Поэт

Пролог. Общий

Главы выходили отвратительно медленно. Конечно, мы, читатели, понимали, что у автора романа полно других дел, он и историк, и блогер, и второе занятие отнимает у него куда больше времени, а главное приносит, наверное, побольше удовлетворения, чем писательство, да и денег, конечно, тоже, что немаловажно. Да и вроде он ещё на фестивали исторической реконструкции катается и даже на ролевые игры, хотя это не точно, но как будто его там в самом деле видели. Когда тут книгу писать, если столько дел. И тем не менее, когда казалось что автор уже забросил её, вдруг откуда ни возьмись появлялась новость о продолжении, или о том, что оно грядёт, а после и книга обновлялась, и самые преданные читатели автора, вроде нас, наконец, добирались до новой главы. Но потом снова начинался период ожидания, который мог длиться месяцами, и вновь казалось, что автор забросил книгу.

В один из таких вот периодов, затянувшийся особенно сильно, кому-то из нас пришла в голову «гениальная» мысль самим посетить те места, о которых идёт речь в книге. Графство Геннегау, на французский манер называющееся Эно. Найти его на карте не составило труда, как и прикинуть примерно те места, где разворачивается действие средневековой части романа. В Питер лететь никому не хотелось, ведь отправиться в Бенилюкс, куда интереснее, а ну как там и в самом деле можно отыскать таинственные места, где пропал не то полк не то целая дивизия нацистов во время войны. Может быть, автор что-то и в самом деле знает о тех местах, ведь недаром же знаток средневековья, времени, когда всякие суеверия были в чести и без мистики не обходилась жизнь ни у знатных людей ни у самых распоследних бедняков. Она была её непременной составляющей, верили в неё, а ещё во всяческую нежить буквально все, точно так же как верили в Бога.

- Да говорю вам, не может всё из головы он брать. Не мо-же-т! Откуда-то знает, но всерьёз рассказать не может, вот и пишет книгу. Мистика-дуристика, что с неё взять, а рассказать-то хочется как оно было.

- Держи карман шире. Ещё шире, не влезет же. И вилку дай. Да, лапшу с ушей снимать. Навешал её. Сам веришь, верь, а я – не верю.

- Так и сиди себе, а мы поедем, а?

- Можно и поехать.

Денег у нас несмотря на молодость на поездку могло хватить, конечно, с трёхразовым питанием – понедельник-среда-пятница – но всё же.

- Да как хотите, я лучше на море сгоняю.

- И езжай!

- И поеду!

- И иди ты на… море!

Тут у нас чуть было до драки не дошло, но вовремя одумались. Да и не поехал никто на море, все дружно затянули пояса, прикинули финансы, взяли разом отпуска, благо, работаем не вместе. И ближе к осени, обзаведясь заранее шенгенскими визами, и оставив на счетах весьма приличную сумму страховых денег, отправились в тот самый блаженный Бенилюкс, в бывшее графство Эно.

Перелёт до Шарлеруа проделал приличных размеров дыру в нашем бюджете, поэтому впервые хоть как-то поесть удалось только в Монсе – бывшей столице графства Геннегау. Туда мы приехали на арендованной машине, это оказалось куда дешевле такси, да и сдать машину можно было прямо в Монсе, видимо, маршрут популярный и туда-сюда народ на немолодых тачках катается регулярно. Цены на бензин кусались безбожно, и дыра в нашем бюджете начала расти.

- На обратную дорогу будем зарабатывать тут.

- Или пешком обратно в Брюссель потопаем.

- Тридцать пять с гаком кэмэ протопаешь, держи карман шире. А ночевать за какие шиши будем?

- Крестьяне тут добрые, приютят.

Крестьян нам по дороге особо не попадалось, но надежда на их доброту всё равно жила.

В самом Монсе цены на еду в общепите, особенно местном, а не сетевом, оказались куда демократичней брюссельских. Так что поесть получилось не только вкусно, но и сытно. Да и спать в машине, как думали, не пришлось. Нам сдали первый этаж дома, пожилая семейная пара, оказавшие сербскими эмигрантами отнеслись к нам как к родным, долго расспрашивали о России, а после взяли весьма скромную плату. Да ещё и супруга на дорогу покормила нас завтраком. Повезло в общем, ничего не скажешь.

Сориентировавшись и заправив машину, мы проехали сколько-то по шоссе, а после свернули на просёлок и покатили к тому самому таинственному городу, которого нет на картах графства Эно, а есть он только в книге одного известного историка, блогера и реконструктора с фамилией маршала Победы.

Пролог. Гийом дю Вентре

Машина всегда ломается в самый неподходящий момент. Конечно, сам по себе момент поломки машины уже неподходящий по определению, но всегда это накладывается ещё на что-то, делая ситуацию из просто тяжкой, а прямо-таки катастрофической. Вот и пожалуйста, наша немолодая, но такая бодрая ещё недавно машина, легко пройдя свои километры от Брюсселя до Монса, а после по шоссе до съезда на просёлок, встала. Встала намертво, и заводиться отказалась. Сколько ни крутили ключ зажигания, искры не было, двигатель попросту не подавал признаков жизни.

Кондёра в арендованном нами старичке не было, так что скоро внутри стало невыносимо жарко, да и что толку сидеть внутри. Мы выбрались из авто, подняли капот и дружно сунули носы под него. Не то чтобы я понимал в этом хоть что-то, но смотреть с умным видом это мне не помешало.

- Ищите что там в багажнике есть, - распорядился самый сметливый из нас, - должны же быть там не только ключи. Может и свечи найдутся. Невеста не первой молодости нам досталась.

- Держи карман шире, - привычно буркнул я. – Положат они тебе что-то в машину под аренду. Нас тут то за поляков, то за сербов, то за румын, простигосподи, принимали.

- Ищущий да обрящет, - отмахнулся он.

- Я лучше на шоссе вернусь, - решил я, - помаякую там.

- Смотри не заплутай, - покачал головой наш третий товарищ, самый рассудительный. – Лес густой.

- Так дорога тут одна, - развёл руками я. – Не промахнусь.

Вот очень зря я так сказал, потому что спустя час с лишним топанья по просёлку никакого шоссе я не нашёл. Не мог же я не туда свернуть, в самом деле, дорога была одна. И проехали мы по ней не так сильно. Но шоссе всё не было и не было. Я уже совсем отчаялся выйти к нему, ноги болели, не привык столько ходить, да и спина, затекшая от долгого сидения в не самой большой машине, ныла весьма неприятно. Ну а потом меня позвала в кусты естественная надобность, и самое противное, что захотелось по-большому.

Спорить с собственным кишечником не стал, поискал в карманах хоть какой-то бумаги, и сошёл к просёлка, углубившись на пару шагов в осенний лес. Кустов тут вполне хватало.

Оправившись и кое-как вытерев руки, я только вышел обратно на просёлок, как тут же мне отчаянно захотелось обратно в кусты. И вовсе не потому что не досидел там, куда сильнее любого слабительного на тебя действует вид нескольких человек в странной одежде, резко обернувшихся в твою сторону. Двое держали руки в руках длинные ножи с прямым клинками, третий же рванул из-за пояса то, что я принял сперва за обрез мосинки, как в фильмах про партизан, вот только быстро понял, что здоровенная дура в руках третьего была пистолетом. Правда, очень странным пистолетом, видеть такие мне никогда раньше не доводилось.

- Стой! – рявкнул человек с пистолетом, как будто я бежать собирался. Конечно, была такая шальная мысль, но именно этот самый пистолет какого-то просто адского калибра заставил меня от неё отказаться. – Ты чего в кустах сидишь тут?

И тут я не нашел ничего более умного, чем ответить правду, причём довольно грубо. Троица пару секунд молчала, а после разразилась оглушительным хохотом.

- Его тут ждут, а он в кустах сидит, - хохотал, пряча пистолет обратно за пояс его обладатель, да и остальные убрали свои длинные ножи в ножны. – Тебя звать-то как?

И я снова выдал первое, что пришло в голову. Только спустя несколько часов, когда мы остановились на постоялом дворе в окрестностях такого незнакомого мне Монса, который покинул вроде не так давно, я понял, что говорили мы всю дорогу по-французски, а я этим языком не владею ни в малейшей степени, в школе английский учил да и то с переменным успехом. Одежда на мне тоже оказалась вовсе не та, в которой я был до того, как забраться в кусты по естественной надобности, это я понял только начав снимать её. В тот же момент меня ничего не смутило, однако почему-то вместо своих имени-фамилии я назвал первые пришедшие на ум. Почему именно их, бог весть, я вообще очень туго соображал в тот момент.

- Ну идём, дю Вентре, - хлопнул меня по плечу обладатель пистолета. – В Монсе тебя уже заждались.

Мы вышли из леса на проклятущее шоссе.

Глава первая. Добро пожаловать в славный город Монс

Вообще, называть шоссе ту дорогу, к которой мы вышли из леса, было бы прямо сильным преувеличением. От просёлка она отличалась лишь шириной и всё равно ей было далеко до того шоссе, которое я ожидал увидеть. Просто колея, утоптанная ногами и утрамбованная колёсами, ни асфальта, ни разметки, ни единого знака. И конечно же и следа не было столбов с электропроводами. Да и машин, собственно, я не увидел, ни стоявших, ни ехавших мимо. Зато к дереву оказались привязаны сразу несколько лошадей. Я совсем не разбираюсь в них, однако даже на взгляд полного профана видно было, что четыре животных намного лучше оставшейся пары. К тому же одна из тех, что похуже, оказалась вьючной, на спине её не было седла, зато несчастная коняга была увешана сумками и баулами, и всем видом своим и особенно грустным взглядом она напоминала пожилых лошадок, что целыми днями катают в зоопарке детишек по кругу.

По пути до шоссе, точнее тому, чем оно оказалось, мы молчали, как будто никто не хотел нарушать лесную тишину. Встретившиеся мне люди в странной одежде (хотя на мне почему-то оказалась надета точно такая же!) как будто знали кто я такой, и расспрашивать их было довольно опасно. Раз они чуть что за оружие хватаются, могут ещё принять за какого-нибудь шпиона и пустить в расход. Подсказывает мне что-то, у этих ребят с такими делами проблем нет, и кровь они пустить ближнему своему готовы в любой момент.

Пока шли я всё думал и никак не мог уложить случившееся у себя в голове. Вроде запрещёнными веществами не злоупотребляю, да и вообще никогда их даже не пробовал, да и водку или там коньяк с виски или ромом пью редко, как говорили в детстве, только по праздникам. Так что вроде неоткуда взяться таким вот галлюцинациям в духе «Хроник Амбера» Роджера Желязны. Вообще, чем дальше тем сильнее чувствовал себя то ли их героем, то ли вовсе Алисой в Стране Чудес. Может быть, тут в бельгийском лесу какие-то травы растут, вызывающие сильные и главное продолжительные глюки, и лежу я себе где-нибудь под кустом, а потом как в том старом анекдоте про в бане не… Ну в общем, понятно.

Вот только пока эта местная «волшебная травка» меня не отпустила, придётся галлюцинировать дальше. И больше. Вживаться в местные реалии, так сказать, раз уж на мне оказался костюм, как у встретившихся мне ребят, да и язык их я отлично понимаю и сам на нём изъясняюсь свободно. И только одна мысль свербела в мозгу, точнее не мысль даже, а вопрос – зачем было называться каким-то Гийомом дю Вентре, кто это вообще такой, и откуда всплыло это имя.

Только начинал задумываться об этом, как в голове отчего-то появлялись обрывки стихов, которые когда-то читал, но чьи они хоть убей вспомнить не могу. «Вот так Вулкан ковал оружье Богу, Персей Пегаса снаряжал в дорогу».[1] Что за ерунда в голову лезет! И правда, наверное, лежу где-то под кустом, как Алиса и воображаю себе Страну Чудес с грязными дорогами, лошадьми и спутниками, вооружёнными кинжалами и здоровенными, размером с хороший обрез пистолетами.

- В Монсе тебя ждут, - повторил тот, что с пистолетом. – Нам велено было встретить тебя и проводить в подвал на улице Гадов.

Слово подвал мне не совсем понравилось, как-то от него пахнуло сыростью и сапогами, теми самыми которыми по почкам бьют, чтобы выколотить признательные показания. Но срываться и бежать глупо, и в лесу поймают, и на дороге догонят, даже если на коня заберусь. В седле-то я держаться худо-бедно умею, ездил на конные прогулки на всяких курортах, но отчего-то уверен, эти ребята дадут мне сто очков форы, и легко догонят даже если оторвусь от них на пару лье.

Стоп! Какие ещё лье – это у Жюля Верна лье, никогда не мерил расстояние в них, километры мне привычней. Однако я теперь точно знаю, что лье немного меньше четырёх с половиной километров.

Но я тут же выбросил эту несуразицу из головы и без того вопросов без ответов более чем достаточно. Поскорей бы бельгийская «волшебная трава» отпустила меня, если конечно дело в ней. Может, так и пропали те самые фашисты и прочие, угодили в заросли какой-то галлюциногенной травы, да и провалились в грёзы, словно в мир иной. Хотя не совсем уж иной, ведь поедем мы сейчас обратно в Монс, и даже улица Гадов там есть, в историческом центре. Мы не так далеко от неё первый этаж у пожилой четы сербских эмигрантов снимали.

- И который мой? – спросил я, оглядывая коней, которых сторожил дядька постарше, лет наверное сорока с лишним, одетый похуже остальных, но тоже с внушительным ножом на поясе.

- Серый, - кивнул мне тот, что с пистолетом, наверное, он был предводителем, потому что только он со мной и разговаривал. Представляться, правда, узнав моё имя никто не спешил. – Камарг,[2] конечно, но обученный и спокойный. Хотя тебе, наверное, только андалузца[3] подавай. У себя в Беарне, поди, привык к испанским лошадкам.

- Камарг устроит, - пожал плечами я, стараясь изо всех сил изображать отменное равнодушие, - всё лучше, чем пешком топать.

Я чувствовал себя забредшим в чужой район, когда-то во времена своей юности, прошедшей в девяностых. Тогда оказаться на чужой территории, не зная местных авторитетных людей было чревато. Запросто можно нарваться на компанию, причём не обязательно хулиганов и отморозков, а просто молодых парней, вроде моих спутников, которым нечего делать. Они и бить тебя не собираются, если только не удержишь лицо, покажешь себя слабаком или ботаником, будут проверять тебя на вшивость, подначивать, выводить из себя, пытаться денег сбить. Но если удержать себя, показать, что втроём они с тобой, конечно, справятся, но не без потерь, то можно и выкрутиться, уйти с миром.

Вот точно также я старался держать лицо перед своими не представившимися спутниками. Они ведь проверяли меня, пускай и без подначек и попыток сбить денег, но и проверка их была чревата вовсе не синяками, переломами и травмопунктом. Меня тут могут прикопать в десятке шагов от дороги, и никто не найдёт. Даже если всё вокруг и в самом деле галлюцинация, так рисковать мне совсем не хотелось.

Обычно, когда забирался на коня во время прогулок, мне придерживали стремя, чтобы не свалился. Здесь никто такой услуги не предложил, даже одетый похуже мужчина. Он только придержал под уздцы невысокого, но довольно ладного серого коня. Я подошёл, погладил коня по шее и по привычке спросил у мужчины нет ли чего угостить животное.

- Морковки он любит, - ответил тот, - да ещё свеколки. Потому и зовут его Сладкоедом.

Сахара, видимо, коню не полагалось.

Порывшись в довольно большой поясной сумке мужчина протянул мне обрезок морковки, в котором ботвы было куда больше чем самой моркови. Но конь с радостью схрупал угощение и посмотрел на меня уже без прежней грусти.

Я снова погладил его, понимая, что дальше тянуть время не получится, и вспомнив как заскакивали в седло инструкторы во время конных прогулок, оттолкнулся левой ногой, не ставя правую в стремя, чтобы седло не перекосило. Наклонился вперёд, поближе к холке, и каким-то чудом закинул себя на спину коню. Тот оказался и правда спокойный, да и знакомство с угощением явно пришлось ему по душе. Остальные, включая дядьку постарше запрыгнули в сёдла как будто куда уверенней меня, да и держались получше.

Предводитель развернул своего скакуна носом в сторону Монса, и пустил его уверенной рысью. Мне ничего не оставалось как ехать вместе с ним и остальными всадниками.

На машине мы проехали отделявшее просёлок от города расстояние меньше чем за полчаса, теперь же скакать пришлось куда дольше. И покрытие совсем не то, и конь сильно уступает даже тому старичку, что мы арендовали в Шарлеруа. Да к тому же Монс как будто сильно уменьшился с тех пор, как мы покинули его. Сжался до размеров старого города с его кривыми улочками, окружающими центральную площадь с ратушей. Да и одной из достопримечательностей города, башни с колоколом, которую называли беффруа,[4] я не увидел.

Вот тут-то у меня закрались сильные подозрения, что я оказался героем не «Алисы в Стране Чудес», случайно угодившим в заросли некой «волшебной травы», а скорее «Хроник Амбера» или же романа про попаданцев. Понять бы ещё куда меня занесло, хотя, наверное, не куда, а когда. Вроде тот же Монс, только куда моложе. Какой же сейчас год-то?

Вопрос этот оставался пока без ответа. Задавать его молчаливым спутникам попросту чревато. За такие вопросы можно и в дурку угодить, или куда тут сажают душевнобольных или тех, кто ими кажется местным жителям…

Первым, что бросилось в глаза, когда подъехали поближе к городу были конечно же стены. Когда я видел их в прошлый раз, они были куда ниже и казались далеко не столь внушительными, как те, что были передо мной сейчас. Сложенные из красного кирпича, с башнями, которых я не видел ещё сегодня утром, накрытые деревянной крышей. Подъехав ещё ближе, я увидел стражников, прохаживающихся по ним. Правда, на них не было кирас и алебард они на плечах на носили, кажется, большая часть вооружена была ружьями под стать здоровенному пистолету, что таскал за поясом предводитель моих спутников. Кое у кого поблёскивали на солнце шлемы, но далеко не у всех.

А вот на воротах, которых я тоже не помнил, обнаружилась пара стражников с каким-то древковым оружием. Может, это были алебарды, правда, не очень-то похожие на те, какими их рисуют в книжках, а может что-то другое. Получить чем-то подобным мне бы совсем не хотелось. Несмотря на то, что ворота были открыты, предводитель нашего небольшого отряда осадил коня. Остальные последовали его примеру.

