиться ей в отдалении.

Юта устало понурила плечи и зашла в таверну.

Это был очень, очень долгий и трудный день. У барда возникло ощущение, что проспит она как минимум часов девять или все десять, а Ширкенгар так и будет стоять внизу, нервно стуча ногой по мостовой и поглядывая на несуществующие часы на цепочке. Или иногда ходя взад-вперёд, чтобы выйти на соседнюю улицу и разглядеть огромные часы возле банка.

Хозяин всё ещё дежурил у стойки, но Юте он ничего не сказал, только медленно моргнул и вновь прикрыл глаза тонкой книжицей в кожаном переплёте, чтобы свет его не слепил и не мешал ему спать. По всему дому не слышалось ни звука, даже мыши больше не шуршали в стенах. Только одинокая дверь хлопнула на этаже, бывшим последнем перед подъёмом на чердак. Бард не обратила на это внимания. Таверна должна быть полна гостей, учитывая все обстоятельства, а тот факт, что кто-то из них вернулся так же поздно, как и она, говорит лишь о том, что у этого кого-то была или ещё будет хорошая ночь.

В комнате на собранной постели, где спал Ширкенгар, лежал свёрток с письмом. Юта без подозрений и страхов взяла последнее и открыла незакреплённый печаткой кармашек.

«Я никогда не страдала благородными порывами. Но я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, и не будешь об этом жалеть. Потому что я желаю тебе в этом только удачи. Странник да укажет тебе верный Путь.

Твоя недоверчивая Нинон

P.S. Я подбирал конверт - Тео».

Юта бережно развязала бант, осторожно раскрыла свёрток, словно долгожданный подарок на день рождения. Внутри лежало два дорожных плаща. Один явно был скроен прямо под её наряд: зелёный с переливами и ажурными белыми гребнями. Другой, к удивлению барда, оказался для мага. Он был простым. Под цвет его одежд, сделанный из той же ткани, что и её. Ничего примечательного, кроме как неоспоримого знака внимания.

Из окна открывался вид на пристань. За чередой крыш, пиками шатров и украшениями к празднику он был едва заметен. Юте показалось, как и тогда, у башни, что она видит слабые очертания фигуры вдали, на том же месте, где она с магом смотрела на уходящее к луне море.

Юта опустилась на кровать, и та под ней жалобно скрипнула.

Теперь, оказавшись наедине с собой, она не так сильно была уверена в том, что делает.

Талия. Часть 1

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

Каждый день как ночь похожи.

Капли неба, плачут дожди.

Виднеется вдали луна.

Змеёй струится Путь-дорога.

А в мыслях лишь: ещё немного

И начнётся то, чему не видано конца.

Не будет скуки,

С нею гнева,

Не станется уж больше неги.

Когда перед тобой туман,

А ты в нём – бесстрашный капитан

Остаётся лишь одно: идти вперёд.

Что бы поделать? Вопрос исчерпан!

Перед тобой весь мир не ведом.

И лишь привал тебе ночлег и дом.

Часть 1

Долгий, долгий путь на поверхность

Они выехали из Шттиле вскоре после восхода, пока сверчки ещё не замолкли, а улицы не оживились движением и очередным днём приготовлений. У Юты ещё глаза не разлепились, а Ширкенгар уже поджидал её у таверны, будто достаточно насмотрелся на рассвет несмотря на то, что на Солнце поглядывал всё то непродолжительное время, как они шли к конюшням. Там они провели всего пару минут, не больше и не меньше, так что маг потерял лишь жалкие крупицы огромного светового дня.

Лукаво улыбающийся из-под капюшона Нолан в сопровождении Малькольма передал им всё необходимое. Бард не стала перепроверять содержимое сумок, потому что знала, что там всего сверх меры: собирали вещи всё-таки де Шарт и вон Резе-Деллан, а не какие-либо другие аристократы, из еды у которых лишь икра и пучок розмарина для запаха.

Пока седлали новую лошадь, которую бард ради собственного удовольствия решила называть не иначе как Леди за её превосходное спокойствие в присутствии Ширкенгара, Юта развернула новые плащи. Один, предназначенный для неё, она сразу надела, а другой протянула магу. Ширкенгар повернул к ней голову, отрываясь от ремней на Атоматоне. Рыцарского скакуна всегда можно передать объединенцам, но найти ему замену, да такую, какая не станет вставать на дыбы от одного вида мага, будет трудно. К тому же Юта не думала, что Эрих, который трепетно ждёт от неё баллады, будет сильно волноваться из-за боевого коня.

– Что это?

– Дорожный плащ. Сейчас ещё прохладно, в ночь будет ещё свежее. Тебе застегнуть?

– Мне он не нужен.

– А мне не нужен чихающий огненными шарами и прочими колдовскими приблудами маг. Звучит логично?

Юта, взяв плащ за капюшон, подняла его выше. Колебания Ширкенгара тут же прекратились, и он накинул подарок на плечи, поднял капюшон и стал таким же незаметным и неприметным, как и любой иной путник на большой дороге. Нинон и Тео не прогадали, хоть даже не подозревали о том, что и для кого делали: привлечь взор любопытных теперь мог разве что факт того, что маг был пылинкой в сотне и тысячах тех, кто путешествует из города в город.

Перед тем, как исчезнуть, Нолан с присущей ему изящностью подсадил Юту на лошадь. После этого он вместе с Малькольмом испарился до того, как очередное волшебное кольцо или ещё более изощрённая вещица дала бы адмиралу повод для беспокойства. Он успел только ободряюще похлопать барда по руке.

Покидая Шттиле, Юта и Ширкенгар проехали через главные ворота. Свет слепил глаза, но, когда бард в последний раз оглядела город, она заметила, как по главной улице, самой широкой из всех, несётся Фаревел с графом, а за ними на лошади спешит глава стражи. Они двигались к порту, от которого уже вовсю отплывали корабли обычные и корабли летающие, но до поры до времени всё ещё скользящие по волнам, а не по ветру.

Дорога, ведущая в Аркадию из порта Марьяж, была хорошо знакома Юте, потому что по ней она ездила по меньшей пере раз двадцать или тридцать, но она предпочитала надеяться на карты куда больше, чем на свой утончённый творчеством и изящными искусствами разум. К тому же и ей, и магу необходимо было добраться до поставленной цели как можно скорее.

Это может означать исключительно одно: им надо двигаться напрямик настолько, насколько это только возможно.

Путь лежал у границ Амуритэ, у самого перешейка между Парусным морем и море Роше, ведущего к болотам и Дринейским подступам. Для начала им придётся покинуть королевство, отдалившись от друзей барда и от руин Мари`кьяри. Это займёт… Юта не представляла, сколько времени. Под такое её абстрактное мышление не было заточено, но она предполагала, что верхом они выберутся из Амуритэ за пару дней в лучшем случае. Может, неделю, если всё пройдёт не так гладко. Дальше будет тяжелее.

Чем дальше они будут уходить от Шттиле, тем ближе они окажутся к свадебному картежу.

Бард, сильно щурясь от яркий лучей, выглянула из-за покачивающейся от хода Леди карты. От Нолана и Лилу им перешла совсем новенькая, совсем не жёлтая и даже авторски оформленная карта с письменными указаниями того, где лучше остановиться в городах и к кому лучше всего будет обратиться с любым видом просьб. Очень многие имена из этих подсказок Юта уже знала. К некоторым она не обратилась бы, даже окажись её жизнь под угрозой падения в Бездну.

Они ехали по цветочному полю, от благоуханья которого голова была готова закружиться едва ли не так же весело и скоро, как и от вина. От земли поднимался жар. Три края, окрашенные розовым, жёлтым и голубым, убегали за горизонт: к оставшемуся за спиной порту, к перешейку и к берегам Роше. Четвёртый край отчётливо был виден среди аккуратно посаженных на идеальном друг от друга расстоянии рядков кустов. Он уходил в низкие сочно-зелёные, словно во сне или на детском рисунке, холмы, взмывающие и опускающиеся подобно причудливым формам облаков всё дальше и дальше. Юта прекрасно помнила, кому поле принадлежит, но не смогла бы ни за что предположить, что по нему можно так спокойно ехать, если бы не тонкая линия чернил, которыми писал граф, и протоптанная дорожка прямо под копытами Атоматона и Леди.

Атоматон, будто приличия ради, фыркнул позади. Рыцарский скакун на удивление был тихим и смирным без своего хозяина, ради которого, словно общаясь с ним, ржал и прядал ушами постоянно и с особым усердием. Пока его вёл маг, Атоматон держал себя точно так же, как себя держал Ширкенгар: невозмутимо и формально.

– Почему ты всегда идёшь сзади? – спросила Юта, чтобы скрасить молчание. С тех пор, как они выехали из Шттиле, никто из них не произнёс ни слова. Маг по личным и непонятным болтливой барду причине, Юта же лишь потому, что занята была маршрутом. Ширкенгар сам ей доверил эту обязанность, передав карту тогда же, когда ему в руки её вложил Нолан.

– Чтобы видеть то, что происходит впереди, очевидно, – отозвался Ширкенгар.

– О! Сколько мудрости в этом изречении! Я преисполнена познанием. А если что-то будет происходить позади тебя?

– Именно?

– Что значит «именно»? Опасность!

– Очень расплывчато. Не вижу причин для беспокойства.

Юта оглянулась.

– Серьёзно? Ты настолько ничего не боишься? На дорогах ошиваются разбойники, бандиты и прочие и прочие. Они ещё не перевелись. Или, если в твоё время их не было, в чём я сильно сомневаюсь, они появились и продолжают появляться.

Ширкенгар спокойно посмотрел на барда.

– Ты забыла нанести макияж.

В свою очередь бард не так спокойно спохватилась:

– Разве? О Вечные! Я совсем забыла! Я забыла ещё позавтракать, но то, что я забыла накраситься, кошмарнее! Леди, Леди, остановись! Пр-р! Привал!

Голос мага выдавал мало эмоций, какие возникнуть могли у кого угодно другого, кто спешил бы точно так же, как и Ширкенгар, когда тот произнёс:

– Не слишком ли рано устраивать привал?

– Это вопрос моей репутации, – отозвалась Юта, мягко потянув поводья на себя. Леди сделала ещё пару шагов и послушно остановилась. – И смерти! Тоже моей репутации.

– Раз ты считаешь это необходимым.

Ширкенгар не договорил, и, судя по всему, как обычно это у него происходило, и не собирался. Юта только подивилась тому, что маг не стал с ней спорить, а его ответ не звучал пассивно-обвиняюще, и соскочила с лошади. Юбки накрыли собой цветы, с которых лёгким вихрем сорвались редкие бабочки и, бесшумно взмахивая крыльями, унеслись, подталкиваемые слабым ветром, прочь. Лаванда колыхнулась, когда бард осторожно собрала полы одежды и присела среди цветов так, чтобы их не примять.

Леди топнула копытом и тряхнула головой, звеня упряжкой.

Мимо лица барда лениво прожужжал шмель, тут же севший на рукав Юты. Она не стала его смахивать, лишь движения её, когда она доставала зеркальце и всё необходимое для её душевного спокойствия, оказались медленнее, чем обычно. Словно время превратилось в густой сироп, который никак не вытряхнут из банки.

Зеркальце с привычным «щёлк» распахнулось, и Юта, поморщившись, издала не такое уж привычное «ай». Солнце заглянуло прямо ей в глаза, решив, что устраивать привал и краситься посреди поля и впрямь не лучшая идея.

Тень накрыла барда, и та инстинктивно подняла голову, чтобы посмотреть, в чём дело. С Атоматона, отвернувшего морду от Солнца и закрывавшего собой Юту, словно крепостная стена, спрыгнул Ширкенгар.

– О, – просто выдохнула бард, легко улыбнувшись. – Спасибо. Очень предусмотрительно с твоей стороны.

Маг скинул капюшон и огляделся. На лбу у него не блестело ни капельки пота, а глаза не щурились от яркого дня и чистого неба. Юта ему от чистого сердца и всех добрых бардовских помыслов позавидовала страшной и ужасающей завистью. Сама-то она с неприятной дрожью по телу ощущала, как ткань липнет к спине, как лучи всё сильнее греют грудь и как волосы, словно назло, выбиваются из причёски с двойной настойчивостью. А ведь свой плащ Юта сняла почти сразу, как они покинули Шттиле.

– Где мы?

– Это всё – Плато Граси. Очень приятное местечко. Особенно под вечер и под шафе. – Юта до уморительного пушистой подушечкой набрала сверкающей пудры и похлопала ею себя по щекам. – Ничего примечательного. Только лаванда, эстетическое удовольствие и удовольствие плотское при желании и настроении. Ближе к воде к востоку отсюда должно стоять поместье хозяина. Там и наливают, и развлекают. Хотя, отправь меня кто искать дом без карты, я бы опять его не нашла ни за что на свете. Даже на таком открытом пространстве.

– Это не то, о чём я спрашивал.

– Зато то, что ты будешь слушать. – Бард указала на мага маленькой кисточкой для глаз. – Чаевые, чтобы ты знал, у него замечательные. Так он ещё и кормит за счёт заведения, а не за наш! Только не приглашает, зараза, так часто, как хотелось бы. Пока цветёт лаванда, с дома едва ли не крыша слетает, и я бы согласна была играть столько, сколь кошелёк его не опустеет, но он предпочитает разбавлять репертуар от недели к неделе.

Юта услышала, как Ширкенгар отломил веточку от куста. Она могла бы этого не заметить, если бы лаванда не зашуршала листками и цветы и не колыхнулась совсем рядом.

– Разве лаванда уже не цветёт?

– Ещё как цветёт. Только вот моя очередь выступать ещё не скоро наступит даже несмотря на то, как он меня любит приглашать.

Веточка лаванды коснулась рукава барда, когда она подкрашивала губы, пристально глядя в своё отражение.

– Он действительно тебя так часто приглашает?

– Ты совсем ничего не понимаешь, Ширкенгар, – обиженно отозвалась Юта так, будто само её существование было общеизвестным фактом, а её популярность – безоговорочной истиной. Для неё и то и другое утверждение были искренней правдой. Бард покрутила лицом перед зеркалом, в его поверхности пронаблюдав за тем, как шмель, снятый с её рукава, взобрался на самую верхушку лавандовой ветви, и за тем, как маг его сдувает. Шмель грузно полетел вдоль рядков кустов, а Ширкенгар, сжав в кулаке лаванду, пересыпал оставшиеся лепестки и труху от стебля на ладонь. – Я, чтобы ты знал ещё и это, всеобщая любимица. Считай, что судьба тебе улыбнулась лучшей своей улыбкой, ниспослав меня на спасение твоей социализации.

– К удаче, эта часть моего бытия тебя касается в меньшей мере. – Пыль, оставшуюся от лаванды, маг пересыпал в один из карманов поясной сумки. Почему-то это заставило Юту вспомнить о том, как Ширкенгар сломал кольцо и что она совсем не нанесла блёсток на глаза и лицо. Без этого её образ нельзя было считать завершённым, а это – ключевой фрагмент уже её пребывания на этой благостной и иногда пакостной земле. – На этом…

– Да, да, не касается, конечно, – отозвалась Юта, собирая пальцем блёстки из скудной на цвета палетки. В излюбленном ею окошке образовалась лунка от частого использования цвета, который милейшая рукодельница и знакомая барда назвала «Лунная лагуна». – Но пока мы не разъехались, твоя социализация – моя первейшая забота. Друзья тебе навредить не могут. На то они и друзья! Не беспокойся, процесс тебе понравится больше, чем теория.

Вокруг всё стихло, и это внезапное уединение с лавандовым полем не ускользнуло от Юты. Она, прикрыв одно веко, нанесла на него блёстки, скрашивая отсутствие звуков тихим мурлыканьем себе под нос. Маг всё ещё стоял за её спиной и не двигался. Лошади перестали размахивать хвостами, отгоняя от себя пчёл и мелких жучков.

– Знаешь, блёстки очень сильно пугают людей, – сказала Юта, поправляя пальцем размазанный макияж у глаз так, чтобы нагромождение теней приобрело форму стрелки у самых уголков. – Особенно мужчин. Особенно женатых. Разница между макияжем бардов и макияжем их невест невероятно не схожа. Получается, что работаешь не только на публику, но и во благо истины и настоящей любви. – Бард хихикнула. – Любви, которая ждёт уже их бывших благоверных в будущем. Как говорится: «Не позволь своему парню помешать тебе найти твоего мужа».

– В этой области обитают лекорусты?

Юта застыла, вспоминая. Ей ещё осталось нанести блёстки на лицо, и её немного расстроило то, что их у неё осталось слишком мало для следующего сезона, и что маг так легко проигнорировал её очень интересную мысль. Будь рядом с ней её коллеги-барды, они бы уже наперебой рассказывали схожие истории.

При этом вряд ли волшебники могут похвастаться подобными доблестными поступками. По книжкам они за всё то же самое брали деньги. Хитрецы и мудрецы! Почему Юте не пришло в голову это раньше? Слишком велика её доброта, которая ранит не только сердце, но и кошелёк.

– Вряд ли. Лекорустов видели западнее отсюда, ближе к Загрей-ша-Йонэ и Сансэруту. Там есть маленькая горная цепь. Как раз для них… А ещё есть монстр Уранды.

– Я спрашивал о лекорустах.

– Я о них и рассказываю. Монстр Уранды – это лекоруст, сидящий на большаке свободного или относительно свободного города, с городами иногда намного проще это определить, чем с королевствами, но только иногда, и не дающий никому ни проехать, ни въехать, ни пройти и ни зайти. Уранда к Амуритэ ближе всех прочих, так что самый ближайший лекоруст – в Уранде. Но он так же далёк от нас, как от меня – выход на пенсию. Бардам не выплачивают пенсию. Почему ты вдруг заговорил о лекорустах?

– Не делай резких движений.

Юта часто разъезжала по дорогам Йорунд`гхарла. Ещё чаще она это делала с рыцарями, потому что сложно представить себе иных таких же резвых путешественников, как они. Очень часто она оставалась в их компании неделями. Пару раз её знакомство со светочами сил Объединения длилось месяцами, когда миссия их сводила то к одному, то к другому. К порогу, к пещере, к гуще леса и к заброшенным святыням прошлого. Только за всё время Юта не могла усвоить банальности, которой рыцари придерживались так же преданно, как и к устоям своего королевства и к словам своего короля.

Когда всё вокруг замолкает – значит, за вами уже наблюдает кто-то, кто не вызывает восторга у животных и птиц.

Юта наконец-то начала волноваться.

«Очень вовремя», – подумала она с запоздавшей иронией.

Леди обеспокоенно топнула копытом, но осталась стоять так же смирно, как и Атоматон, низко склонивший голову к земле. Явно брала пример. Однако рыцарский конь скорее выжидал, чем испуганно следил за реакцией барда и мага. Юта, повернувшись, успела только посмотреть в ясный, обрамлённый длинными ресницами глаз скакуна, когда она, медленно и с подступающей дрожью в ладонях, выпрямилась и посмотрела туда же, куда глядел Ширкенгар. На холмы.

Она успела судорожно вздохнуть, когда сказала:

– Это не монстр Уранды. Я его видела. Это не он.

Ифигения

Закланная, скоропостижно ушедшая дочь великого ахейского царя Агамемнона, им же преданная и им же принесённая в жертву за проступок отца, и любимая и оберегаемая даже в смерти дочь царицы микенской Клитемнестры

Этот лекоруст был меньше, чем тот, который своим массивным телом из глубокоземельной породы закрывал все входы и выходы из города. Который был возвышался рядом с высокими домами, и который угрожал, как стихийное бедствие. Уранды боялись его, как огня, а может, и чего похуже. Россказни о нём мифами и легендами разбегались во все уголки Гавани, где угроза нападения этих монстров была так высока, что не казалась страшной сказочкой на ночь для непослушных детей. Если бы Юта не видела монстра Уранды воочию, она бы всё равно поняла, что это не он. Но нечто неуловимое заставило её усомниться в собственных мыслях.

Лекоруст ростом чуть больше лошадей, выгибаясь, стоял на вершине холма, ослепляя белым мрамором и золотыми прожилками малоподвижной кожи. Позолоченные щитки, сложенные в примыкающей к шее, спине и уходящему к спуску холма хвосту гриве, походили на кольчужный шлем с длинным, поистине королевским шлейфом, какой увидеть можно только в кафедральную службу. Треугольные уши подрагивали, хотя тяжёлого, как стадо медведей, лекоруста вряд ли мог волновать лёгкий ветерок.

Неогранённые кристаллы глаз с вертикальным срубом смотрели прямо на них.

Расстояние между ними было приличным по скромным подсчётам барда. Но не настолько, чтобы уберечь их от атаки лекоруста, которого никогда не побеждал ни один из живущих. Даже рыцари были бессильны перед этими монстрами. Что уж говорить о барде и лишённом всякой магии маге? Будь они верхом на лошадях, они могли бы попытаться оторваться. Но пока они оседлают Леди и Атоматона, их можно будет пересчитать по кускам.

– Это она, – проговорил Ширкенгар. Юта медленно повернула к нему лицо, пытаясь понять: это он сомневается в её осведомлённости, или констатирует факт. Глаза его были зафиксированы на лекорусте без малейшего сдвига. – Это ещё малая особь. Детёныш.

Бард успела издать громкий вздох до того, как осознала, что делает. Кристаллы глаз лекоруста обратились на неё. Хвост, до этого не сильно заметный из-за бугра холма, взвился закручивающейся в спирали верёвкой. Юте он показался даже чересчур длинным.

– Это котёнок?

– Называй, как хочешь.

– Но если это только котёнок, мы ещё можем попытаться убежать, да?

– Нет. Стой, где стоишь.

– Но это только котёнок! Причём одна!

– Их двое.

– Что?

– Лекорустов двое. Детёныша невозможно распознать. Только увидеть. Но взрослую особь – можно. Только странно…

Котёнок пригнулась, как настоящая кошка, припадающая на все четыре лапы. Морда лекоруста затерялась за низкой травой, просвечивающей её мраморные черты.

– Ширкенгар, – предостерегающе произнесла Юта. Маг прищурился.

Лекоруст на холме закрутила хвостом, игриво покачивая его из стороны в сторону. Глаза у неё стали не в меру большими. Щёлочки в них расширились, раздвигая хрусталь с хрустом, который слух Юты едва мог уловить. Хотя это могло быть только её воображение.

– Ширкенгар, нам надо уходить, – шёпотом взмолилась бард, боясь, что лекоруст сможет распознать её слова и от этого нападёт раньше возможного.

Маг её не слышал. У него самого зрачки расширились, будто на охоту выходил он сам, а не монстр.

– Не может быть. Это прецедент.

– То, что на нас нападёт лекоруст – не прецедент, а печальная статистика! Я не хочу встречаться с её матерью и оказаться виноватой в том, что её котёнок гуляла без надзора, а я оказалась крайней и к тому же неизвестной их лекорустной семье подозрительной взрослой!

Уши лекоруста, как по команде, заострились к рябью поднявшимся щитками макушке. Тело монстра напряглось, вжавшись со всей силы в землю и траву, и пружиной разомкнулось в воздух, когда она, расставив лапы, прыгнула вперёд, в поле лаванды.

Юта вскрикнула скорее от ожидаемой неожиданности, чем от того, что всё происходит в самом деле. Леди, потеряв остатки самообладания, громко заржала и попятилась, ударившись об Атоматона, который тоже вскинулся, но в свою очередь яростно затряс уздечкой и телом будто преградил барда и мага.

Громкое «КЛАЦ», звонкое, как падение капли воды со сталактита в глубине замкнутой шахты, потрясло землю и заодно нервы Юты. Несодрагаемый Ширкенгар даже не заметил того, как бард схватила его за ледяную, лишь намёками слабого, фантомного тепла пульсирующую руку. А Юте было совсем уж всё равно на то, что об этом думает или может подумать маг. Она сама дрожала мелкой дрожью и ей было важно подержаться за кого-то устойчивого.

Тем более куда важнее было то, что лекоруст не допрыгнула до поля. Но ещё важнее этого было то, что удача эта могла оказаться недолгой.

Клитемнестра

Воспетая за мщение, поверженная во грехе, уверенная в правде, горюющая по утрате любимой дочери Ифигении вечно скорбящая царица Микен

Не зная, восхищаться ей или всё-таки бояться ещё пуще прежнего, Юта выдохнула:

– Монстр Уранды.

– Даже не мать, – вторил ей маг. – Но отец.

Захваченная врасплох котёнок барахталась меж огромных, как те же сталактиты и сталагмиты, зубов, поскрипывая в тихих мурлыкающих звуках и отбивая лапами нестройный ритм прямо по морде мрачного лекоруста. Монстр Уранды, огромный, как скала, гигант из лазурита и такой же гривы золотых пластин, как и у котёнка, склонился над холмом, лапами упираясь на самую границу поля. Когда он многогранными глазами посмотрел на мага, щитки вокруг его морды ощетинились.

– Теперь-то нам точно пора идти, – тихо проговорила Юта, чуть сжав руку Ширкенгара.

– Почему его называют монстром Уранды?

– Милый, сейчас не время.

– Ответь на вопрос.

Юта сокрушённо застонала. Она сумела пережить отъезд труппы, нападение горгулий, прощание с бывшим и первые два неполных дня общения с магом, но теперь ей суждено пасть от когтей и клыков гиперопекающего отца-монстра. Какое счастье.

– Потому-что-он-помогал-отстраивать-Уранду-но-в-итоге-он-остался-ждать-когда-же-ему-заплатят-за-помощь. Теперь-то мы можем…

Маг почти что рассмеялся. Так показалось Юте.

Бард уставилась на Ширкенгара, который на деле издал в лучшем случае смешок, похожий на сдавленный кашель.

– Заплатить? Деньгами?

– Я бард-сказатель и записываю ход событий, а не опрашиваю всех участников процесса о деталях происходящего.

– Хорошо, – легко согласился Ширкенгар. Он посмотрел в округлившиеся глаза лазуритового лекоруста и просто, словно говорил с бардом или самим собой, сказал в пустоту, которую уловить человеческое ухо с такого расстояния не может: – Потому что деньги не смогут ему помочь так, как он того ожидает.

Губы лекорустовой пасти содрогнулись, когда верхний ряд клыков скользнул о нижний, а котёнок затрепыхалась в хватке отчаянней. Уши его прижались к голове.

– Ты ещё поумничай, – громогласно и до ужасающего разборчиво ответил он.

Монстр Уранды поднял котёнка над землёй на уровень своего гигантского роста. Младшая монстр забилась ещё сильнее, явно недовольная тем, что её собираются утащить до того, как она бы всласть порезвилась по амуритским просторам и лошадиным хребтам.

Так же быстро и незаметно, как лекоруст появился, он скрылся за холмами. Только хвост щёлкнул в вышине, как бы становясь последним отголоском его пребывания на Плато. Земля не дрожала, как от прыжков Фаревела. Лекоруст не выпустил из хватки котёнка, решив, что раз уж перед ними уже стоит обед, так значит ему нужно оказать должное почтение и прекратить всякие игры.

Сердце стучало в груди, и Юта слышала его гораздо отчётливей, чем хотелось бы. Она с пристойной моменту недоверчивостью смотрела на то место, где мгновение назад огромная морда лекоруста нависала над лавандой, но от монстра Уранды не осталось и следа. Только примятая зелень.

Она знала, что он умеет говорить. Слышала это, когда сама посещала Уранду.

Но почему-то правда того, что те же самые лекорусты, которых невозможно одолеть, способны говорить и мыслить так же ясно, как и люди, её неизбежно пугала.

– Они вернутся? – спросила она, не надеясь на ответ.

– Не должны. Но нам лучше уйти.

Маг отнял руку, и на барда нахлынула ледяная волна отсутствия поддержки и опоры. Она моргнула пару раз, приходя в чувство, и все здравые мысли, в страхе её покинувшие, вернулись к ней с послевкусием уходящего момента.

– Что это было? – опять спросила Юта. – Почему они приходили? Зачем?

– Нам надо идти.

– Так теперь нам надо идти, да?

– Я отвечу на любой твой вопрос, если ты перестанешь их задавать сейчас. Мы потеряли слишком много времени.

Бард разочарованно надула губы, но спор с магом решила отложить на потом. На тот самый случай, когда спору не будет мешать потенциальная опасность в мордах и лицах.

Будто доказывая, что спешка реальна, и у них сквозь пальцы утекает песок времени, Ширкенгар даже помог Юте взобраться на поуспокоившуюся, но всё ещё часто дышащую Леди. Бард похлопала лошадь по сильной шее, успокаивая и поглаживая, но ещё не скоро её новая подруга смогла расслабиться настолько, чтобы перестать оглядываться и искать массивные тени за холмами и растущими далеко-далеко лесами.

Маг подсадил барда в седло точно так же, как это сделал Нолан ещё утром. Только не так галантно и изящно, как это всегда делал граф.

Юта почти не обратила на это внимания. Почти.

Талия. Часть 2

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

…Пустынный двор той башни стал для молнии приютом,

Поле вечности скитаний для Бездны светлым утром.

Гром трепещет в небе и бурлит и вместе с тем грохочет

Варево клокочет и из облаков нити злобы точет.

Рыцарь вход нашёл и в него устремился враз стремглаво.

Конь под ним трепещет, но не от страха, а…

А от бывшего привала?

А… от жара?

Может быть.

Чудо – выдавить две строчки, но проклятие – когда эти две строчки кажутся сносными, но дальше этого не идут. Кажется, над этой балладой я буду сидеть ещё прилично долго. Эрих за это время успеет обзавестись новыми боевыми шрамами и впасть в деменцию. Когда приду – решит, что я его король, помиловавший своего рыцаря и разрешивший жениться на ненаглядной, но уже престарелой невесте.

Что же делать?..

Часть 2

Мимикрия мастера магичеств

Юта подозревала, что теперь всякий день будет находить причину думать о всяком событии как об очередном юбилее. Например: в конце первого дня путешествия она и маг разбили лагерь. Этот лагерь – их первый ночлег. Потом будет второй, пятый, десятый и двадцать пятый. Им не хватает только торта в несколько ярусов и свечек. Только бард сомневалась, что Ширкенгар снизойдёт до того, чтобы задуть хоть одну свечу, дабы тьма сподвигла скорейшее выполнение загаданного желания.

Впрочем, все эти сомнения – лишь недоказанная гипотеза. Аксиому пришлось добывать путём не совсем привычным для аксиомы.

Бард выразила свои подозрения вслух Ширкенгару.

Тот моментально развернулся, чтобы пойти за хворостом и сушняком. У них в распоряжении как раз оставалась четверть часа от силы до того, как Солнце полностью скроется за горизонтом, а Юта начнёт стенать о диком морозе, который для других, по справедливости, по коже бежит не мурашками, а очень относительно приятным покалыванием мошек и явно привлекательным пощипыванием летней прохлады.

– Тебе свечи задувать больше 200 раз нужно. За все пропущенные дни рождения, – напомнила магу вдогонку Юта. И, решив пошутить, зная, что в каждой шутке есть огромная доля чисто бардовской истины, добавила: – Помочь тебе я смогу разве что с тортами.

Атоматон пофыркал носом совсем рядом с ухом Юты. Бард притянула морду самого храброго и самого стойкого скакуна и чмокнула его в то место, которое не раздумывая назвала бы лошадиным эквивалентом щеки. Хоть кто-то её поддержал.

Все ночлеги, как зарождающийся нынешний, обещали быть скучными. При этом сегодня в первый раз, подобный прочим первым разам, Юта узнает, что её спутник думает о музыке. Это ей говорило так же много, как и отношение каждого отдельно взятого человека к животным и детям.

Если уж магу не нравится и музыка, то бард представить себе боялась, как же она будет общаться с ним в дальнейшем. Точно так же станет задирать нос, хмыкать, не моргать и смотреть на собеседника, полностью поворачивая к нему лицо. И говорить загадками. О, не стоит забывать про загадки!

Хотя бы место ночного привала было живописным. Не Плато Граси, – с ним сравниться трудно! –, но нечто получше. Чистейшее творение природы, какой воспеть всякому следующему поэту всё сложнее и труднее из-за красноречия и витиеватых од пастухам с пастушками всех поколений предыдущих.