- Ненадолго ты уезжал, Робер, - усмехнулся страж с седыми усами, - а говорил, на охоту.

- Не видишь, - мотнул головой в мою сторону, - какая дичь при мне.

- Тебе и твоим товарищам, - последнее слово седоусый страж произнёс с непонятной мне интонацией, отчего-то заставившей обладателя здоровенного пистолета неприязненного сморщиться, - платить не надо, вы ж местные, а вот дичь ваша честь по чести должна славному городу Монсу пять су въездной пошлины.

Денег у меня при себе, кажется, не было, хотя я ещё не разобрался со своей одеждой, может где-то они припрятаны, только я о них не знаю.

- С каких пор, - усмехнулся Робер, - октруа[5] берут с человека на коне, который ничего не ввозит в городе, кроме себя самого?

- С таких же, - хитро усмехнулся седоусый, - когда в город стали пускать людей без выправленной по всей форме подорожной.

- Хамьё! – неожиданно даже для себя вспомнил я «Трудно быть богом» братьев Стругацких, читанную ещё в десятом классе. – Зачем вам подорожная, вы же неграмотные?

Стражи не попятились, но и оружие наизготовку брать не стали. Седоусый только глянул на меня также, как на Робера, и заявил:

- Так мы ж не патруль лесной, кликну людей, проводят вас к грамотным в кордегардию, - сложное и длинное слово он произнёс без запинки, кажется, ему нравилось проговаривать его, отчего он словно рос в собственных глазах. – Там и разберутся. А коли в кордегардии не прочтут, в ратушу сведут вас, мессир, уж там-то все грамотные.

Против таких доводов не попрёшь, тут даже Робер спасовал. Прорываться в город силой никто не стал бы, а разворачивать коней желания не было.

Платить за меня Робер тоже не собирался, так что пришлось срочно выкручиваться. Я быстро ощупал пояс и отыскал, не глядя небольшой кожаный мешочек, развязал его и запустил туда на удачу пальцы. Когда вынул, на ладони лежали несколько медных и куда больше серебряных монеток грубой чеканки, украшенные крестом с одной стороны и короной и не то полумесяцем не то буквой «С» с другой. Рассудив, что вряд ли с меня потребовали бы взятку медяками, слишком уж мелко, я отсчитал пять серебряных монеток и, подъехав поближе, буквально впечатал их в ладонь седоусого стражника. Не слезая в седла, конечно же, в этом я брал пример с Робера.

- Добро пожаловать в славный город Монс, мессир, - с показным подобострастием склонился передо мной стражник.

Мы миновали ворота, и только тут, наверное, я до конца осознал, что со мной случилось. Я не лежу где-то под кустом какой-то неведомой бельгийской «волшебной травы», не провалился в кроличью нору, глотнув из странной бутылочки, даже не поймал «беличью» галлюцинацию, и меня уж точно не отпустит. Потому что такое не увидишь ни в каком, самом удивительном трипе, вызванном водкой или запрещённым веществами, которых я никогда не пробовал даже, вокруг меня царила самая настоящая жизнь. Жизнь большого города какого-то из предыдущих столетий. Одна беда, я не представлял себе какого именно, и это было, наверное, сейчас моей самой большой проблемой.

Поэтому для себя решил плыть по течению, а там будь что будет.

[1] Здесь и далее стихи Гийома дю Вентре даны в переводе Якова Харона и Юрия Вейнерта

[2]Камаргская порода лошадей (или камарг, камарга; фр. camargue) — порода полудиких лошадей светло-серой масти, аборигенов одноимённой болотистой местности на средиземноморском побережье Франции в дельте реки Роны. Камаргов часто называют «морскими лошадями». Это некрупная лошадь с прямыми плечами и грубоватой головой. Рост в холке составляет от 135 до 150 см. Как и у всех серых лошадей, жеребята рождаются вороными или рыжими, потом линяют и становятся светло-серыми

[3]Андалузская (исп. Pura Raza Espanola) — самая знаменитая из конских пород Испании, пользовавшаяся всемирной славой в XVI-XVIII веках. Андалузские лошади стояли в конюшнях практически всех европейских монархов и многих вельмож. Лошадей данной породы считали лучшими «для парада и для войны», фактически в те времена значение этой породы для мирового коневодства было сопоставимо со значением чистокровной верховой породы в более поздние эпохи. Андалузская лошадь идеально подходит для высшей школы верховой езды, именно эта сфера стала основной «специальностью» породы, в которой она совершенствовалась на протяжении веков. Изначально выездка имела тесные связи с военным искусством, тактикой ведения конного боя-поединка, где отзывчивость на средства управления, вёрткость, ловкость лошади, а возможно, и владение некоторыми школьными элементами давало преимущество всаднику. Позднее высшая школа верховой езды постепенно превратилась в чистое искусство, которое, однако же, имеет большое значение для правильного воспитания и формирования лошади

[4] Барочная 81-метровая башня-беффруа в Монсе построена в 1661 году

[5] Октруа (от франц. octroi - пожалование, предоставление) - ввозная пошлина, взимавшаяся у городских застав при ввозе товаров

Глава вторая. Картина Репина «Приплыли»

Монс как ни странно в старой его части не очень-то изменился. Проезжая по его улочкам, по которым ходил ещё сегодня утром, я вполне узнавал их, как будто даже где деревянная, а где уже и каменная брусчатка под копытами наших коней, осталась той же, только сейчас она куда новее, нежели сегодня утром. Ну если судить по моему личному времени, так сказать. Люди вокруг одевались также причудливо для моего глаза, я как будто угодил прямиком на съёмки исторического фильма. Казалось, вот сейчас откуда ни возьмись выскочит режиссёр вместе с оператором и кто там ещё есть в съёмочной группе, и все примутся орать на меня, приняв за самозванца, присвоившего себя роль в их кино. Но время шло, кони стучали подкованными копытами по брусчатке, а никого из съёмочной группы, даже самого захудалого монтёра-осветителя, видно не было. Так что версия с кино, в которую я и сам-то, признаться, не сильно верил, отпадала.

Окончательно она рассыпалась, когда мы остановились у вполне знакомого мне дома, того самого, где мы снимали первый этаж у пожилой четы сербских эмигрантов. Они сами рассказывали нам за ужином, что прежде в подвале у него был довольно просторный кабачок, куда любили захаживать многие соседи. Кабачок этот не выдержал конкуренции с сетевыми заведениями, в которые ходила молодёжь, а на пожилых любителях поговорить больше чем выпить пива или вина, много не заработаешь. Среди туристов он тоже популярностью не пользовался, поэтому и прогорел ещё в начале двухтысячных. Однако именно в этот подвальный кабачок спустился Робер, оставив лошадь у коновязи. Я последовал за ним, легко спрыгнув с коня. Не представившиеся спутники Робера остались снаружи.

- Им вина не положено? – спросил я, удивившись тому, что Робер отправился в кабачок один.

- Так не большая дорога, - рассмеялся Робер, - город же. Может, у вас в Беарне и можно оставить коней под охраной одного слуги, в славном Монсе так поступать не стоит. Мигом сведут.

Ну да, это, наверное, как машину в незнакомого дворе бросить лет двадцать пять назад (по моему времени, конечно), тогда можно было и без колёс остаться, да и без машины тоже.

Только спускаясь по трём ступенькам в подвал, я понял, что тело совсем не болит, как обычно бывало после конных прогулок. Проехали мы немало, и чаще рысью, однако я даже толком зад себе о седло не отбил, а ведь ездить на коне прежде не умел. Как будто мне с неизвестно каким образом изменившейся одеждой, подкинули ещё и тело, которое вполне соответствует здешним реалиям.

Как говорится, всё страньше и страньше…

Внутри кабачок был какой-то весь низкий, давящий, да ещё и в нос тут же ударил такой букет ароматов, как будто оказался зимой в поезде дальнего следования. Запахи еды и пива смешивались с вонью грязной одежды и немытых ног. Много кто из посетителей поснимали сапоги или туфли, а некоторые даже чулки, что носили под ними, стянули, повесив на спинки стульев. Как можно есть и пить в таком помещении, я слабо себе представлял. При одной мысли о еде, хотя ел я довольно давно и если не считать завтрака, которым накормила нас хозяйка дома, то не слишком сытно, у меня возникали рвотные позывы.

Ждали нас прямо по закону жанра в дальнем углу. За столом, на котором стояла одна только свечка, сидели одетые примерно также, как Робер или я сам человек. Правда, пояс его оттягивал не кинжал, а длинная шпага (или рапира, не разбираюсь я в них). Пистолет свой Робер оставил в сумке на спине у коня, спрятав его туда на виду у стражников.

- Смотрю, ты славно поохотился, дружище Робер, - усмехнулся, глядя на моего спутника и не обращая внимания на себя, человек за столом. – И кого же тебе удалось выловить в лесу?

Внешность у сидящего за столом была довольно приятная. Как и многие из тех, кого я видел на улицах, он носил усы и короткую бороду, за которыми явно ухаживал. Как и у всех спутников моих, начиная с Робера, одежда его была тёмных тонов, правда, у сидящего за столом, он выглядела самой презентабельной. О своей я судить не мог, зеркал тут не было, не раздеваться же в самом деле, чтобы сравнить.

- Назвался Гийомом дю Вентре, как и было сказано, - ответил Робер.

Говорили эти двое так, будто меня тут не было и в помине, однако я пока вмешиваться не стал, решив продолжать плыть по течению. Куда бы оно меня ни принесло.

- Далеко тебя занесло от родного Беарна, мессир Гиойм, - заметил сидевший за столом, и тут же сделал нам с Робером широкий жест, приглашая к себе. – Еда тут скверная, не стоит её пробовать даже, а вот вино на удивление подают приличное. Хозяева сербы, бежавшие от турок, как-то достают настоящий токай и эгер, хотя и дерут за них безбожно.

- Они там, у себя на Балканах все друг другу родня или кумовья, - пожал плечами Робер, - да и греки, наверное, с ними в сговоре, почему бы не возить венгерские вина.

- Мы не для того, чтобы о вине поговорить притащили меня в этот подвал, - решил напомнить о себе я. – Ты, мсье Робер, говорил, что меня уже заждались, а ведёшь себя так, словно я тебе никто и звать меня никак.

- А я всё ждал, - рассмеялся в голос сидевший напротив меня мужчина, Робер, несмотря на приглашение, остался стоять, - когда в тебе гасконский характер проснётся.

- Вы знаете моё имя, сударь, - решил я говорить как д’Артаньян из советской экранизации «Трёх мушкетёров», хотя там все примерно так изъяснялись, - но сами не представились. Это как минимум невежливо с вашей стороны.

- Поостыньте, мессир беарнец, - в прежнем ироническом тоне ответил мне сидевший напротив, - не то рискуете вспыхнуть от свечки. Моё имя Монтгомери, и я имел честь служить капитаном шотландской гвардии у его величества, отца нашего наихристианнейшего короля, покойного Генриха.

Фамилия эта, совсем непохожая на французскую или бельгийскую, заставила вспомнить читанный когда-то в школе ещё роман Дюма «Две Дианы». Выходит, передо мной тот самый мститель, который всю книгу ищет отца, встречается с теми самыми двумя Дианами и в финале убивает короля, кажется, того самого Генриха, не помню какого по счёту, прямо во время рыцарского турнира.

Что-то кажется меня начинается засасывать опасная трясина…

- Польщён встречей с таким известным человеком, - осторожно высказался я, не зная теперь, как вести себя с ним. – Мсье Робер говорил, что вы уже заждались меня.

- Я дерусь за наше дело во времён Дрё, - решительно заявил Монтгомери, - и мне совсем не по душе договор, подписанный в Лонжюмо. Королю Карлу ничего не стоит нарушить его условия, говорят, он уже готовит какой-то документ, точнее не он даже, а его матушка, эта итальянская сука Екатерина Медичи.

О матери короля он говорил с каким-то прямо-таки остервенением. По одному тому, как Монтгомери произнёс её имя, не разжимая зубов, стало ясно насколько сильно он ненавидит вдовствующую королеву, чьего супруга своими руками отправил на тот свет.

- Но чего вы хотите от меня? – не понял я. – Зачем было меня поджидать и устраивать охоту, словно я какой-то олень.

- Ну нет, друг мой, - почти покровительственно махнул рукой Монтгомери, - вы не столь крупная дичь, а вот сюзерен ваш, король Наваррский, вот кто настоящий олень, пускай он ещё форменный неплюй.[1]

Это он так о Генрихе Наваррском что ли? Он, кажется, станет королём, когда перемрут все дети того самого короля, которого убил на турнире Монтгомери. В интересные же времена меня угораздило попасть, да и в компанию к весьма опасным людям.

- И что вам угодно знать о моём сюзерене? – поинтересовался я, снова переходя на «д’артаньяновский» слог.

- Я не хотел обидеть нашего доброго принца Наваррского, - развёл руками Монтгомери, - лишь честно упомянул его возраст. Вы ведь с ним ровесники, не так ли?

- Я моложе его величества на год, - ляпнул я так же быстро, как назвался Гийомом дю Вентре.

- Тогда я, выходит, старше вас на добрых два с половиной десятка лет, - заявил Монтгомери, - ещё при Франциске Первом родился, а ваших лет достиг при Генрихе Втором. Так что уж имею право считать вас с вашим сюзереном юношами, а раз уж речь зашла об оленях, то телятами.

Не самое приятное сравнение, но возразить мне на него было нечего. Кажется, вместе с одеждой я потерял ещё и прилично лет, и сейчас мне нет и двадцати. Да что там, я оказался в теле натурально подростка. Поэтому, когда я пытаюсь изображать из себя д’Артаньяна у Монтгомери это вызывает только снисходительную улыбку. Конечно, сопляк считает, что может задирать опытного и бывалого воина. А в том, что сидящий передо мной Монтгомери не только королей на турнирах убивать умеет, я ничуть не сомневался.

- И всё же, - напомнил я о своём вопросе, но теперь задал его нормальным тоном, чтобы не смешить собеседника, - чего вы хотите от моего сюзерена?

- Я не просто так оказался здесь, в Эно, - заявил Монтгомери, отбросив прежний свой иронический тон общения. Теперь он говорил со мной как со взрослым, несмотря на мой юный возраст. – Я снова собираюсь покинуть пределы Франции, но на сей раз нужно заручиться поддержкой Молчаливого. Он не слишком удачно воюет с испанцами, но в его армии достаточно соратников, чтобы пополнить наши ряды здесь.

Он произнёс слово «соратник» с каким-то немецким прононсом, и я узнал его, потому что звучало оно как «гугенот». Дюма я в детстве не зачитывался, предпочитал фантастику, а после уже более «взрослые» книги, хотя вот «Двух Диан» прочёл, но дальше этого романа дело не пошло. Сломался я на втором томе «Графа Монте-Кристо» и отложил книги Дюма, да так и не вернулся к ним. И всё же слово гугенот было мне знакомо, так звали себя французские протестанты, воевавшие, соответственно, с католиками. Даже название Ля-Рошель помню, вроде это их последняя крепость во Франции была, и штурмовали её войска, возглавляемые лично кардиналом Ришелье. Но раз Монтгомери упоминает Генриха Наваррского и тот ещё не король Франции, значит, до этих событий ещё далеко. Жаль, как жаль, что не читал я больше Дюма, в школе историю этих веков даже нашу преподают очень скомкано, а уж западную так и подавно. Так что я совершенно не осведомлен в здешних реалиях, очень надеюсь, что меня не раскусят и упрячут в сумасшедший дом.

- Я буду представлять принца Конде, - продолжил Монтгомери, видя, что я молчу, - вы же, как и было условлено, вашего сюзерена, принца Наваррского.

Интересно меня забросило, ничего не скажешь. Пальба, трактиры, стычки, шпаги, кони… И, кстати, о конях, почему Робер сотоварищи (я уже подумал о них как о гугенотах) даже не удивились, что при мне нет коня. Вряд ли из Беарна я мог прийти пешком, да и шпоры на сапогах, которые мне достались вместе с остальной одеждой, говорили об обратном.

- И когда вы думаете отправляться, мсье Монтгомери? – осторожно поинтересовался я.

- Завтра поутру, - кивнул тот. – Кто рано встаёт, тому Господь благоволит весь день. Пускай католики идут к мессе и теряют время, мы же с третьими петухами отправимся в Страсбур.

А ночевать мне где? Оставаться в этом подвале дольше необходимого у меня не было ни малейшего желания, и об этом я честно сообщил Монтгомери.

- Давайте отдадим должное токаю, который нам должны принести, - ответил тот, - и после я провожу вас, друг мой, на постоялый двор. Там вы сможете отдохнуть с дороги, так уж вышло, что отдыху вам выпадает лишь одна ночь, да и силы подкрепить там можно вполне приличной луковой похлёбкой и добрым куриным бедром.

Вино и в самом деле вскоре принесли, и мы выпили всю бутылку, правда, на троих оказалось не так, чтобы много. Даже с голодухи, а у меня уже местные запахи перестали вызывать жёсткие рвотные позывы, в голове не зашумело. Я не великий знаток вин, но мне понравилось. Мы с Монтгомери оставили на столе по одному су, кажется, многовато, судя по взгляду Робера, однако оставаться и ждать сдачу Монтгомери не стал, и я последовал его примеру.

Монс всё же небольшой город, а в эти века был ещё меньше того, что я покинул сегодня утром, так что до постоялого двора «Под белой лилией», верхом мы добрались минут за пять. Дольше в сёдла садились и слезали, на самом деле.

Внутрь отправились только мы с Монтгомери, Робер и остальные гугеноты были из местными и разошлись по домам. Коней все оставили на попечение обслуги постоялого двора, тем перепало по паре медных чешуек за каждого скакуна и даже за вьючную конягу, на которой ехал единственный в отряде слуга. Тот остался ночевать прямо на конюшне, кинул на солому какую-то рогожу. Но и за это пришлось заплатить.

Постоялый двор «Под белой лилией» выгодно отличался от безымянного подвального кабачка, но и цены здесь кусались. Куриные бёдра и луковая похлёбка обошлись мне почти в пять су, заставив и без того тощий кошель похудеть ещё сильнее. Золотые ливры, имевшиеся там в количестве двух штук, я разменивать не спешил, и отдавал последние серебряные су, добавляя к ним медяки, которые назывались денье.