Что делать? Сама Юта страдала хроническим интересом к облачно пышным овечкам и до треска в груди сентиментальным их же надсмотрщикам. Лощина, в которую она спустилась вместе с магом, ей позволила вновь окунуться на недолгие секунды в эту щемящую нежность. Лощины – лучшие подружки всех пастушков. И пастушек.

Куда ни кинь взор, везде зелень, темнеющая так же стремительно, как и бывшие воды океана, ставшие блеклым напоминанием о себе в отражении небес. Невысокие цветущие деревья на некрутых, спокойных склонах сползают к невпечатляющей ни широтой, ни глубиной долине. Та увивается вдаль, унося с собой засыпанные грудой белых каменьев сквозные невиданные проходы, слабенький, струящийся по капле ручеёк, из которого старательно пыталась испить Леди, и едва-едва видимые очертания тропок.

Рядом, почти над самой головой Юты, росли только гелиотропы. Их запах смешивался с веяньем травы, и был, если говорить о словесных усмотрениях барда, «ароматным в той же мере, в какой никогда не предстаёт ни город, ни даже море».

Если так подумать, то Юта всегда любила больше сельские пейзажи. Есть в них нечто умиротворённое. Стабильное.

Идиллическое, раз на то пошло.

Одно плохо: в полях, лугах и таких вот чрезмерно живописных лощинах нет лишь одной очень важной вещи. Фонарных столбов.

Нет. Так получается несколько важных вещей. Ведь не ещё каминов не хватает.

Да. Важные вещи.

Ширкенгар застал бы барда врасплох, напугал, или, что ещё хуже, своим внезапным появлением заставил бы в чрезвычайном и неподдельном волнении схватиться за цепочки с поддельными и одной настоящей жемчужинками на воротнике, если бы Юта не рылась в сумке и в счастливо угаданном моменте не подняла голову. Маг шёл бесшумно даже несмотря на то, что нёс охапку древесных найдёнышей для костра с недалёкого склона. Ему не стоило к тому же так усердно трудиться для того, чтобы незаметно подойти. Очень может быть, что эта ночь окажется одной из многих или, наоборот, немногих, когда к ним не пристанут безмозглые новички-грабители и преследователи всех сортов и мастей.

Юта улыбнулась магу, сама не сознавая того, что этот порыв возник сам по себе.

– Ширкенгар, ты умеешь разводить костры?

Маг флегматично кивнул, осторожно ссыпая сухие ветки.

– Но, наверное, умеешь делать это только с магией, которой пока не вернул! Хочешь, покажу, как надо разводить настоящие костры?

Бард выхватила из рук Ширкенгара раздробленное поленьице с полукруглым разрезом. Она кинула его на землю между собой и магом, набросала сверху и по бокам для вида и просто для красоты сучьев и пучков кустарника. Маг начал задвигать импровизированный круг тут же лежавшими камешками, в то время как Юта, эту груду невесть откуда принесённых булыжников обнаружив, радостно схватила сразу два.

– Смотри и запоминай! – провозгласила театральным тоном Юта. И ударила камень о камень над сложенными ею ветками.

Произошло ровным счётом ничего. Искра не выбилась ни из удара, ни из глаз барда, и уж тем более она же не полетела кубарем вниз с высоты, дабы звездой внезапной удачи упасть прямо в костёр и вознести тепло пламени по всей округе и по начинавшим мёрзнуть рукам барда.

Нисколько не смущённая Юта произнесла, довольно прищурив глаза:

– Это была репетиция. Генеральная. А вот сейчас!..

Скрежет гранита о гранит наполнил тишину, никогда ни бывшей молчанием, а бывшей безмерным залом для выступлений без всяких репетиций поначалу птиц, а после – сверчков и редких в открытых пространствах пастбищ светлячков. Юта инстинктивно поморщилась, но лишь потому, что неприятный звук с особым тщанием проник ей в уши и голову, при этом на Ширкенгара действия никак не оказав.

– … Перфоманс, – договорила бард, потирая мочку уха. Она резко тыкнула пальцем в мага, словно тот хотел ей возразить, хоть подобного у него ни в мыслях, ни в манере поведения не читалось. – Который всегда богат на мелкие неурядицы! Настоящее волшебство… Если ты не против, что я так говорю… Случается с третьей попытки.

Юта воздела руки к небу, пародируя то, как парочка виданных ею жрецов Машрико воздаёт всяческие почести при одном упоминании имени своего ненаглядного Вечного в свете его собственной же ежедневной славы. Камни, чуть потеплевшие в ладонях барда, взмыли ввысь, как редкие кометы с опасными огненными хвостами, и отлетели, звучно ударяясь о землю и слишком быстро затихая в траве.

Невиданным, скорым движением рук, которое Юта тоже подсмотрела, но на сей раз на улочках многочисленных, и, что важнее, густонаселённых городов, у подозрительных фигур, из попрошаек превращающихся в одночасье в быстроногих воришек, бард сплела пальцы меж собой. Скользнула ладонью о ладонь, задела рукав, по нему поднялась к воротнику, уху…

… Из-за которого она выхватила спичку, стремительно чиркнувшую о близлежащий гранит свежесобранного магом круга. Зажжённый огонёк, крутясь вокруг собственной оси, затерялся среди сучков и веток. Вскоре он же затрещал, разрастаясь.

Довольно улыбнувшаяся бард посмотрела на подпиравшего голову Ширкенгара.

– Я понятия не имею, как иначе зажигать костры. Но ты, должно быть, безумно рад тому, что такая находчивая и такая замечательная я оказалась с тобой рядом в такой промозглый вечер?

– Чрезвычайно.

– Это был сарказм или ирония?

– На твоё усмотрение.

Юта фыркнула, но не так злобно, как делала до этого, раздражаясь от недосказанности мага.

– Ты всё ещё хочешь играть в «загадочного, недоступного и скрытного» мага?

– Не распространяйся по поводу последнего.

– Скрытного?

– Мага. Ты всё ещё хочешь играть в «вопрос-ответ»?

– Каждый диалог, по сути, и есть «вопрос-ответ». Иногда он занимает лидирующую позицию в обсуждении. В иных случаях его почти не видно и не слышно.

– Значит нет.

– Значит да! Так что не так было с теми лекорустами, которых мы встретили на Плато?

Ширкенгар потянул было руку к огню и уже пересёк ту невидимую черту, которую представляют собой выложенные кругом камни, как спохватился и едва ли не нехотя взял ветку потолще и потормошил ею скрипучий и постоянно трещащий костёр. Юта бы вскинула брови и недоверчиво окинула взглядом мага с головы до ног если бы не знала, что он волшебник и что на свет всеобщий явился после долгой отлучки только позавчера. Считайте, это то же самое, как если бы он буквально позавчера родился.

– Я думал, что ты забыла.

– Как я могла забыть, если мне интересно и если ты обещал объяснить?

Как оказалось, Ширкенгару, в отличие от благовоспитанной, благонадёжной и попросту благостной во всём Юты не было нужды в конкретных и обоснованных причинах для того, чтобы недоверчиво зыркнуть на барда.

– Тебе действительно интересно? – спросил он без всякого выражения.

– Я оскорблена! – без всякой видимости оскорблённости воскликнула Юта, демонстративно отшатываясь от единственного источника тепла в сгущающиеся сумерки и тут же выныривая из хватки пощипывающей нос прохлады. – Какой иной мотив я могла бы иметь для того, чтобы задавать подобные вопросы? Праздное любопытство? Вопрос вежливости? Дилетантское стремление показаться лучше? Я же сказательница! Для меня знание – глотку воздуха подобно!

Слегка выпрямившийся Ширкенгар неуловимо изменился не только в позе, которую сотни раз Юта наблюдала за собственными уроками во время далёкой и полузабытой учёбы. Возможно, именно поэтому она, лукаво ухмыляясь и наконец высекая искры взмахами ресниц, добавила:

– К тому же я бард. Всё перечисленное до этого так же касается и моих мотивов. Но ты что-то хотел сказать. Продолжай.

Маг прикрыл глаза. Ненадолго.

– Эти лекорусты не отличались ничем от тех многих, какие ещё существуют и ходят по земле. Однако они всё же различны от других. Не физиологически, конечно, но поведенчески.

– Какой изящный способ сказать всё и сразу ничего. Лекорусты, что, мигрируют, как птицы?

– Нет. Но впервые за столетия появилась особь, ярко проявляющая заинтересованность к окружающей действительности и активно участвующей в его приходах и исходах. Иными словами, та младшая лекоруст…

– Ты хотел сказать «котёнок».

– Я хотел сказать то, что сказал. Она – первая среди себе подобных, кто выбирается на поверхность несмотря на свою принадлежность к горным лекорустам.

Юта неосознанно поморщила нос.

– Они ещё разделяются на виды?

Ширкенгар издал нечто похожее на кашель, которым пытаются заглушить неловкости в разговоре. Хотя в его исполнении это могло означать что угодно, кроме этого.

– Она – представительница своего племени, который в годы существования Мари`кьяри являл собой огромный интерес для Академии. Разговор с ней дал бы гораздо большее понимание о лекорустах, чем обычное наблюдение. Однако несмотря на… Отсутствие Академии… И необходимых для такого разговора сил и возможностей с моей стороны я бы не смог приблизиться к ней ближе того, чего мы неосознанно достигли сегодня.

– Почему же?

– Ко всему прочему поведенческие аномалии демонстрирует и старшая особь. На уровне внешних признаков нельзя не признать, что тот лекоруст, что забрал младшую особь, был никем иным, как её биологическим отцом. Что странно.

Чуть убаюканная рассказом мага Юта вскинула голову, как при звонке медного колокольчика к завтраку.

– С чего же это странно?

– У лекорустов нет понимания «отцов» и «матерей». Первые неизбежно покидают потомство ещё до его рождения и если и пересекаются с ним, то не всегда могут понять их принадлежность к себе.

Юта махнула рукой, фыркнув:

– Ничего нового.

Маг глянул на барда исподлобья. Не осуждающе, а скорее внезапно осознаннее.

– Вторые же неизбежно погибают при рождении младших особей. Если им повезёт выжить в первые роды, то вторые они никогда не переносят так же легко. Хотя о лёгкости во всех случаях говорить не приходится. Это, опять же, неизбежно болезненный процесс.

Идея того, что женщины погибают при рождении детей, никогда не была нова для Юты. Как сказательница она присутствовала на парочке таких мероприятий, где было весело всем, кроме самой барда, роженицы и пары повитух. Иногда обеспокоенный супруг и будущий отец покидал пост ожидания под дверьми и проникал в обитель горячих полотенец и всеобщих вздохов и ахов. Но это только иногда.

Обычные люди не занимаются такими тонкостями, как регистрацией рождения ребёнка. Но обеспеченные, с громким именем и звонкими монетами по всем карманам и кладовым – да. Ведь даже высокородные леди не в состоянии спастись от того, что зовётся кровопотерей или злобной случайностью. Для этого же также необходимы сказатели. Чтобы доказать всему миру, что та, за кем некогда могли стоять армии, полчища фаворитов и фавориток, любовь народа и большинство голосов в парламенте не была отравлена или убита хитроумными завистниками. Всего лишь ушла вслед за судьбой судьбой и надеждой на то, что всё обойдётся.

Отказаться от такого рода услуг Юта была бессильна. Как бы сильно она не желала обратного, но выбора у неё оказывалось порой так же мало, как и у тех, кто верит в лучшее, лёжа на пропитанных потом и страхом покрывалах.

Поэтому враз побледневшая бард только спросила:

– Почему?

Ширкенгар в задумчивости сцепил пальцы, положив на них подбородок.

– Женские особи лекорустов находятся в постоянном меньшинстве. Их невозможно учуять, только увидеть. Поэтому они находятся под постоянным и неусыпным надзором тех, кто оказался быстрее и сильнее прочих. Как только такая особь входит в репродуктивный возраст, она становится не только объектом наблюдения, но и объектом, находящимся под контролем. В таких условиях сбежать невозможно. Носящая же потомство особь никого больше не интересует. У лекорустов отсутствует задача уничтожить чужое поколение в утробе. В отличие от животных, не относящихся к Бездне, и от большинства представителей её порождений, лекорусты наделены логическим складом ума. Они понимают, что особь, даже переставшая интересовать одного из них, всё ещё находится под контролем. Её смерть вызовет гнев и подозрение. Эти два фактора быстро выводят на виновников произошедшего.

У барда начинали болеть глаза от того, как широко она их распахнула и не стремилась закрыть надолго. Когда Юта играючи дразнила и при этом со всей серьёзностью интересовалась у мага о ситуации с лекорустами она не думала, что погружение в тему будет настолько глубоким и настолько разочаровывающим её со всех краёв своего познания.

Но всё же Юта моргнула и вышла из оцепенения.

– Как?

– Именно?

– Как они могут умереть? Я думала, что лекорусты едва ли не бессмертны.

– Нет ничего и никого бессмертного. Есть лишь те, чья жизнь не способна закончиться естественной смертью. Насильственной же подвержены все.

– Но лекорусты!

Ширкенгар пожал плечами. Или же слегка нервно ими подёрнул.

– Лично я не рассматриваю смерть в процессе разрешения от бремени как естественный исход.

– Да нет же! Но ле-ко-ру-сты!

Маг склонил голову, вглядываясь в взметнувшиеся в яростной жестикуляции руки Юты. Очень быстро его выражение лица приняло привычное пассивно-наблюдательное выражение. Иначе его объяснить бард не могла.

– Как они умирают, будучи теми, кто в истории не умирал прежде?

Неожиданно для себя Юта поняла, что это именно то, что выразить она никак не могла словами. Барды красноречивы тогда, когда им это необходимо: изысканно попросить так, чтобы предложили сами; со всем тщанием вывести на чистую воду тогда, когда все остальные пути перекрыты, а один и тот же вопрос был задан слишком много раз другими. В конце концов уболтать хорошую сторожевую собаку не кусаться и опытную и прозорливую нянечку оставить Юту с очередной особой высокого сана наедине без малейшего намёка на то, о чём будет идти речь.

Иногда Юта, как и другие барды, позволяла себе отключить обширные познания с речеустройстве и забыться в пантомиме.

Потому, когда маг сам разгадал её мысли, она отчаянно закивала, да так, что причёска едва не развалилась, а коммо не улетела дымиться в костёр.

Однако повторение подобного больше не имело места. По неизвестной Юте причине она испытывала отчаянную необходимость быть выше обыкновенных «хорошо», «плохо» и «э-э» в присутствии мага.

Тем временем Ширкенгар в ещё больших раздумьях, чем показывал он прежде, нехотя, но всё же произнёс, глядя куда-то дальше Юты и дальше всех мыслимых и осязаемых костров:

– Лекоруст может убить лекоруста. В этом нет ничего удивительного: они одного вида и равных возможностей, хоть зачастую некоторые оказываются более равны, чем другие, и в этом нет ничего уникального также. Но когда речь заходит за тех, кто оказывается ещё ниже иных, кто имеет даже малейшие зачатки власти…

Внезапно он покачал головой, словно отмахиваясь от неозвученной идеи.

– У женских особей нет шансов ни в жизни, ни в смерти. Они никогда не оказываются достаточно развитыми для того, чтобы обрести возможность отбиться.

Юта непонимающе нахмурилась:

– Что это должно значить?

– Я говорил, – с воистину профессорским видом заметил маг, и в сердце барда возгорелось подозрение, которое беспокоило её слишком долго, но теперь пришло в полной осознанности, – что свобода женских особей заканчивается с наступлением репродуктивного возраста. Старше этого они не становятся.

– Репродуктивный возраст лекорустов – это сколько в годах? – спросила ещё сильней нахмурившаяся Юта.

Маг выдержал её взгляд, но смолк, явно размышляя. Он не считал. Скорее, решал, говорить ли то, что он знал, или сказать попросту меньше, чем он ведал.

– Сколько им лет, Ширкенгар?

– Их возраст эквивалентен 16 годам. Даже для мужских особей он не является достаточным для того, чтобы нарастить броню, способную перенести клыки соо…

– Но это же всё просто ужасно! – в возмущении воскликнула Юта, не имевшая возможности больше себя сдерживать. Она ощущала то, как щеки её раскраснелись, а негодование заполнило все лёгкие. – Каким образом это продолжается, раз лекорусты способны логически мыслить? Некоторые способны даже говорить, но, видно, не соображать так же складно, когда речь заходит о других, а не о них самих!

– Этим они ничем не отличаются от людей, – глубокомысленно заметил маг, и в ту секунду, когда Юте стало тесно в идеально подогнанном для неё корсете, и весь мир внезапно стал мал и ничтожен настолько, что его оставалось только испепелить, она не заметила в высказывании и в тоне, сопровождавшем его, ничего выходящего за рамки привычного.

– Но неужели совсем никто!..

Юта осеклась.

– Тот лекоруст. Её отец. Он не просто так за ней ходит.

Бесстрастный Ширкенгар, ни в чём себе не изменяя, медленно кивнул, заранее подтверждая дальнейшее рассуждение барда.

– Он её защищает. Он понимает!

– Не просто защищает, хотя все его действия истекают из других. Он поставил её во главу своих приоритетов.

– Но лекорусты… У них же есть Сокровища. То, на чём она зациклены. Он же каждый день закрывает проезд в Уранде, требуя платы. Зачем ему она, если у него иной приоритет?

– Разве это не очевидно? Его дочь – его Сокровище. Урандским золотом он надеется компенсировать тот недостаток брони, который она выработает к сроку, когда она перестанет быть незаметной для остальных лекорустов.

У барда в бессилии опустились плечи.

– Факт того, что он может говорить, скорее всего, следствие сильного потрясения. То, что он способен выражать свои мысли вербально, так же подтверждает мои подозрения о том, что благодаря наблюдательности за людским поведением он узнал, что такое деньги, как их можно получить и из чего они сделаны, и, что главное, мимикрировал достаточно для того, чтобы договориться об обмене, в котором его обманули. Выведенный им итог наблюдений и идея того, что их наличие, пускай и не традиционное в людском коммерческом понимании, но вполне логичное в понимании лекорустов, их сокровищниц и их брони, способно дать младшей особи защиту и шанс на спасение – блестящий. Но он не имеет смысла. Никакие золотые латы не спасут её от того, что могут ей противопоставить взрослые лекорусты.

– Откуда ты это знаешь?

– Я был одним из тех, кто изучал повадки лекорустов… во времена Академии. Это было моей работой – понимать их.

– Но неужели для котёнка совсем нет выхода? Скажи, что есть! Не бывает такого, чтобы такая борьба могла оставаться проигрышной так долго.

Ширкенгар сфокусировался на Юте, чей голос звучал так же звонко, как и натянутая до серебряного блеска струна лиры, и одновременно так же отчаянно, как стремительный звон набата.

– За все годы, что я проводил в исследованиях, – медленно проговорил маг, – ни разу не возникало ситуации, которую можно было бы назвать прецедентной в отношениях лекорустов. Выхода для младшей особи нет.

– Ты это уже говорил тому лекорусту.

– Очевидно, говорил.

– Но это не так.

Маг склонил голову к плечу.

– Ты так говорил лишь потому, что привык мыслить аналитически. Но ты не пытался мыслить, как тот лекоруст. Он – отец, и его ребёнка готовы отдать на закланье, прекрасно зная, что это будет последнее, что её разделит от короткого проблеска существования и забытья, которое не способны даровать ни одному лекорусту ни самые бравые рыцари, ни самые храбрые из безумцев. Поставь себя на его место. Разве ты не хотел бы найти обходной путь? Ещё один способ из сотни, из тысяч перепробованных, не работающих, способных только на провал? Самым чудесным способом лекорусты, бывшие всегда порождениями Бездны, научились говорить. Почему бы хотя бы парочке из них не попытаться прервать то, что длится меньше, чем Пустота застилает горизонт, но дольше, чем это позволено длится таким ужасным повадкам?

Юта бесшумно вздохнула. Эту речь она выпалила слишком скоро, чтобы запастись воздухом, но произнесена она была безупречно и по всем канонам ораторского мастерства, диктующим правила прямой осанки и дыхания через диафрагму.

У неё ещё много недосказанного осталось в голове и на сердце, но это и многое другое всегда требует терпения и немножечко осознанности для того, чтобы оказаться произнесённым. Потому бард остановилась.

Маг не спешил её переубедить или ободрить. Он, казалось, прислушивался к отголоскам её слов, зависших в воздухе, подобно янтарным каплям в вечных льдах гор. Юта прислушалась тоже. Ей показалось, что она слышит нечто большее, чем собственные пылкие возгласы, в которые верила так же отчаянно, как и все последователи Вечных верят в всесильную волю бессмертных.

– Лекорусты поглощают среду, их окружающую, для создания брони. Пластины и иглы – это только внешняя броня. Её недостаточно, – тихо, едва слышимо промолвил маг. Но Юта его расслышала. Не могло быть такого, чтобы бард не услышала чей-то шёпот. – У меня нет доказательств, только аксиома, в которой я не хочу прибегать, но наличие которой игнорировать также не могу. Есть нечто большее, что питает силу и выносливость лекорустов. Нечто внутри, глубоко, глубже костей и плоти.

– Сердце, – подсказала Юта.

– Ядро, – возразил Ширкенгар, впрочем, тоном, допускающим любые трактовки. – Такое же, как в недрах земли. Такое же, как в центре звёзд. Тёплое. Жаркое. Такое, для чьего конечного формирования недостаёт лишь малости… О которой не знаю даже я.

Бард не поняла и половины из того, что сказал маг. Она не знала о ядрах в земле или в звёздах, бывших всегда отражением погибших морских обитателей и затонувших кораблей на карте ночного неба. Но то, что она понимала, она озвучила:

– Так может это оно и есть! Тепложар!

– Я не могу это доказать. Не доказав, я не могу это утверждать.

– Но зная это, можно попытаться сделать хоть что-то, разве нет? Даже самая малость способна поменять так много. Подумай только! Не логически, но так, как если бы всё это касалось тебя самого. Разве ты не хотел бы изменить порядок вещей? Тогда, когда только наблюдал за лекорустами? Когда составлял бестиарий?

На лоб мага упала тень, а отсветы язычков костра заплясали под глазами и заблестели в блеклых линиях, которые Юта воспринимала теперь не иначе, как шрамы. Ширкенгар не выглядел устрашающим. Напротив, он выглядел так, будто все годы его заточения всё же нагнали его, свалились на его плечи мёртвым грузом и остались лежать, как балласты, способные даже самых всесильных среди сильных и самых грозных среди великих тисками

СОМНЕНИЯ

То, что рушит гранитные замки,

то, что смывает солёной водой самые крепкие стены укреплений,

и то, что неизменно изливает, с каждой ступенью, яд в душу самого верного поэта

прижать к несдвигаемой земле.

Маг поднял взгляд на Юту. Она выжидающе посмотрела на него.

– В этом мире нет ничего ценней знаний. Всё, чем я обладаю – это кладезь опыта, построенного на чужих ошибках, и фактах, изложенных на бумаге. Я не смыслю себя без этих знаний, ставших моей основой. Я их жажду ничуть не меньше, чем твоё любопытство, каким бы праздным оно ни было, жаждет того же. Но если есть на земле, о которой даже маги знали так мало, то, что способно оказаться важнее самой цели моего существования, так это свобода. Я её ценю выше любых свитков и фолиантов. Для меня не имеет значение мнение иных. Меня не интересует твоё мнение. Но не думай, будто бы я спокойно наблюдал за тем, о чём имел неосторожность сказать. Если бы выход был – я бы его уже нашёл. Но его нет. То, что я ставлю выше всех мыслимых благ, недоступно для них. И я не могу ничего с этим сделать.

Бард вздохнула.

– Может… Всего лишь может… Тут нужна смена перспективы? Ещё кто-то, кто способен заглянуть дальше уже установленных границ.

Ширкенгар не ответил. Он лишь посмотрел за плечо Юты.

– Не двигайся.

Но бард всё равно оглянулась, чтобы на фоне луны, закрывая её головой с настороженно поднятыми ушами, прикрывая взметнувшимся, чтобы лечь на сложенные лапы хвостом, звёзды, увидеть лазуритового лекоруста. Его броня из подземных пород темнела в ночи, и сверкали лишь глаза, постоянно мерцающие или постоянно двигающиеся, но очень явно и очень ярко выжидающие. Юту больше не пугал этот лекоруст. Во всяком случае не так, как раньше.

Маг поднялся.

– Не отходи от костра и не делай резких движений.

– Он пришёл поговорить с тобой?

– Вероятнее всего.

Когда Ширкенгар проходил мимо барда, Юта потянулась, чтобы поймать его за руку, но остановилась прежде, чем успела бы коснуться даже рукава. Как до этого маг одёрнул себя, чтобы не притронуться к огню, так и теперь бард напомнила себе о том, как сильно Ширкенгар не любит, когда его трогают. Единственным, чем она пока действительно могла ему помочь, был самоконтроль, к которому она не привыкла в окружении постоянных знакомых и приветливых лиц.

Маг всё же остановился и сверху вниз воззрился на неё.

– Ты же ему расскажешь то, что рассказал мне?

– Это ему не поможет. Он пришёл задать вопрос без ответа.

Юта умоляюще посмотрела в хрустальные глаза Ширкенгара. В ней клокотало желание отступить, забыть и оставить, но нечто большее, чем всякое подозрение в таком уверенном провале, о каком говорил маг, нечто похожее на песню без слов и песню без игры, заставило её сказать:

– Я понимаю тебя, Ширкенгар. Я знаю, что ты пытался. Тогда, намного раньше. Но я тебя прошу об одном: скажи ему всё то же самое, что ты сказал мне.

– Это лекоруст.

– Сейчас он не просто лекоруст, а отец, беспокоящийся о своей дочери.

Маг неумолимо сверкнул глазами, почти что отгоняя от себя взгляд барда.

– Если бы ты знала, как правдоподобно и как искусно мимикрируют порождения Бездны людей, ты бы говорила иначе. Не говори о том, о чём не знаешь, певица.

– Он может быть для меня монстром, но это не отменяет того, кто он для котёнка. Скажи ему, Ширкенгар. Хотя бы потому, что неожиданно для нас обоих наши приоритеты имеют одинаковые корни. О большем я тебя умолять не смею. Только скажи.

Юта не ожидала кивка головы или доверительного, исполненного осознания её правоты ободряющего шепота о том, что маг сделает именно так, как сказала она. Бард выяснила гораздо раньше, чем повстречала Ширкенгара, то, что в действительности даже самые откровенные и душераздирающие события не носят такой романтический характер, как его описывают в книгах или песнях. Не все считают своим долгом для красивого словца и красной буквы сказать нечто глубокомысленное и изящное.

Маг отвернулся от неё и медленным, уверенным твёрдым шагом направился к поджидавшему его лекорусту. Бард не стала наблюдать за всей сценой, что разворачивалась позади неё, в устье лощины. Поглядев на огонь, она потянулась к гелиотропам.

Вдали, на грани слуха и восприятия, грянула гроза. Юта вздрогнула, остолбенев, и вышла из оцепенения лишь тогда, когда удостоверилась, что гром затих, а значит, облака полетели в иную от них сторону. Но вскоре они их всё равно нагонят.

И это её пугало слишком сильно.

Гелиотропы легли на страницу тетради, озаглавленной именем Эриха со множеством примечаний. Огонь потрескивал в ночи, освещая скупые строки, из которых Юта не могла вытянуть ничего дельного. Она всё время мыслями возвращалась к первому дню путешествия, к тому, что было сказано и что осталось недосказанным. Она думала о Ширкенгаре.

Осознав, что в зарождающемся новом дне ей больше нечем помочь несчастному рыцарю, которому так нужна баллада, она взяла в руки Ведетт, вырывая из её струн меланхоличные отзвуки собственных мыслей.

И вспомнила, что так и не проверила, нравится ли магу музыка. Она уснула раньше, чем он вернулся к костру, и ей из-за чего-то казалось, что он вернулся к стоянке только утром.

Талия. Часть 3

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

Ах, если б я была иной,

Ах, если б небо было над луной,

Ах, если б лягушки летали, аки птицы,

Тогда бы плавали в воде синицы!

Костры горели б синевой,

А гладь морская была румяней мостовой,

Рыцарь боялся бы лезть в драку,

А монстры стремились повесить и того на плаху!

Короли метались бы по кухне,

А повара галдели б в картах в капитанской шлюпке,

Пираты б сажали яркие цветы,

А барды сидели б без тоски.

Куда деваться, раз все рады?

И все на месте, все у правды,

Каждый нашёл свой уголок.

А барду лишь бы проспать лишненький часок.

Ах, если б я была иной!

И в том бы мире я порой

Играла, зная, что в конце,

Все иль смеются, иль рыдают.

Мне бы то было по карману:

Отдавши взятку генералу

Пошла бы я по миру дальше

Всех рассмешив иль – ах! – расквашив.

Часть 3

Эдельвейсы и зрелища

К границе между Амуритэ и Гэтч бард и маг приблизились к концу первой недели их путешествия. А может, добрались они до неё гораздо раньше недели. Незначительные дни сменялись ещё более малозначительными днями, а треволнения Ведетт на лады помпезные, на мелодии вдумчивые и переливания зловещие волновали зажигаемые спичками костры больше, чем Ширкенгара. Он не просил прекратить возглашать тихим рощицам сказания о любовных похождениях Вечного войны и Вечной врачевания, и уж тем более не реагировал на чрезмерно развесёлые мадригалы не всегда приличного характера, которые бард исполняла скорее из вредности и желания расшевелить Ширкенгара, чем из скуки или из глубоко собственных побуждений. Юта испытывала его как могла, но своё недовольство, если это действительно было оно, маг демонстрировал лишь тем, что неизменно выходил из круга света и проводил всякий ночлег в ленивом наблюдении за пашнями и лугами. Бард предлагала Ширкенгару сменить его в дозоре, но тот красноречиво окидывал её становившимся пронзительным взором и произносил скупое «Не стоит».

Когда они оказались в городе, разделявшим одно королевство от другого, Юта не могла бы наверняка вспомнить, бывала ли она тут с месяц назад вместе с ландэрцами и всеми труппами «Алконоста». Название города ей тоже мало что говорило. По непонятной для барда причине, которую она искренне пыталась отыскать среди многих других, но осознать никак не могла, она долгие и долгие годы проходила Ле`Травеси мимо. Видно, ей нравилось строить маршруты по провинции через населённые друзьями города и особняки больше, чем ехать из точки Аркадии до точки порта Шттиле напрямую.

Возможно, она бы и не заинтересовалась Ле`Травеси, не окажись он одним из немногих пунктов, по которому проходит самый людный большак и на котором именно по этой причине стоит таможня, настороженная больше обычного тем, что благостное для Юты и Ширкенгара отсутствие свадебного кортежа призраком надвигающегося шторма пугало местных клерков наплывом очереди и бумажной волокиты.

К тому же Ле`Травеси был отмечен Ноланом и Лилу. Как раз в нём у них находился очередной какой-то то ли знакомый, то ли близкий товарищ семьи, но Юта всё же понадеялась, что пересекаться с ним ни ей, ни магу не придётся. Чем дольше они способны обходиться без сторонней незнакомой помощи, тем лучше. А справиться они смогут сами. Что может случиться в таком мирном и таком стоящем на самом граю городке?

Оторвав взгляд от карты, Юта незамедлительно присвистнула. Дорога, широкая и свободная в пути, превращалась в узкую и заполненную у самых ворот города, увитых до необычного густой плетистой розой и глицинией по всем канонам Странника. Обочины заняты были запряженными тележками и парочкой, двумя или тремя скакунами с приставленными к ним оруженосцами. По большаку мельтешили усыпанные в пыли плащи и редкие юбки, хозяева поклаж оставляли присматривать за товаром и прочим добром полусонных от жары и скуки подмастерьев. Мимо них, мало замечая творящийся вокруг шум, степенно шествовала группка пеших путешественников, кому накидки заменяли ворохи разноцветных листьев, а шляпы – причудливо скреплённые ветки и крепко сплетённый мох. У кого-то из пилигримов скреплённая под подбородком лентой из длинного листа шляпка оказалась до чудесного своеобразной: она напомнила Юте венерину мухоловку.

Видимо, Ле`Травеси был такой же проходной точкой на Пути паломников Странника, каким он был сейчас для Юты и Ширкенгара.

Бард привстала в седле, стараясь рассмотреть среди яркого зелёного и переливающегося оранжевого знакомый розовый, но, если эти последователи одного из самых любимых Гаванью Вечных и шли в сопровождении, то оно их либо опередило, либо оно от них отстало.

То, что видела бард, еще было далеко не очередью, потому как дорога была расчищена, и на ней при желании мог бок о бок с Леди идти маленький пони, а у стражи у самых ворот лица ещё не кривились от постных мин, но все же это была оживленная толпа, стремившаяся оставить телеги под присмотром и двинуться в город как можно скорее.

– Гляди, – сказала полушепотом Юта, обращаясь к Ширкенгару. – Сейчас нам скажут спешиться.

Как обычно ехавший позади маг, погодя ради собственных приличий совсем немного, глубокомысленно хмыкнул. Он не стремился на каждую реплику барда давать сносный ответ, тем более такой, какой бы полностью удовлетворил все выдуманные и надуманные потребности Юты. Тем не менее с тех пор, как они выехали, он стал реагировать на её реплики чаще. Говорил он, конечно, не с таким вдохновением и знанием дела, с каким говорил в их первый ночлег, но всё же.

– Это необходимость? – спросил Ширкенгар, когда они проезжали возле сбившихся в кучку оруженосцев. Ещё не рыцари при золотых фероньерках, но уже давно и не крошечные пажи, они переговаривались так тихо, как умеют только воспитанники Объединения – то есть так, что моментально превращались в лучший подарок на все вместе взятые праздники для любых шпионов. Правда, всё же понять, о чём переговаривались эти случайные, в шаге от инициации стоявшие оруженосцы, было дано не каждому: они говорили на дринейском, что даже для самых верных воинов их огромной родины было умением уникальным и для особо патриотически настроенных горожан умением едва ли не самым похвальным.

Завидев барда и мага, они замолкли, да настолько, что добрая половина гама и производимой людскими голосами какофонии неожиданным образом улетучилась. Как по команде они взорами резанули сначала по помахавшей им Юте, которой они так же синхронно с улыбками поклонились, потом по Ширкенгару, и, наконец, остановились на Атоматоне.

Едва от них отъехав, бард услышала то, как оруженосцы заговорили пуще прежнего. Оставалось надеяться, что вся рыцарская братия, узнав в Атоматоне коня Эриха, не ринется выяснять, на каком основании он находится у Юты и Ширкенгара, а не у законного владельца. У Шмидта было слишком мало времени на составление заверенной у нотариуса расписки о передаче Атоматона в их непродолжительное владение.

– Если ты хочешь сегодня же пересечь границу, а не поютиться на местном сеновале, так как я уверена, что все номера в тавернах уже разобраны, и в них каждый сидит на голове другого, то да, необходимо. Разве что…

На сей раз Юта повернулась к магу.

– У тебя не найдётся ещё одного… Способа перенести нас дальше? Как тогда, в башне?

Ширкенгар посмотрел на барда так выразительно, что Юта была вынуждена ответить сама и за всех:

– Знаешь что? Пожалуй, ты прав. Но я же тебе уже говорила: глупых вопросов не бывает. Мне нужно было убедиться, что ты просто не забыл о том, какие тузы у тебя завалялись в рукаве. На всякий случай.

– Странное предположение. Я не ношу в рукавах карт.

– Это такое выражение. Метафора не предполагает переноса сказанного на действительность.

– Я знаю.

Юта закатила глаза.

– Тем не менее…

– Да-да. Рукава у тебя пусты. Я поняла, профессор.

– Магистр.

– Ты даже не успел выучиться на аспиранта? Выходит, что моя учёная степень выше твоей?

– У нас другая градация.

– Бесспорно. – Юта подавила смешок. – Так явно не оправдываются все, у кого точно такая же система образования, как и во всей Гавани вот уже больше нескольких сотен лет.

Освободившийся от очередной перепалки с торговцами стражник отвернулся от удаляющихся в толпу угрюмо ворчащих фигур. Он посмотрел на вальяжно приникнувшего плечом к воротам рыцаря повязки, который больше высматривал подходящих пилигримов Странника и оруженосцев, чем пытался продолжить разговор со стражей города. Потому за неимением альтернативы солдат, пока рыцарь был занят своим делом, а его же соратник по службе высчитывал мешки в обшитой пёстрой тканью повозке, поднял взгляд на Юту.

Бард ему улыбнулась. Стражник выдавил подобие полуулыбки. Он заметил Ширкенгара, которого, вероятно, в хорошем настроении не видело никогда даже зеркало, прикинул несложные цифры в уме, умножил их на имеющиеся факты и сказал:

– Уважаемые пэрри и пэрр, я попрошу вас сойти с лошадей и продолжить Путь на своих двоих.

– «Пешим ходом» звучало бы лучше, – заметил рыцарь повязки, всё ещё глядя вдоль большака.

– Мне не нравится ни одно из двух, – простодушно проговорила Юта.

Вскинувшийся рыцарь словно бы только сейчас заметил и барда, и лошадь, на которой она возвышалась даже над самыми высокими из собравшихся у ворот Ле`Травеси. Губы его дрогнули, и он расплылся в приветливой усмешке.

– Дорогая Юта Ячек, – неглубоко поклонился, а если точнее, кивнул рыцарь. Он тронул кончиками пальцев повязку и отсалютовал Ширкенгару.

– Милый Зигмунд Хартман, – промурлыкала бард. – Как сестра?

– Великолепнее чем прежде. Но какими судьбами ты оказалась здесь?

– Только одна из судеб может привести меня по нужной мне дороге к одному из самых любимых моих рыцарей.

– Всего лишь одному из?

– Для повышения тарифа доверия надо было взять меня с собой на тот презабавнейший посёлок с милейшими ритуалами жертвоприношения. Но, как видишь, у тебя судеб несколько. Ты побогаче меня.

– У меня не было выбора. Как оказалось, из трактира, где я мог бы тебя найти, ты уехала раньше, чем я мог ожидать. Сколько же раз ты ещё мне про это напомнишь про то, над чем я не властен был?

Юта для достоверности протяжно хмыкнула, раздумывая.

– Слишком много, чтобы сосчитать.

Зигмунд расхохотался тем смехом, каким сотрясать землю и кости умеют только рыцари, да и то не все.

– Так вы знакомы? – со всей предельной наблюдательностью спросил стражник.

– А я не говорил? Юта написала балладу о моём первом подвиге. Тогда тарифы на доверие или дружбу были ещё очень низки как у меня, так и у неё.

– Мои стандарты всегда были высоки, – возразила Юта. И обратилась к стражнику: – Но иногда я их понижаю ради огромной любви к ближним. Как и в случае с Зигмундом. Этот фактор позволит мне и моему спутнику проехать на лошадях дальше?

Солдат почти что с искренним сожалением покачал головой.

– Сегодня в городе аншлаг, как, вроде как, говорят у бардов…

– Да, примерно так и говорят. Отличное знание лексикона сторонней профессии!

Ширкенгар опустил лицо, и капюшон накрыл его длинной тенью. Зигмунд довольно фыркнул, и только в эту секунду, как некогда он увидел барда, он заметил и мага, и Атоматона.

– … Проехать будет очень сложно, разве что вы не захотите передавить кучу народу. Чего уже не хочу ни я, ни Брис. Правда, Брис?

– Kami`llé, tu nè`ss den pr`açi reuou?

– Понятия не имею, что он говорит… Но спешиться вам придётся.

– Очень жаль, – нарочито театрально расстроилась бард. – Я не хотела расставаться с нашими лошадками. Они такие хорошие! Где же их оставить?

– Все конюшни заняты. Оставить их нужно прямо здесь.

– Как! – воскликнула Юта, судорожно хватаясь за поводья. Зигмунд покраснел от попытки сдержать дыхание и не спугнуть и так вздрогнувшего стража, а Ширкенгар ещё сильней натянул капюшон. – Наших лошадок? Наших умных, воспитанных лошадок? Их же тут же умыкнут! Как я буду жить без моей ненаглядной Леди?

– Мне очень жаль, – ответил ей солдат с видом уже гораздо сильнее напоминавшим сожаление. – Но мест не осталось даже в казарменных конюшнях…

– Оставь, Камилль, – пришёл на помощь и Юте, и стражу рыцарь. – Я отдаю своё место и место Уотана этим нуждающимся.

– А он согласится?

– А кто его спрашивает? Конечно, он не шибко доволен будет, но ничего с ним не случится. Ради Юты он потерпит.

– Уотан тоже здесь? – отозвалась бард.

– Не радуйся слишком быстро. Не все твои прошлые должники решили собраться в одном месте. Как минимум ещё один поехал дальше. А я как минимум возьму на себя обязательство сопроводить ваших верных скакунов в стойла.

Стражник оглядел большак.

– Пожалуйста, раз вы всё решили, освободите дорогу.

– Действительно, Юта, чего ты встала посреди Пути? – пожурил её рыцарь.

Бард спешилась благодаря элегантно предложенной помощи и крепкой руки Зигмунда. Ширкенгар бесшумно сполз рядышком, и, не скидывая плаща и не стремясь открыться всему миру или хотя бы Ле`Травеси, высокой загадочной фигурой встал позади барда.

– Вам нужно идти сквозь город, – говорил Зигмунд, собирая поводья Леди, с рвением подставившей морду под поглаживания рыцаря. – Таможня – как раз напротив въезда в город, но всё равно далековато. Учитывая, что никакой декларации на вас писать не пришлось, то и пройдёте всё быстро, задерживать вас вряд ли будут.

– Раньше и с декларациями легко пропускали. Почему здесь такое столпотворение?

– Это граница. Они ожидают появления кортежа невесты.

– И именно поэтому по десять раз перепроверяют сумки с портками.

Зигмунд хмыкнул:

– Всё тебе надо знать.

– Ясное дело. Я не хочу никому показывать свои. Мне нужна причина. Желательно с милейшим лицом и приятным голосом.

– Насчёт внешности не знаю, но слышал, что где-то совсем рядом с границей ограбили караван от Безымянного Подземелья. Боятся, что ворованное может проехать по любому из Путей.

– Глупость какая. Ворованное уже, небось, давно по ту сторону Перехода Зар`е. А что хоть украли?

– А кто его знает? Или видел. Думаешь, караван принадлежал какому-нибудь торговцу, а не ковену? Ведьмы не любят, когда рыцари лезут в их дела. Поэтому мне никакой наводки не давали. Пока что. Касательно же вас… потом возвращайтесь сюда, казармы всего в паре домов от ворот. Там, если что, скажете, что вы ищете меня.

– И мы тебя там найдем?

– Конечно. Я разберусь с пилигримами и оруженосцами и пойду наконец отдыхать. Уж этого-то я достоин.

– Зигмунд, милый, ты всё так же лаконично прекрасен, как и прежде. Как я могу тебя отблагодарить за такую услугу?

– Можешь больше не вспоминать про ту услугу, которую я не оказал твоему самолюбию. Только вот…

– Только вот что?

– Что у вас двоих делает Атоматон Эриха?

Юта скромно потупилась.

– Долгая история.

– Я догадываюсь. Но Эрих раньше никому не отдавал Атоматона. Парень, какая из судеб тебе оказала такую честь?

Ширкенгар поднял голову, чтобы Зигмунд в скупо падавших на его лицо лучах мог рассмотреть его получше. Выглядел маг так рассеянно, будто его вырвали из глубокой задумчивости. Рыцарь прищурился.

– Если бы он не хотел, – медленно проговорил маг, протягивая Зигмунду удила скакуна, – он бы мне не позволил себя оседлать.

Атоматон ударил копытом о землю и сильно вильнул шеей. Ширкенгар не прогнулся перед силой коня, оставшись твёрдо стоять на примятой траве под самыми стенами Ле`Травеси. Только кожаные ремни в руке мага заскрипели, перетираясь друг о друга.

Зигмунд медленно, почти с опаской потрепал Атоматона между ушей и взял поводья у Ширкенгара.

– Если дело обстоит именно таким образом, то пускай так будет продолжаться и дальше. Зигмунд Хартман, к вашим общим услугам.

Маг с быстро блеснувшим и тут же потухшим в глазах любопытством поглядел на рыцаря. На этот раз он не стал никого поучать о том, как опасно предлагать свои услуги на таких ранних этапах знакомства.

– Шир`енг`хаарл Дримсвоурт.

– О-о, какое длинное имя! Можно сократить?

– Нет.

– Ну и ладно. Ячек. Дримсвоурт. Хорошо вам не задавиться в толпе.

Юта рассмеялась.

– А тебе не удавиться от обеда.

– Не обещаю. Но возвращайтесь как можно скорее. Уотану и мне всё-таки тоже не хочется надолго оставлять своих лошадей под одним только присмотром оруженосцев. Они, знаете ли, так и норовят на них прокатиться. Уж эти-то ребята точно кого-то задавят.

Ле`Травеси был полон приезжих гостей так же основательно, как и любой город в пору приезда «Алконоста». Только если в славные деньки воцарения над площадьми и людскими порывами фестиваля все поглощены праздными настроениями, то в нетерпении таможенных разрешений все пребывали в нервном напряжении. Стража ворот с её рыцарской ленивой поддержкой осталась позади, и на её смену пришли сурово насупившие брови под скучными блеклыми шлемами патрули. И гости города, и патрули действовали друг другу на нервы в равной степени. В равной же степени они друг другу портили и настроение, и возможный аппетит.

Юта с присущей ей любовью и особой заботой к деталям рассматривала платья горожанок и случайно попавших в тесные объятия Ле`Травеси женщин. Ради внутренней гармонии она с тем же рвением поглядывала на невзрачные, но хорошо сшитые дорожные костюмы у мужчин. И с неимоверным тщанием она обращала внимание на крошечные магазинчики и лавочки, от которых пахло то духами, то свежеиспечённым хлебом, то старыми книгами, то и тем, и другим, и третьим, и так раз за разом, и так всё новее и интереснее. Частые же витрины не поражали гаммой цветов радуги и разнообразием юбок и шляпок, которые привыкла видеть бард и к которым она привыкла от частых посещений близнецов Душе-Трише. Одежда в них стояла чересчур практичная и до тошноты серая.

Бард поцокала языком, напоследок окинула беглым взором крыши невысоких домов, на фоне копошащегося народу казавшимися самым умиротворённым видом из всех возможных и оглянулась. Ширкенгар шёл рядом, не отставая и не теряясь в волне толпы. До того, как он повернулся к Юте, она заметила, что маг был слегка взволнован. Он упорно смотрел в сторону.

Юта подмигнула Ширкенгару, на что тот нахмурился. Значит, не всё так плохо. Всего лишь маленький асоциальный порыв.

– Я хочу рогалик с джемом, – в задумчивости проговорила бард. Раз уж маг не шибко разговорчив, пускай наговорится хоть она. – Или с желе. Не знаю…

– Как ты поняла, что я преподавал?

Бард перестала заниматься лицезрением чужих широких, узких, изящных и изогнутых спин.

– О. Кто бы мог подумать, что ты, оказывается, злопамятный.

– Что это значит?

– Я назвала тебя профессором, а не преподавателем. Можно быть профессором и не преподавать, но ты решил не цепляться за мои слова и сразу говорить так, как считаешь нужным. Сплошное злопамятство без прямой угрозы.

– Это не отвечает на мой вопрос.

– Это было очевидно.

– Как?

– С самого начала, по сути. Говорок у тебя очень специфичный. Всякий преподаватель, какой мне попадался, говорил если не так заумно, то хотя бы пытался. Профессора с этим справлялись куда лучше. Интонации, будто вы пытаетесь научить кого-то правильной жизни, у вас схожие. Но лучше всего ты выдал себя в наш первый разговор по душам у костра. Ты же помнишь, правда, Ширкенгар? Сплошная романтика. Вокруг – свежая прохлада, над лошадьми вьются слепни, а если сядешь не глядя, можно запачкать грязью и штаны, и исподнее. Романтика!

Маг едва ли её слушал. Его сосредоточенность устремилась вперёд, вдаль, словно очередной или тот же самый лазурный лекоруст вилял хвостом им навстречу.

– Я старался говорить так, чтобы моё прошлое не выказывало себя так очевидно.

– Это твоё «старание» забыло представиться. Лично я его не заметила.

С заметным для бардовского уха движением глаз Ширкенгар посмотрел на Юту. Бард уловила… Скрежет?

– Кто тогда ты?

– О-о! От недоверия сразу к личным расспросам? Чем моя скромная персона заслужила такой благодати? Ты возвращаешь мне услугу за услугу? За то, что я дала краткий пересказ собственного представления о тебе? Людям всегда нравится, когда говорят о них. Особенно о впечатлении, которое они производят. Так что лучше ты мне расскажи, что там насчёт меня?

Лицо мага осталось непроницаемым.

– Только учти: я принимаю критику только своего творчества, а не своего характера. Я не собираюсь менять первое, а второе не могу изменить в принципе.

– Ты сказала, что якобы твоя учёная степень выше моей.

– «Якобы»?! Злопамятность!

– Это не то слово, которое подходит этой ситуации.

– В сущности так оно и есть. Уж я-то, гордая властительница звания целой соискательницы, должна была это знать. Как же легко запутаться в словах! Горе мне!

– … Соискательницы.

Патруль на перекрёстке дорог остановил спешащих перед бардом и магом путешественников. Повелительным жестом вскинутой руки один из солдат позволил пройти людям с соседнего с ними ответвления улицы, и те заспешили или ко входу, загороженному повозками и лошадьми, или вглубь города, проталкиваясь не локтями, как это делали приезжие, а корзинками и увесистыми ящиками. Вереница лоточников скользнула вдоль домов, окольцовывавших площадь без ратуши, без фонтана и даже ничтожнейшей статуи в центре. По неведомой причине середина уложенного новенькой плиткой пространства была лишена не только местными достопримечательностями, но и обострённым людским вниманием: каким-то образом именно этот пятнышек Ле`Травеси был обделён чести быть затоптанным и запятнанным сотней ног.

В эту остановку, предварительно потратив нужные ей секунды на приличный ответ, Юта насмешливо проворковала:

– Конечно соискательница. Я же сказательница – постоянная ищейка ещё не случившейся реальности. А что? Звучит слишком гордо рядом с твоим «магистром»?

– Нет, – серьёзно произнёс Ширкенгар, в тоне которого проскользнула вполне минорная нота негодования. – Мне казалось, что твоя степень выше этого.

Они не прошли и двух шагов вглубь площади, когда Юта резко остановилась, заставив ручеёк людей позади мага практически навалится на его спину. Те раздражённо запыхтели, стараясь теперь угодить в прорехи соседних потоков. Ширкенгар, став слишком заметной фигурой для окружающих, запахнулся в плащ сильнее прежнего.

Бард, излучая радость и едва ли не отражая само Солнце, развернулась на каблуках к магу. Да так, что Ведетт застучала ей по лопаткам, а очередная пара непослушных прядок выбилась из любовно утыканной заколками причёски, наспех состряпанной ещё утром.

– Мой слух меня не обманывает? Мне не послышалось? Или ты сказал… Комплимент? Мне?!

– Ни в коем случае.

На это оставалось только подавить вырывающийся смешок, грозивший перейти в весёлый хохоток. Юта все силы прикладывала к тому, чтобы понять, почему же маг, как все остальные, не хочет рассыпаться перед ней в искренних – это важно, но иначе в её случае и быть не может, – и постоянных хвалебных речах.

Но этим, может, её Ширкенгар и начинал потихоньку очаровывать. Его скупые реплики её веселили теперь куда больше, чем ещё неделю назад.

– Да ладно тебе. Это же очевидно, что я замечательная соискательница, бард, сказательница, и что я заслуживаю большего. Нет ничего постыдного в том, чтобы назвать меня незаурядной личностью.

– Почему ты не пошла дальше?

Юта невольно пождала губы.

– О, так ты оттаял достаточно для того, чтобы приняться задавать вопросы? Это замечательно, и, не подумай ничего дурного, но как насчёт того, чтобы на некоторые из них я ответила… Позже? Не среди огромного скопления людей? Когда мы спешим пройти таможенный осмотр?

– Это второй раз, когда ты уходишь от ответа на подобный вопрос.

«И это второй раз, когда ты мне подобный вопрос задаёшь,» – промелькнуло в мыслях барда, которой по самым изнеженным и по самым личным причинам хотелось как можно дольше не прикасаться к этой теме. Она уже было открыла рот, чтобы мысль свою озвучить, когда Ширкенгар, всегда со всем тщанием наблюдавший за ней и любым иным говорившим существом, молниеносно зыркнул на противоположную грань площади.

Юта медленно проследила за его взглядом.

– Что происходит?

– Они не перестают на нас смотреть.

Тревожная догадка барда тут же послала волну мурашек по всему телу, заставив руки непроизвольно дрогнуть. Вскинувшаяся к самому горлу паника была иррациональной лишь для тех, кто не знал, о ком она подумала, но далеко не для неё самой. Ведь Юта могла бы узнать очень многих из тех, кого видеть ей не хотелось бы. Тем более сейчас, когда с ней маг, они из глуши едут в иную глушь, а любое столкновение с силами, с которыми совладать бард способна лишь по счастливой случайности и благодаря пышным пером расписанной в деталях истории своей прошлой полезности, им не просто нежелательно – оно опасно. В первую очередь для Ширкенгара. Уже в следующую – для Юты самой.

Шорох плащей и юбок сбило судорожно искавшую тех, о ком говорил маг, барда. Из массы народа, из скопища пришлых и обитающих здесь же выделялись двое таких же путешественников, как сами Юта и Ширкенгар. Только с той приятной оговоркой, что бард их не знала, и что они не выглядели как те люди, о которых она сперва подумала.

Она облегчённо вздохнула. Парень и девушка, столбом стоявшие напротив, глазевшие во все глаза и широко открывавшие веки, спохватились и отвернулись, едва не стукнувшись лбами, покрутились на месте и неумело засвистели, не издавая ни звука из того, что пытались из себя выдавить. Смотрели они теперь только исподтишка, но так, как если бы старались сделать это со всем мыслимым уважением и с той невероятной потугой, которая нужна, когда лицезреть хочется, но именно это действие, пожалуй, бывает последним, какое стоит предпринять.

– Не беспокойся, друг моих сонных ночей и длинных дней, – довольно сказала Юта, ухмыляясь всё хитрее и задорнее. – Они не смотрят на тебя. Они смотрят на меня.

Ширкенгар с нескрываемым сомнением покосился на барда. Та едва не рассмеялась. Вместо этого Юта выудила из сумки платок с инициалами Эриха, громко вздохнула, да так, что на неё обернулись ещё несколько посторонних фигур, и промокнула самым кончиком глаза.

– Не смотри на меня так, я могу испугаться и убежать, – с наигранной грустью всхлипнула Юта. – А перед этим я хотела бы тебе показать кое-что забавное.

– На это нет времени.

– Почему нет? Если моя маленькая шалость способна изменить хоть одно из твоих предубеждений обо мне, то времени на неё у нас более чем достаточно. Идём.

Юта в последний раз провела платком под глазами и, опуская его, чтобы спрятать обратно в сумку, в последний момент разжала пальцы. Салфетка взмыла в воздух, как тяжёлый листочек, и тут же осела на плитку. Белизна платка пропала под стуком каблуков и редких тросточек.

Бард не видела реакции на это Ширкенгара, потому что успела уже отвернуться, делая вид, что она не заметила собственных махинаций. Она понадеялась, что тот проследил за всеми её действиями, выдал им быструю и точную оценку – а Юта была уверена, что именно это он и делает всякий раз, как она ступает хоть крошечный шажок в своих любых выборах, – закатил глаза и оставил всё, как оно есть. Просто пошёл следом за ней.

Потому что всё это – самое логичное, что он мог бы сделать. Так сделала бы бард на его месте. Может, в случае мага закатывание глаз – не самая правдоподобная вещь, и её Юта явно добавила от себя, но что делать? Она же бард. Она мыслит образами. А кто создаёт образы лучше, чем она сама?

Тем более она точно знала, что хотя бы половина её умозаключений верна – тень Ширкенгара скользила по ближайшим к ним прилавкам.

И уж тем более точно она знала, что позади них, там, где даже маг не был силён контролировать происходящее вокруг, быстрый топот, какой только возможен в толпе, настигал их с завидной скоростью. Скорее даже ловкостью.

РАПСОД,

поэт, музыкант, искусник, кладезь эпических песен, баловень стихов и звезда на небосклоне любых торжеств

– По… Подождите! Вы обронили! Дерилин? Дерилин!

Бард, ехидно усмехаясь, потёрла руки.

– Буквально мгновение, – предупредила Юта.

– Которое займёт больше, чем занимает час.

– Дерилин! – раздался возглас, из отдалённого восклицания, нервировавшего прохожих, превратившийся в краснощёкую запыхавшуюся действительность. Юта притворилась, будто вздрогнула от неожиданности, услышав голос так близко, и, положа ладонь на грудь, повернулась к парню, высоко державшему платок.

АЭДА,

сказательница песен сердца народа, хранительница очага древнейших из эпосов и большая энтузиастка и импровизаторка любых звонких инструментов

Его давящаяся вздохами спутница, которой пробить плотную стену плеч и спин оказалось тяжелее, выпрямилась тогда же, когда взгляд барда упал на них двоих. – Мы видели, как Вы обронили… Точнее… Нам кажется, что… Кхм. Это, кажется, Ваше.

Платок переместился в пространстве. Теперь он находился в точности напротив Юты так, чтобы сохранить её все мыслимые и немыслимые личные границы. Парень подбоченился. Для полного образа ему не хватало только с пристальной тщательностью приняться разглядывать ногти. Девушка же едва не приложила палец к губам, с любознательностью совсем юного студента принявшись считать птиц в небе и облака под ним. Вместо этого она тихонечко замурлыкала песню без слов, оглядываясь и делая вид, что она только что не бежала сломя голову, а шла самым спокойным шагов.

Самые настоящие дети. Не шибко высокие, хотя парень уже начинал догонять свою спутницу и дышал ей больше не в затылок, но и не в макушку тоже. Голоса ещё не поставлены, хотя задатки чего-то большего вот-вот грозятся прорезаться, как полевые цветы сквозь мостки тротуара, а окончания почти всегда остаются там, где быть обязаны, вместо того чтобы оказаться проглоченными. Личики круглые, глазки ясные, волосы… Едва расчёсанные. На расстоянии дальше вытянутой руки Юта приняла их за местную амуритскую ребятню со смехом звонче колоколов монастырских стен и поступью легче чем у стада вольных лошадей. Эти же дети ничем не отличались от всех тех взрослых, что стремились пройти таможню. Одежда хоть какая, благо, что вообще есть, блеск кончиков носов припорошен крупицами песка, волосы вьются не то от жары, не то от влаги – хоть носы и не сияют, зато все виски запотели.

Это заставило Юту смутиться. Но улыбнулась она так, будто бы не старалась обнаружить рядом с любезными сыщиками платков фигуры старше и желательно повнушительней.

– О Вечные! Неужели правда?! – воскликнула она, похлопав себя по юбке, в которой не было карманов. Она деловито окинула пристальным взором декольте, проверила широкий рукава под прилично сдержанный смешок ребятни и приподняла клапан сумки. – Ещё больше «О Вечных»! И правда-правда.

Она крутанулась к Ширкенгару, отошедшему в тень, но в своём движении даже не попыталась на нём сосредоточиться:

– Я же говорила, что потеряла его! Наверное, ты промахнулся, когда клал на место.

Заметившие мага дети посмотрели на него и в заметном колебании сделали шаг назад. Тогда шаг вперёд к ним сделала бард, и те расслабились достаточно для того, чтобы не оглядываться на Ширкенгара и продолжать играть установленные ими же роли.

– Благодарю вас, мои спасители! Я и мой спутник благодарим, конечно же.

Юта подцепила кончиками пальцев побывавший под всеми каблуками и подошвами платок, бережно махнула им в воздухе, словно белым флагом, подготавливаемым к решающему деянию всей его тканевой карьеры: сдаче города; сложила вдвое и вчетверо и, лучась мнимой благодарностью, спросила у порозовевших от удовольствия детей:

– Меня зовут Юта Ячек. С кем я имею честь делить радость найденной семейной реликвии?

– Правда семейной? – Усомнилась девушка, выказывая одним этим вопросом самые лучшие свои черты, которые ещё предстоит научиться прятать в самые странные и нужные мгновения. Парень, подозревая что-то, с заметным волнением на неё покосился. – На нём же инициалы Э.Ш.

– О, не обращайте внимания. Это мои инициалы на парселл`риском диалекте. Итак, мои герои?

Парень деловито потёр кулак о грудь, не замечая того, как не попадает по бляшке перетянутого к плечу ремня. Озорство промелькнуло на его лице и тут же скрылось под маской благородного безразличия.

– Мы всего лишь выполняем свой… гражданский… долг, дерилин Ячек, – чуть подумав над формулировкой сказал он. – Не стоит благодарности. Любой на нашем месте сделал бы то же самое.

Бард почувствовала, как непрошенное веселье поднимается к горлу, грозясь вылететь безудержным заливистым хохотом. Девушка то ли заметила это, то ли быстро оценила ситуацию, но закусила губу и прикрыла глаза, чтобы у неё точно не возникло соблазна поддаться смеху. Через её плечо был перекинут точно такого же кроя и цвета ремень, как и у её спутника.

– Нет во всей Гавани рыцарей достойней, чем случайные молодые люди у самых границ королевств, – важно проговорила Юта, когда первая волна самой любимой её реакции на всяческие происшествия и ситуации прошла.

– Слишком высокая похвала для таких скромных странников, как мы, дерилин Ячек. Меня-кстати-зовут-Лиас-а-это-Стелла. Но я говорю об этом лишь потому, что Вы настаивали, дерилин.

Стелла попыталась коснуться плеча Лиаса. Для того, чтобы предупредительно сжать его или чтобы похлопать и отвлечь его от всё же вспыхнувшего восторженного переживания. Узнать мотивы девушки было никому не суждено. Её пальцы скользнули по спине Лиаса так, что он того даже не заметил, и Стелла уронила лицо в ладонь.

– Действительно, я настаивала на этом. Благодарю вас ещё раз, благородный Лиас и лучезарная Стелла. Если бы я могла только вам отплатить за вашу доброту! Только я даже не знаю как…

Лиас занервничал ещё больше. Настолько, что даже покраснел и пролепетал:

– … Это того не стоит, дерилин, пове…

– Ах, знаю! – воскликнула бард, озаряясь широкой улыбкой подобно яркой идее, светлячком воспламеняющейся над головой в сумеречный вечер. – Может, я способна буду вам чем-нибудь помочь? Я понимаю, что вы меня не знаете, да и персона я скромная, предпочитающая оставаться в тени…

Ширкенгар то ли фыркнул, то ли хмыкнул, то ли издал ещё какой звук, на предыдущие похожий. Бард решила думать, что это он так громко закатил глаза – уж сейчас-то самое время именно для этого жеста даже со стороны многоопытного искусного мага.

– … Но я знаю тех, кто, вероятно, может вам чем-нибудь подсобить в час нужды. Видите ли, я бард…

– … Причём самая лучшая из тех, кто сейчас только пишет! – сорвался Лиас, пока Стелла активно хлопала его, теперь попадая, по не закрытому ремнём плечу. Успокоению парня это не помогало, зато начало привлекать заинтригованные взгляды, то ли притянутые громкими словами, то ли слабым подобием хлопков по плечу, которые они восприняли за аплодисменты. Раздражение на лицах сменилось осторожной любознательностью, которую бард могла понять как никто другой. – Ваши сборники сочинений, начиная с «Лояльности лжи», продолжая «Браздами перебранки» и заканчивая собранием по мифологии различных этнических групп – все передаются из рук в руки как достояния искусства! Ваша антология «Причудливых условий» – настольная книга у стольких музыкантов, что между собой они перестали скрывать факт того, что от случая к случаю исполняют то Ваши стихи, то Ваши мелодии, а то и вовсе переводы – но это не главное, всё-таки не только для них она настольная! Вашу диссертацию «О нотных грамотах, о молитвенных билетах и о попустительских приказах» до сих пор цитируют на уроках даже те, кто с Вашим делом не связан, а Ваша выпускная квалификационная работа по рифмологистике эпического стихосложения в «Негорящих Рукописях» всё ещё…

Снисходительно, но активно кивавшая Юта наблюдала, как люди специально замедляли шаг, продолжая стекаться к общей цели – к таможне, – и видела, как, отходя, они сбиваются в группки, почему-то скромно вслушивающиеся не в собственные разговоры, а в не заканчивающийся список непомерных достижений барда. Она слышала тихий, уловимый для её тонкого музыкального слуха шёпот тут и там: «Так это и есть Юта Ячек?» или «Я не уверен, но, кажется, что-то о ней слышал. Да, наверное, слышал». Юта очень даже вольно на это ухмыльнулась: лучше поздно, чем никогда.