- Не стану я ваши, господин, медяки брать, - сперва заупрямился трактирщик, - у нас в Эно французскую мелочь плохо берут. Да и в су вашего короля, прощенья просим уж, маловато серебра стало.

Я подумал, что ушлому стражнику на воротах надо было отсыпать взятку медяками, а серебро поберечь. Наверное, поэтому на меня так странно поглядывал Робер, когда я отдал серебряные су. Но теперь уже поздно жалеть.

- Прекрати нести чушь, мошенник, - тут же напустился на трактирщика Монтгомери, - если тебе не по нраву наши деньги, мы можем вместо меди расплатиться вот этим.

Он выразительно положил руку на эфес своей шпаги. У меня из оружия был только длинный нож, как и у встретивших меня в лесу гугенотов, но я тоже взялся за его рукоять. Я ведь гасконец, чёрт подери, надо соответствовать репутации!

- Всё бы вам сразу за оружие хвататься, - пробурчал трактирщик, сгребая мои деньги. – Можно же и по-хорошему было сказать, что нет других денег, мол, берите медные, а то чуть что тут же шпаги из ножен вон. Так и норовят честному человеку кровь пустить.

Что характерно, он даже не попытался пригрозить нам стражей, что меня очень сильно удивило. Интересоваться этим, само собой, у Монтгомери не стал. Тот же, видя плачевное состояние моих финансов, заплатил за вино для обоих.

- Комнату разделим мою, - заявил он. – Только, уж простите, я на правах хозяина займу кровать, вам же, друг мой, придётся довольствоваться сундуком. Он достаточно велик, поместитесь.

После ужина, а на дворе уже стоял вечер, когда мы вошли в «Под белой лилией», мы отправились прямиком в комнату Монтгомери. Поев и выпив вина, я упал на тот самый сундук, о котором он говорил, и едва сразу не свалился в сон. В голове шумело, хотя выпил вроде немного, да и вино тут явно не креплёное, и застеленный прислугой заранее сундук так и манил улечься на него прямо в сапогах. Но я сделал над собой просто героическое усилие, и стянул их, да и с верхней одеждой расстался, подложив её на манер подушки под голову. Оставшись в одних длинных чулках и рубахе, я улёгся-таки на сундук и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

[1] Неблюй или неплюй — оленёнок до года

Глава третья. Вот так встреча!

Монс покидали под перезвон колоколов, приглашавших католиков на утреннюю службу. Гугеноты, среди которых меня угораздило оказаться, конечно же, слушать мессу не собирались, и мы ехали по почти пустым улицам. Выпустили нас без лишних расспросов. Ворота уже были открыты, и стражников куда больше интересовали те, кто хочет в город войти, особенно обременённые тяжело гружёными телегами крестьяне. Вот с них-то как раз и собирали въездную пошлину. Крестьяне расставались с деньгами или продуктами, которыми приходилось платить куда чаще, конечно же, весьма неохотно и постоянно скандалили, причём огрызались на стражников весьма резко, что меня удивило. Крестьяне вовсе не выглядели забитым, какими я представлял их себе, и пускай стражники явно глядели на них сверху вниз, за словом в карман не лезли и послушно расставаться с деньгами или продуктами не спешили. В общем, вид торгующихся и ругающихся со стражей на воротах крестьян, оказался для меня настоящей ломкой стереотипа. И далеко не первой, честно говоря.

Оказалось на постоялом дворе завтрак входил в стоимость ночёвки. Несмотря на то, что спал я на сундуке в комнате Монтгомери, мне досталась приличная порция пивной похлёбки с сырыми яйцами и сыром и кусок свежевыпеченного, сероватого и ноздреватого хлеба. Наверное, ещё пару дней назад, в своём времени, ни за что не польстился бы на такую бурду, но после вчерашнего ужина был только рад. Желудок натурально прилип к спине, и я прямо наяву чувствовал, как он наполняется, словно бурдюк. К похлёбке нам принесли по кружке жидковатого пива, но видимо его пьют вместо воды, потому что я не в безымянном подвале не на постоялом дворе не видел, чтобы кому-то налили воды. Конечно, даже в моё время сырую воду пить опасно, а уж в этот век (какой он там XVI, XVII?) и вовсе чревато более чем серьёзными последствиями. Тут не на горшок отправиться на пару часов можно, а натурально на тот свет.

- Самым большим препятствием будет Живе, - сообщил мне Монтгомери, пока мы завтракали, - миновать его никак не выйдет. Прямая дорога на Страсбур идёт через него, делать крюк через Седан и Мец слишком долго. Нам и так бы за две недели добраться, а с таким крюком ещё неделю накинуть придётся.

Беарн, уроженцем которого был неведомый мне Гийом дю Вентре, чьим именем я представился, сам не знаю почему, находился достаточно далеко от этих мест, и потому Монтгомери подробно рассказывал мне о дороге. В эти времена интернета и даже телевидения нет, а держать в голове карту Франции и соседних государств, способен далеко не каждый. Тем более что на эту карту ещё и поглядеть надо бы, а сделать это не так-то просто. Где эти карты искать, я лично представлял себе с трудом.

- Но Живе город испанский, - вздохнул Монтгомери, - там стоит сильный гарнизон ещё с тех пор, как Молчаливый оборонял его от войск короля Генриха Второго. Это было на следующий год после вашего рождения, друг мой.

Монтгомери, видимо, в силу моего возраста и того поведения, что я продемонстрировал при встрече, как будто взял надо мной шефство. Он не опускался, конечно, до того, чтобы говорить со мной свысока, однако так и норовил как будто поучать меня. Мягко, отечески, и я не пытался противиться этим поучениям, потому что, наверное, только благодаря им я смогу хоть как-то ориентироваться в этом чужом для меня мире средневековой (или как там будут называть это время историки) Европы.

Хорошо ещё, что закинуло меня так далеко от родины этого самого Гийома дю Вентре, потому что окажись я в том же Беарне, мне бы пришлось совсем туго. Это здесь я могу глядеть на всё широко раскрытыми глазами, там же все картины и поведение людей должны быть привычны местному уроженцу, и оказаться в дурдоме шансов куда больше.

- Живе прикрывает мощный форт Шарлемон, - продолжил Монтгомери, с аппетитом уплетая пивную похлёбку, - где стоит весьма приличный гарнизон. И миновать его нам никак не удастся. Испанцы же будут придираться к нам, сами поминаете, друг мой, и придираться очень сильно. Тут даже золотом можем не расплатиться, если командир их окажется фанатиком. Или же рядом будут маячить псы Господни или ещё кто из монахов. При них-то даже валлоны на испанской службе ведут себя рьяно.

Интересно, что ещё за псы Господни, наверное, какой-то монашеский орден, правда, я не мог бы сказать какой именно.[1]

- И как нам миновать его? – поинтересовался я.

- Получше спрятать письма от наших сюзеренов, - пожал плечами Монтгомери, - и надеяться на Господа. Ибо все наши судьбы в руце Его. Искать броды через Мёз[2] нам точно не с руки, он здесь слишком полноводен даже в самые жаркие летние месяцы.

- У нас нет дорожных документов, - заметил я, памятуя разговор со стражей у ворот Монса, - а без них проехать через Живе и другие города получится только за взятку. Если, как вы говорите, мсье Монтгомери, у нас ещё возьмут серебро или золото. А хуже того, если возьмут, а после сдадут.

- Это они могут, - кивнул он, - но я уже говорил, всё в руке Господней, положимся на него, помолимся и будь что будет.

Кажется, он был прямо-таки фаталистом, а может и таким же фанатиком, какими выставлял испанцев. Вот только выбора у меня не было, я-то сам ничего путного предложить бы точно не смог.

Монтгомери ошибся, посчитав первым серьёзным препятствием на нашем пути город Живе с его фортом Шарлемон. До него ещё нужно было доехать по Королевской дороге, как назывался широкий, наезженный тракт, ведущий из Монса на юго-восток, к Страсбургу, который здесь все называли исключительно Страсбуром.

- До Живе и переправы через Мёз, - сообщил нам, как только мы покинули город, вождь местных гугенотов Робер, фамилия его была Мауни, - надо миновать форт Флипвил, он закрывает дорогу на Живе и там досматривают всех куда строже, чем на переправе. Миновать Флипвил не выйдет, ни я никто из моих парней не рискнёт сунуться в Тильфор или Сен-Ламбер. Мы люди местные, но горожане, поэтому в леса не суёмся.

Слово горожане он произнёс с какой-то прямо-таки гордостью в голосе, показывая своё превосходно над всеми остальными.[3] Правда, Монтгомери глянул на него не слишком приветливо и Робер тут же стушевался под его тяжёлым взглядом. Да, я очень плохо ориентируюсь в здешних реалиях, придётся учиться всему, потому что раз уж и утром проснулся на том же сундуке, на котором уснул, то, выходит, я попал всерьёз и надолго, как вернуться в своё время не представляю, так что придётся вживаться в это общество. Иначе не светит мне ничего лучше дурдома, и это в лучшем случае, учитывая инквизицию, что вроде бы зверствовала в эти времена по всей Европе, со всеми её кострами и пытками, от которых нервно курят все энкавэдэшники тридцать седьмого года вместе с гестаповцами.

- Вы только, господин, - обратился ко мне Робер уже без прежней развязности, - серебром больше не кидайтесь как в стражников. На воротах можно было и до полутора су сговориться, им бы хватило с головой. А так вас за важную птицу примут, коли снова четверть ливра отвалите за проезд.

- Это вы зря, - подтвердил его слова Монтгомери. – Нам с вами нужно держаться тише воды ниже травы, а за взятки пускай торгуется Робер. Он по этой части мастер, даст нам обоим сто очков форы.

Кажется, он оправдывался за мрачный взгляд, которым наградил вожака здешних гугенотов. Видимо, спесь у них не в чести, да и слишком уж много зависит от Робера Мауни, чтобы вот так некрасиво осаживать его при его же людях.

По дороге на Живе и Флипвил, который Монтгомери называл Филиппвиллем, мы ехали уже не таким расслабленным аллюром, как к Монсу. Чередовали размашистую рысь, которой наши кони шли легко, с шагом. Доставшийся мне скакун камаргской породы, уступавший кобыле того же Монтгомери да и остальным лошадям тоже, статями оказался более вынослив. И если в начале отставал, то уже через пяток-другой километров легко держался наравне с остальными, а под конец, когда все переходили на шаг, уверен, мой мерин ещё мог бы пробежать рысью пару лье, если не больше.

Таким аллюром мы добрались до Флипвила к вечеру того же дня, когда покинули Монс. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, так что шансов проехать через форт, перекрывающий дорогу, не было ни малейших. Пришлось искать ночлег, но с этим проблем не возникло. Сделав небольшой крюк и уйдя ближе к северу, мы заехали в город Валькур, где нашёлся вполне приличный постоялый двор, и денег здесь за ночлег и еду брали куда меньше, чем в Монсе. Да и на медяки никто не косился, принимали любую монету, только плати. Видимо, здесь трактирщики не были так избалованы проезжающими, как в куда более крупном и богатом Монсе. Правда, и кормили здесь попроще, а пиво было совсем уж жидким.

- Они тут не пиво водой разводят, - усмехнулся Робер, первым смочивший в этом пиве усы, - а воду – пивом.

Попробовав следом за ним, я вынужден был согласиться.

- Лучше уж так, - отмахнулся Монтгомери, - пиво тут по вкусу не лучше мочи.

Мы не сговариваясь заказали на всех кувшин вина, и прежде чем трактирщик отошёл от нашего стола, Монтгомери весьма выразительно глянул на него.

- Нальёшь такой же мочи, как твоё пиво, милейший, - со сталью в голосе произнёс он, одним взглядом пригвоздив трактирщика к полу, - и отведаешь вот этого.

Он весьма выразительно положил руку на эфес шпаги, лежавшей на стуле рядом с ним.

Вино нам и в самом деле принесли вполне приличное.

- Я так долго прожил в Англии, друг мой, - пожал плечами Монтгомери, отпив из своего стакана, - что уже привык к тамошним дрянным винам. Доходы из моих поместий, само собой, туда не попадали, на них наложила руку итальянская сука, - это он, конечно, о королеве-матери, Екатерине Медичи, которую от всей души ненавидел и никогда не называл иначе как сукой, - так что пришлось привыкать к дрянному вину. И даже вернувшись на родину, никак не могу отвыкнуть, увы.

Вообще, с тем, где мы находимся, была какая-то жуткая путаница. Расспрашивать, конечно же, я не рисковал, даже для уроженца Беарна, то есть проще говоря откровенной деревенщины, это уж слишком. Настолько не ориентироваться в окружающем мире может разве что тёмный крестьянин, но уж никак не дворянин и друг принца Наваррского, буквально выросший при дворе его отца и водивший дружбу с самим молодым Генрихом. Всё это пришло на ум само собой, прямо как имя Гийом дю Вентре, и обрывки стихов, что возникали иногда в голове. А ведь прежде у меня и мысли не было о том, чтобы стихи писать. Так вот, о путанице. Мы находились вроде как в Бельгии или Фландрии, как называли эти территории в том веке, куда меня угораздило попасть, однако заправляли тут всем испанцы, потому что Фландрия входила в состав Испанского королевства. Вот только далеко не все эти земли были только испанскими, потому что принадлежали вассалам кайзера Священной Римской империи, чем пользовался тот же Вильгельм Оранский, которого все звали Молчаливым. Эти сведения я почерпнул из разговоров с Монтгомери вчера и сегодня вечером. Он вообще был достаточно словоохотлив, как будто соскучился по общению, сидя в Монсе.

- Молчаливый всегда может укрыться в своих имперских владениях, - сообщил он. – В Нассау ему король Филипп Испанский не страшен. Кайзер Максимилиан не слишком любит своего кузена Филиппа, даром что на его сестре женат, наверное, не простил ему своей болезни, от которой едва не отправился на тот свет в пятьдесят втором. Верно, до сих пор уверен, что его тогда попытались отправить, чтобы кайзером стал Филипп. Поэтому у себя в Нассау, вместе с братом Людвигом, Молчаливый может набирать и натаскивать войска так, как ему угодно. Филипп может слать своему кузену письма, требовать выдачи Оранских, но толку с этого нет и не будет никогда. Кайзер никогда не поддастся его давлению хотя бы потому, что все помнят кем был отец Филиппа.

Интересоваться, кто же такой отец Филиппа Испанского, я, само собой, не рискнул, потому что это знали все. Кроме меня, конечно, к моему глубочайшему сожалению. Оставалось только внимательно слушать Монтгомери, да и Робера Мауни, уроженца этих мест, иногда задавая простительные для беарнца вопросы. Жаль только, таких вот относительно безопасных вопросов было не слишком много и постоянно приходилось держать язык на привязи.

В Валькуре нам хватило денег на две крохотных комнатушки, собственно, других на постоялом дворе и не было. Робер со своими людьми улеглись прямо в общей зале, где спало вповалку достаточно много народу. Единственный слуга наш снова устроился на конюшне, кинув дерюжный плащ прямо на сено и завернувшись в его же полу.

Покинули город снова с петухами, под звон колокола на единственной в городе церкви, созывавший людей на мессу. Интересно, сколько же времени теряют люди на все эти молитвы, причастия и мессы. Протестантом быть куда удобней, по крайней мере, так мне показалось. Меньше чем через час мы были под Флипвилом, где ждал нас ожидаемо не самый тёплый приём.

У рогатки, перегородившей дорогу на Живе, скучали несколько солдат, одетых точно так же как Робер сотоварищи, все с длинными ножами на поясе, а рядом стояли в специальной стойке короткие пики и длинноствольные ружья. Мушкеты или аркебузы, наверное, не представляю себе как они в это время назывались и какая между ними разница.

Увидев нас, солдаты тут же зашевелились. В крепость помчался один из следивших за костром, над которым висел котелок, мальчишек. Солдаты же, не спеша разобрали оружие и встали по свою сторону рогаток. Те, что похватали ружья, достали из поясных кошелей длинные фитили и принялись распаливать их от того же костра.

- Санчо, - раздался низкий голос, я даже не понял, кто именно говорил, - твой выход. Ты у нас грамотный и болтать мастак, поговори с этими господами и документы у них проверь.

Тут к рогатке подошёл совсем ещё молодой солдат в кожаной кирасе поверх обычного кафтана. Увидев его, я замер в седле, не понимая, что происходит. Замер и солдат, увидев меня. Время для нас остановилось, иначе не скажешь. Я хотел соскочить с коня, кинутся к нему, позвать по имени, обнять, рассказать, что тут со мной приключилось. И мне кажется, он хотел ровно того же. Потому что молодым солдатом оказался один из нас, поехавших в чёртово графство Эно, следуя указаниям ненаписанной ещё до конца книги усатого историка и блогера с маршальской фамилией. Я оставил их с нашим третьим товарищем у машины, и вот теперь он стоит, одетый как солдат в кожаную кирасу, при короткой пике и тяжёлом, длинном, явно боевом ноже.

Когда-то, примерно в те же классах, что и «Две Дианы» Дюма, читал я «Трудно быть богом» Стругацких, и теперь снова, как на въезде в Монс почувствовал себя его героем. Вот только мне вовсе не хотелось напирать на рогатку конём и утверждать, что все тут на посту неграмотные и подорожную мою прочесть всё равно не смогут. Теперь я ощущал себя, как герой романа во время встречи с такими же как он прогрессорами, когда вместо того, чтобы бросится и обнять друга, которого знаю с детства, с кем был всю жизнь не разлей вода, я лишь придержал коня и сделал вид, что не знаю его. Санчо, как назвали моего друга, поступил точно также. Взгляд его, остановившийся на мне, быстро нашёл Монтгомери, явного лидера нашего отряда, и обратился Санчо именно к нему.

- Господа, - говорил он с каким-то гортанным выговором, какого я в его речи никогда раньше не слыхал, - прошу вас спешиться и предъявить дорожные документы.

И только в конце фразы я осознал, что говорит-то Санчо по-немецки, видимо, с испанским прононсом. Но почему я понимаю этот язык так же как французский, и почему на нём свободно изъясняется Санчо, да ещё и с испанским акцентом. Мы ведь с детства знакомы, в одном дворе росли, в одной школе учились, и я точно знаю, что как и я, ни французского ни немецкого ни испанского языка мы не учили. Да и знания английского у нас крайне скудны.