Но когда она уловила краем уха заветные «Негорящие Рукописи» она опешила без всяких театральных вздохов и махов руками.

– Вы знаете ещё и про мою диссертацию?

Стелла, покраснев, один раз моргнула, как бы соглашаясь, а Лиас, как оказалось, всё это время загибал пальцы, перечисляя:

– … лучшая работа по мнению не только Вашего учителя-маэстро Готье Моне Абрео, но и по мнению декана музыкальной академии Сансерута Иветт дель Ратт`эз…

– Ещё бы эта работа по её мнению не была превосходнейшей из когда-либо написанных, – шёпотом проговорила Юта, чуть поворачивая голову к Ширкенгару в искренней надежде, что он и только он один её услышит. – Всё-таки она на неё писала отзыв.

Удивительней всего было то, что маг не преминул дать на её это реакцию:

Знакомая Моне Абрео, я полагаю.Да, он дал реакцию, пестрящую праведным скептицизмом, которое возникает при длиннющем списке покорённых вершин, взобраться на которые нужно ещё успеть. Одна из двух самых распространённых реакций на подобные изречения. Юта была бы оскорблена до глубины души, окажись Ширкенгар в лагере тех, кто с искренним воодушевлением воспринимает всё сказанное за самую чистую мону, только-только выкатившуюся за пределы Монетного двора.

Потому Юта не стала врать:

– Разумеется знакомая. Такая, какая всем друзьям даёт скидку в 20 процентов к оплате сверху. Я за ней бегала так, как за мной ещё никто никогда не гнался – спотыкаясь, разбивая колени и умоляя.

Это, похоже, Ширкенгара развеселило на ту меру, на какую до этого не удавалось Юте его рассмешить всё их совместное путешествие. То есть именно на ту, где он подтаивал, как ледник, чей край случайно скользнул по тёплым водам.

– Приятно знать, что самые важные обычаи академических кругов перерастают в вековые традиции.

– О, и мы случайно встретились с витией Пассери, правда, Стелла?... Да! – не унимался Лиас. Упоминание о витие столицы Амуритэ заставило Юту обратиться всем слухом к парню. Хотя бы потому, что с Пассери бард никогда не могла найти общий язык. – И она тоже тепло отзывалась о Вашей работе. Очень. А ещё ей нравится Ваш концепт-альбом «Последнего Единорога»!

– Ха-ха, – нервно вырвалось из Юты. – Так вы ещё и про мой межкурсовой проект знаете? Как мило.

– Конечно! Вы же его закончите, правда, дерилин Ячек? Он – моё любимое ваше произведение.

– Разве что под другим названием. Кажется, это подпадает под закон об авторском праве.

– Так и есть, – отозвался Ширкенгар буднично.

Юта улыбнулась как можно беззаботнее, чтобы не вызвать ещё одну приливную волну восхищения от Лиаса и чтобы сгруппировавшиеся вокруг них люди не зацикливались на мысли об её концепт-альбоме. Он, как и очень многие творения юных лет, вызывал у барда искреннее содрогание от необоснованного, ни на что конкретное не направленного стыда.

Спасение она нашла в Стелле, скромно прятавшей руки за спиной и поддевавшей ими напоминавший маленькую гитару чехол. Вполне вероятно, что там была скрипка.

– Милая, есть ли в моём репертуаре что-то, что отзывается в тебе так же звонко, как и в Лиасе?

– Есть, – ответила та. И без запинки, но с горящими щеками, продолжила: – Ваши литературно-образовательные работы по фиксации мероприятий галантно-храбрых подвигов.

– А! Ты о сборнике «Сказание о Капитане Ветров»? Чудесно видеть то, как им интересуются не только… Парни. Чудесно видеть в принципе то, как вы двое интересуетесь внезапно неожиданными темами.

Лиас, искрившийся от эмоций подобно скрытому во тьме сокровищу, которое озарял случайно пробравшийся за все замки и клети лучик Солнца, добродушно пожал плечами:

– Каждому своё.

– Глубокомысленное наблюдение, милый. Продолжай в том же духе и станешь более чем сносным и невыносимым киварвитом в той же степени, в какой Стелла станет в каждом слухе его первопричинной сказательницей.

Дети синхронно, как в театре, раскрыли рты. Если бы они издали в таком состоянии хоть пару звуков, у них бы наверняка вышло стройное «О-о-О-о-О». Юта в этой симфонии стала бы дирижёром.

Первой из ступора вышла Стелла. Она раньше своего спутника наблюдала за тем, как их не шибко искусно выстроенная ложь крушится и ломается, как карточный домик, но что-то, видно, в ней всё же до конца надеялось, что их шалость имела место оказаться нераскрытой.

– Но мы ничего не говорили!

– Да? – усмехнулась Юта, уперев руки кулаками в бока и с задором поглядывая на будущих бардов. – А кто «случайно встретился с витией Пассери», которая день и ночь бдит в колледже Перра, где так же случайно могут выдать рекомендательные письма? И кто это вдруг оказался на границе, вдали от столицы, с двумя вряд ли пустыми чехлами для музыкальных инструментов и пересказал мне только что, делая вид, что меня не знает, весь неполный перечень моих творческих потуг? А, маленькие шалопаи?

Парень, будто время перестало иметь такое уж большое значение или превратилось из сложноусваиваемого концепта в патоку из жимолости и ежевики, медленно расплылся в восхищённом оскале. С не менее вдохновлённым порывом он сказал, во все глаза глядя на такую же, как и он, распалённую Юту:

– Вы такая невероятная.

– Я знаю.

– И классная.

– Я не люблю эти навороченные современные словечки, но да. Это тоже я.

– Но если вы тоже на границе, дерилин, – вклинилась Стелла, сияя ничуть не хуже Лиаса, – Может, и вы идёте туда же, куда и мы.

– Возможно, – уклончиво ответила Юта, не вкладывая в свой ответ никакой задней или, – упаси её Вечные! – бегущей наперёд, как в марафоне, мысли. Ни в какие университеты она не двигалась, а из всех мастеров предполагала встретиться лишь с одним, и то по чистой случайности. Карта её знакомств пестрила флажками любопытных мест не по прямой, а скорее но зигзагу, в конце концов. – А куда вы… Под присмотром ответственного взрослого, который находится прямо где-то здесь, конечно же!.. Направляетесь?

– В Дивертименто! – воскликнул Лиас, как самый заправский конферасье. Бард в ту ужасную секунду была уверена, что если на них смотрели не все, то теперь мало того, что вся площадь на них глазеет, так и с неба подсматривают редкие летающие корабли, такие же нечастые киты и чуть более многочисленные скаты.

В повисшей тишине, которую, казалось, прервать не рискует даже кузнечик на зеленеющем листике флористки за углом, Юта сглотнула. Чересчур громко, если основываться на оценке её музыкального слуха. Так громко, что неясно, каким образом близлежащие дома всё ещё остались стоять, не развалившись по кирпичику.

Бард всплеснула до этого бывшими крепко прижатыми друг к дружке ладонями, заранее зная, что сейчас-то всё её образование со всеми научными степенями отправится в краткосрочный отгул по причинам не шибко уважительным:

– Очаровательно.

– Мы туда идём с рекомендушными письмами или как Вы их назвали! – не унимался Лиас. Он схватил руки Юты, и та тут же смягчилась, как подтопленное масло. – И мы станем студентами академии… Как только её достроят. Но мы поможем её достроить!

– Это очень мило с вашей…

– Нам сказали, что туда стекаются очень многие барды, – сообщила Стелла. – Так называемый «преподавательский состав». Сказали, что они составляют очень сильную ба… Базу, вроде.

– Да! И участники Вашей труппы тоже будет там! Так нам сказали. Труппа Ваша, наверное, ушла вперёд, верно?

Стелла склонила голову к плечу. Что-то неожиданное появилось в её лице. Такая чистая и искренняя надежда, что все озёра, лужицы и кувшинчики с волшебной гладью воды, которая заставляет видеть истинное лицо как самой себя, так и своих желаний, не сравнились бы с проникновенной невинностью вопроса девушки:

– Дерилин, вы же будете преподавать в Дивертименто? Мы вас там увидим?

Юта, тихонько и нервно посмеявшись, так же тихонько и нервно оглянулась. С ожиданием на неё смотрели абсолютно все, да так, будто все незнакомцы и все горожане Ле`Травеси тотчас, как только она даст положительный ответ, бросятся собирать вещи и отъезжать в Дивертименто. Неужели новости об академии настолько широко расстелились по Гавани? Может, в толпе уже есть родители, которые планируют пожертвования во благо науки и будущего устройства ребёнка на учёбу? Или дети, которые, как Лиас и Стелла, хотят раньше всех затеряться в строительных лесах, чтобы быстрее всех занять только-только отстроенные комнаты общежития? Ему с видом на кампус и фонтан, ей – с видом на луг или лес, чтобы можно было подсматривать за проезжающими по большаку тележками и всадниками. Почему-то Юте казалось, что эти варианты – лучшее предложение для Лиаса и Стеллы. Если бы она имела хоть какую-то власть, она бы сама написала рекомендательное письмо этим двоим. Со специфическим постскриптумом. «Выдайте, пожалуйста, юной пэрри, предъявившей это письмо, апартаменты такие-то, с близким доступом к Амфитеатру. А юному пэрру – такие-то, с близким доступом к библиотеке и кафедре истории».

Бард посмотрела на Ширкенгара. Случайно.

И увидела в его кристальных, невероятных глазах, на которые падал луч Солнца, оставляя всё лицо мага и его самого в тени, такую неподдельную веру, какой не успела ещё выказать даже Стелла, словно он знал её дольше, чем Юта знала сама себя.

И всё это ради того, чтобы Юта залилась хохотом.

Она сжала ладони всё ещё нежно улыбавшегося ей Лиаса.

– А вы всё хотите сразу знать, не так ли? Что же. Это будет сюрприз!

Ничего не подозревавшая Стелла сначала резко вздохнула то ли от счастья, то ли от наглости барда не давать конкретного ответа на конкретный вопрос и спросила:

– Приятный сюрприз, правда же?

– Зависит от того, какое у тебя построение ожиданий от будущего и видишь ли ты разницу между полупустым стаканом и наполовину полным стаканом.

– Как чудесно! А что это значит?

– Всё, что ты хочешь, чтобы оно значило. А теперь… – Юта прищурилась, рассматривая застёжку на ремнях на груди Лиаса. Она подняла на него взгляд, но не потому, что заметила, как он от нетерпения начал едва ли не подпрыгивать на месте. – Так вы оба из Ира`с-Тваи`я?

Лиас отчаянно закивал.

– Именно оттуда! Как вы узнали?

Бард глубоко, но быстро вздохнула, чтобы непрошенная ухмылочка не всплыла на всеобщее обозрение.

– У меня есть особое чутьё на определение места рождения моих новых друзей.

Она выпустила руки парня из своих, и, полусолнцем взмахнув слоями юбок над площадью, придирчиво оглядела дрогнувшую от неожиданного поворота внимания толпу. Но Юту интересовали не они.

У флористки за углом она рассматривала, что не удивительно, цветы, стоявшие на продажу. Она нашла те, которые были изображены на бляшках Лиаса и Стеллы. Кто угодно, у кого есть глаза, способен был бы догадаться, что ребята – выходцы из Ира`с-Тваи`я, если бы знали хотя бы о том, что растёт у них в горах.

Неужели эти же цветы растут где-то на холмах Амуритэ? Да ещё в таком внушительном количестве?

Бард вскинула подбородок, когда флористка, вытерев руки о передник и оставив на нём грязные отпечатки пальцев прямиком из горшков, непонимающе, но так же отчаянно подняла голову.

Юта указала на цветы, на Лиаса со Стеллой и выразительно провела рукой, будто отмахиваясь от всей площади с торговцами и заезжими купцами, на деле же их всех вместе взятых показывая.

– Мне нужна сцена, – коротко проинформировала бард флористку.

– Сцена?! – отозвались Лиас и Стелла.

Флористка поиграла бровями, оценивая каждый взмах Юты, задержала взгляд на застёжках ремней юных бардов и приподняла уголок рта.

– Раз нужна, – сказала та, – значит будет.

– Что ты делаешь?

Скорее уж «Что ты, по твоему мнению, делаешь?». Так звучит гораздо органичнее. Но маг, как успела понять бард, по собственному праву считал нагромождение лишних, даже красивых слов пустой тратой словарного запаса. Он был, очевидно, не прав, но это уже мнение Юты – то есть правильное мнение, но всё ещё только её.

Чаяний во взгляде Ширкенгара больше не читалось – это было разовое просветление. В смысле снисходящего откровения, и в смысле случайной игры света. Его слова утонули настойчивым шёпотом в всеобщем шуршащем гомоне. Трудно остаться равнодушным тогда, когда…

– Это она. Ну, та, что из Загрей-ша-Йонэ, – прозвучал едва слышимый отголосок знакомых выражений. Юта едва не закатила глаза. Да, именно «та, из Загрей-ша-Йонэ». – Помнишь, я тебе говорила о ней на прошлой неделе, когда…

Юта добросовестно проворковала магу:

– Произвожу впечатление. Как тебе кажется, получается?

– Как я и говорил, твоя задумка займёт даже больше, чем я мог бы себе представить.

– Так ты из тех, кто любит кичиться фразой «я же говорил»? Я постараюсь это запомнить на будущее, чтобы не давать тебе больше использовать эту ужасную постановку букв.

– Надо ехать дальше. Время…

– Не всегда восполняемый ресурс, – вставила бард, уже оборачиваясь к Лиасу и Стелле, – Но ресурс, который невозможно растратить впустую, если провести его с пользой или с увеселением для души. Дай мне ещё пятнадцать минут. Останься со мной на эти пятнадцать минут.

И она обратилась к юным бардам, лица у которых были сравнимы с мордочками совсем маленьких щенков, только-только увидевших мир в самый первый раз. Юта не сдержалась от того, чтобы не умилиться этим двоим. Сущие дети.

– Дерилин, что Вы делаете? – спросил Лиас, пока бард, продолжая испытывать гамму самых нежных чувств, взяла и его, и Стеллу под руки, и вместе с потоком гостей Ле`Травеси зашагала по позвеневшей под каблуками площади. Позвеневшей в ином ритме, ясное дело. Когда Юта готовится взойти на сцену, вся Гавань обязана поменяться. Затаить дыхание, запеть сиреной и засвистеть свирелью. – Зачем вам сцена?

– Ах, мои милые маленькие шалопаи, – проговорила Юта, любуясь и детьми, и тем, как флористка при помощи своих закадычных друзей-торговцев собирает деревянные ящики из переулков, из-за стендов и из-под своих уставших стоять подруг и тащит их на площадь. Бард чуть склонила голову, и флористка, кивнув ей, за рукав потянула одного из вереницы помощников к самому центру, к тому самому пустому пятну, который так мозолил глаза Юте. – Я всего лишь бедная бард. У меня за душой одна лишь лютня, внутри души – одни лишь мои песенки. Но ни за что на свете, и я бы призвала Вечную творения, была бы лишь она частью Пантеона Древних, себе в свидетели, я не оставила бы таких благородных личностей, как вы, без сколько-нибудь достойной награды.

– Какой?

– Самой лучшей. Я исполню для вас песню!

– Но дерилин Юта, мы же вам просто платок принесли, – заметила Стелла.

– Мой любимый платок, мои маленькие музыканты! Семейные реликвии надо беречь подобно первым черновикам концепт-альбомов. Они не всегда приятны на вид, но они всё ещё ваши и из них может выйти толк.

Стелла поморщилась, будто доходя до мысли, до этого всё время от неё ускользавшей. Любопытные следовали за ними по пятам, превращаясь с каждым шагом из случайных прохожих, услышавших громкий звук с подобием громкого имени, в потенциальных зрителей, которые хотели удостовериться в точности своих догадках о том, что человек с громким именем – именно та, о ком они думали.

– Платок же не ваш, дерилин, – уперев свободную руку в бок произнесла как можно тише Стелла. Либо для того, чтобы её не слышали посторонние, либо же для того, чтобы не спугнуть возрадовавшегося Лиаса, который с неприкрытым благоговением смотрел на воздвигаемую сцену.

Юта издала короткий смешок.

– Ясное дело не мой, милая. Но разве это важно?

– Но это же нелогично. Зачем вам благодарить нас за чужой платок?

– Не волнуйся. – Бард похлопала Стеллу по руке, медленно при этом отстраняясь и от неё, и от Лиаса, когда они наконец достигли образовавшейся кромки свидетелей и созерцателей. – Умение смотреть дальше логики приходит с опытом.

С долей здорового недоверия Стелла оглядела свою руку, словно она могла окраситься в золото или будто вся карта судьбы будущей сказательницы могла раскрыться на ней подобно линиям судьбы на ладони. Лиас подглядел тоже, но вместо лицезрения шепнул на самое ухо подруги нечто воистину тихое. Небось «Юта Ячек такая удивительная личность!». Иного быть не могло.

Товарищи флористки по площади и торговли сложили неплохую, хоть и маленькую по всем бардским меркам, сцену: остов из ящиков в два уровня был накрыт найденными то тут, то там разномастными, разноцветными и разнодлинными дощечками. Несмотря на невнушительные габариты, которые никогда бы не сравнились ни с самодельной, буквально за полчаса воздвигаемой широкой сценой фестиваля «Алконост», ни с подиумом ежегодной битвы менестрелей и уж тем более ни с Аркадским Амфитеатром, работа была выполнена и работы была замечена. Даже лучшие сцены не будут иметь смысла без зрителей, а в Ле`Травеси их было более чем в достатке.

Подобрав юбки, Юта ускорила шаг, пока местные торговцы с их помощниками не выложили до конца лестницу. Те в нерешительности остановились, не понимая, что им пытается на пальцах показать бард, пока один, который стоял дальше всех от сцены и держал самый низкий из ящиков, не сообразил подставить его тогда же, когда Юта занесла ногу для подъёма.

Он быстро растолкал остальных локтём, активно показывая на землю и ругаясь по-амуритски, а бард, благодушно помахивая рукой всем заинтересованным присутствующим, эффектно взлетела вверх по лестнице из коробок и ящиков, появлявшихся под ней при каждом шаге.

Ведетт оказалась в объятиях Юты тут же, как та вспорхнула на импровизированные подмостки. Пальцы сами потянулись к колкам, а глаза метнулись за горизонт свидетелей: привычка пристально наблюдать за телодвижениями солдат, рыцарей и любых стражей порядка вскармливается в бардах вместе с первыми выученными наизусть текстами песен. Патрульные не выделялись среди пёстрого, серого, однообразного и при этом разнообразного народа, проходящего через Ле`Травеси. Но они ничего не предпринимали. Плотность людей на всю площадь оказалась слишком высока для того, чтобы даже самых худющий и самый юркий из них смог протиснуться в самую гущу и потребовать объяснений касательно несанкционированного митинга и не одобренной ратушей постройки платформы в сколько-то там локтей, сантиметров и дюймов.

Движение к таможне в самых дальних уголках города ещё не прекратилось. Перекрёстки освободились от спешки некоторых, но другие, постоянно посматривая то на столпотворение, то на свободную дорогу, всё ещё выбирали редкую возможность дойти до таможни без очередей.

Это нужно исправить. Пускай все, кто причастен к охране границы, изумятся отсутствию наплыва и сами прибегут выяснять, что происходит.

Единственное: Ширкенгара она не находила. Она различала случайные лица, которые запомнила, она ясно, как не просто наяву, а как в повторяющемся из раза в раз сне, видела Стеллу и Лиаса, стоящих ближе всех.

Доля секунды. Для того, чтобы оценить всю ситуацию, нужна доля секунды. Для Юты меньше. Она же всё-таки соискательница.

– Если бы Солнце снизошло до земли в световой день, чтобы послушать мою игру, я была бы рада ему гораздо, гораздо больше, чем поэты рады приходу долгожданного вдохновения на дне бутылки вина.

Тишина.

– Хотя мне кажется, что на дне бутылки приходит вдохновение не только к поэтам. И является оно не только от вина.

Не сильно долгожданная реакция. Пара смешков, то тут, то там. Отзвуки, похожие на метки на карте, которыми выделяют города и мельчайшие из посёлков. Как и на любой карте, их окружают другие объекты, и к ним ведёт постоянная нить и её тончайшие ленты: дороги. Находясь не так высоко, как Гелиос среди облаков, бард всё равно отслеживала каждый очаг смешка и вежливого хихиканья в воротник или кулак.

Она наконец-то заметила мага, стоявшего не в тени, но тень напоминавшего: так сильно он пытался не выделяться. На её карте он находился там, где со всеми удобствами могла расположиться Бездна. Такие места глаз сам обходит стороной. До таких мест не дотягивает ни одна повозка, ни один корабль. Даже летающий.

С накинутым на голову капюшоном он стоял в импровизированном центре обширной аудитории, как башня в неспокойной высокой траве. Казалось, его никто, кроме Юты, не замечал.

– Это, конечно, всё только шутки. Если бы Солнце действительно спустилось на тротуары и плитки Ле`Травеси, эта величайшая из муз, самый верный спутник для письма и труда, вызвал бы восторг не только в моём сердце. Но Солнца здесь нет, ведь он даёт нам в очередной раз великий шанс ходить и жить не под светом одинокой Луны. Потому я ничуть не меньше, хотя, должна признать, сравниться с Древним трудно, рада видеть всех вас в чудеснейшем из городов, который так гостеприимно становится вратами для перехода в королевства самой души Йорунд`гхарла.

Насколько Юте позволяла лютня и все правила приличия, которые относились к её глубокому декольте, она, прижав ладонь к груди, а другой, как могла, взяв краешек юбки, сделала реверанс.

– Я скромно приветствую всех жителей и всех гостей Ле`Травеси. Моё имя Юта Ячек, я – бард-сказательница, а это – моя лютня, недавно наречённая одним из лучших из живущих славным именем Ведетт.

Бард не планировала заниматься перечислением своих достоинств, званий и прочих важных вещичек, которые так и липнут к ней, как пчёлы к мёду. Шушуканье перед ней в одночасье разорвалось аплодисментами. Теперь им не было смысла шёпотом пытаться у соседей вызнать, кто Юта такая и что она такая: та и она самая, или им кажется, имеет ли она значение к тому или иному событию, или, опять же, это только им так кажется. Имя у Юты ещё не успело превратиться в нарицательное, да и она, пожалуй, этого меньше всего хотела. Приятно это лишь в тех случаях, когда ассоциация проводится с чем-то расчудесным, как «взрывной успех» или «всеобщий любимец». Она-то была уверена, что её будет означать либо «в каждой бочке затычка» и «вечно засунутый во все дела нос».

– О, – коротко произнесла бард, когда хлопки стихли, а уши покинула заложенность от столь близкого громкого звука. Всё-таки есть причины того, почему многие сцены от зрительских мест отделяет целый проход, а не одни только физические рамки самой сцены. – Я думала сказать о себе ещё немного, но, похоже, вы и так меня знаете. Чудно!

– Je si`mmeVidett posi! – крикнула едва не надрывающимся голосом маленькая девочка в забавнейшей юбочке, которую чуть глубже в толпе подсадил себе на плечи невидимый из-за складочек платьица мужчина. Одни Вечные знают, что Юта, услышав её, не сразу поняла, что она говорит. – Je si… si`mmeVidett posi!

– Я уверена, что в честь тебя её так и назвали! – почти что наугад отозвалась со своего возвышения Юта. Она не сильно подозревала, что маленький ребёнок, говорящий на амуристком, поймёт её всеобщий, но кто-то рядом с ней, кажется, перевёл ей слова барда. Девочка радостно запищала, хоть этого уже не было слышно среди такой массы народа, и отправила самый неловкий и самый умилительный воздушный поцелуй Юте. Бард сделала вид, как перехватывает его на лету и надёжно прячет поближе к сердцу. Вышло на деле поближе к ключице, но крошечный ребёнок всё равно запищала ещё громче. Вот это-то Юта уже смогла расслышать. – И раз самое важное мы уже прошли…

Краем глаза бард заметила, что «самое важное», на деле, только начиналось. И если она не пресечёт дальнейшие проявления этого «важного», то выступление она не начнёт никогда.

От различных лиц отделилось одно, заприметить которого Юте стоило больших усилий: оно было одним из тех, каких в погоне так легко потерять за очередным поворотом с тупиком. Но это лицо только вскинуло укрытую, подобно наручам, бинтами и тряпками руку, указывая пальцем на барда, и убегать никуда не собиралось. Как и производить любые действия, требующие скорейшего побега, тоже.

– Так это ты та музыкантша, которая написала песенку про Капитана ветров?!

Юта подавляет дикое желание поморщиться. Музыкантша. Песенка. Единственное, что парень в непримечательном капюшоне и подметающем землю длинном плаще из сплошных заплаток угадал, так это разошедшееся молвой звание Энгельса.

Бард напускает на собственное лицо снисходительную, но не слишком, чтобы потом о ней поговаривали, как о самодовольной терзательнице струн, полуулыбку, и смотрит на вопрошающего из-под полуопущенных ресниц. Шёпот колыханьем скорым, таким же, каким разносится подтверждённый, только недавно возникший, а потому самый любимый толками слух, проходит по публике. Оставалось понадеяться, что сейчас, как и прежде, кто-то тихонечко прошелестел на ухо соседу: «Я не знала, что она была тем самым бардом и в Загрейском кризисе, и на кораблях из Благостного Триумвирата». Может, кто-то даже уточнит: «Корабли назывались «Эхуан» и «Нюйин», и шли не от всего Триумвирата, а только от одной империи».

– Всё именно так, – ответила Юта, чуть задрав нос. Несмотря на все несостыковки в фактологическом изложении действительности, она более чем гордилась совместными достижениями своей крошечной, разделённой на неё и на Энгельса кампании. – Это я написала балладу, восхвалившую Капитана ветров.

Туча. Она попросту возникла на небосклоне, который оставался до этого незапятнанным до стекающего по спине пота. Она напоминает Юте ту громаду, что нависала над одинокой башней. Казалось, бард слышит раскаты грома, но они – лишь её воображение, следствие самых несмелых и трусливых ожиданий.

Пышное, пышнее всякой сдобы и темнее всякого хлопка облако накрывает всех, кроме Юты и сцены.

И тогда бард видит, как Ширкенгар, бросив один взгляд на пустующую дорогу к границе, начинает протискиваться через плотные ряды людей.

Ну конечно же! Она слишком долго копошится с началом. Пора закругляться.

Хотя первая мысль, какая возникла у Юты в голове, заставляет нечто глубоко внутри неё упасть так резко, что сама она едва не пошатывается, стоя на месте.

– Дамы и господа! Пэрри и пэрры! Chaori и charo! – провозгласила бард куда поспешнее, чем ей того бы хотелось. Бродяжка в лохмотьях быстро-быстро моргнул от такой смены ритма и спиной продвинулся в гущу свидетелей, его не заметивших. – Перед вами сказательница, побывавшая не только в Загрей-ша-Йонэ и не только сопровождавшая самые удачливые корабли из всей Юиской Империи. Я побывала всюду, где только живёт человек и где ступали Вечные. Мои песни дошли до ледников Хордора, норрийцы их донесли в корчмы закрытого для нас Края Света, а лёгкие шхуны из ярсульского порта пронесли мои ноты до берегов Орайской Республики и дальше – к спрятанным в песках вратам Безымянного Подземелья, первейшего из первых найденных подземелий. Я встречала королей, властвующих над непобедимыми армиями, и императриц, правящих на суше и в море с лёгкостью, какая не приходит и за сто лет и за сто веков царствований. Я пела для виконтов, не знавших слова «нет», и для маркиз, знавших только «да». Вместе с вами я живу в мире, где тайное знание, данное жрецам и бессмертным, течёт в жилах монстров и чудовищ из недр пустоты, скрывающейся за невидимым поясом меридиана в снегах и одиноких островах. Моя музыка – ничто в сравнении с великим течением вещей, я сама – пылинка в Бездне, которая никогда не узнает ни моего имени, ни моей значимости. Но мои песни останутся, и их, если мне повезёт, не сожгут в библиотеках, о них не забудут в тавернах, и ни одно порождение извне не сокрушит последних из бардов, которым посчастливится запомнить пару моих строк.

Юта указала на Лиаса и Стеллу жестом куда более элегантным, чем обычный тычок пальцем в пространство. Два маленьких барда будто стояли на её раскрытой ладони, и Лиас подёргивал Стеллу за строчку широких штанов, словно призывая сосредоточиться на происходящем на сцене, хотя и он, и она вслушивались в происходящее вокруг них и перед ними с серьёзностью, почти что требовавшей письменной записи в блокноте.

– В происходящем я призываю винить будущих менестрельских подмастерьев, что так славно и так мило помогли мне с одной важной безделицей. Прошу приветствовать выходцев из Ира`с-Тваи`я и их затерявшегося-в-толпе-но-о-я-его-вижу-ответственного взрослого, собравших нас сегодня не просто в одном месте, но и в едином позыве.

Само собой разумеется, что грянули овации, расщепленные, подобно разбившемуся блюдцу для чая, по всей площади и открытому пространству высоты, до которой едва дотягивались дома. Люди, а особенно те, кто стоял ближе всего к сцене, заметили смутившихся и раскрасневшихся «будущих менестрельских подмастерьев», потому хлопали они прямо по направлению Лиаса и Стеллы: чтобы видели, что не только гордо выпрямившаяся Юта может получать свою часть похвалы, но и амбициозное будущее юных бардов наравне с их мечтами, которым не оставалось иного выбора, кроме как сбыться.

Маг не подумал обернуться. Юта заметила, что он никогда не оборачивается. Идёт вперёд, как по проторенной дорожке, по загадочному Пути, который только он один способен видеть. Сомнений нет: бард упустила всякую возможность выделиться перед своим учёным и профессионально образованным спутником.

Для чего она только всё это устроила? Ради детей, безусловно, но первоначально ей так хотелось покрасоваться перед Ширкенгаром. Такой порыв у неё не редкость. Она же бард! Это её жизненная необходимость: устроить балаган, встать всем на головы (или встать повыше этих самых голов) и устроить маленькое, но шоу. Это сравнимо с неизбежностью нужды выпить воды, поесть горячего супа с сухарями и лечь на нечто, напоминающее отдалённо кровать, и уснуть.

Когда аплодисменты начали стихать, Юта громко произнесла:

– Перед вами – надежда всех когда-либо писавших, певших, страдавших и радовавшихся бардов и менестрелей. Все песни, все баллады, стихи и поэмы – наследие тем, кто возьмёт в руки лиры и кото, гитары и смешные звонкие треугольнички лишь за тем, чтобы подарить Гавани очередное напоминание о лёгком ветре в открытом на заре окне, об остывающем песке на озаряемом закатом берегу и о мгле, которая, какой бы тёмной и непроглядной они ни была, всегда уходит перед рассветом. Я не могу помочь им в Пути, но мои коллеги смогут. Всё, что я могу им дать, это песня, посвящённая их родным краям, от которых они ушли слишком далеко – дальше, чем иные уходят из родных поселений.

Ведетт легко легла в ладони, совсем не притягивая, как камень на шее, Юту к земле внезапной тяжестью, какую себе бард представляла в секунды слабости и необузданного страха. Группка людей активно заговорила совсем рядом к импровизированной сцене: может, они поняли, о какой песне идёт речь, и потому с энтузиазмом передали молву о догадке соседям, всем следующим и последующим.