- На каком основании? – и не подумав слезать с коня поинтересовался у него Монтгомери, тоже свободно говоривший на немецком.

- На том, - спокойно, но решительно отвечал Санчо, - что наш пост выставлен специально для проверки всех, кто желает проехать по дороге на Живе к переправе через Мец. Застава наша выставлена из-за угрозы со стороны разбойников, именуемых лесными гёзами.

Название реки он произнёс иначе, чем Монтгомери и Робер, без «ё» и с «цэ», вместо «зэ» на конце слова.

- А теперь представьтесь, господа, - продолжал Санчо, - извольте спешиться и предъявить дорожные документы.

- Перед тобой, милейший, - елейным тоном проговорил в ответ Монтгомери, - Габриэль де Лорж, граф Монтгомери, и не тебе требовать у меня документы. Немедленно освободите путь! Я – подданный короля Карла Французского, а вовсе не Филиппа Испанского и имею полное право свободно передвигаться по любым землям. То право даровано мне, как любому благородному человеку самим Господом, и никому из земных владык не отобрать его у меня. Уберите чёртову рогатку или мы вынуждены будем применить силу!

- Это мы будем вынуждены применить к вам силу, - наклонил голову знакомым движением Санчо. Я отлично знал его, он настроился на драку и готов пустить в дело кулаки (и не только кулаки, конечно, учитывая его нож и копьё).

- Погодите, - понимая, что сражаться нам смысла нет, решил попробовать решить дело миром я. Всё же Санчо дали приказ разобраться с нами, он узнал меня и что-то подсказывает, что драться со мной у него желания не больше чем у меня с ним. – Мсье Монтгомери, дайте мне поговорить с этими господами, быть может, нам всё же удастся обойтись без драки.

Не рискуя подводить коня ближе, чтобы не спровоцировать конфликт, я спешился, кинул поводья одному из гугенотов, и подошёл прямо к рогатке, встав лицом к лицу с Санчо. Разделяли нас всего пара сантиметров, и я мог говорить с ним свободно. Ну или почти свободно.

- Ты как тут оказался? – говоря с ним, я легко перешёл на родной русский, как будто мы вовсе не посреди средневековой Бельгии у дорожной рогатки стоим, а около заглохшей посреди леса машины.

- Хотел у тебя спросить да ты опередил, Кристобаль, блин, Хозевич, - усмехнулся, правда слегка натянуто Санчо. Именно я в своё время «подсадил» его на фантастику и начинал он с подаренного мной «Понедельника начинается в субботу». – Ты первым пропал, потом Серега отошёл в кусты, но вернулся почти сразу. Сказал, что жарко, а он речку видел, и пошёл купаться. Речка рядом, не заблудится. Больше я его не видел. Поколдовал с машиной, но толку ноль целых хрен десятых, всё в порядке, а искры нет. Вас нет, дело к вечеру. Вот и решил, что надо самому идти людей искать. Ну и нашёл. – Он слегка дёрнул головой, как будто затылком указывая на солдат, стоявших у него за спиной. – Или они меня.

- А я шагал по просёлку к шоссе, - рассказал свою историю, удивительно похожую на его, - зашёл в кусты, и меня перехватили вон те. Приняли за своего. Вот теперь приходится с ними таскаться. А Серёгу ты так и не встретил?

- Ни тебя, - кивнул Санчо, которого я куда чаще звал Сашей или Саньком, - ни Серёгу, мне даже речка мне не попалась, куда он купаться пошёл.

- Ладно, - кивнул я, - долго нам трепаться всё равно не выйдет. Сразу скажу, документов у нас нет, но Монтгомери может дать приличную взятку, чтобы вы убрали рогатку и отвернулись на пять минут. Больше нам не понадобится.

- У нас приказ, - упёрся рогом Санчо, - никого не пропускать без подорожной, подписанной Санчо Лондоньским, maestre de campo армии герцога Альбы.

Слова maestro de campo он произнёс на чистом испанском, но я понял его. Эту должность можно сравнить в начальником штаба в современной мне, конечно, в прошлой так сказать жизни, армии.

- Ты же понимаешь, что никаких бумаг у нас нет, - сказал я, - и что Монтгомери поднимет шум, дело дойдёт до этого самого твоего Лондонского или какого там ещё Санчо. Они всё порешают между собой, а кто потом получит по шапке за то, что задерживал такого важного сеньора, как Монтгомери? Угадаешь с трёх раз, Саш?

Я заметил на его лице тень сомнения и решил развить успех.

- Ты ведь тут явно за молодого, - продолжил откровенно давить я, - и почему тебя отправили разбираться с нами, не понимаешь? Твой же сержант или кто тут на посту главный, проверяет тебя на вшивость. Упёртых же нигде не любят, Саш, нигде и никогда. Затеешь разборку с нами на посту, не дай боже дойдёт до всех их ножей или ещё пальнёт кто, да вдруг ещё и попадёт. Это ж форменное чепэ, примчатся разбираться люди из Флипвила, за ними ж уже отправили мальчишек. Думаешь, я не видел, как они неслись в сторону крепости? Так вот если дойдёт до разборки, тебя выставят крайним, а оно тебе надо, Саш, вот только честно, надо или нет.

- Да не особо, - мрачным тоном ответил он. – И что ты предлагаешь?

- Вернись к своему сержанту или кто там командует этим блокпостом, - высказался я, - и пускай он разбирается. Ты ж в армейке не служил, у тебя только сборы после военной кафедры, а я два года – от звонка до звонка. И я тебе говорю, Саш, иди к старшому и спрашивай, что делать. Он тебя может и пошлёт, но выход-то один, ждать офицера из Флипвила. Вы тут, уж прости, слишком мелкая сошка, чтобы разбираться с людьми уровня Монтгомери, слыхал ведь, цельный граф, не хухры-мухры. Так что иди к старшому и узнавай у него, что делать.

Санчо в ответ скривился, перспектива общения со старши́м его ничуть не привлекала. Однако совету моему он внял и отошёл от рогатки, чтобы переговорить с командиром этого средневекового блокпоста. Я же вернулся в седло и подъехал поближе к Монтгомери.

- Мсье Монтгомери, - доложил с какой-то военной молодцеватостью, вспомнив внезапно «юность в сапогах», - я всё уладил с этим упрямым испанцем. Теперь осталось дождаться офицера, с ним уже можно будет вести дела.

- Только возьмёт он побольше, чем сержантишка, который командует этим постом, - заметил Монтгомери с раздражением в голосе.

Денег у него, конечно, побольше чем у меня, однако разбрасываться ими он не собирался. Путь до Страсбурга неблизкий, а нам надо где-то ночевать и чем-то питаться. Да и как примут нас у Вильгельма Оранского, того самого Молчаливого, бог весть, быть может, и дальше придётся за свой счёт кормиться всю дорогу до Ля-Рошели, где протестанты всех мастей собирались для новой войны против католиков.

- Хотел бы сержант поиметь с нас денег, - возразил я, - так сам бы вышел к рогатке, а не слал молодого да резвого солдатика. Видать, кишка тонка у сержанта самому взятки брать.

Монтгомери ничего не ответил, но видно было, что со мной согласился, просто молча. Видимо, дурное настроение из-за размера взятки, которую придётся давать, от моих доводов только усилилось.

Офицер приехал спустя минут двадцать. Он явно не торопился, хотя и был верхом в сопровождении нескольких конных солдат, один из которых нёс знамя.

Всё время, пока ждали его, мы с Монтгомери сидели в сёдлах. Гугеноты Робера Мауни и слуга могли позволить себе спешиться, нам же с графом пришлось держать марку и оставаться верхом, хотя ноги уже основательно затекли и очень хотелось пройтись хоть немного.

- С кем имею честь? – первым делом поинтересовался у прибывшего Монтгомери, галантно раскланявшись прямо в седле. Он даже шляпу снял и сделал ею пару взмахов, приветствуя офицера.

- Мануэль де Капарросо, к ваших услугам, граф, - столько же вежливо ответил офицер. – Мне ведомо ваше имя и ваши требования, однако, к моему глубокому сожалению, я ничем не могу помочь вам. Молодой солдат, встретивший вас, прав. Без подорожной, подписанного Санчо де Лондоньо, я не имею права убрать рогатку и пропустить ваш отряд.

- Но мы могли бы обсудить этот вопрос, как два благородных человека, - предложил Монтгомери. – Ведь нет таких преград, какие не смог бы преодолеть человеческий разум, не так ли, мсье Капарросо?

- Я приглашаю вас с ваших юным спутником в Филиппвиль, - кивнул испанский офицер, - остальным же придётся подождать здесь, у рогатки.

Нас с Монтгомери пропустили через рогатку, и мы отравились в крепость Филиппвиль. Я чувствовал, что мы лезем прямиком в ловушку, и кажется загнал нас туда я сам. Вот только делать уже нечего, уверен, Монтгомери понимает это не хуже моего.

Прежде чем толкнуть коня каблуками, я ещё раз оглянулся на Санчо. Тот провожал нас взглядом, тогда как остальные солдаты следили за расположившимися на обочине дороги гугенотами Робера Мауни.

[1]Герб Доминиканского ордена изображает собаку, которая несёт в пасти горящий факел (этим и созвучностью с Domini canes обусловлено распространение неофициального названия ордена «Псы Господни»), чтобы выразить двойное назначение ордена — преданно охранять веру Церкви от ереси и просвещать мир проповедью Божественной Истины

[2] Французское название реки Маас

[3]Узаконенные около середины XIII в., королевские горожане (буржуа) представляли собой особую категорию подданных, которые, требуя правосудия короля, освобождались либо от своего подданства сеньору, либо от обязанностей по отношению к городу, в котором проживали, и впредь подчинялись только центральной власти

Глава четвёртая. Испанская любезность

С утра позавтракали на постоялом дворе в Валькуре мы довольно легко, большую часть провизии, купленной Монтгомери и Робером Мауни, погрузили на вьючную лошадь. Поэтому, к тому моменту, как наш отряд прибыл к перегородившей дорогу рогатке, лично я был уже голоден, и довольно сильно. В животе урчало, и сосущее чувство голода, почти забытое с армейки, малость подбешивало. Но я держал себя в руках, понимая, что вокруг враги и мы с Монтгомери лезем натурально волку в пасть.

- Вы прибыли к моему форту в столь ранний час, - сообщил нам Капарросо, - что меня сорвали раньше, чем я успел сесть за завтрак. Невежливо будет заставлять благородных господ ждать, поэтому приглашаю вас перекусить, чем Господь послал.

Приглашение это было весьма кстати, и Монтгомери принял его за нас обоих. Да и я отказываться в любом случае не стал бы точно.

На замок Флипвил никак не тянул, скорее какое-то долговременное укрепление, вроде блокпоста. Видал такие в Дагестане. Попал я туда уже после конфликта, но блокпосты на дорогах ещё стояли, и нам, отважным мотострелкам, случалось там торчать. Служба. Только этот блокпост или крепость или как это здесь называется, был сложен из натурально из грязи и палок. Конечно, не палок на самом деле, а вполне приличных брёвен, укреплённых землёй. Взять его с тем оружием, каким располагали гугеноты из нашего отряда или даже сами испанцы, было просто нереально. Тем более что я видел торчавшие из амбразур тупые рыла пушек. Совсем маленьких на вид, но что-то мне подсказывает, начни они палить и народу положат не так и мало.

Ворот не было, их заменяла та же рогатка. Вообще укрепление казалось каким-то размазанным по земле, совсем не походило на форты и замки, какими их показывают в кино про Средние века. Внутри стояли пара бараков для солдат и домик, куда мы и направились. Там явно проживал сам командовавший крепостью Мануэль де Капарросо. Кроме жилищ внутри помещались какие-то службы, небольшая конюшня и даже невеликого размера плац для общих построений. В общем, очень похоже на обычную вэче, правда, забор пониже да капэпэ нормального нет. В середине плаца гордо висел, обмякнув без ветра флаг с алым зубчатым крестом, не очень-то похожий на знакомый мне испанский. Но кто ж его знает, какие флаги тут вообще в ходу.

Коней мы оставили слугам. Те были точно не из солдат, одеты куда хуже и даже ножей им явно не полагалось. Да и вообще старались на благородных господ взгляда лишний раз не поднимать. Вслед за Капарросо мы вошли в его домик, где и правда уже накрыт был стол, и те же слуги, только получше одетые, уже ставили на него пару тарелок для меня и Монтгомери.

Завтрак был простой, как и всегда, но сытный. Хлеб, сыр, сырная похлёбка с чесноком, скорее нажористая, чем вкусная. Запивали всё вином, пива испанец явно у себя не держал. Да и как-то у меня в голове испанцы с пивом не ассоциируются. Ну а утолив голод и оставив на столе лишь кувшин вина, пить из которого Монтгомери не спешил, хотя играя радушного хозяина Капарросо предложил налить нам ещё по стаканчику, пошли серьёзные разговоры. Пока ели предпочитали помалкивать и работать челюстями, чтобы жевать, а не говорить, да и по дороге в гости к командиру Флипвила не перекинулись и пятью словами. Однако времени у нас было не слишком много, до Живе бы добраться хотя бы к ночи теперь, поэтому Монтгомери сразу взял быка за рога.

- Почему перекрыты дороги? – спросил он. – Не поверю, что гёзы могут доставлять вам такие неприятности, чтобы вы вынуждены были ставить рогатки.

- Вы едете на тот берег Меца, - усмехнулся Капарросо, - и не понимаете, отчего на этом такой переполох? А куда по-вашему может двинуть свои войска Молчаливый, сбежавший от славного герцога Альбы в Страсбург? Переправа у Живе ничем не хуже других. К тому же, прознав, что их кумир близко, многие местные еретики, - он с усмешкой глянул на нас, ожидая бурной реакции, однако её не последовало, Монтгомери слушал его с вежливым вниманием и я последовал его примеру, - уходят в леса, объявляя себя гёзами и нападая даже отряды солдат его величества Филиппа. Он ждут Молчаливого на этом берегу и готовы подпалить край по его приказу.

Честно говоря, особой революционной ситуации ни в Монсе ни в Валькуре я лично не заметил. Да и Робер Мауни, вожак местных гугенотов, не спешил уходить в лес и резать глотки испанским солдатам, как и его люди.

- Тогда вы просто обязаны пропустить нас, мсье Капарросо, - растянул губы в улыбке Монтгомери, - потому что мы едем в Страсбур для того, чтобы вместе с оставшимися в распоряжении Вильгельма Молчаливого войсками и покинуть Фландрию и отправиться к Нуайе или Шатийону, а то и сразу в Ла-Рошель. Оттуда он точно не будет досаждать вашему сюзерену, Филиппу Испанскому, а вот его величеству Карлу Девятому очень даже досадит. Особенно если мы не задержимся, и наши товарищи, - он снова произнёс слово на немецкий манер, - из войска Вильгельма ещё не разбредутся кто куда, то очень сильно досадит.

- И вы считаете, я поверю человеку, который предательски убил своего короля во время турнира? – приподнял бровь Капарросо. – Быть может, Генрих и был врагом моего короля, однако убивать его так подло, сломанным копьём.

- Я одолел его, - спокойно, но я сидел достаточно близко к Монтгомери, чтобы видеть, чего стоило ему это показное спокойствие, произнёс в ответ граф, - в конной сшибке, а его покойное величество не любил проигрывать. Он тут же схватил у пажа новое копьё и помчался на меня. Он не дал мне и шанса сменить моё, думал, что сумеет одолеть, разогнав своего скакуна, прежде чем я сумею послать в галоп своего. Генрих прочитался и Господь покарал его за глупость и подлость, я был лишь десницей Его, не более.

- Я не могу проверить ваших слов, граф, - пожал плечами Капарросо, - и мне остаётся лишь довериться вашему благородству. Но нынешней ситуации это не меняет. Без подорожной с подписью и печатью maestre de campo Санчо де Лондоньо я вас пропустить не могу. Это прямой приказ, и нарушить его мне не даёт моя честь.

- Но ведь, полагаю, у вас, как у командира форта Флипвил имеются такие грамоты без имён, - зашёл с другой стороны Монтгомери, - зато с подписью и печатью мсье Санчо. Я не предлагаю вам поступиться честью, мсье Капарросо, однако вы могли бы уступить мне одну подорожную под честное слово, что сразу же по прибытии в Страсбур, я уговорю Вильгельма Молчаливого покинуть Фландрию и как можно скорее отправиться на помощь Конде и Колиньи.

В ответ Капарросо просто рассмеялся. Он откинулся на складном стуле (более серьёзной мебели в его домике не было, нам с Монтгомери вообще пришлось довольствоваться одной лавкой на двоих), упёр руки в бока и хохотал от души.

- И вы, граф, считаете, что одних ваших слов довольно будет, чтобы я выдал вам ценный документ, дающий право свободного проезда по Фландрии? – отсмеявшись, поинтересовался испанский офицер. – Вы всерьёз полагаете так?

- Конечно же, - скривил лицо в самой любезной, но откровенно неискренней улыбке Монтгомери, - я добавлю к ним благодарность лично от себя. Весьма весомую благодарность лично вам, мсье Капарросо, которой вы будете вольны распорядиться по собственной воле.

- Уж не ослышался ли я? – приподнял бровь Капарросо. – Вы кажется пытаетесь подкупить офицера армии Великого герцога Альбы?

Монтгомери благоразумно молчал.

- Вам не удастся сделать это, - выдал, наконец, Капарросо, - испанские офицеры не продаются.

- Если дёшево, то не продаются, - кивнул Монтгомери, - но я ведь предлагаю не взятку, а солидную благодарность.

Кажется, они так торговались, не называя точных сумм. Это была какая-то непонятная мне игра со своими тонкостями и правилами, в которых я был просто ноль без палочки. Капарросо набивал себе цену, Монтгомери повышал размер взятки, но делал это осторожно, чтобы не дать испанцу ни одного лишнего ливра. Не было у нас лишних ливров.

- За все подорожные грамоты я отвечаю головой, - признав, что такие есть, Капарросо дал понять, что готов продать одну, но пока ещё не то торговался, не то пытался сохранить лицо перед собеседником. Уж на деловых переговорах мне доводилось присутствовать да и участвовать в них не однажды, так что я сразу видел, когда противная сторона уже согласна на предложение, но просто не готова принять его прямо сейчас, пытаясь то ли выторговать ещё полпроцента то ли показать свою значимость, - однако могу расстаться с одной, вот только если она попадёт не в те руки, я расстанусь с головой. На подорожной ведь вместе с подписью и печатью Санчо де Лондоньо будет стоять и моя.