Лиас и Стелла смотрели на Юту с такой надеждой, что её выдуманная слабость обратилась в настоящую. Её замутило от этих взглядов, поддержать которые она может таким ничтожным образом. Ей всегда платили за песни. Её так часто приглашали в замки. Зимой, летом. Всегда. Но никто и никогда из всех заказчиков, случайных наблюдателей и прочих не шли в Дивертименто с мыслью, что они встретят барда за преподавательской скамьёй.

Юта больше не рисковала искать в ожившем разношёрстном море Ширкенгара. Она побоялась, что тогда она действительно пошатнётся, как думала, что готова была пошатнуться до этого.

Пускай идёт. Он раньше пройдёт таможню, а Юта, того и гляди, его догонит уже на обратном пути к лошадям и рыцарским покоям. Она каждый вечер устраивала ему концерты, к которым он не питал интереса. Ну и пусть. Видимо, ей надо поменьше воображать себе сказки в голове. И надеяться, что другие будут им соответствовать. Это был не первый раз, когда она так думала.

Но первый раз, когда искренне от этого расстроилась.

Юта на секунду прикрыла глаза.

И в нараставшем гомоне приложила палец к губам.

Всё стихло.

Она открыла глаза.

– Эта песня посвящается величайшей музе бардов – Солнцу. Эта песня посвящается самой большой драгоценности: будущим бардам из Ира`с-Тваи`я. И эта песня посвящается цветам, о которых помнят только горы, и о тех, о ком помнят только барды – о тех, кто однажды нашёл текст этой песни и подарил нам её перевод.

Лютня – такой элементарный инструмент. О нём подумывают, поигрывая бровями и искря глазами, каждый музыкант, вошедший в мастерскую менестреля.

Юта выбрала лютню потому, что она лучше всего соответствовала её стилю игры.

Плавная. Игривая. Радушная.

Её струны вывели звуки музыки, расстелившиеся над притихшей толпой мягким задумчивым покрывалом.

Бард сделала вдох.

Эдельвейс, эдельвейс,

Лиас прекратил тормошить Стеллу, и вместе с ней остался стоять, с внезапной, ещё большей живостью в глазах, но не в позе, наблюдая за Ютой. Слушатели на площади притихли, как дети в тихий час, когда им читают сказки, в которые они ещё охотно верят.

Каждый день ты меня встречаешь с рассветом.

Ведетт с радостью отвечала на каждый, пускай самый крошечный взмах пальцами барда. Ещё никогда на ней не было так легко играть. После того, как лютня получила имя, она звучала ещё краше, чем прежде. А ведь песня никогда не предназначалась для переложения на лютню.

Белый и яркий…

Эдельвейсы же всегда были прекрасны. Юта лукавила, уговаривая саму себя в том, что поёт её для других. Частичная правда.

…милый и ясный,

Это была её любимая песня из утерянного, мифического прошлого.

Мне ты ответишь приветом.

Среди зрителей она видела последователей Странника, но в количестве гораздо меньшем, каком она наблюдала на большаке. Некоторые из них должны были остаться с Зигмундом и обсудить насущные вопросы. Никого и ничего розового рядом с ними до сих пор не было.

Цветущий в снегах,

Растёшь ты в горах,

Так расти и цветы ты хоть вечно.

Она шла с другими последователями Странника.

Эдельвейс, эдельвейс,

Счастье для родины вечно.

Юта опять прикрыла глаза. Она знала, какое глупое мечтательное выражение возникло на её лице. Пускай будет.

Сейчас – короткий проигрыш, пауза, ненужная лёгким передышка перед повторением коротких куплетов. Их бард могла бы пропеть без лютни, при меньшей аудитории, себе одной. И так и было бы, не попади она в историю с рыцарем, башней и магом.

Короткий вдох, привычный вдох, повторный вдох для ещё одного куплета – на удачу, на счастье и для храбрости, которой у бардов не занимать, но о которой им всегда необходимо самим себе напоминать.

Итак, всё заново.

Эдельвейс,

Эдельвейс (эдельвейс),

От неожиданности Юта не распахнула глаза сразу, а лениво их приоткрыла. Она снова смотрела на Лиаса и Стеллу. Только бард почему-то не думала, что подпевать ей станет будущая сказательница, а не такой активный и такой разговорчивый будущий киварвит.

Стелла стояла у подножия сцены, одними ладонями держась за самый его край, как стеснительный ребёнок, боящийся быть слишком громким в озвучивании своей скромной просьбы занятому взрослому. Бляшка с гравировкой эдельвейса блестела в лучах Солнца, выглянувшего из-за облака. Юта едва различала зигзаги света. Может, Гелиос действительно был там, наверху, привлечённый её громкими россказнями про его многозначительную роль музы в бардовском промысле.

Каждый день ты меня встречаешь с рассветом (каждый день ты меня встречаешь с рассветом).

Юта прошла к краю сцены и опустилась на колени. Только чудо и лёгкий ветер, а может, и вовсе проделки благосклонного Древнего позволили ей не сесть прямо на складки платья, любезно и изящно лёгшего на подмостки пышным полукругом.

Она ободряюще ухмыльнулась стушевавшемуся Лиасу и обратилась к чудесно осмелевшей Стелле.

Белый и яркий (белый и яркий), милый и ясный (милый и ясный),

Мне ты ответишь (мне ты ответишь) приветом (приветом).

Не зная, куда себя деть, Лиас потирал руки и явно боялся оглянуться на смотревших в его спину и затылок гостей и жителей Ле`Травеси. Юта позволила себе оставить струны лютни свободно трезвонить на затянувшейся ноте. Она осторожно, почти не касаясь, дотронулась пальцем до подбородка Лиаса, и тот его вскинул. Всё верно. Бардам не пристало забывать ещё и о том, что петь с опущенной головой сложно и не очень удобно.

Цветущий в снегах (цветущий в снегах),

На всякий случай бард так же аккуратно, словно обращалась с хрусталём в королевском музее, а не с подросшим мальчишкой, ткнула Лиаса в нос.

Растешь ты в горах (растёшь ты в горах),

Тот наконец ей улыбнулся той же улыбкой, какой умилял её до этого.

Так расти и цвети ты хоть вечно (так расти и цвети ты хоть вечно).

Юта позволила себе вернуть руку на лютню, а мелодия вернулась в русло, задаваемое ей привыкшими к жёстким нитям ладоням барда.

Она допела концовку одна.

Эдельвейс, эдельвейс,

Счастье для родины вечно.

Очередной проигрыш. Длинная, как ожидание, но короткая, как счастливый миг, нота повисла в воздухе, как оборванная до этого. Площадь пребывала в тишине, сравнимой с блаженной тишиной сладкого сна.

Лиас и Стелла были похожи на солнечных зайчиков. Настолько они согревали барду душу ласковым, полным чаяний теплом.

Стелла одними губами произнесла «Спасибо».

И только после этого площадь огласилась аплодисментами. Из окон ближайших домов, свесившись с карнизов, держась за витиеватые, напоминавшие лилии белые и голубые наличники, свистели следившие за представлением на удобном расстоянии амуритцы.

– О, – воскликнула Юта, будто бы поражённая таким шквалом страстей. Хлопки не утихали, ей пришлось их перекрикивать: – О, о! Благодарю! Спасибо всем! Милые, обернитесь. Эти овации предназначаются для вас тоже.

Лиас, крепко держась за руку Стеллы, как за не позволяющий ему пропасть в бурном течении якорь, повернулся к нашедшим в себе второе дыхание благодарным слушателям. Храбрая сказательница приветственно, словно принимала похвалу публики по будням, обязательным четвергам и иногда субботам, махала раскрытой ладонью. Очаровательнейший из киварвитов елозил ножкой по плитке и смущённо полуулыбался.

Бард поднялась на ноги, незаметным движением оправила юбку и получила свою дозу уже третьего пришествия аплодисментов. Солнце совсем согнало тучу. Она виновато отошла вбок, из сердца и из глаз вон, а площадь мало-помалу озарил жаркий, привычный для такого дня свет, делимый на зримые покрывала и ленты лучей.

Прикрыв декольте свободной рукой, Юта слишком резко, чем то позволяло ей её самочувствие даже в лучшие её времена, склонилась в поклоне.

Вскидывая голову, она посмотрела на ближайший, самый первый к самодельной сцене ряд слушателей. Впервые, пожалуй, с той секунды, как она начала петь. Как отвлекалась на последователей Странника. Как подбадривала Лиаса и Стеллу.

Она только подсознанием и едва уловимыми силуэтами, рассекающими людскую массу тонкими ручейками открытого от плеч и шляп, понимала, что задние ряды уже устремились к флористке поджидавшими их там актуальными в этот час и в эту минуту цветами.

Видела она теперь только Ширкенгара. Тень от облака соскользнула с его лица.

Капюшон он снял. Или тот соскользнул сам, давая вьющимся, необыкновенным в красе Солнца волосам по всем драматическим законам, так горячо любимыми Ютой, рассыпаться по плечам.

Он не стоял, сложив руки на груди. Его выражение не имело ни намёка на суровую насупленность, на скудную серьёзность или безразличие. Он не смотрел на неё во все глаза, как эти делали другие, те, кто стоял рядом с ним. За ним. И ещё, и ещё.

В ту секунду Юта видела, что что-то во взгляде мага изменилось. Она не могла понять, что именно.

Но, о Вечные, ни один артефакт, ни одно тайное знание, ни одна давняя, покрывшаяся толстым слоем пыли песня не были так невероятно красивы, как Ширкенгар, который вернулся.

Может, она в тот момент покраснела. От переполнявшего её восторга удачного выступления, от удачного стечения обстоятельств, от адреналина, всё ещё кипевшего в проглядываемых под кожей венах. Какая кому разница, из-за чего покраснела бард, стоявшая так долго под Солнцем, так вдохновенно игравшая на лютне и решившая под конец совершить чудо акробатики и так быстро, до тёмных точек во взоре, принять одобрение всех и вся?

Она решила себя совсем чуть-чуть пожалеть. Не убирая руки, не выпрямляясь полностью, она опять поклонилась, но уже гораздо мягче для собственной спины и гораздо изящнее для окружающих. Кто угодно мог бы сказать, что бард, решившая устроить властям Ле`Травеси грандиозную головную боль, которая непременно вырастит в мигрень в дальнейшем, прониклась воодушевлением, чудом и прочими эпитетами, и потому с такой благодарностью, но почему-то без дополнительных возгласов и ещё пары воздушных поцелуев, склонилась над сценой.

На деле её второй поклон был адресован одному только магу. И если кто и мог это понять, так это только сама Юта и сам Ширкенгар.

Маг медленно вскинул голову. Капюшон он больше не надевал.

Реальность подступила к барду постепенно, со всех сторон. Звуки стали чётче, будто она из гримёрки вышла в коридор, ведущий из закулисья в бальный зал, где хозяин крепости и все его знакомые наперебой приветствовали только что выступивших музыкантов, попутно или пожимая руки, или целуя их.

Улыбавшаяся в сто раз веселее, чем прежде, Юта лёгким жестом попросила присутствующих о тишине. Площадь накрыл покой раззадоренных школьников, при отсутствии учителя тут же принимавшихся, как по щелчку, шелестеть и активно переговариваться.

– Я ещё раз приветствую всех собравшихся! Я и юные барды с их-ответственным-взрослым горячо благодарим каждого из вас за гостеприимство и благожелательность, которую вы с таким жаром оказали нашей маленькой импровизации. Если бы я знала, что в Ле`Травеси не только живут настолько добрые люди, но и путешественники, проходящие по этим невероятным улицам, неизменно оказываются отзывчивыми и приветливыми, я бы давно подумала над тем, чтобы осесть в этом ставшем милым моей музыкальной натуре городе.

Из окон опять засвистели. Наконец, Юта в качестве поощрительного приза за оказанную реакцию, всколыхнувшую многих любезных странников, послала воздушный поцелуй прямиком в распахнутые створки ближайшего дома. Оттуда задорно засмеялись сразу в несколько голосов.

– Особую благодарность я повторно направляю будущим менестрелям за то, что они оказались такими надёжными помощниками в такой непростой песне. Без них мои шансы получить столько оваций был крайне мал.

Опять смех и одобрение. Хоть Лиас и Стелла инстинктивно подняли плечи, сремясь укрыться от многочисленных взглядов, они перебороли себя и остались стоять, как стояли.

– Дерилин, это же неправда, – неуверенно произнёс Лиас, глядя снизу вверх на Юту.

– Почему ты так думаешь? Это ещё какая правда. Я едва не задохнулась на втором куплете. Вы – мои самые лучшие герои! – тихо возразила бард как можно ласковее, лишь бы эти две надежды ей поверили. И добавила, уже гораздо громче: – На этом моё красноречие заканчивается! Чтобы совсем не впасть в озвучку всех букв алфавита, я озвучиваю ещё раз самое большое «спасибо» из всех возможных всех и каждому. Пусть в каждый дом придёт счастье, каждая дорога мнится тропинкой сквозь цветущий сад, а ваши жизни будут красочны и ярки, как северное сия…

– Стойте! – послышалось в толпе. Судя по тому, как люди, заворожённо слушавшие Юту, стали оборачиваться, это кричали не им подобные зрители, а некто, кто даже на таком расстоянии стучал звоном по бедру, струнами по спине и случайным взмахом кос по барабану. – Мы ещё не играли!

Юта прищурилась. Голос она узнала, но не могла себе представить того, что они так скоро добрались до границы. Точнее, не так: она даже не думала, что они пойдут именно к этой таможне! По направлению в Гэтч, туда же, куда и она!

Поэтому, когда бард, крутивший, как ландэрский гимнаст крутит окрашенный пятнами шест, зурну прямо в воздухе, Юта в удивлении поперхнулась словами и рассмеялась.

– Фуркан?!

– К счастью, да. Так уж получилось, что я ещё не сменил имя, – задорно ответил он, подкидывая зурну. Амуритская детвора зашлась восторженным криком, когда он поймал свой любимый инструмент прям налету над их головами.

– Hadı fraqe!

– Нехир!

Пересёкшая площадь Нехир побежала сразу в направлении сцены, не думая о том, что может немножко её обойти и вспорхнуть к Юте по ступенькам. Вместо этого она, приветствуя ошеломлённых Лиаса и Стеллу привычным знаком Мангрода – лёгким кивком головы в бок со сложенными, одна выше другой, ладонями, – оказалась подхвачена кружащимся Фурканом, который не просто её перехватил, но и помог сразу встать на ноги уже возле Юты. Фуркан шутливо склонился к земле на потеху публике и присел в мнимом реверансе, растягивая шаровары подобно парусам.

Юта первой бросилась к Нехир и заключила её в объятия. Той осталось только ухватиться за подругу и прижать её к себе так сильно, будто барды не виделись не от силы пару недель, или, на худой, ужасный конец, целый месяц, а всю жизнь. Теперь-то они нашлись, две заблудшие души, которые в чужом представлении расстались ещё детьми, но обещали друг другу писать долго доходящие до почтамтов письма.

– Я не думала, что вы пойдёте этой дорогой, – сказала Юта, отпуская и без её удушающих захватов запыхавшуюся Нехир.

– А мы не думали вовсе, что встретим на ней тебя, – ответила та, поправляя длинную рубашку с короткими рукавами. Вместо них у неё были браслеты и перекинутая от локтя к локтю на манер шали прозрачная ткань. – Видишь, как удачно всё совпало?

– Так вы все вместе здесь? А где же остальные?

– Как раз вываливаются из рядов твоих поклонников.

К Фуркану действительно присоединились остальные кайрэ`гиты. Юта узнала Селин с домбрай, Эмира с кануном, Мурата с переносным ченгом, Сайи с её кеманчей, Илгара, Баркина… Да тут вся труппа! Барда всегда поражало то, как вся эта труппа не умудрилась рассориться и разойтись в праведном, глупом гневе по всем сторонам света. Ей-то сил на такой подвиг, какой на ежедневной основе совершает Нехир и её команда, не хватило.

– Не стыдно, что нас не пригласила? – насмешливо крикнул Эмир, кидая проскользивший до самых подмостков чехол. – Как обычно, не делишься?

– Вы же знаете, что я очень жадная. О делёжке я вспоминаю только задним числом.

Стелла встрепенулась:

– Так вы – Эмир Альперен?

– Выходит, что это действительно я, – Эмир легкомысленно пожал плечами. А потом подтолкнул локтем ближайшего к нему человека. Ширкенгара. – Видал, какая я теперь знаменитость? Без пяти минут в городе. Автограф не желаешь?

– Нет.

– Тогда вы – Нехир Эрдоган? – спросил Лиас. – А там – ваш муж Фуркан?

– Какие смышлёные, – всплеснула руками Нехир. – Сегодня какой-то праздник, что нас все узнают, а не кричат «эй, вы там»? Сегодняшнюю дату обязательно учить для сдачи экзамена по истории Амуритэ?

– Нехир, hadı qartuno, будь благосклонней! Перед тобой во всей красе представлены почти что подмастерья Лиас и Стелла. Киварвит и сказательница соответственно.

– Ой, какие умницы! – обрадовалась Нехир. – А вы не хотите случайно стать вместо этих двух бардовских сословий уважаемой частью драгоманов? Спрашиваю для друзей, не для себя.

Юта решила полушёпотом поддразнить её:

– Никому твои драгоманы не нужны, все говорят на всеобщем.

И тут же бард согнулась от несильного, но тычка в бок. Нехир упёрлась в колени, склоняясь к младшим музыкантам. Она невинно похлопала покрытыми тушью ресницами.

– Ну так что скажете?

– Мы, наверное, пока что подумаем, – осторожно ответила Стелла.

– Чудно! Теперь вы тем более молодцы! – Нехир повернулась к Юте как ни в чём не бывало. Бард же поглаживала пострадавший бок и специально сделала демонстративный шаг в сторону. Нехир это не смутило и она сократила расстояние между ними двумя шагами. – Что скажешь, Юта?

– Я уже сказала. Мне не понравилось то, как на меня напала моя же свобода слова.

– А. Ой. Я забыла озвучить предложение. Тут столько всего происходит, глаза разбегаются! Ты хочешь с нами выступить? Сцена уже стоит, люди собраны. К чему их выгонять за просто так?

Юта заволновалась. Ступеньки самодельной сцены заскрипели и зашатались, когда по ним поднялась сначала Сайи, которой руку подала Селин, а после – самый младший из всей труппы, а потому самый резвый, даже резвее, чем Фуркан, Илгар. Уже со сцены он показал язык Селин и тут же оказался приструнённым Сайи. Она помогла ему вспомнить о его младых годах посредством потягивания за уши с неспешным, но ровным счётом, оканчивающимся на семнадцати.

Бард обратилась к толпе, не спешащей расходиться. Они уже чувствовали, что кроме эдельвейсов их ожидает ещё нечто большее. Патрули перестали пытаться пробиться к сцене, оставшись подбирать спинами крепкие стены домов. Им из окон передавали стаканы с водой и домашнюю выпечку.

Она с предельной осторожностью обратила взор на Ширкенгара. Эмир оставил его в покое, вальяжно направившись неспешным шагом к всё ещё показывающему фокусы на пределе человеческих возможностей Фуркану.

Маг посмотрел на Юту. На собирающихся бардов. Чуть повернув голову, взглянул на пустующую, ведущую к таможне дорогу меж строениями. Туда уже направлялась парочка дальновидных путешественников. Зачем стоять весь день, пускай ради самого шумного представления за последние десять лет в приграничном городке Ле`Травеси, если можно занять очередь, освободиться от неё пораньше и вернуться дослушать то, что удастся дослушать?

Ширкенгар, казалось, вздохнул, хотя Юта не видела, чтобы его грудь поднялась и опустилась. Она опять только предполагало то, что мог маг сделать. Дорисовывала картину собственными красками.

Маг сложил руки на груди, но с места не сдвинулся.

Юта сразу затараторила:

– Я же совсем не знаю вашего репертуара. Точнее не имею возможности соответствовать. У вас такие самобытные инструменты, а у меня всего лишь лютня…

– Ничего страшного, – пропел Мурат, проходя мимо. – Так-то ченги обычно больше моего в полтора раза. Если он может соответствовать, то ты и подавно.

– Тем более первые пару песен мы сыграем из твоего репертуара, а не из нашего, – заявил Фуркан, быстро обнимая Юту за плечи. – А после твоих песен можно сыграть что-то более сносное, верно?

Теперь Фуркану пришлось согнуться от тычка в бок. Нехир нарочито грозно на него прикрикнула, а тот рассыпался в извинениях на их родном языке, и, раскланиваясь, отдалился на пару сантиметров, чтобы перепроверить состояние зурны, которая и там была в полном порядке.

Юта близко подошла к Нехир, подготавливавшей давул.

– Спасибо.

– Да ладно. Ты же знаешь, что Фуркан всего лишь шутил. Я тоже шутила.

– Нет, не за это. Это я и сама знаю. Я за право первой песни.

– Безусловно, hadı fraqe. Ради тебя – хоть звёзды с неба.

– Я бы хотела обсудить вопрос о тех деньгах, что вы мне передали через ландэрского казначея…

Нехир поморщилась.

– Не люблю обсуждать денежные вопросы. У других не спрашивай: они тоже не любят.

– Потому что это касается меня?

– Именно. Не только эти маленькие оказались смышлёными! Всё-таки сегодняшнюю дату придётся учить. Она знаменательная для всего бардского света.

Юта фыркнула. Ответ Нехир её не удовлетворил, но бороться с ней прямо на сцене смысла не имело. Поэтому она шепнула то, с чем разобраться и Нехир, и всей её труппе было по силам. Их как раз было много. Семь – лучше, чем один.

– Hadı masğe, hadı qartuno… У тебя же есть разрешение на составление и подписание рекомендательных писем?

Фуркан хмыкнул. Видимо, расслышал её слова. Нехир тоже хихикнула: мелодично, красиво.

– Что случилось, Юта? Хочешь пройти курс повышения квалификации?.. Или сделаться сказательницей-драгоманкой?

– Ни то, ни другое, моя милая. Но это может пригодиться Лиасу и Стелле. Ты же знаешь, что я не могу…

Бард не договорила. Нехир искоса на неё посмотрела с сожалением, которое неукоснительно преследует всех бардов и менестрелей Амфитеатра Светочей.

– Они хорошо подпевали. Я напишу им всё, что нужно. Будут как два алмаза среди углей.

– А мы все подпишем, – подтвердил подслушивавший Фуркан. Баркин, последним поднявшийся на сцену и услышавший только реплику Фуркана, согласно закивал, хоть и не имел понятия, о чём речь, но уяснил, что это касается Юты.

Юта с признательностью улыбнулась бардам, которые, кто как мог и кто как умел, постарались стать частью недослышанного обещания и в свою очередь подтвердили своё непосредственное участие в его осуществлении.

– Но есть одно условие, – загадочно произнёс Фуркан.

– Какое ещё условие? – непоняла Нехир.

– Письмо-то мы им напишем, а практика у них где? Юта?

Бард усмехнулась.

– Ты прав. Делай, что придумал.

– Эй, детвора!

Лиас и Стелла, успевшие откланяться к слушателям, чтобы не мешать труппе и Юте разбираться в приготовлениях, думали, что о них забыли. Отзвук голоса Фуркана из застал врасплох. Они не ожидали, что их позовут, но всё равно оглянулись.

– Да-да, вы! Расчехляйтесь и идите сюда. Будем играть все вместе, как одна большая семья. Ну?

Они переглянулись. Неверяще посмотрели на Юту, и, когда та кивнула, с радостными возгласами скинули с плеч ремешки, пересекавшие их грудь, запутались и распутались в шнуровке и, наконец, вооружившись инструментами схватились за протянутые руки Фуркана – Стелла за левую, Лиас – за правую.

Пока слегка переоценивший свои силы бард подтягивал их на сцену, Юта вздохнула и выдохнула.

– И что же мы будем играть?

– Ты решай. Раз играем твоё, то и выбор за тобой. Ты начинай, а мы подловим. Ребята послушают, а потом, думаю, как смогут, так и сыграют.

– Хорошо.

Юта положила ладонь на струны, как если бы они неумолчно трезвонили, и этим она их заглушила. Ведетт в нетерпении всё же задорно звякнула.

– Значит переходим от минорна к мажору. Раз, два…

Ах, если б я была иной…

Солнце скатывалось к горизонту, как колёса телег, давно прошедших таможенную проверку. Площадь поредела, но на ней всё ещё прибывали плотные, многочисленные группки слушателей-гостей, к которым присоединились в вечерней мнимой прохладе жители Ле`Травеси из окрестных домов. Ребятня играла, бегала и смеялась. Парочки кое-как танцевали под музыку, которой, вполне может статься, прежде не слышали никогда прежде.

Уставшая, но до предела довольная Юта сошла со сцены, на которой всё ещё выступали Нехир, Фуркан, Селин, Эмир и Илгар. Остальные разбрелись, чтобы обязательно и вскорости вернуться: своим значительным, но немногочисленным составом они тоже двинулись к таможне, чтобы заранее оформить бумаги и с первыми лучами возвращающегося по небосклону Древнего двинуться в путь. Они откланивались от маршрута Юты куда-то в сторону, дальше от моря и ближе к океану, а потому не имели ни малейшей возможности пройти хоть несколько поселений Гэтч вместе с бардом и магом. Может, оно и к лучшему. Трудно будет им объяснить, кто такой Ширкенгар, по сути, ничего им о нём не говоря. Юта только случайно обмолвилась о том, что вон тот таинственно молчаливый и недвижимый персонаж – её спутник. Сайи, которая вместе с остальными спускалась, чтобы пойти пройти пограничный контроль, довольно промурчала барду на самое ухо: «Если бы все мои спутники были такими дисциплинированными, я, может, не так сильно бы и раздражалась». Селин на то закатила глаза и подпихнула Сайи к движению дальше. Им ещё предстояло решить вопрос о том, где они будут ночевать. А их было гораздо больше, чем двое, так что вопрос стоял не ребром, а всеми увесистыми и заметными частями зараз.

Юта потёрла затёкшую шею и помахала Нехир. Та, завидев это, её подмигнула. Бард уже не вернётся сегодня на сцену, так что, возможно, они не смогут даже пересечься до поры до времени. Юта также им рассказала, что она и Ширкенгар планируют покинуть Ле`Травеси в тот же день. Кайрэ`гиты, похоже, в выполняемость их задумок не уверовали, но на всякий случай распрощались по всем правилам.

Между тем, не уходя далеко, Юта свернула к Лиасу и Стелле. Они сидели, привалившись под тенью опустевшей лавочки. Рядом с ними лежали их всё ещё пустые чехлы. Будущая сказательница поглаживала скрипку, а маленький киваврит задумчиво терзал переносной клавикорд. Подумать только, сколько всего на свете можно превратить в переносной инструмент! Интересно, кто-то такое же делал с роялем?

Дети справились со своей задачей даже лучше, чем того ожидала Юта. Они старались. Они ошибались, они исправлялись, они учились. Это всё, что требуется от учеников: уметь наблюдать, уметь слушать, слышать и если не повторять, то превосходить. Она гордилась ими, как может гордиться только менестрель своими подмастерьями и выигравшими гранты и премии балладами.

– Как у вас дела, шалопаи?

Лиас, подпиравший рукой щёку, расплылся в скромной ухмылочке:

– Всё лучше некуда, дерилин Ячек.

– Понравилось играть?

– Да, – кивнула Стелла. – Только мы немного устали. Вот и присели отдохнуть.

– Я другого не ожидала. Хорошим музыкантам – хороший отдых. Скажите мне, лучше, мои милые, какие у вас планы на будущее?

Лиас нахмурил брови, сведя их в практически единую линию.

– Мы же хотим дойти до Дивертименто. Вы забыли, дерилин?

– Нет, конечно нет, Лиас. Я всего лишь уточняю, есть ли у вас место, где вы можете остаться ночевать? Путь до Дивертименто не близкий. А труппе дерилин Нехир и дери Фуркана, может, будет только в радость пройтись немного с вами. Они идут в совершенно противоположную сторону, но от курса на Дивертименто они откланиваются совсем немного. К тому же они точно останутся ночевать в Ле`Травеси…

– А вы?

– А я собираюсь уезжать в ближайшие несколько часов. Простите меня, мои милые шалопаи, я бы с радостью проводила вас, но, считайте, мне уже нужно бежать. Но труппа у Нехир и Фуркана гораздо больше. А я одна. Они вас кое-чему научат и кое-чем поделятся. Что думаете?

Стелла задумчиво постучала пальцем по подбородку.

– Нам негде ночевать. Но, может, если мы найдём…

– Не ищите. Возвращайтесь к арочным воротам в город. Там в паре домов найдёте казармы. Спросите Зигмунд Хартман – это рыцарь повязки – и скажите, что вы от меня. Он найдёт, где вам устроиться. Не спите на открытом воздухе. Это полезно только тогда, когда кто-то стоит в дозоре. А ещё если не идёт дождь. Дождя не будет, но в дозоре вам стоять тоже не надо. Лучше поспите хорошенько. Любая дорога – это тяжёлая дорога.

Они, не умея превозмочь себя, заулыбались. Конечно. Спать под крышей куда лучше, чем на сеновале под навесом. Юте-ли не знать.

– Спасибо вам большое, дерилин!..

– Деньги-то у вас есть?

Лиас стушевался. Даже Стелла отвела взгляд, чтобы по нему Юта ничего не смогла прочесть.

Но бард всё сразу поняла. Эти увёртки она тоже хорошо знала.

– Простите меня, шалопаи, – наигранно виноватым тоном произнесла она. – Я совсем забылась. Так устала тоже, что голова кругом идёт. Некрасивый вопрос, я знаю… Но что, если вы поиграете с дерилин Нехир и Фурканом ещё немного? Если я не забываюсь на этот счёт, то они, кажется, вас приглашали.

Стелла навострила уши:

– Приглашали?

– Ну разумеется. И мне, и их труппе безумно сильно понравилось то, как вы играли. Но тогда композиции были пободрее. Сейчас они собираются начинать играть свой народный вальс… Правда, вальсом он не называется. Не случай ли попробовать? С вашими инструментами их игра окрашивается совершенно неожиданными красками. Это уникально! Вы, впрочем, это слышите и сами.

– Я бы хотел ещё поиграть, – заметил Лиас.

Стелла уверенно кивнула.

– Значит, идём ещё играть.

Они поднялись. Юта отступила, давая им пространство для манёвра, и маленькие барды подхватили скрипку и киваврит. Правда, они почему-то не спешили уходить.

– Что, шалопаи? – улыбнулась Юта. – Сдрейфили? Не бойтесь. Они кусачие, но совсем не больно. Они только шутят, когда…

Лиас поднял на неё большие и круглые глаза.

– Спасибо вам за всё, дерилин Ячек.

Юта замолкла.

– Конечно, милые. Я была только рада… Вас поддержать.

Они всё не уходили. Бард начала подозревать, что происходить что-то неладное. Она стала беспокоиться, что с ними что-то не так. Что что-то случилось по дороге в Ле`Травеси. Какое-то обстоятельство, заставившее их отправиться в Путь ради рекомендательного письма из Амуритэ. Случайность, загнавшая их в этот город. Беда, которая…

– Дерилин?

– Да?

– Можно вас обнять?

Теперь опешила Юта. Но всё же сказала:

– Что за вопрос? Разумеется, можно. Идите сюда, котята.

Через секунду Лиас и Стелла облепили барда, как чудные животные с совсем далёких уголков Гавани. Кажется, они называются коалами. Они обнимают деревья и живут на них же. По книжкам они смешные и пушистые… Хоть и в три метра в высоту.

Лиас и Стелла тоже были смешными. Не пушистыми, но очень, очень милыми. Юта не называла их милыми просто так. Она действительно вкладывала в это слово то значение, в каком она его употребляла. Для них.

Она бережно приобняла маленьких бардов и прижала их к себе. Бедные дети. Как долго они уже ходят по большакам совершенно одни? Лишь бы они завтра отправились в Путь вместе с труппой. Они такие крошечные. Юта почти не помнила, какой была в их возрасте, но была ли она другой? Вряд ли. Она была всего лишь ребёнком, как и они. У детей свои страхи. А без помощи, совершенно одни, страхи к ним так и липнут.

Юта дождалась, когда они сами решат, что им пора идти. Они нехотя отпустили барда. Надвигающийся вечер скрыл их раскрасневшиеся лица и уставшие глаза.

– Берегите себя, шалопаи.

– Пока, дерилин Ячек. Мы же ещё увидимся, правда?

– Увидимся, увидимся, котята. Ещё как увидимся.

И Лиас и Стелла сначала пошли, а потом побежали на сцену. Эмир вскинул руки, их приветствуя, и те с разбегу вдарили ему по ладоням каждый.

Юта вздохнула.

Бедные, бедные и ещё раз финансово бедные дети. Как они выживали на большаке? Загадка. Но оставлять их без моны за душой было бы скверно, очень и очень скверно.

Потому, когда они на неё уже не смотрели, а играли, хоть на самом деле ни Нерилин, ни Фуркан их не звали, пускай и были рады видеть на сцене вновь, бард оттащила чехлы ближе к самой площади.

Труппа тоже не захотела говорить с ней о деньгах. Пускай. То, что они ей дали, она может пустить на благое дело. А всякое благое дело, особенно благотворительного начала, случается с символического первого взноса. Только после того, как первый меценат видит перспективу в финансируемом, все остальные, пребывавшие в любых иных обстоятельствах в стороне, сразу хотят заделаться амбассадорами.

Юта вытащила кошель, который открывала в последний раз ещё с Эрихом перед походом в башню. Ещё раз пересчитала моны. В основном серебро, но есть целых три золотых и пара медяков. Это неплохо: так-то это сумма половины гонорара каждого из труппы, а их в ней семь человек. Может, Юта глупа и необразованна, и именно потому деньги из её кармана выплывают, а не вплывают. Но ей казалось, что делает она дело более чем хорошее. У неё ещё оставались другие деньги. Ни она, ни Ширкенгар голодать не будут. С учётом того, как скудно маг есть, её уверенность в правильности происходящего лишь усилилась.

А вот Лиасу и Стелле есть надо хорошо и часто. И спать не в полях и не на сеновалах, как чуть Стелла не сказала.

Бард высыпала содержимое кошеля по двух чехлам. Спрятала мешочек в сумку, негромко свистнула и быстрым шагом отдалилась. Глянув через плечо, она удостоверилась, что привлечённые её уловкой слушатели отвлеклись от игры, подошли к чехлам и стали рыться по карманам. Моны глухо ударились о дно. Некоторые сделали это со звоном: ударились о моны Юты, о моны труппы.

Юте словно стало легче дышать, как только она так удачно избавилась от денег, ей не обязанных принадлежать. Она выпрямила спину, лёгкой походкой шествуя по площади.

Под одной из стен она увидела флористку и патрульных. Те о чём-то мирно с ней говорили, пока та сидела на перевёрнутом ящике, покачивая перекинутой на ногу ногой. Платок с головы она сняла, фартук и перчатки – тоже. Юта бы не признала в ней флористку, если бы не опустевшие горшки и вазочки: все цветы, не только эдельвейсы, у неё скупили. Все те, кто проходил мимо барда, либо несли охапку букетов, либо красовались забранными за тулью и пояса цветками.

Флористка заприметила барда. Юта сделала ей реверанс, а флористка, явно окрылённая удачно прошедшим днём, нарисовала ей в воздухе сердечко.

Ширкенгар стоял в самом дальнем конце площади. Тут было спокойно, а слышно – точно так же, как если бы он стоял под самой сценой. Акустика у площади была замечательной. Если повезёт, то, когда Юта будет проезжать через Ле`Травеси вновь, вместо самодельных подмостков будут возвышаться самые настоящие.

Маг перевёл взгляд на подошедшую, как будто хотевшую ему рассказать какой-то горячий, свежий секрет Юту. Одну руку он упёр в бедро. Поза для него поистине непривычная. Он выглядел расслабленным. Барда это только радовало.

– Это всё было потрясающе! – выпалила она.

– Вполне.

– Зрители – в восторге! Эти двое – настоящие гении! А появление моих друзей? Ты же расслышал, как они играют? Они из Кайрэ`гита.

– Это далеко.

– Именно! И их инструменты? Ты видел?

– И слышал.

– Это был незабываемый день, – чуть успокоилась Юта. Она искрящимися глазами посмотрела на склонившего к плечу голову Ширкенгара. – Спасибо, что позволил мне ещё поиграть.

– Я не позволял. Только ты сама можешь себе позволить.

– Да-да-да. Тогда спасибо тебе ещё за то, что ты не развернулся и не ушёл ещё на первой песне. Хотя я видела, как ты уходил. Почему ты вернулся?

Маг просто смотрел на неё. Неотрывно. И молчал. Юте не было некомфортно от его взгляда. Она всего лишь поняла, что отвечать он не намерен.

– Всё равно спасибо, Ширкенгар. Я правда рада, что ты остался.

– Ты готова идти дальше?

Юта сделала вид, что думает. Раз он не хочет говорить напрямую, так и она пойдёт окольными путями. Просто ради шутки. Маленького озорства.

– Дай поразмыслить над этим… А что если… Нет… Или… Или да! Хм… Ширкенгар? – вкрадчиво произнесла Юта.

Тот не ответил.

– Раз уж мы всё равно здесь, и труппа моих друзей всё ещё играет… Да ещё так спокойно и ритмично… Как насчёт того, чтобы ты, мой внезапный спутник в этом неопределённом, но интригующем Пути, со мной станцевал? Что думаешь, Ширкенгар?

– Нет.

Юта опустила протянутую к нему руку.

– Совсем не хочешь?

– Я не танцую.

– Прям ни разу не танцевал?

– Не испытываю интереса.

Бард опустила руки по швам, как на построении. Она внезапно забыла, куда их можно деть.

– Жаль. Очень жаль. Я люблю танцевать. Тогда…

– Ячек!

Юта всё же вздрогнула от неожиданности, хотя до последнего верила, что её уже ничто в этот день так всколыхнуть не сможет. Она обернулась, а Ширкенгар заглянул за её плечо.

– Кто бы сомневался, что ты будешь в закоулках приставать к людям, – возмущался рыцарь, борясь со шлемом. Не у всех рыцарей фероньерки имеют основание шлема, но у этого незадачливого стража Объединения Дринеи на всё были свои нюансы.

Крылья, образующие тиару на забрале, взмыли в воздух, хотя на деле Уотан всего лишь то самое забрало поднял. Он недовольно уставился на Юту, для достоверности своего негодования постучал ногой по плитке.

– Оставь человека в покое. Он стоял себе, никого не трогал, и жил бы себе спокойно, пока ты не пришла!

– Уотан! – воскликнула Юта.

– Юта! – передразнил её рыцарь тиары. – Зигмунд сказал, что ты приехала, но я не ожидал, что ты так долго будешь ходить к таможне. Ты точно собираешься уехать, или решила порадовать всех нас своим обществом на ночь? Будешь читать сказки оруженосцам?

– Уотан, это Ширкенгар – мой друг. Я вместе с ним приехала в Ле`Травеси.

– Соболезную, – обратился к магу Уотан.

Маг моргнул.

– Ну так что? Мы идём? Я проведу вас через таможню быстрее, чем если бы вы стояли на ней в этой очереди. Не шибко галантно с моей стороны помогать только вам, но Зигмунд мне сказал, что вы, по его мнению, немного спешили… Хотя трудно это сказать по тому, как хорошо вы себя чувствуете в этот умильный вечер. И если вы действительно спешите, я буду счастлив помочь тем, чем смогу.

– Ты можешь! – хитро заявила Юта.

– Вот и отлично. Тогда…

– Но сначала, – подняла палец Юта, призывая его подождать с выводами. – Что насчёт того, чтобы потанцевать?

Уотан хмыкнул, а рука у него автоматически потянулась к механизмам по бокам шлема. Он его снял.

Выглядел он без него гораздо приветливее. Да и характер его менялся без дополнительного давления на голову чудотворно-диаметрально.

– Ты ещё спрашиваешь. Никто не против.

Ширкенгар пожал плечами и опять сложил руки на груди.

– Раз возражения не присутствуют, – сказал рыцарь, прикрепляя шлем к специальным крюкам на широком поясе и подставляя облачённый в доспех локоть, – то для нас всех найдётся ещё пара минут на такое важное дело, как танцы.

Юта взяла рыцаря за локоть и прошла с ним к центру площади. Она действительно любила танцевать. Пускай отказ мага её слегка выбил из колеи, – ну кто не захочет с ней танцевать! – но не может же она человека заставить делать то, что он не имеет настроя делать. Он ещё так приятно сказал про то, что только она могла себе позволить остаться в Ле`Травеси. Ни капли осуждения в тоне. На его месте она бы буркнула что-то саркастичное и хоть сколько-нибудь порицательное. Всё-таки маг точно был не от мира сего. Профессора остаются таковыми даже спустя два века.

Она оглянулась на Ширкенгара. Тот уже не смотрел на неё или болтающего на более мирные темы Уотана, который пересказывал ей небылицы про их общих знакомых. На светлом, с горящим оранжевым и розовым боку небе стали проявляться звёзды. Маг смотрел на них.

Вскоре с ними танцевали все, кто имел или кто нашёл себе пару. Труппа играла ещё оживлённей, чем прежде: вернулись остальные барды, и вместе с отдохнувшими музыка зазвучала совсем иначе.

Ширкенгар действительно смотрел на звёзды. Но сам он не замечал, как отвлекался на танцующую пару.

Талия. Часть 4

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

… Горгульи окружали стены, как в садах потёмок скрылись тени,

Полки ломились от прикрас, от книг и разных самых фраз,

Стояли по углам треноги, а столья украшали пробы

Потёртый кров потухших стонов,

Да стёкла кафедральных окон.

Столп камня высился в средине,

И вёл он в башню на вершине.

Ключ не найти ни там, ни сям,

Но он ведь есть! И есть запал

Его искать. И рыцарь сразу

Приступил к поискам, алмазу.

Перо скрывало за собой

Не лишь письмо, не лишь любовь.

Казалось на вид оно обычно,

Сверкал лишь только в свете злычном.

Но оказался артефактом! Открытием за тайным шармом.

При мне он тайну там раскрыл.

Он средь гостей камертон открыл.

Им делать нечего: лишь звук

Тот издаёт, когда на слух

Воздействует, как птица пенья.

Эрих сказал: «Каково везенье!»

И им горгулью поразил,

И им же тайну новую открыл…

Часть 4

Приближающийся шторм

– Значит, профессор-магистр, ты учил детей магичить? Делал из маленьких, скучающих по дому и длинным переменам мальчишек будущий свет волшебства?

– ... Учил – громко сказано.

– Прошу меня простить, Ваше магистрейшество. Соизволяли учить?

– Это ближе.

За пределами Амуритэ лежала покрытая травой, подобно густой шерсти, долина. После шумных городов, похожих на картины в галерее зажиточного купца, непременно изображавших пышные леса и луга живописных видов, препятствием к глубине материка было бескрайнее, как сама Бездна, ничто. Переход Зар'е всегда становился для Юты точкой неизбежного склонения к меланхолии: ничего вокруг, кроме редких деревьев да едва ли достаточного для драматичного восхождения и окидывания томным взором просторов высоких холмов. Протоптанный большак был единственным ярко выраженным ориентиром на лице этого чересчур безмятежного места. Повторение практики поэтического сентиментализма в условиях отречения от декадентства и студенческого алкоголизма. Сплошное издевательство.

После того, как Юта с Ширкенгаром пару дней назад под самую ночь наконец-то выехала за пределы Ле'Травеси при легкой помощи Уотана, ее душа и на нынешний момент все еще трепетала в радостном волнении, словно в ушах все еще звучала музыка, а с тех пор, как ноги прекратили пляску, ее с рвением продолжило сердце. Бард всю дорогу тихонько напевала себе под нос, жалея, что ей приходится опираться о стремена, а не о землю, а пальцы сжимают поводья, а не лютню. Ничего, что она устала еще тогда. Ничего, что уставала от ежедневной езды еще больше. Она не чувствовала себя даже наполовину сонной в каждый озарённый прошедшим выступлением вечер.

Пропущенные вперед ею и магом странники исчезли вместе с дорогой, расползающейся в близлежащие маленькие поселения Гэтч – они появлялись то тут, то там вдоль большака среди холмов и в равнинах словно маяки на большой земле для тех, кто целыми долгими жаркими днями и душными ночами не видал ничего кроме пустыни долины. Но останавливаться в них, пока путь виден, они не стали. А как только путь пропал, уже не могли.

Юта, даже когда чиркнула спичкой и отправила её возгорать пламя в сложенный магом костёр, до сих пор оставалось страшно собой довольна, будто умудрилась расцеловать в обе щёки всех прелестных дам на званом вечере. А когда в очередной раз выхватила тетрадь из недр сумки и распахнула её на заложенной гелиотропами странице, почти что не думала ни о чём, кроме письма да костра. Пускай огонь полыхает так же ярко, как светятся мысли да помыслы барда! И в дороге, и при ночлеге она не могла перестать писать. Этому она посвящала все вечера.

Она прекратила растрезвонивать в уши мага все свои старенькие, глупые песенки. Прекратила посвящать его в фольклор особо примечательных поселений, чья история порой превосходила обилием неожиданных поворотом сюжета многие художественные книги и все тайны королевских семей. Вместо неё пели сверчки и редкие светлячки.

Эрих точно не останется без баллады. Рифма здесь, верное слово там. Эпитеты перестали убегать, метафоры больше не бились в истерике, стараясь предстать на бумаге в виде адекватном, а не в виде сравнения «любовь – как кровь, ибо заставляет она нас истекать и терять чувства, когда её ранят, и так же болит она, как и вырванное сердце», которое Юта к навязчивой думе своей постоянно помнила ещё с начальных музыкальных классов как пример того вида клише, которого стоит остерегаться куда больше, чем пасти пасторали остерегаться пастухам.

Удивительно, что ни они, ни другие монстры на них не вышли. Юта и маг слишком долго пребывали на открытом пространстве, их не могли не заметить. Бард сама видела пару прижимающихся близко-близко к земле, уползающих прочь драгунов. Дальше, намного дальше, за пределами перехода, мелькали серые силуэты бастионов. Но они будто сторонились Зар`э.

А Юта не думала жаловаться. Меньше проблем – больше написано. Атоматону и Леди от этого тоже было спокойнее.

Ширкенгар молча на неё изредка за этим делом взирал, продолжая отдаляться восвояси во время своего постоянного дозора. Но возвращаться к костру он, к сюрпризу Юты, стал чаще. Но заметила она это только спустя пару дней.

В один из вечеров маг перестал ходить взад-вперёд и оказался напротив барда. Как в первый их ночлег, когда они покинули Шттиле.

И именно потому она решила завести хоть какой-нибудь разговор. Того и гляди, он склеится и не расклеится. За прошлые условные 72 часа она совсем позабыла расспросить мага об его впечатлениях от бардовского шоу, а он, как обычно, не спешил ударяться в словоохотливость. Зато какой сейчас шанс появился!

– Так кем ты был до того, как… – Юта поморщилась. Угольная палочка неопределённо закружилась в пальцах, вырисовывая зигзаги на полях страниц. Не хватало только неловко озвучить мысль настолько глупую, что Ширкенгар расстроится. Он не тот человек, который показывает это явно, это ей уже было понятно, но зачем магу лишний раз напоминать о том, что он – единственный волшебник на всю Гавань? – До всего этого?

Он наклонил голову к плечу. Тут же медленно сконил её к другому, будто рассматривая Юту под совершенно новым углом. Либо же он разминал шею, во что бард поверить готова была в последнюю очередь.

– Ты хочешь знать?

– Вопрос-ответ. Всё как обычно. Правила те же.

– Правила те же, – эхом отозвался Ширкенгар. Вид у него был весьма задумчив. Ему не хватало только перевязи с весами в раскрытой, поднятой высоко ладони. Когда-то верили, что Древний Смерти именно так расценивает, куда отпустить душу почившего: в Бездну или в забытье. При помощи весов… Не сказать, чтобы кто-то до сей поры узнал, как в самом деле он решает, кто хорошо себя вёл при жизни, а кто имел не только пару скелетов в шкафу, но и под землёй, не менее шести метров в глубину, на заднем дворе, но почему-то все уверились, что весы, перья и вырванные сердца (опять то сравнение-клише!) к нему и его мыслительному процессу в этом случае отношения не имеют. – Я был библиотекарем.

Юта потеряла нить разговора, пока думала о своём.

– Что?

– Я не буду повторять.

– Библиотекарем? Правда? Ты работал с книгами?

– Можно и так сказать. По большей части.

– Теперь понятно, что за идея фикс у тебя со знаниями. Так ты как для бардов киварвит. Как же я начинаю жалеть, что Лиас и Стелла не пошли с нами! Ты мог бы им рассказать про свою работу. Опустив детали, пригладив нужные углы… Детям было бы полезно это знать. Учение чужим опытом бывает одним из самых полезных.

– Действительно?

– Да! Ты же был не только библиотекарем, но и профессором. Что же ты рассказывал ученикам?

Секундная пауза, способная напомнить Юте о том, что говорит она чересчур много. Для неё, конечно же, такого понятия не существует в реальности, но маг обычно проявлял свою волю по подобным вопросам весьма настойчиво.

– Да, точно, – спохватилась бард, откладывая тетрадь и карандаш на расстеленный под собой плащ. – Сейчас твоя…

– Студенты. Или подмастерья. В академии не принимали такое обращение, как «ученик». Его считали применимым… К волшебникам местного характера.

Юта на всякий случай похлопала по тетради, убеждаясь, что она лежит рядом и никуда не собирается убегать. Она подтянула колени к груди, распушила вокруг юбки и, подпёрла ладонями лицо. Теперь она готова была слушать.

Маг выпрямился, хотя и без этого он всегда выглядел прямее идеально высеченной палки. Знакомые Юте балерины и то не всегда так прямо спину держат.

– У меня не было студентов в привычном смысле этого слова. Всё моё внимание занимала библиотека и лабораторные исследования. Подмастерьев же я всегда мог видеть в общей части библиотеки.

– Общей?

Ширкенгар спокойно воззрился на Юту.

– Ячек. Как ты думаешь, какие книги могли находиться в библиотеке единственной академии для магов?

– Даже не знаю. Сборники сказок на все буквы алфавита для самых маленьких, блокнотики для правописания и разукрашки в закрытой секции, и фолианты с тёмной практически-прикладной магией и закупоренными меж глав джиннами в общей?

Маг прикрыл глаза. Бард бессовестно хихикнула.

– Я начинаю жалеть, что согласился на этот разговор…

– У тебя не было выбора. Я настолько очаровательна!

– … Если поменять твои «догадки» местами, то ты окажешься права. Почти. Среди подмастерьев никогда не было смертных настолько юных, чтобы маги передавали им базовые знания, для которых требуются такие… Сказки и блокноты. Самому младшему из студентов было 10 лет. Но это было давно. И при определённых обстоятельствах, при отсутствии которых он не попал бы в академию так рано.

– Я видела портреты на первом уровне башни, – осторожно произнесла бард, раздумывая не просто над словами мага, но над конкретным словом. – Все в пыли. Краски не выцвели лишь потому, что помещение было изолированно слишком долго… И все сплошь мальчишки… Им едва дашь 12.

– Так и есть.

Юта обхватила колени руками. Сколько было ей, когда она начала изучать бардовское мастерство? Столько же? Или меньше?

– Но ты же не следил за студентами в общем отделе? Библиотекарю всё равно всегда есть что рассказать младшему поколению.

– То, что я рассказывал им, не являлось частью того, о чём думаешь ты.

– Я всего лишь думаю о заклеенных книжках и оторванных обложках.

– Магам не интересны такие мелочи. Ими могут заниматься те, кто лишён таланта. Для тех, кто обладает большими возможностями, двери открываются шире. Такова философия чародеев.

– Социальная стратификация по-магически.

– Кто-то должен был делать ту работу, на которую маги не имели мотивации обращать внимания.

– Поэтому её делал ты?

Ширкенгар сверкнул глазами. Огонь любезно осветил его лицо в треугольниках и всполохах. То, что Юта привыкла считать за шрамы на коже мага, напомнили в это мгновение ей об ранах от молний.

– Я учил студентов определённых доменов – направлений магии. Ровно стольких, сколько я сам успел освоить. Меня никогда не ставили преподавать подмастерьям общего профиля.

– Почему?

– На то были свои причины. Таким образом я был библиотекарем и лишь иногда – преподавателем.

– Но ты же профессор. Разве у тебя не должно было быть своей группы?

Взгляд мага никогда не блуждал. Сейчас он был сфокусирован на Юте. Не за тьмой у неё за плечом, не за скрытыми фигурами позади. Он не смотрел сквозь неё.

Но мыслями он блуждал явно не переходе Зар`е.

– За год до того, как меня заперли в башне, – внезапно сказал он, да так, что бард вздрогнула. Его голос был ровным настолько, насколько он бы дрожал, окажись Юта на месте мага. – У меня появилась группа. К моменту моего исчезновения в ней насчитывалось 7 студентов. Едва ли старше 12 лет.

Юбка Юты зашуршала, когда она подалась вперёд. Пламя предавало её, очерчивая черты мага мазками и ленивыми лепестками блекло-жёлтого. Как в них рассмотреть его? Это единственное, что было доступно барду. Днями Ширкенгар прятался за поднятым капюшоном несмотря на жару или тень, ночами, ровно до этой, он постоянно убегал. И ей всё равно превратностями судьбы не дают разглядеть его как следует.

– Библиотекарей и профессоров просто так не запирают в башнях. Почему ты мне всё это рассказываешь?

Ширкенгар склонился к огню. Со стороны они, пожалуй, выглядели, как пара незадачливых заговорщиков, решивших провести очень тайный совет посреди очень даже откровенного с своей открытости места.

Юта заметила, как маг зыркнул куда-то вбок, но не посмотрел в другую сторону, как воровато оглядывающийся шпион-самоучка.

– Библиотека теперь утеряна. Академия в руинах. Маги исчезли. Все студенты, которых я видел или обучал, мертвы. Те, которые состояли в моей группе, умерли раньше возраста, при котором вы достигаете совершеннолетия.

Бард вздрогнула. Ей в одночасье стало холодно, жарко, душно и ужасно тоскливо. Он так бесповоротно прав. И эта его правота хуже осознания того, что переубедить его она не может.

– Не говори так… странно.

Маг оставался непреклонен. Однако бард видела едва заметную, скорее всего, ей мерещившуюся трещину. Это маленький просвет. Её трудно определить на чьём-либо лице, а уж тем более тяжелее её рассмотреть на лице безэмоционального мага.

Теперь, когда Юта лучше всего видела его черты, из-за огня, который она проклинала за его ленное сияние прежде, она не понимала, какие тени ложатся на мага благодаря игре света, а какие – благодаря ему самому.

– Ячек, – голос мага заставил барда расслабиться. Он был таким же, как и тогда, когда он уговаривал её прыгнуть из окна башни. Точнее, уговаривал ему довериться, но сказать стороннему человеку именно первый вариант этого происшествия, то и реакция будет ярче. Юта же понимала, что согласилась на всё произошедшее после того из-за его глаз. Она так избегала смотреть в них прежде, но всё же судьба не оставляла ей выбора.

У него красивые глаза. До замирания сердца.

Ей одного лицезрения их хватило бы на целый цикл баллад.

Бард могла лишь догадываться, что прочитал маг у неё на лице, потому что тот после короткой заминки опять спрятался в полутьме.

– Я могу догадываться о том, что произошло в Мари`кьяри на самом деле. Я знаю только половину: это больше, чем знают все, но меньше, чем мне надлежит знать. Я знаю причину, но не вижу, каковым было её следствие.

Юта обхватила себя за плечи. Ведетт сдавленно пропела у неё под самым ухом. Бард совсем забыла, что не сняла ремень с лютней. Настолько она стремилась удалиться в написание баллады. Она же почти стояла на пороге её завершения. Ещё пара попыток подобрать рифму, и готово. После перепроверки можно будет начинать беспокоиться о том, какой бред она написала.

– Именно поэтому тебя закрыли в башне? Потому что ты знал ту половину?

– Я знал гораздо больше. Только спустя годы мои знания стали малозначительны на фоне тех, которые мне нужно отыскать. Потому я и просил тебя тогда о помощи.

Бард нахмурилась.

– Тогда, в Шттиле? Разве ты не просил меня помочь тебе с понимаем того, что произошло в твоё отсутствие в Гавани? Расширить твой запылившийся кругозор? Дать историческую справку? Контекст?

– Именно, Ячек. Всё это, – маг чуть склонил голову, а руки сложил перед собой, будто выкладывая все карты. Либо «ва-банк», либо «пас». На руках у него тоже были шрамы-молнии. Светлее, чем кожа. И светлее, чем браслеты из зелёной стали. – Ты – та, кто видел то, чего мне не доводилось и не доведётся увидеть. Мне нужно, чтобы ты вспомнила, что было в башне.

– Но я тебе всё уже рассказала! – опешила Юта. – Я точно помню. И про каракули на потолке, и про ключи, замурованные в стене. Один из них снял с тебя… Ты понял.

– Понял.

– А рисунки были слишком неразличимы, они наслаивались друг на друга, как сложенные друг на друга и приложенные к окну чертежи комнат. Я тебе говорила об этом в Шттиле.

– Да.

– Так что я могу я тебе рассказать ещё? Там ничего не было. Только горгульи, закрытый проход к лестнице, сама лестница, кое-какие книги, стол с портретами, коридор, по которому мне пришлось бежать, чтобы пробиться в комнату, где ты... Был. Книги, черепа, склянки, черепа, перья, черепа. Вы все маги такие кровожадные, или это только для эстетики? О, там ещё была гостевая книга!

– Ячек.

– М?

– Каким образом ты и рыцарь нашли ключ к лестнице?

Юта с приличествовавшей предстоящему рассказу гордостью вскинула подбородок и упёрлась острым носом в тёмное небо:

– А что такое? Ты думаешь, что его было так уж сложно найти? Что это была такая уж сложная загадка для не-магических меня и Эриха? Преимущественно меня, понятное дело, но Эрих тоже там был.

Ширкенгар медленно моргнул.

– Так знай же, о маг, застрявший со мной в переходе Зар`е в этом долгом, будничном путешествии, – провозгласила Юта, случайно звеня при каждом движении струнами лютни, – что я и рыцарь Эрих, побывавшие в башне, которой сейчас нет по исключительно техническим причинам, кроящимся в ветхости и аварийности здания, нашли ключ… Нет, не так, ладно, ладно, не смотри на меня так. – Юта подняла указательные пальцы, чтобы добавить к речи убедительности. Так всегда срабатывало, когда нужно было или заставить особо неугомонных зрителей обратиться не только к зрению, но и к слуху, и когда собеседник не хотел особо верить её словам. – Всё началось с пера.

– С пера.

– И с черепа гоблина! Если не все маги были такими кровожадными, то этот явно был. Если я однажды попаду к тебе в гости после того, как всё это закончится, я надеюсь, ты к тому времени не обнаружишь в себе страсть к коллекционированию костей, чучел и прочих останков животных и их подобным. Поверь: это отвратительная декоративная единица. Лучше собирай цветочки и развешивай их сушиться. Тебе же всё равно зелья готовить, верно? Во всяком случае ведьмы их всегда готовят. Я не то, чтобы знаю многих ведьм, но…

– Перо.

– Да, там было перо. Эрих раньше меня его заметил, он же рыцарь. Очень внимательная личность. Тем более его послали к башне после того, как её увидели с дороги ярсульцы.

– Ярсульцы.

– Легализированные пираты. Если бы они не увидели башню, Эрих не отправился бы её исследовать. Следовательно, с ним не пошла бы я, и он не нашёл бы расчудесное перо, при помощи которого страницы в книгах приобретают расчудесную возможность становиться кладезем не только знаний, но и маленьких секретов. Использовать перо получилось только с гостевой книгой. И нет, ключ был не там. Там была вилка. Точнее, камертон. Он используется для воспроизведения высокочастотных звуков.

Маг скептически свёл брови. Настолько, насколько ему позволяла привычная неподвижность лица. Юта добродушно усмехнулась.

– Вижу, хозяин башни не сильно интересовался музыкой. Выделывался, значит.

– Что было дальше?

– В столе на месте одной из ручек ящиков была совсем уж мерзостная морда горгульи. Там по стенам, конечно, тоже не ангелы рассиживались, да и на потолке тоже, но она одна конкретная выглядела хуже остальных. И это, если честно, удивительно. Сомнительное интерьерное решение в любом случае: стояла бы такая пакость в моём доме, я бы скорее с ума сошла, чем продолжила ею любоваться. Что уж говорить о том, чтобы складывать на неё вещи. Дело усугубляло ещё то, что ни один из ящиков ни я, ни Эрих не смогли бы открыть, даже если бы очень сильно захотели. Тем более с горгульей. Замочных скважин не было. Ничего подобного или похожего на них. Тогда Эрих под моим чётким руководством и наблюдением сделал, пожалуй, единственное, что имело смысл в этой ситуации.

Юта выдержала паузу. Магу она была ни к чему, поэтому эффект сохранила для себя только бард.

– Он воткнул камертон в идеально расставленные под его зубцы глаза горгульи на месте ручки. Она раскрыла рот, закричав, а он… Вообще, это была его идея. Его одного. Я бы ни за что не сунула руку в пасть кому бы то ни было. От неё ещё так повеяло холодом, что в сравнении с нынешним вечером мне кажется, будто сейчас я уехала в отпуск в Орайскую Республику.

Бард вздохнула. Реакция от мага была нулевой. Она понимала, что он не заснул, но его неподвижность нагоняла подозрение о том, что он умеет спать с открытыми глазами.

– Таким образом он достал из пасти горгульи ключ, который воистину магическим образом подошёл к проходу на лестницу. Дальше, я думаю, ты догадываешься, что было. Горгульи решили ожить. Эрих решил погеройствовать, заняв их своей персоной, а я осталась бегать по нескончаемому коридору, который вывел меня к тебе.

Ширкенгар воззрился на звёзды.

– Вот и всё.

Маг посмотрел на Юту.

– Ничего примечательного, как и говорила. Не стоило даже вспоминать.

– Я никогда не видел ящиков с горгульями.

– Перестановка в интерьере, значит. Как я уже говорила: сомнительное решение.

– Не видел их в башне. Но видел их в академии. Они не сдвигаемые. В этом их смысл.

Бард замолкла.

– То, что вы нашли, был ключ от ящика. Он всегда лежал в журнале посещений как запасной.

– Мне казалось, что это всё же камертон.

– Так и есть. И камертон там лежал для того, чтобы резонансом открыть ящик. Он бы запел вместе с ним. Если рыцарь не знал, в чём его предназначение, то он справился с разгадкой... хоть и весьма своеобразным способом. Почему ты смеёшься?

– Погоди, – провела перед собой по кругу руками Юта, собираясь с мыслями и пытаясь состроить серьёзное лицо. – Погоди. С ключом – ладно. Что ты хочешь этим сказать тем, что ящик не сдвигаем? Каким образом не сдвигаемый ящик мог вообще оказаться в другом месте?

– Он остался в академии. Он всё ещё там. То, что вы видели, тоже было им. А ключ от лестницы всегда был единственным. Тот… Маг носил его постоянно с собой.

Юте казалось, что нечто подобное она уже слышала. Нечто очень схожее, то, с чем сталкивалась раньше, но чью природу и манеру действия понять никак не могла. И не способна была до сих пор.

– То, что может быть и там, и здесь, – произнесла бард. – В одно и то же время. В любой точке.

Она воззрилась на любопытно посматривающего на неё мага.

Банк Пангари.

– Этот ящик – это лиминальное пространство.

– То, что было внутри вместе с ключом, от чего тянуло холодом – часть пустоты. – Маг отрешённо добавил: – Создавать подложку из существующих материалов времени у него не осталось. Он спешил.

Бард поспешила со сравнениями местной погоды с жарой, к которой привыкли орайци. Она словно оказалась среди ледников Хордора.

– Пустоты?! – воскликнула она, и парочка задремавших за ближайшим холмом птиц взметнулись вместе с одним скатом в небо. Юта прикрыла лицо руками, сложив ладони совсем близко ко рту и носу, и паника взбурлила в ней, как магма в кратере вулкана. – Эрих тогда дотронулся до пустоты?!