- Уверяю вас, мсье Капарросо, - приложил руку к сердцу Монтгомери, - даже готов был бы поклясться, если мне вера позволяла, что подорожная не попадёт в руки к гёзам. Я самолично уничтожу её как только мы с герцогом Вильгельмом покинем пределы Фландрии.

Очень сомневаюсь, что испанец поверил бы самой сердечной клятве Монтгомери, однако он улыбнулся и кивнул в ответ. Вот уж и правда, плюй в глаза, скажут, божья роса – оба врали, оба понимали, что им врут, но продолжали эту игру.

- Я не могу дать вам больше десяти дней, - наконец, честно выдал Капарросо, - а после объявлю подорожную украденной и свалю это на кого-нибудь из проезжающих.

- Две недели, - решительно ответил Монтгомери, - за меньший срок не уложимся. Осень вступает в свои права и если дожди размоют дороги…

- Я не дам вам и десяти дней, - оборвал его Капарросо, - если станете и дальше торговаться, словно презренный купец! Я готов вести дела с графом в изгнании, с убийцей французского короля, но уж точно не с евреем или ломбардцем!

Монтгомери вспыхнул от такого сравнения, однако возражать или продолжать торговаться не стал. Он явно был достаточно умным человеком и видел, когда нужно остановиться, иначе все усилия пойдут прахом.

Он молча выложил на стол перед Капарросо мешочек, довольно увесистый и почти не звеневший, так туго он набит был монетами.

- Французские ливры, - ответил на невысказанный испанцем вопрос Монтгомери, - времён правления покойного Генриха Второго.

- Тогда в них было побольше золота, нежели в ливрах вашего нынешнего государя Карла, - кивнул Капарросо, забирая мешочек. – Я бы предпочёл даже серебряные пистоли, однако как уже говорил торговаться к лицу иудею или ломбардцу, но никак не офицеру армии Железного герцога.

Он передал мешочек слуге, даже не развязав тесёмок, стягивавших горловину. При всём недоверии к Монтгомери, Капарросо взял его деньги, не глядя. Видимо, какие-то понятия о чести в это время ещё оставались, и пускай эти двое лгали, глядя друг другу в глаза с самыми честными лицами, в главном обманывать друг друга они не собирались.

Капарросо велел слуге вынуть из сундука подорожную грамоту и подать перо с чернильницей. Он вписал в подорожную Габриэля I де Лоржа, графа де Монтгомери, со свитой и отрядом сопровождающих его дворян, после чего поставил свою аккуратную подпись, смотревшуюся убористо рядом с размашистым автографом maestre de campo Санчо де Лондоньо, который был кем-то вроде военного коменданта всей этой местности, как я понял из разговора с моим другом у рогатки и диалога Монтгомери с Капарросо. Посыпав бумагу мелким почти белым песком, офицер аккуратно сложил её и подал графу. Но прежде чем вручить подорожную неожиданно обернулся ко мне.

- Вы представились Гийомом дю Вентре, - сказал он, - и я весьма удивлён, что ни сказали не слова.

- Не решаюсь вмешиваться в диалог благородных господ, - пожал плечами я. – Я не настолько подкован в подобных делах и думаю лишь помешал бы переговорам, если бы влез в них со своим мнением.

- Весьма разумно для юноши ваших лет, - кивнул Капарросо (сам-то старше от силы на пару годиков, а туда же «юноша ваших лет»!), - особенно с вашей репутацией поэта и вольнодумца.

Вот же выбрал себе имечко, за ним оказывается ещё и биография тянется да такая, что как в том анекдоте «и бобры знают».

- Прочтите мне что-нибудь из ваших «Злых песен», - попросил Капарросо, - конечно, не то, из-за чего я вынужден был бы взять вас в оковы и выдать братьям ордена проповедников.

Злые песни, значит, да ещё такие, за которые можно в оковы угодить, а судя по упоминанию монахов так и на костёр. Угораздило же не только попасть, но и назваться бог знает кем. Никогда стихов не писал ведь, а тут значит я поэт, да ещё и злые песни пишу. Но молчание затягивалось, пришлось выдать первое, что пришло на ум.

- Меня учил бродячий менестрель, - принялся декламировать я. - Учили девичьи глаза и губы. И соловьев серебряная трель. И шелест листьев ясеня и дуба. Я мальчиком по берегу бродил, внимая волн загадочному шуму, и море в рифму облекало думу, и ветер сочинять стихи учил. Меня учили горы и леса; С ветвей свисая, мох вплетался строки. Моих стихов набрасывала кроки Гасконских гор прозрачная краса. Меня учил... – сделал отчётливую паузу я. – Но суть совсем не в этом: как может быть гасконец не поэтом?![1]

- Браво! – вполне искренне аплодировал мне Капарросо. – Простите меня, граф, но всё же в гасконцах куда больше испанской крови, нежели французской, и это делает их лучшими поэтами в вашем королевстве.

Откуда ко мне пришли эти стихи ума не приложу, я как будто всегда знал их, а сейчас просто продекламировал по памяти. Да ещё и читал так, как никогда прежде. Раньше мне доводилось читать девушкам стихи, в основном Гумилёва, очень уж люблю его, ну или Блока, он всегда нравится прекрасному полу, однако меня почти всегда упрекали в том, что читать стихи я не умею и делаю это плохо. А тут поди же ты, испанцу понравилось. Да и сам я чувствовал эти строчки как свои, и не просто декламировал их, а… Сложно прямо так сформулировать, я как будто проживал их на самом деле, чувствовал каждое слово и в самом деле ощущал своими учителями и бродячего менестреля, и девичьи глаза и губы, и… в общем дальше по тексту, цитировать снова нет смысла.

А ещё я припомнил парочку тех самых опасных злых песен, за которые можно и в самом деле отправиться уже не в дурдом, а прямиком на костёр. "Аз есмь Господь..." – Слыхал. Но сомневаюсь. Надо же было такое сочинить.

Выпив вина из простоявшего все переговоры на столе кувшина, мы покинули домик коменданта Флипвила Мануэля Капарросо, который стал богаче на приличную сумму в ливрах времён Генриха Второго. Зато у нас теперь имелась выправленная по всем правилам подорожная, которая открывала дорогу на Страсбург. Вот только не стоило забывать, что через десять дней командир Флипвила объявит о её утрате, и уж точно разошлёт весть об этом как можно шире, и тогда этой бумагой с красивыми печатями можно будет подтереться. Но десять дней (а скорее всего и побольше – всё же скорость распространения информации в эти времена не так уж велика) у нас есть, и Монтгомери уж точно не будет терять ни секунды из отпущенного нам срока.

[1] Стихотворение «Мои учителя»

Глава пятая. Первая кровь

Дорога до Страсбурга заняла почти все отпущенные нам купленной во Флипвиле подорожной. В Живе и на переправе через Мёз никаких проблем не возникло, бумага, подписанная Санчо Лондонским (странная всё же фамилия для испанского офицера), и командиром Флипвила, похоже, оказалась прямо-таки окончательной, фактической, бронёй, и ни один местный Швондер кем бы он ни был, не смел даже слова Монтгомери поперёк сказать.

Мануэль де Капарросо вполне мог оказаться менее щепетильным в вопросах чести, и сообщить о потере подорожной как только подвернутся подходящие козлы отпущения, с которых ещё и денег срубить можно будет как следует. Монтгомери понимал это не хуже моего, а то и получше, ведь он-то не был тут гостем из будущего, и в нравах разбирался куда лучше. Поэтому граф гнал наш отряд просто нещадно. Мы останавливались на постоялых дворах всегда поздним вечером, а уезжали с первыми лучами солнца по хриплое кукареканье ещё до не конца проснувшихся петухов. Завтракали всегда в седле, запивая хлеб с солониной, сыром и луком глотками вина из гулявших по кругу мехов. В прошлой жизни никогда бы и не подумал, что буду так долго ездить верхом да ещё и есть и пить прямо в седле, словно кочевник какой.

- Мы не поляки и не монголы, в конце концов, - возмущался Робер, но довольно вяло, сопротивляться напору Монтгомери было просто невозможно, - чтобы есть и пить в седле. Нужно не только ужинать и спать на постоялых дворах, и хоть раз за день делать остановку на привал.

- Мэтр Робер прав, - поддержал его слуга, имени которого я так и не удосужился узнать, потому что все звали его просто окриками или жестами, не утруждая себя обращением, - ваше сиятельство. Ежели и дальше так гнать, лошадки хромать начнут. Даже камарг мессира дю Вентре, хотя и самый выносливый, а всё ж хромать начнёт, ежели гнать без передыху столько дней.

Мы почти не останавливаясь миновали Люксембург, где уже не было нужды предъявлять испанскую подорожную. Я почти не видел города, мы остановились на постоялом дворе в предместьях, и с первыми петухами поехали дальше. Именно тогда и начал возмущаться Робер Мауни, которого неожиданно для всех поддержал наш единственный слуга. И как ни странно, Монтгомери прислушался к ним, как мне показалось, скорее, к слуге, нежели к Роберу.

- Остановимся на день в Саарбруке, - решил граф. – Дадим отдохнуть коням.

О себе и об остальных людях он беспокоился куда меньше, нежели о животных. Ведь взять себе сменных мы не могли, платить нечем. Даже если оставлять своих по местному лошадиному трейд-ин, всё равно слишком разорительно для кошелька выходит. Да и много где без особых документов коней первым попавшимся путникам не поменяют даже за деньги, лошади слишком ценный ресурс. И вспомнив, наконец, об этом, Монтгомери решил их поберечь.

Остановились мы не в самом Саарбруке, довольно большом городе, вроде Монса, который богател на большой переправе через полноводную реку Саар, а в его дальнем предместье Гюдингене. Натуральной деревне, находившейся уже на другом берегу реки. Постоялый двор тут пропах рыбой, как и вся округа, и привкус рыбьего жира, которым щедро потчевали меня бабушки в советском ещё детстве, ощущался в любой еде.

- Вы намерено решили остановиться в таком мерзком месте, чтобы нам захотелось поскорее убраться отсюда? – поинтересовался я у Монтгомери во время ужина.

Еда была не бог весть как хороша, хотя за наши медяки на лучшее рассчитывать не приходилось. На пару серебряных су взяли большой кувшин вина, но оно отдавало рыбьим жиром, наверное, прежде чем налить туда вино, в кувшине держали именно его. По крайней мере мне так казалось.

- Оно ближе всего к Страсбуру, - заявил в ответ Монтгомери. – До него осталось всего пара дневных переходов. Следующую ночь проведём в Винжен-сюр-Модер, а оттуда можно за день добраться до Страсбура, если хорошенько поторопиться.

- Коней загоним, - покачал головой я.

Конечно, в лошадях я не разбирался, равно как и не был знатоком боевых верблюдов, однако к словам слуги, который обихаживал наших лошадок каждый вечер, не доверяя их конюхам с постоялых дворов, доверял.

- Не ной вслед за Робером, - отмахнулся Монтгомери. – Он же горожанин, и не привык ездить больше чем на пару дней в одну сторону от своего разлюбезного Монса. Как только потерял их виду его стены, так и о покое позабыл. Робер и его товарищи, - конечно же, он произнёс слово с немецким прононсом, так что получились знакомые мне гугеноты, - слишком привязаны к родным местам. Он только и мечтает доставить нас в Страсбур, а оттуда следующим же утром галопом помчится в Монс. Плевать ему будет на коней, он хоть десяток загонит лишь бы поскорее родные места увидеть.

Конечно, ему – норманнскому графу, и мне – беарнскому дворянину, такие чувства вряд ли могут быть знакомы. Сам Монтгомери едва ли не всю жизнь провёл вдали от родных мест, да и меня (даже того меня, кем я случайно назвался) занесло очень далеко от Беарна, где бы он ни находился. Я отчего-то был твёрдо уверен, что это очень и очень далеко от Саарбрука и Страсбурга.

- К тому же Молчаливый не вечно будет сидеть в Страсбуре, - добавил уже вполне весомый аргумент Монтгомери. – Армия его трещит по швам и только деньгами, которых у него хватает, этого не решить. Если мы не успеем перехватить его там, то придётся, скорее всего, искать его в имперских землях, где он вполне может скрыться от преследования испанцев. Там-то его никто не тронет, даже сын императора Карла не станет связываться с германцами. Нынешний кайзер слишком слаб, чтобы держать в узде собственных князей, тем более, что известная часть их придерживаться лютерова учения. Да и наши товарищи, - снова он произнёс это слово как гугеноты, - среди имперских князей есть.

- Но чем так важен Вильгельм Молчаливый для нашего дела? – спросил я. – При дворе у моего сюзерена только и говорят, что о союзе с ним. Как будто одного его прибытия достаточно, чтобы переломить ход войны. – Вслед за Монтгомери я был уверен, что мир в Лонжюмо ничего не решил и не остановил, он лишь пригасил пламя конфликта, но угли его даже пеплом не затянулись. – Ведь воюет Молчаливый не слишком хорошо, на одну победу пришлось несколько серьёзных поражений. Молчаливый, как ты сам говорил, потерял армию, не вступив даже толком в войну с Альбой. Местное население, даже наши товарищи и лютеране, не спешат помогать ему и его войску. Для чего Колиньи и Наваррскому такой союзник?

Обо всех неудачах Вильгельма Оранского, прозванного Молчаливым, я узнал из разговоров с Робером Мауни. Тот, пускай и был фландрийцем, и не питал особо тёплых чувств к испанцам с их алькабалой[1] и инквизицией, был невысокого мнения о герцоге. Нелестно он отзывался о его авантюрах и говорил, что тот тратит уйму денег на полную фигню (другими словами, конечно, но общий смысл такой), тогда как лучше бы нанял побольше солдат для войны с испанцами. О каких авантюрах речь, и на что тратит деньги Оранский, Робер не уточнял, как будто и сам толком не знал, потому что в ответ на мои расспросы отвечал весьма туманно без какой-либо конкретики.

- Чтобы показать всем врагам, - решительно ответил Монтгомери, - наше единство и готовность воевать плечом к плечу против любого противника. Будь то испанцы во главе с Железным герцогом или же их прихвостни Гизы и эта сука королева-мать, которые крутят королём Карлом как хотят.

Повод на самом деле достойный, так что спорить дальше с графом не стал. Правда, и на вопрос мой, кроме почти оскорбительной тирады, ответа не было. Но допытываться не стал, не думаю, что Монтгомери прямо ответил бы мне. Куда больше шансов нарваться на ещё одну тираду, только уже жёстче. Бросать ему перчатку и вызывать на дуэль я точно не стану, да он, как граф, имеет право попросту вызова моего не принять, к тому же мы по делу едем и такие демарши со стороны юноши, вроде меня, не добавят мне уважения.

А на следующее утро осень внезапно решила напомнить о себе – зарядил несильный, но противный дождик. И вот тут-то я познал на собственной шкуре все прелести путешествия верхом. Промокшая одежда липла к телу и плащ, спасавший в первые часы, лёг тяжкой ношей на плечи. Промокшее седло не только скрипело, как в той самой песенке из советского фильма про трёх мушкетёров, но и нещадно натирало такие места, что даже думать неприятно. Сложнее всего приходилось, когда мы переходили с шага на рысь. Пока едешь ещё как-то привыкаешь, несмотря на боль в натёртых местах, но как только хоть немного расслабишься, а после снова приходится елозить бёдрами по мокрой коже седла, становится просто невыносимо больно. Но приходилось терпеть, деваться-то некуда. Сойти с седла и сказать, что я устал и мухожук, не получится. С Монтгомери станется меня просто бросить тут посреди дороги, предоставив самому разбираться. Слабаков не ценят и двадцать первом веке, что уж говорить о суровом Средневековье, куда меня угораздило попасть.

В Вижен-сюр-Модер мы так и не попали, проехали город стороной, остановившись в деревне Виммено, которую Робер звал на немецкий манер Вимменау. Вообще, называли тут все и всё как бог на душу положит. Языком международного общения был вовсе не английский, а немецкий, однако названия произносили так, как принято на родине, однако в той же Фландрии, где в ходу были два языка – немецкий и французский – понять, что речь идёт об одном и том же населённом пункте, к примеру, можно было только по контексту. Просто потому что в разговоре его могли называть тремя-четырьмя разными словами, порой довольно сильно отличающимися по звучанию.

Постоялый двор в Виммено был забит народом, однако пара золотых ливров, на которые не поскупился Монтгомери, обеспечили нам не только хороший стол поближе к полыхавшему камину, но и отдельную комнату для меня с графом. О лошадях, несмотря на то, что в конюшне не было свободных мест, тоже позаботились. И это-то стало причиной конфликта, который едва не стоил мне жизни.

Конечно же, те, кого хозяин весьма невежливо, да ещё и при помощи пары крепких людей с конюшни, выкинул с мест, куда мы уселись, прямо скажем оказались не в восторге от этого. Были это явно местные дворяне, наверное, не из последних, но против золота графа Монтгомери их авторитет оказался слабоват. Два золотых ливра явно перевесили их значимость для хозяина постоялого двора.

Нам ещё не принесли еды, когда выкинутые с наших мест дворяне, вернулись. Возглавлял их тощий хлыщ (иначе его не назовёшь) в самом пристойном костюме. По крайней мере, латок на короткой куртке, которую называют дублетом или вамсом, и смешных штанах фонариками (хотя что тут смешного, у меня самого такие же), не было. Остальные же щеголяли в одежде во многих местах зашитой и залатанной.

- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, - громко произнёс хлыщ на латыни и перекрестился.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, - ответили почти хором я, Монтгомери и сидевший рядом Робер. Остальным гугенотам достались места похуже, на общих лавках, стоявших вдоль стен постоялого двора.

- Так и знал, - выпалил хлыщ, наставив на нас палец обвинительным жестом, - не только французы да ещё и еретики! Лютеровой ересью от вас так и несёт!

Один из сопровождавших его парней попроще потянул носом.

- Серой, - заявил он. – Серой несёт на весь этот притон. И мокрой псиной!

- Что скажете на это, господа еретики, - хлопнул рукой по столешнице хлыщ, и это была очень большая ошибка.