– Дотронуться до Бездны – совсем иное, чем вдохнуть её. От последнего больше негативного эффекта. Долгосрочное пребывание в ней пагубно само по себе, но это не должно было повлиять на рыцаря. В ящик был помещён карман – крошечная заплатка из всей бесконечности пустоты. Он контактировал с ним не слишком долго, раз я успел его увидеть живым. Он в порядке.

Руки всё ещё дрожали. Юта опустила их сначала к груди, а затем на колени. Сжала ткань юбки, которая теперь точно помнётся именно в этих двух местах. Ей уже было всё равно. Если маг так уверен в том, что он говорит, значит, ему верит и бард. Так ведь? Так ведь.

У Эриха семья. Почти родился ребёнок. Ему, противному такому рыцарю в нескончаемом трауре по смерти Древней, лучше бы остаться в живых и найти более удачное применение к чёрному цвету. На свадьбах женихи иногда вместо белого носят чёрное, хоть это и выглядит как жесточайшее отречение от традиций.

– Ключи в стене, ключ в ящике. Всё это может значить только одно.

– Да, – согласился маг. Не выглядел он впечатлённым ни на пшик. – У него не было возможности освободить меня самостоятельно.

– Потому он отправил тебе ключи, чтобы сразу вскрыть замки на кандалах, – подхватила Юта. – Он промахнулся. Ему ничего иного не оставалось, как понадеяться…

– … Что однажды меня придут и освободят вместо него.

Бард неуверенно хмыкнула. Она всё ещё думала об Эрихе и пустоте. Может, это была безопасная пустота? Это то, что пытался сказать маг?

– Он сильно понадеялся на наш ум. Каковы были шансы, что Эрих найдёт то перо и догадается использовать камертон по такому странному назначению?

– О.

Юта замолкла. Необычный звук для мага.

– Это рыцарь догадался обо всём?

Рука сама поднялась ко лбу, чтобы шлёпнуть барда по нему и тем самым доказать её минимальную причастность к раскрытию тайны лестницы. Откуда в ней только столько слов! Лучше бы она так рьяно писала, чем раскрывала все секреты раньше времени.

– Не имеет значения! – воскликнула Юта, всё же останавливая себя от минимального увечья. Вместо того, чтобы хлопнуть себя по лбу, она ткнула пальцем в мага. – Зато я помогла тебе снять ту пакость с шеи и отправить Эриха домой! Ради Вечных, Ширкенгар, я почти была уверена, что ты оставишь его на произвол судьбы в той башне.

Маг не моргнул.

Бард вздохнула, убирая волосы с лица. Коммо помешала, оказавшись препятствием, о которое ребром ладони дотронулась Юта. Локоны тут же вернулись на прежние места. Утром нужно вновь делать причёску, чтобы голова и дальше не превращалась в привлекательное место для гнездования пернатых.

– С другой стороны больше всего сделал Эрих. Он же рыцарь. Я говорила об этом. Сегодня же. Точнее полчаса назад. Только я не говорила так уж много о рыцарстве. В твоё время оно было иным?

– Да.

– Сейчас оно поменялось. Конечно, поменялось. Всё меняется. Но я знаю пару слухов о том, какими рыцари были раньше. Сейчас они мне нравятся гораздо больше. В Дринее они учатся при королевском замке. Его называют Цитадель, и он действительно похож больше на оборонительную крепость, чем на обычный замок. Бардам часто приходится коротать зимы в них. Лично я каждый год ючусь в замке тех, кто решит меня впустить. Я не люблю холод. А в замках есть камины…

Юта потёрла виски.

– Прости, что-то я сильно задумалась. Ощущение такое, будто я забыла, как говорить нормально. Я не знаю, почему.

– Не заметил.

Ширкенгар сидел недвижимо. Как и всё то время, что они говорили. Юта улыбнулась ему, а он ей – нет. Бард больше не ожидала от него улыбки. Она привыкла к тому, что он иначе, чем другие, относится к её браваде.

– Рыцари не перестали быть бесплатной рабочей силой военного образца, но людей они больше не трогают. Сложно сохранять авторитет среди народонаселения, когда самый большой грех – убийство – окрашивает руки тех, кто должен их защищать, цветом самым ненавистным. Теперь они окрашены чёрным. Рыцари стали охотниками на монстров, и с тех пор, как они поменяли приоритеты в добыче, наёмников, специализировавшихся на персональных заказах на чудовищ, стало в разы меньше. А зачем им быть? Они брали деньги за непостижимый труд, который рыцари осуществляют даром да за «спасибо». У них не осталось иного выбора, кроме как исчезнуть. Только, по тем же слухам, вместе с ними ушли всякие знания о монстрах. У рыцарей есть учебники, повествующие о повадках, о тактиках ведения боя, о прочем, о прочем… Но почти не осталось понимания того, как создания Бездны думают. Чем они на самом деле живут. Всё это забрали с собой наёмники. Рыцарям осталось только рыскать в потёмках невежества, надеясь, что наощупь они найдут правильный Путь. Так что…

Звёзды так ярко сияли в ту ночь, а костёр так мерно потрескивал. Ещё никогда ночлег не казался ей таким спокойным. Под бдительным дозором рыцарей легко спать, но ей казалось, что в это путешествие она будет почивать на расстеленном на голой земле плаще посреди лугов и полей как на пуховых перинах среди толстокаменных стен укреплений.

– … рыцарям пришлось восполнять пробелы благодетелями. Быть теми, кого не хватает обычным людям. Добрыми. Щедрыми. Хотя бы вежливыми. Многие из них после выхода из Цитадели ведут себя как обыкновенные дворовые мальчишки. Трудно устоять перед свободой забав, когда столько лет учился быть эталоном человека. При этом они в самом деле герои. Я могу иметь своё мнение на этот счёт. Абсолютно любое, субъективное или нет, но они всегда делали гораздо больше добра, чем зла. По правде сказать, я даже не знаю рыцарей, которые делали бы зло. Жеран, пожалуй, их всех хорошо прячет от таких взоров, как мой.

Она посмотрела на него.

– Эрих – точно такой же герой, как и прочие рыцари. Или те, с кем мне приходилось встречаться ради написания баллад. Я рада, что благодаря ему тебя удалось спасти. Даже если все необходимые для этого инструменты оставил тот, кто тебя запер в башне.

Ширкенгар не кивнул, но Юта видела, что тот её услышал. Он слушал её внимательнее даже самых вежливых из рыцарей, а она-то уж знала, какими внимательными те стараются быть.

Юта покачала головой, словно пытаясь мягко сбросить с себя опавшие с невидимого дерева точно такие же невидимые листочки.

– Возвращаемся к более важным вопросам. Как тебе выступление в Ле`Травеси? Я понимаю, что из-за него мы отстали от графика, но какое же оно было потрясающим! Красочное, но не такое, как фестиваль Алконост… Тебе обязательно нужно попасть хоть на один их фестиваль! Оно как наше, только масштабнее.

Бард сцепила пальцы и расцепила.

– И мне казалось, что ты почти ушёл во время моей песни, но под конец и под появление других бардов ты вернулся. Я так понимаю, тебе всё…

– Ячек.

Она, распалённая и счастливая, ясными глазами, какими они у неё никогда не были при свете дня, посмотрела на него с мягкой улыбкой. Ширкенгар в тени выглядел как выглядывающий из лесной густоты прячущийся силуэт.

– Что не так с Дивертименто и что не так с тобой?

Она физически ощутила, как всё, что могло, упало вниз. У неё только не закружилась голова.

Звёзды перестали сверкать, как новенькие моны. Костёр обрывками метался в поле зрения. Ведетт тёрла ремнём плечо барда.

Ремень нужно ослабить. Ещё лучше – снять.

Юта зашуршала им, когда поняла, что не знает, куда деть и себя, и его, и все свои жужжащие внутри чувства. Как же ей было неловко. Грустно, если не сказать большего.

Тошно от собственной беспомощности.

– Я не хочу об этом говорить, – услышала она собственный приглушённый, будто раздающийся за воем ветра голос. – Уже поздно. Спокойной ночи.

Ведетт легла на край плаща, ремень своенравно распластался среди травинок и редких цветков.

Бард отвернулась.

Она не знала, пытался ли маг что-то сказать. Пожелать сладких снов, к примеру. Или оправдаться. Ему не нужно было на самом деле оправдываться, не нужно было умолять её простить его или упрашивать её подождать секунду, но Юта всё равно этого ждала. В такие моменты она всегда ждала чего-то подобного. Что за ней побегут, что её поймают за локоть, что ей объяснят всё «от» и «до». Каждый жест, каждую мотивацию, всякое произнесённое слово.

Ей удалось заснуть раньше, чем произошло то или иное из её фантазий. Маг не был человеком, который распыляется на подобные мелочи. Она была ему за это частично благодарна. Одна её часть хотела, чтобы он наконец понял, насколько Дивертименто для неё больная тема.

Другая раскланивалась перед ним в искренней признательности.

Сейчас она меньше всего хотела бы смотреть кому-то в глаза. Тем более ему. Она просто знала, что не выдержит.

Потому она не знала, когда он тихо поднялся и ушёл в дозор. Не заламывая рук, не потирая переносицу в точно такой же попытке осмыслить произошедшее.

Маг понимал, что сказал.

Также он понимал, что ответа он не получит.

При виде Ширкенгара тени расползаются, словно их и не было.

Драгуны спешно отступили под его пристальным взглядом.

Талия. Часть 5

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

… В клубах страха и тумана,

В заведи кромешных свод,

Башня рушится, страдая

Век забрал её черёд.

Лестница валится к низу.

Рыцарь в памяти храня

Древней милую капризу

Бьётся с духами камня.

Злых горгулий лик ужасен.

Рокот их – вой смерча крах.

Но страшней всех монстров павших

Только гром.

Когда одна.

Я никогда не закончу эту часть. Может, Эрих переживёт, если я не опишу досконально то, как мы попали и вышли из башни?

Конечно, нет. Кого я обманываю?

Часть 5

Лицом к лицу с Pater

Грохот.

Юта шумно вздохнула, когда над ней раздался рокот грома. Она обязана была тут же сесть, ошеломлённо вытаращив глаза и тяжело задышав, но страх сковал всё тело. Она не могла пошевелиться. Знала, что способна на храбрейший в своей жизни поступок – на попытку встать, но не могла. Ей казалось, что, реши она остаться лежать, гул не повторится, не грянет, как секунду назад. Он уйдёт, пройдёт мимо, уплывёт и растает. В конце концов он мог быть частью её спавшего воображения, хоть она и понимала, что это слабое утешение. У неё хорошее воображение. И ей не снилось в ту ночь никаких кошмаров.

Потому что страшный сон уже становился явью.

Дёрганная линия бело-голубого разрезала укутанное штормовыми облаками небо резкой болью в глазах. Спустя считанные секунды грохот, напоминавший камнепад, эхом разнёсся по Зар`е. Юта смогла сложить руки на животе, будто хотела, перебирая пальцами, по-философски глубокомысленно и по-умному пафосно смотреть на непогоду и думать о смысле бытия. Только вот экзистенциальный кризис был последней идеей, какая могла явиться на подкорку её сознания, чтобы отвлечь. Бард думала лишь о том, как ей не нужно считать удары над собой, чтобы понять: шторм слишком близок, чтобы попытаться от него сбежать. Она от него не смогла бы сбежать в любом случае. Побег – это единственная безопасная мысль, за которую она могла ухватиться. Жаль, что она оказалась настолько несостоятельной.

К новому раскату добавилось взволнованное ржание. Ни бард, ни маг не треножили лошадей. Юта не считала это необходимым, а Ширкенгар, казалось, в этот вопрос не вникал.

Морда Леди повисла над лицом Юты, и огромные ноздри закрыли барду весь обзор на подступающую бурю. Носом лошадь ткнулась в волосы и лоб барда, то ли обнюхивая, то ли поглаживая.

Грохот.

Бард ощутила, как в груди стало легче. Она только сейчас поняла, что с момента пробуждения она дышала так часто, что голова у неё начала закипать, а сердце стучать бешено, как загнанный в угол крошечный зверёк. Она могла бы почувствовать собственное сердцебиение под кожей. Частое и испуганное.

Усилием воли, ставшей её слушаться немного лучше, Юта дотронулась до морды Леди. Та хотела отпрянуть, но быстро передумала. Её, должно быть, озадачила дрожь барда.

– Хорошая скакунья, – ласково проговорила тишайшим шёпотом бард. – Хорошая. Это всего лишь гроза. Летом часто бывают грозы.

Леди моргнула большими глазами с пушистыми, ясно очерченными ресницами. Грива её зашелестела меж пальцев Юты.

Бард попыталась сесть. Сама себе она была плохой опорой, зато Леди стояла твёрдо на ногах. Она была отличной поддержкой, и она это знала.

– Они быстро заканчиваются. Не бывает так, чтобы гроза грозилась слишком долго. Не на суше. Веришь?

Грохот.

Как же доверчиво Леди на неё смотрит. Такая умная лошадка. Она ей не верит. Животные умеют унюхивать страх наравне со злом. Они быстрее всех бегут от опасности и монстров. Почему же Юта не научилась предсказывать приближающийся шторм? Он для неё такое же зло, как для Леди – шипящее и скребущее когтями кровожадное создание Бездны.

Ведетт жалобно, как расстроенная, простонала от толчка Юты. Блокнот бард подобрала сразу. Где гроза, там и дождь. Нужно быстро спрятать его, пока страницы не намокли. Где сумка? Она была рядом…

Нащупав ремешок, бард тянет его к себе. Сперва она не понимает, почему ей это даётся так тяжело: на сумке, которую она не видела, потому что смотрела куда-то перед собой, мимо влекомого ветром костра, далеко-далеко, туда, где вечно светит Солнце, словно разложился после удачной охоты, чьи плоды уже давно бурлят в животе охотника, кот с неподрезанными крыльями. Только на сумке никто не сидел.

Грохот.

Пальцы Юту не слушаются, как и всё тело, ставшее принадлежать скорее марионеточнику, чем ей. Ладонь не превращается в кулак, силы ушли вместе со спокойствием ночи.

Блокнот она прижимает к груди и почти сгибается над ним: нельзя, чтобы весь её труд пошёл насмарку. Она не пишет чернилами, но пишет углём. Он растает на страницах в разводах пустоты. Создаст малахитовые вихри без цвета яркой весны и глубокой, ещё не золотящейся осени.

Грохот.

Лошадь с ещё большим волнением обнюхивает привалившуюся к ней Юту. Отступить Леди больше не может: бард о неё опирается, как тонущий хватается за любую доску с затонувшего корабля. Морда опускается к плечу, к лицу, к спине в попытке отыскать страх, который можно оторвать и выкинуть. Леди её не совсем понимает. Избавиться так от него не получится. Нужно нечто большее. А такого большего не существует.

– Всё хорошо, – прошептала Юта, зажмурившись так сильно, как только могла. Она понадеялась, что так не увидит больше вспышек.

Грохот.

Понадеялась она зря. Она их не видит, но слышит.

– Всё будет хорошо, – повторила бард для самой себя. Все её слова – для неё одной. Леди они не нужны. Скакунья говорить не может. Значит, и утешать приходится саму себя.

Грохот.

Юта обнимает свободной рукой морду Леди, прижимает её к себе, лицом прячется в широком лбе лошади.

Грохот.

– Хорошо, – ещё тише произнесла Юта. Ей стало нечем дышать. Мнимая безмятежность, которую принесла с собой Леди, исчезло. Бард вновь оказалась наедине с бурей, сверкнувшей корявой ухмылкой молнии над ней. Грозный трезвон не заставил себя ждать. Он был уже здесь.

Мысли путались, а Юте хотелось провалиться под землю. Под землёй тихо и тепло. Может, там даже не слышно шторма.

Грохот.

Она сказала ещё тише, так, что Леди не повела ушами: она не расслышала того, что проговорила, всхлипывая, бард:

– О Вечные, т-только не оставляйте м-меня. Рад-ди всего. Мне страшно.

– Ячек.

Краем зрения, уже туманившегося от волнения и паники, Юта посмотрела на мага.

Только сейчас бард осознала, что Ширкенгара всё это время не было ни у костра, ни в отдалении. Она бы его всё равно не заметила, даже стой он на дозоре совсем рядом к ней, на расстоянии вытянутой руки, но мага на нём не было уже очень долго. Он вышел со стороны низких, несчастных и нечастых деревьев. Под уздечкой он вёл… брыкающегося Атоматона?

Грохот.

Судорожный вдох превратился в комок в горле, мешавший всегда свободно лившимся бардовским щебетаньям выпорхнуть наружу. Юта поборола его настолько успешно, насколько только могла в такой критический для себя момент, и проговорила… хотя, скорее, пропищала:

– Почему Атоматон так себя ведёт?

– Что не так?

– Ничего.

Грохот.

Ответила Юта скорее, чем следовало бы. Ей становилось всё труднее сохранять перед магом лицо. А сохранить его ей очень сильно хотелось: показывать перед ним свои абсурдные страхи она не имела желания, но именно сейчас, в надвигающуюся с каждой секундой грозу, с угрозой начала скорого ливня Ширкенгар начал задавать вопросы, которые в его тональностях звучали как нечто инородное и чуждое.

Грохот.

Атоматон потянул на себя поводья, отступая обратно к деревьям, дёрнул головой и едва не встал на дыбы. Юту, держи она уздечку, это подкосило бы. Бард не могла понять, почему при каждом ударе молнии рыцарский конь ведёт себя точно так же, как она сама. Тогда, у башни, он ничего не боялся. Но тогда с ним был Эрих.

– Здесь кто-то был? – внезапно спросил маг, не шевелясь. Атоматон явно пытался сбить его с ног, потянуть так, чтобы Ширкенгар споткнулся и повалился на землю. Тем не менее маг стоял устойчивее многих осаждаемых крепостей.

Грохот.

Бард часто заморгала.

– О чём… ты?

– Если тут никого не было, то что не так? – спросил Ширкенгар так, что стало ясно: он искренне верит в то, что говорит. Если он не видит явную причину – значит, её нет. Хотела бы Юта думать точно так же.

– Ты прав, – уцепилась за его слова Юта. Лишь бы он ушёл, как обычно уходил. Как можно скорее. Быстрее. – Всё так. Всё нормально. Даже отлично. Иди занимайся своими делами, оставь Атоматона, и…

Грохот. Прямо за спиной, как подкравшийся старый, ненавистный знакомый, пытающийся неловко пошутить.

Молния, озаряя всё вокруг неестественным белёсым заревом, ударила в дерево, затрещавшее и загоревшееся.

От неожиданности бард вскрикнула и тут же закрыла рот руками. Блокнот упал. Атоматон заржал громче прежнего. Кроме его ржания после удара грома Юта ничего не слышала.

Ладони скользнули выше, закрывая лицо. Ей так хотелось остаться одной. Просто одной. Если она задумается достаточно крепко, то может обособиться от любой непогоды и любых невзгод. Шторма словно и не будет: шторма страшны только в морях, а она на суше. Ни одна буря на суше не может навредить ей. Только если Вечный соберёт все висящие над океаном грозовые облака и сгонит их к большой земле. Только если ветер окажется настолько податлив, что подчинится Вечному, а не Древней. Это происходило редко.

Грохот.

Это не могло происходить сейчас.

Теплота Леди согревала спину Юты. Она наперекор себе ощущала слишком хорошо то, как лошадь опустилась рядом с ней на колени, подставляя бок. Совсем как Лили на подходах к башне.

Слишком ярко она чувствовала завывающий ветер, склоняющий остатки огня к земле, задувая угли, и петляющие возле неё порывы.

Грохот.

Руки у неё тряслись гораздо сильнее, чем прежде, и с этим бард ничего не могла поделать. Реши она сыграть на лютне, то одарила бы слух только тарабарщиной, которую всегда выдают те, кто берёт опробовать инструмент ради нелепой попытки вспомнить выученную в далёком детстве лёгонькую, лишённую настоящих воспоминаний песенку.

Грохот.

Понятия она не имела о том, что ожидать, когда завеса безопасного неведения опустится. Ей пришлось это проверить, как можно медленнее убрав руки от лица.

Ширкенгар стоял перед ней на таком почтительном расстоянии, какое предполагают пресловутые личные границы. Между ними не было безопасного круга костра, единственного ориентира, который их всегда разделял в ночлег.

В любом ином случае это озадачило бы Юту. Будь на месте мага любой из рыцарей, она бы всё равно, несмотря на их блестящую репутацию, задалась бы вопросом о том, почему они делают то, что делают. И только мгновение спустя бы вспомнила, что волноваться не о чем.

Маг не напугал Юту, хоть и появился перед ней фигурой зловещей и высокой. В свете…

Грохот.

… молнии на его лицо упали рваные отсветы. Шрамы стали продолжением трещин искр, разрезавших пустоту за плечами Ширкенгара.

Юта пожалела, что вышла из ничтожного укрытия так рано.

Атоматона маг всё ещё держал за уздечку, не отпуская. По неведомой причине рыцарский конь, продолжая отбиваться, проследовал за ним от небольшой рощицы до костра.

– Ячек. Почему ты… – Он не подбирал выражения. Он знал, что нужно сказать, это было видно по его дрогнувшим, едва не нахмурившимся бровям. – … напугана.

Не вопрос, но утверждение, хоть он сам себе не верит. Он опять звучит так, будто то, что он говорит – неестественное, не имеющее оснований событие.

Грохот. Бард, моргая, сильно сомкнула веки.

– Я не то-что-ты-там-сказал.

– Ложь, Ячек.

– Что тогда ты хочешь от меня услышать, раз сам всё понимаешь?! – в отчаянии взорвалась Юта. –– Ты же сам сказал, что я напугана! Да, я напугана!

– Почему.

Грохот.

Эмоции внутри барда сменяли друг друга, как порядок игральных карт при тасовке. Последняя реплика мага заставила Юту почувствовать себя так, словно из колоды, перемежая, выложили каскад, а после – быстро шелестящий мостик.

Юта, конечно, понимала, что Ширкенгар от жизни оказался отрезан одним уверенным поворотом ключа в кандалах, но чтобы он совсем не понимал очевидных вещей?

Грохот.

Рыцарский конь отчаянно заржал, заставляя дрогнуть Леди. Её чёрные глаза, похожие на чёрный жемчуг, метнулись влажными озерцами непроглядной тьмы сначала на Атоматона, после – на мага, будто она знала нечто такое, чего не знали другие. Срывающимся голосом, чтобы то ли убедиться, то ли чтобы перенести трепещущий в висках ужас в нечто обыденное и понятное, бард вопросила:

– Ты издеваешься?

Грохот.

– Я тебя не понимаю.

– Чего тут нужно понимать?! Оглядись вокруг! Всё очевидно так же, как при свете дня, а то и ещё яснее!

– Но здесь, кроме нас, никого нет.

Грохот.

– Причём тут кт-то-то?

– Почему иначе ты напугана.

Грохот.

– Неужели ты совсем не видишь?

– Не вижу кого?

– Чего! – Безысходность переполнила Юту гораздо быстрее и сильнее, чем та ожидала. Она боялась, что, реши она моргнуть, мутное марево, стоящее перед взором, потечёт по ресницам. – Ширкенгар, не кто, а что! Гроза!

Лицо мага совсем разгладилось, будто он ей не поверил.

– Гроза?

Грохот.

Ширкенгар медленно поднял голову, светлыми глазами смотря в небо, теперь перетянутое плотными стягами тяжёлых туч. Ветер усилился, завывал плачем банши, трепал выпавшие из причёски локоны и кое-как собранные закручивающиеся в спиральки волосы мага. Молнии не было. Неземной свет не озарил Плато.

На щеку мага упала первая капля дождя, и тот моргнул, а зрачки у него сузились. За первой каплей полетела вторая. За ней третья, четвёртая, десятая и тридцатая. Юта вспомнила странное, чересчур одушевляющее выражение: «Небо плачет». Высью, будь она лазурной или хмурой, как пепел, повелевала одна Эол. Но действительно ли было там кому лить слёзы?

– Pater, – произнёс Ширкенгар. Ничейное, заволоченное облаками небо окрасилось в беззвучный сизый. Смысл слова Юта знала слишком хорошо, чтобы полностью осознать, в каком именно значении его употребил маг в сложившейся дождливой ситуации. Как и любая иная ничейная дочь, для неё pater имело только одно недосягаемое значение.

Сплошная сентиментальщина. Которой, впрочем, не побрезговала воспользоваться Юта, вновь ухватившая тетрадь. Обложка покрылась каплями, очень скоро переставшими походить на росу. Оставь бард хранилище своих детищей так запросто лежать, то блокнот расползся бы в луже обрывками фраз.

В довершение короткого, но потребовавшего от неё всех сил действия, она рывком утёрла глаза и шмыгнула носом. Надо было тогда, в Ле`Травеси, пожертвовать любой иной ненужной семейно-реликвийной-вещью. Платок ей сейчас, пускай хоть с какими инициалами, пригодился бы очень даже кстати.

Грохот.

Ширкенгар опустил подбородок так же медленно, как и вскинул его. Юта пожалела, что так рано воспользовалась преимуществом чистого рукава: необходимость вытереть всё лицо возникла не по её воле ещё раз. Впрочем, у неё оставался другой рукав. Впрочем, она не хотела ничего предпринимать, пока на неё такими ясными, такими похожими на вспышки молний очами взирал дошедший до определённой мысли маг.

– Ты боишься грозы, – сказал он. Голос его не изменился только для слуха обыкновенного. Но Юта же была бардом. Она слышала все изменения в интонациях.

Грохот.

Ширкенгар сам себе не верил. И выглядел ошеломлённым настолько, насколько такой человек, как он, мог пребывать в праведном, но сдержанном удивлении.

Маги, должно быть, не боялись ни штормов, ни бурей, ни ураганов с шаровыми молниями. Зачем им эти треволнения, если они все свои канувшие в небытие годы жизни провели в башнях таких высоких, что те могли шпилями царапать самый купол небосвода, существуй только у него таковой? Они соседствовали не только с циклоном. Он был не самым страшным гостем на их высоте.

Грохот.

– Восторг, восторг, восторг, – пропела Юта неверным тембром. Она как могла прочистила горло. Получилось нервозно до крайности. – Ты меня раскусил. Теперь пойдём спать в обнимку? Посчитаем вместе, насколько далеко отдалился шторм, или посчитаем сразу овец, чтобы лучше уснуть?

Грохот. Веки у барда затрепетали, но сомкнуть их она себе не позволила.

Пропускать уколы Юты мимо ушей было в стиле мага. Бард была рада осознавать, что хоть что-то в происходящем вокруг неё остаётся неизменным. Однако это было едва ли не единственным, что оставалось тем же.

Ширкенгар соображал. Она видела, что делал он это не судорожно, как алхимик со стопкой активных реагентов по всем колбочкам, трубочкам и перегонным трубам. Он не был похож и на Дезире в одни из самых животрепещущих для неё мгновений, которые неизменно настигали её в завершение всякого квартала. Счёты, цифры, моны, неурядицы крошечные и огромные, клиентская база на каждом из континентов, проценты, отчёты, счёты, счёты. Такой трепет в мыслительном процессе Юта наблюдала у всех своих знакомых и у друзей в частности. Нолан никогда не мог усидеть на месте даже при написании обычнейшего, неформального письма.

Маг был невозмутим. Он только не вздымал пальцы, передвигая ими, чтобы помочь себе соображать, и не чертил в воздухе одному ему понятные символы.

Он крутил кольцо на пальце. Юта совсем забыла, что у него всё это время было кольцо. Он его подобрал у башни.

Его взгляд приобрёл привычную осмысленность, когда он резко вышел из раздумий.

– Ты боишься звука или вида?

Грохот.

– Что? – перекрикивала дождь Юта.

– Звук или вид?

– Ширкенгар, я до потери сознания боюсь грозы в принципе.

– Предполагаю, в нём есть составная, вызывающая у тебя большее волнение, чем другая.

Грохот.

Юта глубоко вздохнула. Дождь оказался косым, он заливал всё вокруг. С особой щедростью он старался облить тетрадь и лицо барда.

Грохот.

– Звук.

Было в этом нечто банальное. Бард, всегда ориентирующаяся на звук, верящая в слух, в собственный голос и звучания инструмента, боится не сверкающих молний, а их последствие. Звук.

Грохот.

Маг не кивнул в согласии. Не издал ни писка, не произнёс ни слова. Он только огляделся, словно впервые видел равнинную местность Плато. Или будто он искал нечто, что видел до этого, но на что не обращал внимания за неимением на то оснований.

Потому что его взгляд остановился быстро. Тогда же, когда он нашёл то, что искал. Зрачки у него увеличились, как при обращении высокой концентрации света на лицо. Так проверяют зрение у всех тех, кто идёт в солдаты и воины. Так сами себе зрение проверяют наёмники, умыкая с ярмарок сферы-фонари жрецов Гелиоса.

Ширкенгар потянул уздечку Атоматона на себя. Конь взбрыкнулся и фыркнул, упёр копыта в размякшую почву вместе с травинками и запрядил ушами.

Грохот.

– Что ты делаешь? – настороженно спросила Юта, и сердце у неё забилось в разы сильнее и быстрее. Леди виновато уложила голову на землю.

Грохот.

Маг посмотрел в глаза Атоматону. Потянул поводья вниз, чтобы заставить рыцарского скакуна опустить морду, чтобы лишить его роскоши отвернуться. Атоматон дёрнул головой в последний раз. Хвост ударил его по ногам, и конь перестал брякаться.

Атоматон выглядел злым. Таким же удручённым, как себя чувствовала в глубине души Юта. Но он стоял, гордо вытянув шею, в то время как бард могла только сжиматься в комок под тёплым боком Леди.

Грохот.

Вопрос Юты из-за дождя и молний будто долетел до Ширкенгара только спустя несколько секунд.

– У меня есть идея.

Юта вздрогнула. Не от…

Грохот.

– Ширкенгар, – быстро проговорила она, ощущая, как пронизывающий холод обгладывает кости. – Не надо.

На Атоматоне маг оказался в мгновение ока. Он быстро наловчился взбираться в седло, хоть до сих пор иногда ходил так, будто только-только очнулся ото сна, в котором у него затекли обе ноги и дополнительно какие-то опорно-двигательные процессы в придачу.

Грохот.

– Ширкенгар!

У Юты глаза заметались в панике. Она не знала, что удумал маг, и знать не хотела, потому что знала: если узнает, ей же будет хуже. Ширкенгар и так теперь возвышался над всем и вся. Что-то ей подсказывало, что этим он не ограничится.

– Останься! Пожалуйста, останься! Твоя идея того не стоит!

Теперь она не была удостоена даже взора исподтишка. Пускай презрительного, пускай хоть какого. Маг есть маг, но сейчас он не более, чем человек. Без экстраординарных способностей, без страховки на несчастные случаи и без мысли о том, что в грозу любое движущееся пятнышко на земле воспринимается Вечным грозы как подкрашенная красным и белым мишень. Вечного грозы отличал уникальный талант попадать в цель.

Грохот.

– Ширкенгар, умоляю! Мне страшно!

И, не задумываясь, но почему-то выдержав паузу:

– Я того не стою.

Маг посмотрел на неё сверху вниз. Быстро. Скоро. В его взгляде всё ещё скользило недоумение. В нём же скрывалось нечто новое.

Грохот.

– Я ненадолго.

Он пришпорил Атоматона. Точнее, просто подтолкнул его. Конь, разъярённый, но послушный, бросился бежать. Слякоть под ним плескалась брызгами, противно чавкала и оставалась безобразными бесформенными лунками в земле.

Юта осталась наедине со страхом, догоревшим костром и беспомощной Леди.

Грохот.

Бард могла наблюдать за магом. Для неё он был заметным ориентиром в сгустившейся тьме. Ширкенгар будто унёс с собой всполох костра. Было в нём что-то огненное, такое, что не поддаётся объяснению, только ощущению.

Грохот

не прекращался. Казалось, он только нарастал, как безустанный набат. Повторяющийся мотив, чьё эхо в зале напоминает скрежет мела по доске. То, что заставит каждого проснуться после безвылазной ночи в библиотеке. Или после долгожданного праздника по случаю удачно вышедшей заварушки.

Грохот.

Юта часто заморгала. Атоматон нёсся вверх по холму. За далёкими горами больше не было видно бастионов. В непогоду прячутся даже они. По возможности.

Маг не стремился прижаться к шее рыцарского скакуна, не пытался упрятаться от дождя. Он сидел в седле едва ли не прямо, как уверенный в своей победе всадник, когда до финиша остаются считанные метры. Таких обычно обгоняют те, кто предпочитает сначала сорвать все ленты, а уже потом пить шампанское и покрывать признаками огромной благодарности родителям, друзьям и самому себе высшую награду – какой-то золочёный, но никогда не золотой кубок.

Грохот.

Так высоко. Так близко к небу, которое озарялось постоянным светом, будто там, за скоплением облаком, прятался затерянный мир, полный пони и радуги.

Только Юта видела, что помимо её глупых догадок там клубится полный острых пиков молний эпицентр шторма. И потому она застыла, хотя это её состояние совсем ничем не отличалось от всех предыдущих. Она всё так же была бездейственна и бессильна. До ярости, которая не могла растопить оковы ледяного дождя.

Грохот.

Ширкенгар повёл Атоматона. До этого конь сам прокладывал себе дорогу на вершину холма, но что-то пошло не так. Атоматон испугался. Бедняга, он тоже боится грозы, но почему-то он всё равно идёт под руководством мага. Бежит, не сбавляя скорости, и смотрит прямо в роющуюся отголосками шпилей пучину грозы.

Грохот.

Атоматон не сбавил хода, приблизившись к верхушке холма. Маг ему не дал. Юта заметила, как низ туч окрасился из сизо-тёмного в светлый. Он становился светлее с каждым ударом сердца.

Грохот.

Почти взлетев на холм, Атоматон остановился лишь за тем, чтобы встать на дыбы – очередное предприятие, из-за которого на месте мага Юта бы полетела вниз головой, но которое маг преодолел без затруднений. Его руки скользнули меж собой, сам Ширкенгар стал силуэтом самого себя. Блеснула капля в стене дождя. Он её снял.

Грохот.

Вспышка выросла, словно рука, потянувшаяся к земле. Она знала цель, и знала, что цель сама виновата в том, что стала таковой.

Искра потянулась к осветившемуся неестественно голубым Атоматону, бывшему самой высокой точкой во всём Плато Зар`е.

Грохот.

Пока вперёд не подался Ширкенгар, протянувший руку. Блеск.

Выше любых ориентиров.

Грохот.

Юта не знала, когда опять спрятала лицо в ладонях. Движение это для неё было настолько же оправданным, насколько оно было отчаянным.

С таким же успехом она могла бы надавить на виски и забормотать лишённое всяческого волшебства заклинание, бывшее не более чем аффирмацией.

Грохот.

Всё хорошо. Просто замечательно. Дождь проходит, на его место приходит лёгкая, но навязчивая прохлада летнего утра. Будет пахнуть жасмином, который никогда не рос в Плато Зар`е, но который принесла с собой уходящая гроза.

Грохот.

Ни вспышек. Ни искр. Ничего. Только бесконечное мокрое зелёное, только Леди и она.

Вид стоящего на дыбах Атоматона. Маг, спешащий навстречу прорезающему серое небытие расколу.

Грохот.

Амбра.

Горящий восход, скрытый взвесью невесомого тумана. Не розовый с красным, но бледно-жёлтый с лёгким переливом оранжевого. Ненавязчиво и постепенно. Ночь пройдёт. Настанет ясное утро.

Выше любых ориентиров.

Грохот.

Глаза сами по себе зажмурились, а руки закрыли уши. Зашелестела сжатая в одной из них тетрадь.

Страшнее всего звук. Восприятие на слух. Единственное, от чего нельзя укрыться.

Язык можно прикусить. Глаза закрыть. Но как отречься от того, что слышишь?

Грохот.

Она не слышала Атоматона.

Грохот.

Не слышала мага.

Очередной грохот.

Она больше не могла думать ни о чём другом. Ей хотелось не думать вовсе.

Она приготовилась к очередному раскату.

И.

– Ячек!

Рокот пронёсся по Плато, сотрясая деревья и камни. Юта резко вскинула голову, не сознавая, что рёв шторма в этот единственный раз её не сумел напугать. Голос был тихим и отстранённым, словно стена дождя представляла собой огромную, не уходящую приливную волну.

Грохот.

Рыцарский конь потряс уздечкой, которую больше никто не держал. Атоматон всё ещё пыхтел от сдерживаемой ярости, но по нему и по тому, как он не сорвался с места, чтобы наконец убежать, было видно, что весь жар негодования у него сходит вхолостую. Бедняга выглядел почти что отрешённым. Он только вспахивал землю копытом, показывая, что его не стоит сбрасывать со всех счетов.

Грохот.

Ловко соскочивший с седла маг раскинул руки. Потускневшие, истончившиеся нити сияющего голубого растянулись, тяжело опадая на месте пересечения.

Блеск.

Грохот.

Молния беззвучно и опасно сверкнула переливом между пальцев Ширкенгара. Шрамы на его коже стали совсем заметны, настолько, что их можно было разглядеть на расстоянии. Глаза у мага стали только ярче.

Грохот.

Уверенным движением он перекрутил нити меж собой. Блеск дрогнул, сдвигаемый вместе с ними, пока каждая из небесных жил не опоясывала кристальную перегородку кольца.

Маг надел кольцо на указательный палец правой руки. Крохотные вспышки истерично засверкали, но никакого вреда Ширкенгару не причинили.

Грохот. Грохот. Грохот.

Юта боязливо рассматривала Ширкенгара. Он мог быть иллюзией шторма. Очередным качком её сознания, проваливающегося в воспоминания, в корабли и пучины. Но он, как и Атоматон, был самым настоящим. Всё то же невозмутимое выражение лица, теперь сосредоточенное, именно такое, каким она его представляла себе, когда думала о всех тех ушедших со временем магических практиках, каких маг был сейчас лишён.

Грохот.

Неосознанно бард улыбнулась. Так, как позволял ей всё ещё грызущий изнутри трепет.

– Ты живой!

Грохот.

– Ячек, руку.

– Ширкенгар! Ты живой! – воскликнула она опять, послушно подавая левую руку. Она легла в раскрытую, горячую, как при острой лихорадке в три часа ночи ладонь мага, который с полным критицизмом взглядом и зашкаливающим педантизмом манерой оглядел её.

Закончив все вычислительные процессы, он приставил свой указательный палец к её безымянному.

Грохот.

– Ширкенгар.

Маг на неё с сомнением покосился.

– Юта?

– Ты жив.

– Я не собирался умирать.

Не последнее зарево ночи рассвело под облаками.

Ширкенгар, закрутив кольцо, на котором следы молний стали бледным напоминанием в выбоинах блеска, надел кольцо на палец Юты.

Гро

Тишина.

Всё вокруг не задумалось о том, чтобы остановиться. Гроза всё ещё паясничала, посылая не воздушные поцелуи, но пробивающие кору и средину деревьев искрящиеся стрелы. Дождь не перешёл в морось, но его будто стало меньше, а перед глазами барда упало всего пара ленивых капель: скорее всего, они запоздало стекали с прилипших ко лбу локонов.

Подошедший Атоматон проделал это бесшумно, словно храмовая мышь. Не слышно было ни мягкого стука копыт, ни его ржания.

Не отнимая рук, маг с лёгким, ненавязчивым любопытством взирал на Юту.

Она ничего не слышала. Повисла тишина. Звенящая крохотными колокольцами на краю сознания тишина.

Благостная тишина.

«Я ничего не слышу», – сказала Юта. Она прекрасно знала, какое звучание у её голоса. Не могла не знать: он её инструмент не меньше, чем Ведетт. Если не больше.

Она не услышала даже свой голос.

Со знанием дела, как безумный учёный, проведший граничащий на грани морали и нравственности эксперимент, который, впрочем, ещё вызывал только невольное «ах!» вместо потери сознания, маг кивнул.

Он чуть покрутил кольцо.

– Так и должно быть.

Вернулся дождь. Он шёл будто бы на фоне, за сотни и сотни метров от ночлега. Или за толстыми, надёжными стенами замка, где хруст камина мнится благостным напевом, оберегающим от завываний стужи и града. Юта его едва различала.

Гораздо лучше она слышала мага. Он говорил так же, как обычно: размеренно, не спеша. Но звучал он громче ливня, напоминавшего теперь капель.

Едва ли грохот. В отдалении. Но рядом, потому что молния сверкнула совсем близко, и глаза её заприметили. Едва ли.

Юта глубоко вздохнула.

– Оно не настроено, – сказал Ширкенгар заумным тоном человека, бывшим одновременно и библиотекарем, и профессором в лучшие свои годы. Бард с запозданием поняла, что он говорит о кольце. Он и сейчас на него смотрел, будто впервые видел. – Его предназначение – защищать, поглощая. То, что оно сработало – счастливая случайность, хотя в моей практике такое словосочетание редко имело место быть. Учитывая, что сейчас я лишён любых возможностей, такое переложение ответственности на волю случая – граничащий с безумством поступок. Однако… Ты меня слышишь?

– Да.

– Отлично. Моя идея сработала. Точнее, теория. Раз оно умело поглощать колебания псионические, морочные, тектонические и… То теперь оно способно поглощать колебания звука. Любопытно. Настройка крайне неудобная. Если бы у меня были мои…

– Ширкенгар.

– … Я бы поменял воплощение колебаний. Сработало неплохо, могло бы и лучше. Хотя бы теперь есть круг, в котором относительная сухость не позволить внешней влажности…

– Ты спас меня.

Маг отнял руки, и горячее тепло, согревшее было Юту, ушло вместе с ними.

– Я сделал так, чтобы ты могла лечь спать. Ничего больше.

– Я до тряски в коленях боюсь грозу.

– Он бы тебе ничем не навредил.

– В людей иногда попадают молнии.

– Не в этом случае.

Юта заторможенно, ещё не особо веря в накатившее на неё умиротворение покоя, сжала и разжала ладонь: кольцо пришлось впору. Может, это маг так ювелирно примерился к тому, на какой из пальцев барда оно сидеть будет лучше всего. Может, у кольца была ещё одна уникальная способность: подстраиваться под нового носителя.

– Но ты правда спас меня, – с искренностью, не граничащей, а позволяющей допустить столько ласковости, сколько не видел ни один шторм, произнесла Юта. Кто бы мог подумать, что маг, действительно лишённый всего, способен на такое? Пусть это будет меньшим проявлением его возможностей. Бард не считала это тривиальным фокусом. Для неё…

Она улыбнулась:

– Ты – мой герой. Спасибо тебе, Ширкенгар.

Маг не пошевелился.

Атоматон фыркнул, продираясь по подсыхающей земле к Юте и припадая возле неё на колени. Леди оживилась, принявшись тут же обнюхивать гриву коня, как бы на свой манер проверяя, не видится ли он ей.

– Да, Атоматон, да, ты тоже мой герой, – замурлыкала бард, обнимая морду рыцарского скакуна и быстро целуя его в широкий лоб. Тот медленно прикрыл глаза. – Я уверена: только благодаря тебе идея Ширкенгара сработала. Ты заслуживаешь самой высокой похвалы.

Конь подёрнул ушами.

– И самой осязаемой похвалы тоже, да. И ты, и Леди. Мои парнокопытные, смышлёные спасители.

Прижавшись щекой к морде Атоматона, Юта посмотрела на задумчиво взиравшего на неё и на лошадей Ширкенгара. Взгляд того быстро, как комета, скользнул по лицо барда.

– Я перед тобой в долгу.

– Громкие слова.

– Я знаю. Ничего не могу с собой поделать. Ты – экстраординарный, Ширкенгар. Я хочу быть тебе благодарна не только на словах.

Умей только маг краснеть, он бы всё равно, пожалуй, не покраснел бы. Маг не был обычным знакомцем барда. Он не подходил под известные ей типажи.

Он словно вбирал в себя ото всех сразу и понемногу. Но он привносил в это разнообразие характеров что-то неуловимое. Своё.

Тишина. Мерное постукивание дождя.

Гроза пройдёт. Шторм уйдёт. А Юта свободна от гнёта грохота ещё до его окончания.

И на душе у неё светло, как всегда бывает, когда уходит непогода, смерч и ураган. Когда всё стихает, и остаётся только начало без конца.

Молчание впервые прервал Ширкенгар:

– Оно мне понравилось.

Юта разомкнула потяжелевшие веки. Почему-то ей было тепло, как под одеялом.

– О чём ты?

– Выступление в Ле`Травеси. Оно мне понравилось.

Бард подняла голову, а Атоматон недовольно зыркнул на мага.

– Серьёзно?

– Похоже, что шучу?

– Не думаю, что я хоть раз видела, чтобы ты шутил, – ухмыльнулась Юта.

Ширкенгар со всей серьёзностью на неё посмотрел в упор, словно хотел пригвоздить взглядом. На деле он не умел смотреть иначе.

– Я могу воспользоваться твоими громкими словами сейчас?

– Когда угодно.

– Ты сыграешь что-нибудь ещё?

– Ты правда хочешь, чтобы я тебе сыграла? – встрепенулась бард.

Он качнул головой.

– Любую?

Знак согласия.

– Ты поэтому тогда вернулся? Тебе правда понравилось то, как я играла?

Замешательство. Да.

– О, Ширкенгар! – воскликнула Юта, разбудив этим Леди. Ещё никогда интровертность мага не была так её мила. – Я сыграю тебе все песни мира! Всё, что было создано и что едва не оказалось забыто! Имей в виду: это много, очень много!

– Это слишком… Много для одного кольца.

– Мой самый, самый лучший маг. Это ещё очень, очень мало. Хочешь, начнём с «Эдельвейсов»?

– Начинай со всего, что угодно.

Что угодно! Начинать со всего, что угодно!

Ведетт больше не была расстроена. Её не толкало дрожащее колено барда. Лютню пришлось перевернуть, чтобы дать остаткам воды стечь в землю, оросить собой траву, но в остальном инструмент готов был к бою и к этому бою он рвался. Струны сами дрогнули, словно понимая, что ночная игра – самая чистосердечная, самая нежная и правдивая игра.

Когда Юта вывела из Ведетт первые ноты, она совсем забыла о грозе и дожде. Молнии бесновались за пределами их круга. Их больше не существовало.

Были только Атоматон и Леди. Сама бард. И маг.

И она играла для мага. Внимательно внимающего, ничего и никогда не упускающего из вида и слуха мага. В ночи, с едва пробуждаемым осколком костра, на равнине Плато Зар`е. После того, как смятение сменилось покоем.

И это была самая лучшая её игра за такое долгое, долгое и неизмеримое время.

Талия. Часть 6

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

Зеркало есть отраженье,

Оно – души преображенье.

Что ты знаешь, с кем ты спишь?

Видишь зло иль видишь тишь?

Слово – логос, твоё пламя,

Изреченье – тьма удалья.

Жизнь в обиде, жизнь во мраке.

Будет ложь и будут враки.

Исцеленье – Путь тернистый.

Звёзды видно, он зернистый.

Взгляд в себя и взор в пустыне.

Будь ты здесь иль будь отныне.

Выбор есть, он ведь свободный.

Стань и ты с ним вместе взгодный.

Обиду вопрости с годами.

Либо так, иль будь ты вправе.

По дороге не пройди, от меня не вороти.

Всех не найду, найдёте сами.

Все приходят со слезами.

Мир не остановится и впредь.

Только ты себе ответь.

Часть 6

Расскажи мне историю себя, дабы я знала тебя

Песню поёт

Птицы наперебой стрекотали под кроной украшенных блестящими каплями деревьев. Гроза не обошла и эти земли, перебравшись к ним после долгого кружения над Плато Зар`е. Штормовой стервятник осадил всю зелень, оросил все листочки и перепугал всех малышей-зверюшек, но и он, как и всё прочее, должен был уйти и испариться. Теперь все пернатые пели ему вслед «скатертью дорога», а белки и юркие зайцы отбивали для них дробь каждый на свой лад.

Звук нашей музыки.

Лес в спокойствии наполнялся пробивающимися чрез ветви косыми лучами света. Фигурные тени укрывали ещё мягкие тропы. Паутины, как окошки, у которых заместо стёкол оказалась призрачная роса, висели высоко и указывали только наверх: к нежаркому, прелестному, самому долгожданному в череде жары и пекла летнему дню.

Да. Во всей Гавани нет таких лесов, как в королевстве Гэтч.

Пеплом прибьёт

Все прочие ни в какое сравнение с ними не идут: даже для бардовского воодушевления все прочие леса или сильно мрачные, как недавно отстроенный склеп очередного самопровозглашённого барона с пестрящей ротозеями и частыми спутниками открытия таверн родовой линией, или чересчур редкие, как волосы на голове того же несчастного барона к той чудесной поре, когда он бароном стал называться спустя долгие и долгие годы подвигов и служения короне. Золотая середина прослеживалась в экзотической фауне Загрей-ша-Йонэ и иногда – лишь иногда! – в иных местах, зачастую к которым, чтобы добраться, приходилось плыть.

Золу ушедших дней.

Но Гэтч – совсем другое дело. Сосны, дубы, буки. Всего каких-то полвека назад тут на каждом шагу стояли посты королевских ловчих, а теперь – пустые, но такие уютные домики для случайных путников. Животные не выказывали никакого страха перед людьми, потому что запрет на охоту действовал под сенью крон до сих пор, и только редкие тени позволяли скорой стреле найти скороубегающую добычу: монархи считали всю дичь своей собственностью, но с зайцами, волками, а тем более чудовищами самого разного фасона расставались с радостью, соизмеримой с радостью от подарка от любимой одинокой, а потому весьма зажиточной тётушки, которую вся семья не видит месяцами и сезонами.

Сердце в ответ

Но птицы?

Раздаётся в отзвуке.

Птиц никто и никогда не трогает.

Юта непринуждённым жестом вытянула руку, словно хотела дотянуться до далёкой, за сотней и сотней витражей и за бесконечностью арок скрытой от прикосновений драгоценности. Сидевшие, как на жёрдочке, сойки встрепенулись и дёргано поклонились сотню раз друг дружке, барду и её лошадке. Коммо переливалась радужным, искривлённым жемчужным заревом.

На пальце левой руки барда сверкнуло, как роса, кольцо.

Логос-куплет

Общих слов сказаний…

С очередной строчкой они потянулись, каждая как умела, за завершающим напевом:

…Иной

Поэт.

Пташки защебетали, как группка подружек на едва ли сухих бортиках фонтана. Юта медленно, чтобы им не помешать, приложила руку к груди, довольно улыбаясь не то неожиданному многоголосью в её партии, не то приятному воспоминанию.

Бард была одной из тех самых подружек, у которых после подобной посиделки была мокрой не только юбка, но и спина, и кружевом бараньей шерсти закручивающиеся локоны в причёске, и целая уйма библиотечных книжонок с пергаментами с домашним заданием. Солгать, что очередное сочинительство дактилем на тему погоды и вечной природы было сожрано собакой, казалось невозможным: возле всякого учебного заведения таких голодных собак отродясь не водилось. Приходилось лезть на крышу, на самый изогнутый холм, на самую высокую точку и чужой балкон, и, выкладывая, подобно только что постиранному белью, на разных склонах едва не разваливающиеся слякотными комьями листки, молиться всем известным Вечным, чтобы работа поскорее высохла. Желательно за считанные секунды.

А то, что она спела, было как раз одним из таких несчастных стихов. Правда, уже совсем иного задания.

– Ну, было не так уж и плохо, как я себе это представляла, – совершенно счастливым, таким же мелодичным тоном, как сама песня, произнесла Юта. Взглянуть на неё в ту пору приключения было зрелищем самым запоминающимся и милым глазу: светилась она ничуть не меньше случайно найденного сокровища в рваных отсветах факелов, а улыбалась так, что, имей возможность, ей подпевали бы не только крылатые обитатели леса, но и все пушистые, шипастые и клыкастые. – Это – очень древнее моё сочинение. Что думаешь?

– Не могу давать оценку лирическим произведениям.

Птицы, все как одна, замолкли.

Следом за бардом и её лошадью из-за сени сосны выехал грозного вида конь со всадником без накинутого капюшона. Шелестели листья, шуршала трава, словно кто-то в ней убегал вглубь леса.

Юта нарочито громко фыркнула и махнула рукой, попутно запахиваясь поплотнее в плащ:

– Ой, да ладно тебе. Критиковать могут все подряд без привязки к минимальным знаниям об изящном искусстве. В этом весь смысл критики: показать, как всё выглядит со стороны… В разумном количестве и ключе повествования, безусловно. А ты, я уверена, более чем начитан.

– Никогда не читал художественную литературу.

– Серьёзно? В академии все были настолько заумными, что читали только научные труды и диссертации друг друга?

– Примерно.

– Не верю, что ты в жизни не читал ничего для души. Это, однако, не отменяет, что хоть что-то смыслить в рифме ты горазд. Как думаешь, ты сможешь подобрать к слову «розы» рифму?

– Нет.

– Попытайся! Никто тебя не услышит. Здесь только ты, я, Леди, Атоматон, и…

Юта хотела было указать на птиц, но они больше на ветвях не сидели. В самом деле там никого не оказалось, даже крошечной парасомнии с милейшим слезливым глазиком на правой стороне бесформенного, но выразительного лица. Бард была практически уверена, что видела её очертания, скрытые за пределами видимости, но на то парасомния и парасомния: при свете дня её нечего опасаться, она слаба, как только что родившийся крольчонок. Тем более у Юты не было с собой подушки, куда та могла бы залезть.

– … И опять мы, – уже не так уверенно закончила озадаченная бард. И прибавила: – Попытайся. Рифма к слову «розы».

Маг притих, как делал это очень часто раньше. Только на этот раз, ставший даже не первым и не вторым, его молчание не превратилось в затянувшееся игнорирование.

Он тихо хмыкнул.

– Мимозы.

Благодать леса взорвалась задорным смехом барда.

Считать ушедшие часы Юта перестала. Она не успевала за течением времени, а потому в конце концов решила, что проще оставить его в прошлом и взяться за настоящее. Как долго они уже так едут? Недели две минимум, максимум же где-то маячит перед самым носом, а она всё отказывается его замечать.

Ей стало легче дышать. Ещё легче, чем тогда, когда кольцо подействовало, а её окутала тишина. Теперь она могла петь тогда, когда ей захочется. И то, что ей взбредёт в голову пропеть.

Ширкенгар оказался на редкость благодарным слушателем, хоть и на свой манер. С тех пор, как в ту ночь он попросил её сыграть, он не сказал ни слова о том, чтобы она прекратила. Романсы? Он их слушает. Баллады? Он их не знает, но он им внимает. Уставшие стишки ни о чём и обо всём на свете? Он всё ещё не заикнулся о том, что ей пора посвятить себя отдыху от чрезмерного поглощения не менее чрезмерной музыкальной культуры. У Юты уже начали уставать пальцы от брынчания на лютне, а им ещё ехать и ехать! И не то, чтобы бард собиралась прекращать услаждать слух мага своими и чужими выдумками.

В грозы, прошедшие в том же Плато Зар`е, она играла куда задорней, чем в лесу. Но это ещё не значило, что Юта растеряла весь запал вместе с полыханием молний.

Они же теперь в Гэтч. В этом королевстве очень мало трагических, а уж тем более тривиальных происшествий. Они быстро проедут все леса, знакомые барду по многочисленным турне и схожим, но таким непохожим на это путешествиям, и редкие лужки, чуть обойдут свободный город и окажутся в самом эпицентре витающих городов Аркадии.

Осталось совсем ничего.

Успокоившись настолько, чтобы только издавать нечастые развесёлые вздохи, вспоминая свой смех и его причину, Юта взялась за лютню. Ведетт выдавала смирные, как сам лес, и спокойные, как весь мир вокруг, резонансы. Они тонули в подходящему к завершению утреннему мягкому свету. Умение играть, сидя в седле – одно из самых распространённых среди бардов. Хотя для Юты и её юбок это, конечно, удовольствие зачастую весьма рискованное.

Карту бард не доставала, да там и нет отметки, о которой знали только заядлые покорители дорог. Она была уверена, что узнает по привычным ориентирам то направление, к которому она стремилась, но с каждой новой минутой эта вера в лучшее истончалась всё больше. Вместе с нежеланием делиться дичью монархи, согнав с лесов ловчих, не пожелали, чтобы на деревьях оставляли метки. Так-то решение, по мнению Юты, было самым верным, только как теперь ей понять без стрелочки и приписки то, идут они правильно или нет?

Тишину прорезали только песни лютни и стук копыт. К ним не прибавлялось ни звука животных, ни трелей птиц. Бард решила было начать с подозрением и прищуром озираться, как, не успев об этом даже толком подумать, облегчённо выдохнула. Она услышала едва уловимый перезвон ветряных колокольчиков.

И вот, наконец, она их увидела.

Тропок и примятой травы в лесах Гэтч хватало сверх меры. А вот перекошенного каменного постамента, наполовину ушедшего в землю, не всегда даже в лучшие времена найдёшь. Всё-таки это средина гущи деревьев, а не одинокая, с идеальным зевом и гладкими стенами, укрытыми письменами и легендами с предсказаниями, пещера.

Алтарь склонялся к земле так, словно кто-то очень подвыпивший, праздный и грузный на него облокотился, но не падал. Не иначе как чудом. У самого подножия, среди осколков, рос тёмный базилик. Ветряные колокольчики, склоняясь вместе с аркой, безмятежно подрагивали от слабых порывов ветра.

Самые различные побрякушки украшали постамент и протоптанную, но уже порядком заросшую дорожку к нему.

Нарядные бусы красного, пурпурного и розового дерева. Ожерелья из камней полосатого малахита и безупречного, стеклянного кварца. Монашеские чётки из обуреваемых метелями и вихрями пород высоких гор. Орнаменты Вечного звёзд Астрея на оставленной карте, брошка с символом Вечной врачевания Эсклепии, атрибуты Вечных мора, развилок, чувств, торговли, весны, прогресса, защиты… Даже воровства и кораблей.

В отражение целой части зеркала въехала Юта, и она увидела себя сидящей верхом на Леди. Выгравированная в арке рука, держащая основу, с жадностью вцепилась в середину, по которой шла самая большая трещина. Мизинец прижимал те фрагменты стекла, которым не суждено было покинуть алтарь. В них множеством магов появился Ширкенгар. Он и Атоматон остановились. Лишь потому, что остановилась Юта.

Она оглянулась, чтобы улыбнуться магу. Он стоял перед россыпью битого зеркала, а перед ним проглядывалась глубина леса. Зловеще выглядевшая в пятнистых тенях листьев арка была подобна двери. Она приглашала пройти через неё, утонуть в долине базилика, переходящей в кусты красных роз, но такого удовольствия себе никто не мог позволить из-за суеверий, которые Юта всеми руками поддерживала.

К раме, свободной от отражений, было привязано больше всего лент, шарфов и цепочек.

Ветряные колокольчики напомнили о себе.

Леди, подобно выставочной лошадке с плюмажем, расцветастой попоной и выведенной бисером упряжке, погорцевала, чтобы повернуться. Бард воскликнула, театрально поведя рукой с зажатым в ней грифом лютни:

– Твоему вниманию, спасший меня от напасти друг! Лицезрей, боись, восхищайся и рыдай: у тебя опций много, я уважаю любое твоё мнение насчёт причитающейся для случая реакции, но внемли! Перед тобой святилище ужасающей, милосердной, изъедающей, нелюбимой, чёрствой, но всегда отзывчивой Эринии, Вечной мести, Вечной ненависти и Вечной исцеления. «Оставь здесь грады свой, всяк стремящий дале, да будь благословлён на жизнь, в которой огонь зла твоего и логос ярости твоей пьют из чаши вражды обоюдной да гневом поют в ночи врагам твоим. Да будет так, и во веки веков, и во годы долгие, и в дни малые, да и найдёшь ты в нелюбви себя, да и обретёшь утерянную ясность, иль то, что познать должен иначе».

Бард хмыкнула:

– Святилище – святилищем, да не очень оно на таковое похоже. Скорее на тайный склад особо концептуальных воришек. Мои мысли только.

– Эринии? – с сомнением спросил маг, неотрывно глядя на осколки под ногами Атоматона.

– Йен`ттари, если хочешь. Имя на всеобщем.

– Мы называли её Хаштор.

– Пожалуй. Это её имя я тоже слышала.

Ширкенгар нехотя перевёл взгляд на подношения.

– Не понимаю, – после недолгого молчания сказал он. Маг всё ещё оставался весьма лаконичен.

– Считай, что это – своеобразные врата в то место, куда мы сейчас едем. Там нет места ничему из того, что предлагает Эриния, а потому её пристанище было решено оставить здесь. Как видишь, чтобы ей не было скучно, всякие проходимцы, как я и ты, оставляли ей маленькие подарки. Вон там – видишь? – вон там подвеска с корой каких-то причудливых и колючих северных деревьев. Её оставила семья ландэрцев, которая путешествует вместе с фестивалем Алконост. Они её с собой возили по континентам ещё с тех пор, как их предкам пришлось бежать с Норры. А вон там, прям на руке…

Маг её прервал:

– Ты тоже оставишь подношение?

Юте не пришлось даже задумываться. Она пожала плечами.

– Мне незачем. Здесь оставляют память о прошлом только те, кому нужна помощь Эринии. А я… – она мягко улыбнулась. – Мне незачем просить ни о мести, ни об исцелении. А ты?

Взор Ширкенгара остановился на удерживаемых рукой фрагментах. Ненадолго.

– Не понимаю, каким образом одна Вечная может символизировать и ненависть, и исцеление.

– В академии об этом не рассказывали?

– В академии считали, что есть более важные темы для изучения.

– Не могу осуждать. Я сама не очень сведуща в части веры. Но Эриния…

Она осмотрела всю арку. Постамент. Очень многие вещицы она узнавала: её коллеги по цеху оставляли здесь целые залежи своего таланта, надеясь, что возмездие за насмешку на 154-ом слёте «Славного словца» от незадачливого, испачканного в радуге цвета художника всё же найдёт свою цель и повергнет все его бочонки с краской в сухую резину. Были здесь пожелания и посерьёзнее. И пострашнее.

И, что ещё печальней, совсем отчаянные.

Подвеска сверкнула гранью, неспешно крутясь вокруг оси.

– Она – не противоположности. Она – едина. Как месть и как исцеление. Ты можешь искать правды где угодно: в чужих речах, в других краях и в крови недругов. Ты можешь оскорбить, уничтожить и извести, и всё это будет происходить под надзором Эринии. Она же будет смотреть за тобой, когда ты, уставший и изнеможденный, останешься без цели к существованию: какой смысл ты найдёшь в своей судьбе, когда самое страшное, сложное и важное уже позади? И всё же он есть. Глубоко внутри тебя. Меня тоже. И она уйдёт лишь тогда, когда удостоверится, что ты свободен от её помощи.

– Ненависть – ненужное чувство.

– Это необходимое чувство. Невозможно сдерживать себя вечно. То, что ощущаешь, естественно.

Покопавшись в седельных сумках, Юта выудила из них свёрток. Поведя Леди чуть вперёд, бард, не спешиваясь, положила его на постамент рядом с кувшином и с салфеткой с похожими на нежно-розовые, зелёные, голубые и жёлтые кристаллики твёрдых конфет. Удивительно, что с тех пор, как она оставила их здесь, они выглядели ничуть не изменившимися.

Развязав узел, Юта чуть поворошила галеты и сыр, чтобы их разложить. На постаменте был выгравирован рисунок, но его закрывали подношения.

– Иногда нужно злиться. И иногда даже Вечным надо есть. Там, наверху, наверное, не только холодно, но и голодно.

Бард выпрямилась в седле.

– Едем?

Ширкенгар кивнул. На неё он не смотрел.

Они тронулись, и ехали они опять так, как и всегда: Юта впереди, маг – позади. Бард сразу провела пальцами по струнам, а сама замурлыкала песенку, у которой слов не было вовсе. Если она и услышала, как на холодный камень, ударяясь о фарфоровых крохотных кукол, потускневшие обручальные серьги и завядшие венки что-то упало, она этого не показала. Всё-таки у бардов тоже бывают проблемы со слухом.

Случается такое зачастую или под звоном монет, или в вежливой игре понимания.