- Я испытываю куда больше уважения к Жану Кальвину, - вежливо ответил Монтгомери, - а Мартина Лютера, как все мы, чту, как отца, давшего первый толчок и сдвинувшего лавину, под которой будет погребена ваша провонявшая серой церковь. Блудница Вавилонская!

Два его последних слова как будто послужили сигналом к действию. Если о чём-то таком и условились граф с Робером, то меня в эти тайные знаки посвящать не стали.

Хлыщ заорал дурниной, но не от гнева, а от боли. Выкрикнув про Блудницу Вавилонскую Монтгомери пригвоздил ему ладонь к столешнице молниеносно выхваченным из ножен на поясе кинжалом.

- Бей еретиков! – заорал тот, что хрюкал носом и кричал о сере и мокрой псине, и ринулся на меня.

Как часто бывает в спонтанно начавшихся драках, я пришёл в себя внезапно, причём осознал, что изо всех сил пытаюсь вывернуть нож из руки ублюдка, кинувшегося на меня. Прежде несколько раз мне приходилось проводить такой приём, да и в армии кое-чему учили. Вот только переоценил я себя. В четырнадцать или около того лет тело ещё не настолько сильно, мышцы не до конца сформировались. К тому же я был поэтом, и пускай тело (внезапно для меня самого) помнило кое-какие фехтовальные приёмы, как я узнал несколько позже, а не тренированным бойцом. Вот и сцепились мы с горлопаном-нюхачом, он пытался ткнуть меня своим ножом, я же успев перехватить его запястья и крестовину ножа изо всех сил старался вывернуть оружие из его пальцев. Не получалось ни у него ни у меня. Так и замерли мы у стола, боролись на руках, не обращая внимания на то, что творится вокруг. А зря! Противник мой повалился лицом на стол, из-за спины его вышел Робер, без зазрения совести обтирая кровь о дублет на спине только что заколотого им нюхача.

- Шевелитесь, господин хороший, - крикнул мне Робер, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы встретить новых врагов, а их оказалось немало. – Ваш клинок будет как нельзя кстати.

И только тут я вспомнил, что на поясе у меня висит длинный кинжал, и что управляться с ним я вполне умею. В армии кое-чему обучили, но кажется большая часть навыка в обращении с оружием мне досталась вместе со странной одеждой этого века и резким омоложением.

Выхватив его из ножен, я глянул вокруг. Робер уже сцепился с кем-то из сопровождавших хлыща дворянчиков. Нож в его руках так и мелькал, вот только противник ему достался достойный, не только отбивался, но и сам контратаковал. Причём небезуспешно, судя по распоротому левому рукаву роберова дублета. Монтгомери отбивался в стороне, тоже отдав предпочтение кинжалу, которым уже изуродовал руку хлыщу.

А после мне стало не до того – на меня кинулся кто-то, даже не знаю, кто таков. То ли из сопровождавших хлыща дворян, то ли просто негодяй, решивший половить рыбку в мутной воде и прикончить меня ради моего довольно тощего кошелька. Он пытался сразу достать меня, подскочил почти вплотную и трижды ударил куда-то в живот. Перехватывать его руку я не стал, просто отступил на полшага, так что все удары прошли мимо цели. И тут же сам, каким-то почти автоматическим движением, всадил ему свой кинжал под мышку. По правой руке потекла кровь, мгновенно насквозь промочив рукав дублета и рубашки под ним. Они и так были сырыми после скачки под дождём, но теперь ещё сильнее намокли от крови. Враг попытался отмахнуться, но слишком медленно, с каждым толчком из его тела как будто по пол литра крови вытекало мне на руку. Отработанным движением я освободил оружие. Противник мой, уже мёртвый, но ещё не понявший этого, отступил на полшага и повалился на пол, скребя его замотанными в какие-то грязные тряпки пятками. В тот момент мне особенно бросилось в глаза, что он был считай что бос, никакой обуви, кроме этих самых тряпок. Быть может, не только кошелёк заинтересовал его, но вполне приличные мои сапоги.

И тут со мной случился натуральный ступор. Драться прежде мне приходилось, всё-таки в девяностых рос, и в армейке служил на общих основаниях. Я бил, меня били, даже не скажу сейчас, что чаще. Но чтобы убивать… Да, я ни разу не видел смерть своими глазами. Тем более ни разу никого не убивал. Хотя порой и хотелось, не буду скрывать. Но как-то обошлось без смертей в моей жизни. И вот теперь передо мной скрёб замотанными в несусветные портянки (за такие товарищ старшина прописал бы живительных даже дедушке) пятками человек, которого я убил. Прикончил одним ударом. Пускай он собирался не просто пустить мне кровь. Пускай движения мои были как будто не совсем мои, ощущения в тот момент были как в VR-игре с полным погружением, когда уже начинаешь верить во всё, что с тобой происходит, но остаётся всё же какой-то лёгкий флёр нереальности происходящего. Но человек умирал у моих ног, и это уже суровая реальность. Я не хотел убивать его, но убил. И не знал теперь, что делать с этим.

К счастью для меня схватка закончилась. На помощь пришли остальные гугеноты, да и Монтгомери, как оказалось, прикончил не только хлыща, но и одного из его подручных. Потом и здоровяки с конюшни постоялого двора подтянулись – хозяин заведения явно не желал терять клиентов, готовых платить золотом. Мы мирно уселись обратно за стол, но я всё ещё пребывал в каком-то умственном ступоре. Слышал всё вокруг словно через воду, не очень понимая, что вообще происходит.

Пришёл в себя от того, что Монтгомери залепил мне хорошую такую пощёчину. Щека вспыхнула пламенем, из разбитой губы потекла кровь. Однако в чувство меня это привело.

- Да очнись же, молокосос! – выкрикнул мне в лицо граф. – Приди в себя, наконец. Ты что же, никого прежде не убивал?

Я только головой помотал, пускай и очнулся вроде, но говорить разумно ещё не мог.

- Прислал же Колиньи на мою голову, - вспылил Монтгомери. – Мало того, что поэт и вольнодумец, так ещё и сопляк и размазня! И как с таким неженкой дела вести прикажете, а?

- Ну не такой уж и неженка их милость, - возразил Робер, левую руку его украшала повязка, которую наматывала миловидная подавальщица, бросавшая на героического гугенота недвусмысленные взгляды. – Одного удержал достаточно долго, чтобы я успел всадить свой кинжал ему в спину. Другого прикончил сам. Он ещё молод, мессир Монтгомери, и прежде не убивал, так уж вышло. Первая кровь она завсегда душу на новый лад перекраивает.

- Держи, - сунул мне в руку стакан граф, - пей до дна, но только залпом.

И я последовал его совету. В стакане оказался какой-то совсем дрянной коньяк, крепкий, дерущий горло, как наждачная бумага. И правда если бы не хлопнул его залпом, наверное, выпить бы это пойло не смог. Робер, отвлекшись от подавальщицы, протянул мне кусок хлеба с солониной, которую тут упорно звали ветчиной, и пучок луковых перьев. Не думая ни о чём, я откусил кусок, заел луком, а после меня вывернуло. Хорошо ещё не себе на штаны.

- А ты говоришь не неженка, - с оттенком презрения в голосе отмахнулся Монтгомери.

Кажется в тот вечер я много потерял в его глазах, и уважение придётся зарабатывать снова. Но я не думал об этом, перед глазами всё ещё стояла жуткая картинка умирающего, скребущего пятками по полу.

Проснулся я снова на сундуке, вот только в этот раз, после ночных кошмаров, преследовавших меня, долго не мог понять на каком свете нахожусь. В первые секунды после пробуждения я напрочь позабыл, что оказался в другом времени, и не мог понять, где я и что здесь делаю. Потом какими-то рывками вернулось недавнее прошлое – от неудачной поездки на машине по просёлку до… Да, матьего, до тех самых пяток, скребущих по полу. Пяток убитого мной человека. Именно этот кошмар в разных вариациях преследовал меня всю ночь. К счастью, утром я ничего не помнил, кроме ощущения какой-то гадливости что ли, как будто в грязи извалялся.

- Вы пришли в себя, друг мой? – услышал я голос Монтгомери, показавшийся мне совсем незнакомым. С такой теплотой он со мной прежде не разговаривал никогда, и после вчерашнего я не думал, что могу рассчитывать от графа хоть на что-то кроме ледяного презрения.

- Я хотел бы просить у вас прощения, друг мой, - продолжил Монтгомери. – Вчера я был слишком разгорячён схваткой и кровью, и наговорил вам резкостей, за что теперь мне, признаю, стыдно. Я ведь учился убивать в войне с Габсбургами,[2] а накалывать на пику или рубить с седла среди товарищей куда проще, нежели вот так, как вы, лицом к лицу. Я уже и не помню, как чувствовал себя после Сен-Кантена и Гравелина. Поэтому, - протянул он мне полусонному и соображавшему ещё, что вокруг происходит руку, - давайте примиримся с вами и забудем о моей резкости вчера.

Я машинально принял его руку и пожал. Зла на графа уж точно не держал, наговорил лишнего и наговорил, с кем не бывает.

- Вот и отлично, - хлопнул меня по плечу Монтгомери, - а теперь нам пора в путь. Надеюсь, уже сегодня мы встретимся с Молчаливым в Страсбуре.

Я легко простил Монтгомери его грубость вчера ещё и потому, что думал мне придётся заново зарабатывать его уважение, потерянное после драки, как мне казалось, чуть более чем полностью. Однако граф, видимо, был человек отходчивый, да и ссориться по-настоящему с эмиссаром принца Наваррского, которым я оказался, ему точно не в масть.

Натягивать толком не просохшие узкие штаны-чулки, который тут были в ходу вместо нормальных брюк, оказалось настоящим мучением. Бёдра после вчерашней скачки жгло огнём, и сама мысль о том, что придётся снова забираться в седло, была мучительной пыткой. Однако я старался держать бодрячком, не показывая слабости перед Монтгомери и остальными гугенотами. Робер, кстати, поглядывал на меня с уважением, видимо, вчерашняя драка и убийство что-то изменили в его отношении ко мне. Понять бы ещё что именно, но не спрашивать же прямо…

Выйдя на улицу, я понял, что сегодня мы покидаем постоялый двор ещё раньше. Слуга сетовал на то, что «лошадки толком не отдохнули», однако Монтгомери его слушать не хотел. Он торопил слугу и конюхов и всем видом своим показывал нетерпение.

- Что случилось, граф? – спросил я у него.

Больше никто не решился бы. Наверное, не будь он вынужден ранним утром просить у меня прощения, Монтгомери отмолчался бы или же выдал ничего не значащую сентенцию, вроде той, какой угостил меня в Гюдингене, на постоялом дворе, провонявшем рыбой. Однако теперь он как будто даже лучше относиться ко мне стал, поэтому снизошёл до прямого ответа и даже подробно всё объяснил.

- Тот хлыщ, которому я продырявил сперва руку, а после грудь, - сказал граф, - был точно не из местных дворян. Такие в Виммено на постоялых дворах не сидят, разве только если проездом. Но для совсем уж чужака он вёл себя слишком уверенно и нагло. Скорее всего, он из Вижена, в Виммено же чувствует превосходство над местным деревенскими шевалье. В городе у него осталась семья, братья, дядья, друзья родителей и прочие свояки. Они скоро узнают, что их родич убит, а может им уже донесли и они едут сюда, чтобы свести с нами счёты. Затевать с ними тяжбу с участием местных прево и бальи нам просто некогда, да и до неё может не дойти. Налетят на нас да и покрошат на салат, от серьёзного отряда нам не отбиться.

Да уж, резоны для того, чтобы покинуть злополучный постоялый двор более чем серьёзные. Тут не о лошадях, а о себе думать надо.

Хорошо ещё, что дождь перестал, но дорога, конечно, не просохла, так что ехать на пришлось всё же медленней, нежели того хотелось Монтгомери. Он не подгонял, понимая, что заставлять лошадей выбиваться из сил, попросту глупо, сменить их мы не можем, так что придётся поберечь, пока грязь на дороге хотя немного не подсохнет. Тем более что погода внезапно наладилась, снова выглянуло солнце и стало даже жарко.

Правда, от этого сделалось только хуже, потому что толком не высохшая за ночь одежда снова мокла, теперь уже от пота. Комфорта это путешествию, конечно, не добавляло. Бёдра горели огнём, отбитый о седло зад превратился в натуральный синяк, как будто меня палками лупили по нему с утра до вечера. Вот все прелести долгих конных прогулок, особенно когда торопишься, потому что за тобой вполне могут гнаться решительно настроенные господа.

У городка Ингвильер неожиданно повернули на южную дорогу, хотя указатель показывал, что Страсбур прямо.

- Зачем мы свернули с прямой дороги? – спросил я, лишь бы отвлечься от боли в самых интересных местах.

- На ней нас если что и будут ловить родичи убитых в Виммено хлыща и его дружков, - ответил Монтгомери, - а так потеряем четверть лье, но собьём с толку возможную погоню.

Что ж, предосторожность вполне стоила такого небольшого крюка.

- Насколько хорошо вы владеете шпагой? – спросил у меня Монтгомери, когда мы ненадолго остановили коней, чтобы они да и мы тоже смогли справить малую нужды. Не пачкать же сёдла, в конце концов, да и кони на скаку не могут сделать этого и потому страдают.

- У меня мало опыта, - честно признался я, хотя прежде в руках шпаги не держал вовсе.

- Пока мы толчёмся по постоялым дворам, - кивнул Монтгомери, - вам и кинжала хватит, но если дойдёт до дела на дороге, без хорошей шпаги не обойтись.

- Я неплохо стреляю, - заметил я. В армии у меня всегда были лучшие показатели, поэтому вместо «калаша» на учениях я таскал СВД.

- Мушкетов у нас нет, - пожал плечами Монтгомери, - а пистолет свой Робер вряд ли отдаст, он им очень дорожит. Быть может, Молчаливый окажется достаточно щедр и поможет вам, друг мой, с покупкой оружия. В Страсбуре выбор хороший.

- Вот только денег сюзерен мне выделил недостаточно, чтобы купить достойный клинок или пистолет, - честно заявил я.

- Если Молчаливый окажется скуп, - усмехнулся Монтгомери, - то на то мы и товарищи, чтобы помогать друг другу. С миру по денье выправим вам, друг мой, шпагу уж точно, но насчёт пистолета, тут не могу сказать. Они очень уж дороги и ненадёжны. Сталь, поверьте мне, юноша, куда лучше.

Он тронул левой рукой эфес своей шпаги, которую вынимал из ножен лишь для того, чтобы отдать слуге. Тот ухаживал за оружием и возвращал его графу. Во время схватки на постоялом дворе Монтгомери предпочёл кинжал.

И вот, проехав последние двенадцать лье, или же пятьдесят с лишним километров, мы, наконец, оказались под стенами Страсбура. Там, где нам предстояло встретиться с Вильгельмом Оранским по прозвищу Молчаливый.

[1]Алькабала (араб. ألقبالة‎ — «контракт, договор») — важнейший налог, существовавший в Кастилии, Испании и испанских колониях. Этим налогом облагались все торговые сделки. Налог приносил наибольший доход королевской казне Кастилии. Позднее католические короли освободили от уплаты алькабалы сделки по продаже, дарению и обмену книг, мулов и домашней птицы. Филипп II ещё больше расширил список действовавших освобождений: при нём перестали облагаться налогом сделки с оружием и рядом других товаров меньшего экономического значения. По различным причинам были также освобождены от уплаты алькабалы такие важные виды сделок, как заключение брачного контракта (приданое), наследование, земельная рента, аренда домов, проценты, закладные и ипотечное кредитование. В результате этого сформировался целый класс финансистов (рантье), все доходы и большая часть расходов которых не облагались этим налогом.

Герцог Альба ввёл алькабалу в Нидерландах только в 1571 году, что послужило одним из поводов ко всеобщему восстанию 1572 года, так что её упоминание является известной исторической вольностью автора

[2] Итальянская война 1551—1559 годов или Война между Габсбургами и Валуа — завершающая из ряда Итальянских войн, завершившаяся подписанием мира в Като-Камбрези. По случаю чего был устроен турнир, где Монтгомери убил короля Генриха II

Глава шестая. Молчаливый

Страсбург или Страсбур, как звал его на французский манер Монтгомери, был по-настоящему большим городом. Даже Монс в сравнении с ним проигрывал. Раскинувшийся на двух берегах полноводной реки Иль, он вполне мог потягаться со столичными городами как своими размерами так и населённостью. Пропустили нас в город без проблем, никакой въездной пошлины не потребовалось, как и документов. Быть может, из-за того, что город сейчас фактически не контролировали ни испанцы, ни немцы, ни даже распустивший уже, как вскоре выяснилось, свою армию герцог Вильгельм Оранский.

Проехав за городские ворота, мы оказались в привычном уже мне лабиринте узких улочек, где пешеходы жались к стенам зданий, а весь центр был отдан всадникам и повозкам.

- Друг мой, - с приездом в Страсбург, Монтгомери буквально расцвёл, - в этом городе проповедовал сам Жан Кальвин, - он произнёс его фамилию на французский манер с ударением на «и». – Он ходил по этим самым улицам, тут полно знавших его людей, как среди нобилей, так и среди простого люда. Нет-нет, - вдруг спохватился он, - я не творю себе кумира из кого бы то ни было, и Страсбур для меня не новый Иерусалим. Просто здесь началось многое, ведь именно Кальвин был главой общины французских беженцев, отринувших папизм. Именно он нарёк их гугеноты, сотоварищи, собратья, хотя все смеялись и звали их гуго,[1] потому что они придерживались женевских принципов лютеранства.

Кажется, он долго мог так изливаться в любви к городу, где не так и давно, насколько я понял из речей графа, проживал Кальвин.

- Жалею об одном, - завершил свою пламенную тираду Монтгомери, - что причастился его мудрости так поздно, и мне не довелось встретиться с ним и поговорить.

Может, оно и к лучшему, потому что слишком уж светлый образ он себе нарисовал, а ведь Кальвин, наверное, был самым обычным человеком. Французский граф в изгнании, возможно, ещё и титулов лишённый, не такая великая птица для проповедника, который, наверное, считал себя ниспровергателем Католической церкви, обласканным властями предержащими. Так что Монтгомери при встрече вполне могло ожидать более чем серьёзное разочарование. Как оно бывает, например, когда встречаешься с какой-нибудь звездой после концерта или, что ещё хуже, просто на улице. Тебя ведь и послать могут, а ты себе напридумывал бог знает чего.

- Где нам искать Молчаливого? – поинтересовался я, возвращая Монтгомери в деловое русло. – Военного лагеря под стенами Страсбура не видно, значит, он действительно распустил армию. Но может и сам уже покинул город?

- Он ждёт нас с вами, друг мой, - ответил Монтгомери, - но прежде чем отправиться к нему, нужно закончить одно дело. А для этого нам придётся ненадолго остановиться вот хотя бы в этом трактире, он ничем не хуже других.

Место Монтгомери явно выбрал наугад.

Мы спешились у трактира, на который он указал. Я с трудом удержался от того, чтобы помассировать горящие огнём, натёртые о седло, несмотря на высокие ботфорты, бёдра. Чёртовы сапоги так и норовили сползти, и ногу прикрывала лишь полупросохшая ткань чулок, отчего становилось только хуже.

В трактире Монтгомери заказал вина нам с ним и Роберу. Остальные, снова рассевшись вдоль стены на длинных лавках, удовольствовались дешёвым пивом.

- Робер, дружище, - произнёс граф, - пришла нам пора прощаться. Скоро ты вернёшься со своими товарищами в Монс, но прежде сослужи мне, и всему нашему делу, последнюю службу.

- Какую именно? – мрачно поинтересовался Робер, ему явно не нравились напутственные слова Монтгомери.

- Она совершенно необременительна, поверь мне, - заверил его граф, - нужно лишь пройтись по городу, по тавернам и трактирам, денег я на это дам, и поискать здесь наших товарищей из числа французов, что были в войске Молчаливого. Оранский заплатил войскам, прежде чем распустить их, он всегда поступает так, потому к нему столь охотно идут на службу. Поэтому в Страсбуре ещё можно найти достаточно наших товарищей.

- И что им передать? – спросил Робер, которого перспектива прошвырнуться по местным кабакам да ещё и за счёт графа Монтгомери весьма прельщала.

- Чтобы шли в Нуайе, Шатийон, в Ла-Рошель, - ответил Монтгомери, - вставали под знамёна Конде и Колиньи, и конечно принца Наваррского, - глянув в мою сторону, добавил он. – Скоро быть новой войне против королевы-матери и Гизов, и дома, во Франции, нужна будет каждая рука, умеющая держать шпагу, пику и аркебузу. Так и говорите всем товарищам, каких повстречаете здесь, и пускай разнесут эту весть по округе. Ну а уж после этого возвращайтесь домой, коли не захотите вместе с остальными товарищами присоединиться к нашей борьбе.

Времена идут, а лозунги не меняются. Я угодил в Средневековье, а Монтгомери сейчас говорит прямо-таки плакатными фразами, какими изъяснялись герои советских фильмов про Октябрьскую революции и Гражданскую войну.

Распрощавшись на этом с Робером и гугенотами, мы снова седи на коней (что далось мне ещё труднее чем утром) и отправились дальше. Как оказалось, вьючная лошадь и слуга принадлежали Монтгомери, хотя слуга и сопровождал Робера, когда тот искал меня в округе Монса. Да и камаргского коня мне оставили, как будто он моим был, о том, что нашли меня в лесу едва ли не со спущенными штанами, никто уже среди гугенотов и не помнил. Удивительное дело. Вообще, тому, что слуга остался с нами я был очень рад, потому что не имел представления о том, как обиходить коня или как привести в порядок одежду. Всем этим занимался слуга.

- И куда нам теперь? – поинтересовался я. – Где всё же искать Молчаливого, если он ещё в городе?

- Конечно же, в гостях у аммейстера,[2] - ответил Монтгомери. – Ни у кого иного герцог поселиться не мог.

Что это за аммейстер такой я представления не имел, но спрашивать не стал. Хотя возможно Монтгомери и ответил бы мне, для небогатого дворянина из Беарна вполне простительно не знать чиновников из этих бог весть кому принадлежавших и как управлявшихся земель.

Найти дом этого самой аммейстера оказалось просто. Достаточно было слуге поинтересоваться, и ему указали нужный дом. Точнее настоящий особняк, или отель, как назвал его Монтгомери. Видимо, в Средневековье, куда меня угораздило попасть, это слово имело другое значение, чем то, к которому я привык.[3]

Особняк был обнесён оградой из стальных пик, которая вполне могла послужить защитой не только от воров. На воротах торчала пара крепких слуг при длинных тяжёлых ножах, вроде того, что таскали гугеноты Робера Мауни. Одеты они были в плащи с хозяйским гербом, и если бы не плащи эти, их вполне можно было принять на мордоворотов, какие выбивают зубы зазевавшимся гулякам в подворотне. Такие люди не меняются, и выглядят удивительно похожими друг на друга, что в Средние века, что в двадцатом и двадцать первом веке. Говорил с ними слуга, Монтгомери, даром что в изгнании и титула, наверное, лишён, а всё же до беседы с ними уж точно не снизошёл бы.

Разговор был недолгий, и нас пропустили за ворота. Там приняли коней, и слуга ушёл вместе с ними, чтобы как всегда самому обиходить животных. Нас же проводили в просторную приёмную, где подали тазы для умывания и полотенца. Вода в них была тёплая, что меня очень порадовало.

- Герцог Вильгельм, - сообщил нам пожилой слуга в довольно богатой одежде, конечно, тоже с гербом хозяина дома, - вместе с нашим господином Абрахамом Хельдом, аммейстером вольного города Страсбурга отужинают с вами, господа, после того, как вы приведёте в порядок себя и своё платье после долгой дороги. Для этого наш хозяин, герр Хельд, выделяет вам штат слуг и представляет в ваше полное распоряжение собственную свою мыльню.

Вот и верь после этого в грязное Средневековье, когда люди не мылись, как говорят, чуть ли не всю жизнь. Тут вон прямо в особняке мыльня есть, и тёплую воды для умывания подают гостям с дороги.

Как же приятно было скинуть с себя отсыревшие и толком не высохшие шмотки, и усесться голышом в здоровенную исходящую паром бадью. Я едва не уснул в ней, так разомлел от тепла и простого человеческого кайфа, которого лишён был уже столько дней. Мышцы как будто в кисель превратились, и я думал, что не смогу не только встать, но и пальцем пошевелить. Тем более что стоило воде хоть немного остыть, как проворный слуга тут же подливал ещё пару ковшей горячей из гревшейся на большой жаровне бадьи поменьше. Сюда же позвали цирюльника, который занялся нашими волосами, выбрил мне лицо по моей просьбе (пока не было никакого желания отращивать себе растительность на лице по моде этого времени) и подровнял усы и бороду Монтгомери.

- Вы зря попросили сбрить вам всё с лица, - заметил Монтгомери, когда цирюльник ушёл, оставив нас откисать дальше. – Если вы, конечно, не из тех, кто встал на путь итальянской любви, но таких среди товарищей не терпят, знайте это. Подобные штучки подобают папистам, которые глядят на своих ложных пастырей, что облизываются на мальчиков-хористов, словно волки на агнцев. Ещё и поэтому отрицаем мы нечестивую Блудницу Вавилонскую!

Намёк был более чем прозрачный, а в мыльне, где мы сидели в своих бадьях голышом и вовсе звучал крайне убедительно. Придётся и в самом деле отращивать хотя бы усы, но что-то подсказывает, что одними ими обойтись не удастся.

Когда мы выбрались из бадей, нас насухо вытерли жёсткими кусками ткани, которые тут заменяли полотенца, и подали одежду. Кажется, то, что заменяло нижнее бельё подали новое, потому что наше пришло в совершенно непотребное состояние после нескольких дней скачки. Чулки нам починили, рубахи как следует выстирали и даже каким-то образом сумели просушить, дублеты вычистили и даже пояса с ножнами натёрли маслом, чтобы они выглядели наилучшим образом.

- Хоть сейчас на приём к королю, - усмехнулся Монтгомери. – Идёмте же, друг мой, скорее отужинаем с герцогом и хозяином дома. Мы и так заставили их ждать нас слишком долго, пока нежились в горячей воде.

Тут я был с ним полностью согласен. После целого дня скачки и мытья есть хотелось так, что я готов был быка проглотить вместе со шкурой и костями. О чём и сообщил тут же моему спутнику.

- У меня аппетит разыгрался ничуть не меньше, - заверил меня Монтгомери, и мы вслед за слугой отправились на ужин.

Накрыли в просторной зале, которую язык не повернулся бы назвать столовой, слишком велика. Господствовал надо всем тут, конечно же, стол, крепкий такой, дубовый, но видимо сборной, потому что стоял не на ножках, а на козлах, на которые была уложена накрытая скатертью столешница. Пускай время было уже хорошо после десяти вечера и за окнами темно, накрыт стол был обильно, что меня после дорожных харчей очень обрадовало. В мисках плескались суп и похлёбка, горками лежал нарезанный хлеб, тут же ветчина куда больше похожая на себя, чем та твёрдая как подмётка сапога солонина, которой приходилось довольствоваться прежде. На тарелках лежали какие-то птичьи тушки под соусами, пахнущие настолько одурительно, что я на пороге едва слюной не захлебнулся.

- Проходите, - радушно приветствовал нас хозяин дома, сидевший, правда, не на почётном месте во главе стола, уступив его ещё одному гостю. – Проходите за мой стол, господа, я всегда рад попотчевать наших товарищей, - говорил он по-немецки и слово товарищи у него прозвучало как Eidgenossen, видимо, именно его на французский манер и произносил Монтгомери, а вслед за ним и Робер Мауни, как гугенот, - в своём доме. Присоединяйтесь же скорее и отведаем, что Господь послал нам в этот поздний час.

Хозяин выглядел прямо как с картинки, изображавшей средневекового буржуа в советском ещё учебнике, по которому я учил историю. Одежда тёмных тонов без вышивок и украшений, более свободная, нежели наши с Монтгомери и вторым гостем аммейстера дублеты, вместо сапог туфли, но штаны точно такие же как у нас – чулки с большими фонарями-буфами у пояса. Был он в меру дороден, щеголял вполне приличным брюшком, манерами отличался не особенно суетливыми, хотя, как мне сразу показалось, гости вроде нас с Монтгомери и особенно сидевшего на хозяйском месте герцога Вильгельма Оранского его не слишком-то радовали. Наверное, он думал как бы поскорее избавиться от нас, но ни за что не скажет этого вслух.

- Рады приветствовать радушного хозяина, - ответил ему Монтгомери, - и не побрезгуем столь щедрым столом. Но прежде благодарим вас, герр Хельд, более чем радушный приём, оказанный нам с порога вашего щедрого дома.

Аммейстер, которого звали Абрахам Хельд, раскланялся, прижав обе руки к сердцу, и лишь после этого мы сели за стол и приступили к трапезе. Герцог Оранский, оправдывая своё прозвание не произнёс ни слова.

Пока ели разговоры за столом шли в общем-то не о чём. Не о погоде, конечно, и не на видах на урожай, однако серьёзных тем не касались. Разве что то и дело поднимались вопросы религиозные, но за столом все придерживались идей Кальвина (я только делал вид, потому что не понимал в этом вопросе ровным счётом ничего) и лишь дружно обрушивались на папистов.

- На будущий год, - вещал аммейстер Хельд, - заканчивается срок конттреформационного предписания предыдущего императора Карла Пятого. Эшевены[4] без сомнения вынесут вопрос о вероисповедании на совет и проголосуют на истинную веру, реформированную Лютером и Кальвином. После мы сможем, наконец, снова выкинуть из города всех попов и закрыть церкви. И конечно же, никакой десятины, никакого сатанинского денария этому римскому антихристу! Ни медяка не уйдём больше в Новый Вавилон, что на Тибре, из вольного города Страсбурга!

А вот и главная причина, по которой этот буржуа, вместе с такими же как он, теми самыми эшевенами, кем бы они ни были, решил стать кальвинистом или лютеранином. Платить ту самую церковную десятину и содержать при этом ещё и местных священников никому не хотелось.

- Сильные слова, герр Хельд, - едва ли не впервые заговорил герцог Вильгельм Оранский, - для того, кто не открыл ворот для солдат, сражавшихся за истинную веру против папистов герцога Альбы.

- Я говорил вам, ваша светлость, - почти униженно ответил на это Хельд, - что город не в силах вместить даже командиров вашей армии, не говоря уж о солдатах. Вы выплатили им деньги, и солдаты мечтают лишь о том, чтобы спустить большую часть поскорее в кабаках и с непотребными девицами. И добро бы среди солдат и командиров только наши французские товарищи были, так ведь куда больше среди них ландскнехтов. Они ведь, лишённые командной узды вполне могли пустить город на поток и разграбление, а то и вовсе пожар учинить. Уж простите, но я всего лишь аммейстер, но никак не самовластный сеньор, подчиняюсь совету эшевенов, и никак не могу пойти противу его решения.

Вряд ли пошёл бы, даже если б мог. Это, уверен, понимали за столом все, но никто ничего говорить не стал.

- А вы, юноша, - обратился ко мне Оранский, - уж не тот ли самый дю Вентре, поэт и вольнодумец, чьи «Десять заповедей» король Карл Французский заставил выучить своего придворного карлика, и тот по жесту короля выкрикивает их с любого места. При этом, говорят, сам король покатывается со смеху, глядя на реакцию придворных.

- Хотел бы я поглядеть, - вместо меня ответил Монтгомери, - как меняется при этом лицо королевы-матери.

В приличном обществе граф не решался звать её сукой, однако слово это, не высказанное, всё равно как будто прозвучало.

- У меня есть и другие «Злые песни», - переменил тему я, не желая возвращаться к самому опасному стихотворению. – Если пожелаете, я могу прочесть вам что-нибудь не столь острое и от чего не так несёт застенками инквизиции и костром.

- Порадуйте же нас, - закивал тяжёлой, явно обременённой едва ли не государственным умом головой аммейстер Хельд. – Чем-нибудь не злым, если вам угодно, герр поэт, и по возможности застольным.

- Слово хозяина дома – закон, - с почти кавказской велеречивостью ответил я, при этом лихорадочно перебирая в памяти стихи, которых никогда не писал. – Это короткое стихотворение я посвятил своему товарищу Агриппе д’Обинье. Он старше меня на два года и большой любитель бургонского вина. Мы с ним усидели не одну бутылку, признаюсь честно.

И сделав пазу, принялся декламировать:

- Что нужно дворянину? – Добрый конь,

Рапира, золота звенящий слиток,

А главное – бургонского избыток,

И – он готов хоть в воду, хоть в огонь!

"Ты пьян, Вентре?" – Подумаешь, позор!

Своих грехов и мыслей длинный свиток

В бургонское бросаю, как в костер, –

Кипи и пенься, солнечный напиток!

Когда Господь бургонского вкусил,

Он в рай собрал всех пьяниц и кутил.

А трезвенников – в ад, на исправленье!

Я в рай хочу! пусть скажут обо мне:

"Второй Кларенс, – он смерть нашел в вине" –

Еще вина! В одном вине спасенье!

Кажется мне удалось нигде не сбиться, вот только содержание стихотворения, вроде бы и о вине, не слишком понравилось Оранскому, да и Монтгомери поглядел на меня неодобрительно.

- От таких стихов, - негромко произнёс Молчаливый, - один шаг до тех самых «Заповедей», а оттуда уже веет помянутыми вами застенками инквизиции и костром.

- Папистам довольно и того, - дерзко ответил я, - что я не читаю молитв на латыни, чтобы отправить меня на костёр.

- Но это не даёт вам права возводить вольнодумную хулу на Господа, - резко возразил мне Оранский. – Вы очень похожи на одного человека, - сменил он тему, - мои солдаты повстречали его недавно в лесу около Монса. Его нашли голым, купавшимся в реке. Он сперва завербовался к нам, но после умудрился убить в поединке одного из ландскнехтов, орудуя при этом метлой, и сбежал из войска. Назвался Тилем Уленшпигелем, вы с ним не знакомы часом, герр дю Вентре?

Я почти уверен, что такой след за собой мог остановить наш третий товарищ. Вот куда он подевался. Но признавать знакомство я бы ни за что не стал. Откуда бы беарнскому дворянину знать какого-то Тиля Уленшпигеля, кем бы он ни был. Поэтому в ответ я лишь отрицательно покачал головой, решив, что пока лучше занять рот добрым глотком вина. А то ещё наговорю лишнего.

- Он весьма ловкий малый, - добавил Оранский, - такой бы мне пригодился. Жаль, что он сбежал, я бы сумел утихомирить ландскнехтов, чтобы они позабыли о мести.

Тут подоспела первая перемена блюд и мы какое-то время сидели в тишине, пока слуги меняли посуду и расставляли новые тарелки и миски. Ну и вино подливали, конечно, куда ж без этого.

- Время позднее, - высказался Оранский, как только слуги закончили сервировать наш стол, - и нам с вами, господа, пора поговорить о делах.

- Я откланиваюсь, - тут же подскочил на ноги, словно его за верёвочки дёрнули, аммейстер Хельд. – Оставляю вас, господа гости мои, с вашими делами.

Он и правда раскланялся и поспешил покинуть столовую залу.

- Жирная, трусливая скотина, - ничуть не смущаясь присутствием слуг, выдал герцог Оранский, как только за аммейстером Хельдом закрылась дверь. – Мало того, что не пустил в город никого, кроме меня, так даже от разговоров бежит. А на словах ещё какой защитник нашей веры и ждёт не дождётся, как истечёт эдикт покойного императора Карла о восстановлении католического служения в Страсбурге на десять лет.

Наверное, герцог даже хотел, чтобы слуги донесли его слова Хельду. Ведь тот и дальше явно будет строить из себя наилюбезнейшего хозяина, что бы ни говорил о нём Оранский.

- Письма при вас? – поинтересовался герцог, меняя тему.

Пришлось мне и Монтгомери прямо при нём снимать дублеты, в подкладку которых были зашиты те самые письма. Я отчего-то точно знал, что в моём точно имеется письмо от матери молодого принца Генриха Наваррского. Само письмо я не читал, и не знаю, что в нём написано. Инструкций тоже особых не было, или же тут странная память моя подводила меня.

В последние дни путешествия мне уже казалось, что я натурально схожу с ума. Откуда ни возьмись всплывали в памяти картины из детства, проведённого в Беарне вместе с молодым принцем Генрихом. Они мешались с моим собственным дворовым детством, прошедшим в последние годы Советского Союза со всеми его демонстрациями и красными флагами. И это была настолько гремучая смесь, что от неё натурально закипали мозги.

Аккуратно споров кинжалом кусок подкладки, я вытащить сложенное вчетверо письмо, упакованное для верности в конверт из тонкой кожи, украшенный восковой печатью с оттиском герба Наварры. Вскрыть его явно не пытались, слишком сложно, и печать снимать пришлось бы, да и конверт был прошит толстыми нитками по стыкам. Точно также оказались упакованы и пара писем, которые подал Оранскому Монтгомери. Их украшали гербы принца Конде и адмирала Колиньи. В общем все лидеры гугенотов передавали письменный привет герцогу.

Правда, тот даже читать их не стал, положил все три конверта на стол, подальше от тарелок, чтобы соусом или вином не залить. Прежде, конечно, убедился, что печати не сломаны и нитки на стыках не повреждены.

- И что же на словах вам велено передать? – спросил Оранский, обращаясь в первую очередь к Монтгомери.

Граф в изгнании да ещё и убийца (вольный или нет не важно) французского короля, в глазах Молчаливого имел куда больший вес нежели совсем ещё юный придворный принца Наваррского.

- Что вас ждут в Ла-Рошели, - ответил Монтгомери. – Там собираются все гугеноты Франции, чтобы продолжить борьбу.

- Но что мне делать там? – подняв бокал с вином, глянул на графа через багровый, так похожий на кровь, напиток, Вильгельм Оранский. – И на что я сдался вам всем? Колиньи, Конде, даже юнец Наваррский, за которого пишет письма его матушка, всем вам нужен Молчаливый. Но я не понимаю, для чего. Я лишь однажды разбил испанцев, а после мы лишь терпели поражение от них. Я проиграл войну и потерял армию, не вступив ни в одно сражение с Железным герцогом.

Он как будто душу нам изливал, хотел выговориться, исповедаться нам. Ведь больше-то некому. В своём войске он был самым старшим и показывать собственную слабость просто не имел права. Хельд на роль слушателя тоже не подходил, слишком уж аммейстер труслив и чуть начинаются опасные разговоры или хотя бы намёки на них, он тут же спешит спрятать голову в песок, лишь бы не иметь даже с потенциальной крамолой ничего общего.

- Перед моей армией закрыли ворота города, - продолжал с горечью в голосе Оранский, - солдаты были на грани бунта. Голодные, потому что даже купить провизию мои фуражиры не могли, так все боятся Альбу и его карателей. Я велел не преследовать дезертиров, пускай бегут, останутся без обещанных денег. А я всегда плачу тем, кто был мне верен. И слово сдержал. Теперь же все тысячи моих солдат, ландскнехтов и ваших товарищей, на кого я потратил столько денег, просто разбрелись по округе. Собрать их снова не получится. Так что Конде с Колиньи могут рассчитывать на меня с братьями и небольшой отряд наших вассалов, что готовы служить дома Нассау всегда. Как говорится, в горе и в радости.

- Ваше прибытие, - решительно заявил в ответ Монтгомери, - покажет всей Европе наше единство в борьбе! У вас не вышло победить Альбу, но вы не сдаётесь, ваша светлость, и продолжаете воевать. Воевать там, где это возможно, а сейчас нет лучшего места для войны против папистов, чем Франция.

- Сильные слова, - кивнул, признавая правоту графа, Молчаливый, - но ежели Господь снова отвернётся от нас, и не даст победы в новой войне с папистами, я лишусь места статхаудера, а возможно и вовсе стану изгоем на родине.

- И вы не готовы рискнуть? – приподнял бровь Монтгомери. – Ведь что такое война, как не суд божий, только растянутый порой на годы.

- Риск, - выпив вина, протянул Молчаливый. – Риск удел гордецов. Однако судьба не оставила мне ничего, кроме риска. Чтобы сохранить честь и в самом деле показать папистам, кем бы они ни были, французами или испанцами, я готов отправиться с вами, господа. Однако прежде вам нужно отдохнуть с дороги хотя бы пару дней. Погостим ещё немного у милейшего господина аммейстера. Мне так дорого его гостеприимство. Тем более что с домашним уютом нам всем придётся надолго расстаться как только мы покинем его дом.

Не самая приятная перспектива. Однако, видимо, других после попадания в Средние века, у меня оставалось. Остаётся радоваться хотя бы таким вот передышкам пускай бы всего на пару дней.

[1] Гуго – презрительное поименование швейцарцев во Франции и Священной Римской империи

[2] Аммейстер (Ammeister) — должность, которая существовала в некоторых городах Священной Римской империи, особенно в Страсбурге. Это был выборный руководитель, обладавший исполнительной властью. Должность впервые была установлена в Страсбурге в 1432 году, когда цехи заключили компромисс с патрициями и был избран городской совет из представителей тех и других. В 1482 году в Конституцию Страсбурга были внесены последние изменения, которые сохранились в неизменном виде вплоть до Великой французской революции

[3]Слово отель происходит от французского hôtel. Слово восходит к позднелатинскому hospitale («гостиница»), которое, в свою очередь, образовано от hospitalis («гостевой»), а оно — от hospes («чужестранец, гость; хозяин»). В описываемую эпоху во Франции термин hôtel (иногда с уточнением particulier — частный отель) обозначал городской богатый частный дом, рассчитанный на одну семью. Такой особняк обычно имел ограду, внутренний двор и комплекс вспомогательных построек (например, жилые и вспомогательные здания, парадные залы)

[4] Эшевены (фр. échevins) — в средневековой феодальной Франции должностные лица, преимущественно в северных городах, имевшие административные и судебные полномочия. Либо назначались сеньорами, либо избирались горожанами. Формировали коллегии, которые возглавлял прево, глава купцов и городской глава. Также ведали торговлей и ценами на рынках, иногда городскими налогами

Глава седьмая. Передышка

Следующий день стал первым, когда я поднялся не с рассветом. Да ещё и поваляться в кровати смог. Вообще, снова едва умом не тронулся. Почудилось, что оказался в юности – последних её годах – и ночую у дедушки с бабушкой в их частном доме. Такая же удобная кровать, те же петухи поют, бабушка с дедушкой уже встали, им-то сна надо куда меньше, и бабушка возится по дому, а дед под окном рубит дрова. Да ещё так знакомо на кого-то или просто так собаки гавкают.

А потом я открыл глаза, и вернулся в суровую реальность. Потому что никаких бабушки с дедушкой тут не было, а по дому возились и дрова рубили слуги страсбургского аммейстера. И вовсе не у родителей матери я гостил, конечно же, они ведь давно умерли. Или может не родились ещё, раз я в Средние века угодил. От этой мысли в голове всё совсем спуталось. Так и лежал я, приходя в себя, точнее пытаясь собрать мысли в кучку, а волю в кулак и подняться на ноги.

- Юноша! – раздался голос Монтгомери, одновременно дверь распахнулась и на пороге показался граф собственной персоной. – Вы отменный лентяй, вот что я вам скажу. Если мы остановились на отдых в гостях у аммейстера Хельда, это вовсе не значит, что вы будете валяться в постели до полудня. Поднимайтесь, умывайтесь, и я жду вас на заднем дворе отеля. Господин аммейстер любезно предоставил мне доступ к своему личному арсеналу. Так что у вас будет отличная возможность показать мне, чего вы стоите со шпагой в руках.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Я-то никогда со шпагой не упражнялся, и сейчас покажу всё своё ничтожество, ведь, наверное, и в четырнадцать лет дворянин в Средние века должен уметь обращаться с холодным оружием. Но делать нечего, разве что время потянуть, вот только как бы после хуже не стало. И без того Монтгомери настроен пускай и весело, но зло, а если стану тянуть время, то эти эмоции вполне могут смениться презрением. Ведь после того, как мне стало плохо на постоялом дворе после первого убийства (меня до сих пор малость мутит, как вспомню скребущие по полу пятки умирающего), он уже однажды глядел на меня с презрением. Тогда я потерял в его глазах очень много, но после граф сменил гнев на милость. Вот только убедившись в полном отсутствии навыков фехтования, он, наверное, даже разговаривать со мной перестанет.

В общем, на задний двор отеля аммейстера Хельда я пришёл в не самом лучшем настроении. Я умылся холодной водой из таза, поднесённого слугой, вытер лицо куском жёсткой ткани, которая тут заменяет полотенце. Прополоскал рот подсоленной водой. А после оделся, отказавшись от помощи слуг, и вышел на задний двор. Туда меня, собственно говоря, проводили, иначе просто заблудился бы в незнакомом довольно большом особняке.

Не добавляло хорошего настроения и то, что с утра маковой росинки во рту не было, а с открытых окон поварни (так тут кухни называют) доносились весьма приятные запахи свежевыпеченного хлеба и готовящейся еды. Но до завтрака ещё надо дожить, и расположившийся напротив меня Монтгомери как будто задался целью сделать так, чтобы завтрака мне сегодня не увидеть.

- Я предпочитаю тяжёлые шпаги, - заявил он, демонстрируя мне знакомое по нашему совместному путешествию оружие, - но вы ещё молоды и мускулы ваши недостаточно сильны, чтобы фехтовать ими. Поэтому, конечно же, ваш выбор, как у всех юношей, это испанская она же костюмная шпага.[1]

Отложив свою боевую шпагу, он взял в руку куда более лёгкую, с витиеватой гардой, закрывающей ладонь, и тонким клинком. Даже на мой сугубо дилетантский взгляд таким можно только колоть. И Монтгомери подтвердил мою догадку.

- Хорошенько рубануть ею не получится, - сказал он, подавая оружие мне, и взяв в руки почти такую же, - однако проделать в противнике пару хороших дыр тоже неплохо. Да и куда вредней для его здоровья. Но всё же стоит помнить, что шевалье – это в первую очередь рыцарь, всадник, и не стоит забывать, как рубить с седла.

Кончик лёгкой шпаги был затуплен, однако если попадёт, мало не покажется. Поэтому я со всё возрастающим ужасом готовится к схватке. Тем более что с никаких масок у нас не было, и схватиться со мной Монтгомери явно собирался, что называется, в полный контакт.

Он встал в позицию, откинув левую руку назад, а правую чуть согнув в локте. И тут меня снова удивило собственное моё тело. Оно действовало само, помимо разума, который заметно от него отставал. Я почти точно скопировал его стойку, только руку держал прямее. И ведь никогда раньше не брал в руки шпагу, но видимо вместе с одеждой и стихами в голове, мне достались и кое-какие фехтовальные навыки. Осталось только выяснить насколько я в этом деле хорош.

Он атаковал меня без предупреждения, без выкрика «К бою!» или «Защищайтесь, сударь!», как обычно это происходило в фильмах про мушкетёров или там с Жаном Маре. Но может быть именно поэтому я и успел отбить его стремительный выпад, или как там правильно это движение называется. Тело среагировало само, обогнав разум. Клинки со звоном скрестились – раз, другой, третий. Я отбил все атаки графа, и тот отступил на полшага, как будто приглашая меня контратаковать.

В первое мгновение я просто не знал, что делать, но глаза уже помимо воли выбрали цель, а дальше дело было за малым. Полшага вперёд, и тут же кинуться всем телом дальше, выбрасывая руку в выпаде. Теперь я точно знаю, это именно выпад. Снова со стальным скрежетом скрестились клинки. Но теперь мой отлетел слишком далеко в сторону. Обороняясь, я никогда не мог отбить оружие Монтгомери так далеко. И конечно же граф тут же воспользовался моей оплошностью. Кончик его шпаги проткнул дублет у меня на груди, оставив небольшую, но какую-то прямо-таки обидную дырку в плотной ткани. Пройдя подкладку и ткань рубашки он кольнул меня в грудь. Больно и ещё обидней!

- Неплохо, юноша, - кивнул Монтгомери, - но вы, верно, ещё не проснулись. Давайте ещё раз.

Мы разошлись, и граф замер, ожидая моей атаки.

На сей я не стал кидаться. Принялся прощупывать его защиту с разных сторон быстрыми ударами. Откуда только навык взялся? Теперь не только тело, но и разум полностью отдались стихии схватки. Монтгомери легко отбивал все мои пробные выпады с удивительной, даже обидной лёгкостью. Всё же как фехтовальщик он на голову превосходил меня. Но я теперь не спешил попадаться в расставленные им силки, слишком уж очевидны были ловушки. Я не видел, как Монтгомери попытался бы достать меня, но и лезть очертя голову прямиком в капкан не хотел.

А потом графу надоели мои бесконечные кошки-мышки, и он атаковал. Стремительно клинок его, вскинутый вверх, словно оплёл мой в захвате. И вот тут-то я увидел (по-настоящему, как будто у Монтгомери на груди мишень нарисовали) цель для удара. Вместо того, чтобы отступить, давая ему возможность завершить атаку эффектным выпадом, я изо всех сил ткнул шпагой вперёд. Клинки проскрежетали друг по другу, но кончик моего лишь бессильно звякнул о глухую гарду его шпаги.

- Вот за это я и не люблю витые гарды на лёгких шпагах, - заявил Монтгомери, отступая. – Слишком легко получить укол в кисть, а это похуже смертельной раны, сами знаете, друг мой. Предпочитаю старую добрую чашу. Как видите, дружище, она подходит как нельзя лучше.

Он снова вскинул руку со шпагой в параде, готовясь защищаться.

- Продолжим!

И мы продолжали почти до полудня. Я совершенно забыл о еде, и даже об усталости, хотя к концу урока едва мог поднять руку, а мышцы плеч и спины просто кричали от боли.

- Знаете что, - выдал Монтгомери, первым приняв у слуги тёплый влажный кусок ткани, чтобы обтереть им лицо, - у вас неплохие задатки, мой друг. Вы можете стать отличным фехтовальщиком и ещё лучшим воином, если только забросите сочинительство ваших виршей.

- Кретьен де Труа прославился не только как рыцарь, - парировал я, - но и как великий менестрель и поэт.

- Он не писал ничего и близко похожего на ваши «Злые песни», юноша, - ответил на это Монтгомери.

Я уже понял, что обращение ко мне было лакмусовой бумажкой отношения Монтгомери. Если он звал меня «друг мой» или «дружище» или хотя бы «мой юный друг», значит, в тот момент граф ко мне расположен. Если же обращение сменялось формальным «юноша», то я снова попал к нему в немилость.

- Среди них есть и вполне приличные, - обиделся я не за свои стихи так, словно и правда сам их написал.

- Не имею желания проверять, - отмахнулся Монтгомери, - особенно на голодный желудок.

Завтрак давно уже миновал, однако на стол нам накрыли. Правда, ели мы вдвоём с графом, продолжая обсуждать наши поединки. Он снова сменил гнев на милость и звал меня «друг мой». Под конец вошёл герцог Оранский в сопровождении аммейстера Хельда, который казался ещё ниже ростом и вид имел прямо-таки заискивающий.

- Вы уже успели поесть, - кивнул герцог, - отлично. Я желаю прогуляться по городу, надеюсь, вы составите мне компанию, товарищи.

От такого обращения меня передёрнуло, словно не в Средние века попал, а куда-то в годы Октябрьской революции или Гражданской войны. Кругом товарищи, и то, что слово произносили то по-немецки, то искажая его на французский манер, ничего для меня не меняло. Эти два языка я знал теперь как родные, как и испанский, кстати, точнее ту версию его, на которой говорили в Беарне, ведь графство это расположено прямо на границе с Испанией. А вот смогу ли заговорить на русском, кроме как с Сашкой и Серёгой, очень сильно сомневаюсь. Что-то во мне навсегда изменилось в тот злополучный день, когда мы покинули Монс на арендованной машине. Да и не только во мне.

Конечно же, мы не отказали Оранскому, и спустя четверть часа, которые ушли у нас на то, чтобы переодеться после скачки на заднем дворе отеля аммейстера Хельда, в сопровождении свиты герцога отправились на прогулку.

Шагали пешком, потому что далеко не по всем улицам даже такого большого по меркам этого времени города, как Страсбург, можно было проехать верхом. От портшеза же Оранский решительно отказался.

- Господь в милости своей даровал всем нам достаточно крепкие ноги, - бросил он продолжавшему откровенно заискивать перед ним аммейстеру.

Видимо, ходьба пешком ничуть не умаляла герцогского достоинства.

Страсбург типично немецким городом, аккуратным, несмотря на узкие улочки, соседствующие со вполне широкими проспектами. Да и населяли его какие-то аккуратные и чистые люди, совсем не вяжущиеся с представлением о Средневековье, которое складывается по фильмам. Грязи, конечно, хватало, её всё же побольше чем в двадцать первом или двадцатом веке, но тонуть в ней город явно не тонул. Как и в более знакомое мне время всю грязь и отбросы старались замести под стены домов, в переулки и тупики, где она, наверное, копилась годами. Но раз в глаза не бросается, на неё и внимания никто не обращает.

- Аммейстер не просто так заискивает передо мной, - начал разговор Оранский, когда мы отошли подальше от особняка Хельда, - на него давят эшевены, им не нравится, что под стенами стоит отряд солдат, возглавляемый моими братьями. Да и то, что я свободно проживаю в доме аммейстера им тоже не по душе.

Конечно же, Оранский не просто так потащил нас гулять по городу. Обсуждать некоторые вещи в доме Хельда он не хотел, и это вполне объяснимо. Ругать хозяина последними словами перед слугами можно, а вот о действительно серьёзных вещать говорить при них не стоит. Потому что никогда не знаешь, кому они донесут, хозяину дома или ещё кому-то.

- Значит, - кивнул Монтгомери, - наша передышка не затянется. Но это и к лучшему, чем скорее мы вернёмся во Францию и соединимся с Конде и Колиньи, тем лучше.

- Вы всерьёз считаете, что будет новая война? – удивился Оранский. – Ведь коннетабль крепко поколотил их обоих при Сен-Дени. В тот день покровитель Франции был явно на стороне католиков.

- Ваша светлость, конечно же, помнит, - заметил на это Монтгомери, - что в тот же день Господь отвернулся от самого коннетабля, и он был убит выстрелом из пистолета. К слову, этого оружия стоит опасаться вашей светлости. Потому что для убийства клинком необходим изрядный навык в обращении с оружием, стрелять же, как известно, куда легче научиться.

- Мне предрекли гибель от пистолета, - задумчиво произнёс Оранский, - но я пренебрегаю подобного рода пророчествами. Покуда я нужен Господу я буду жить и бороться против испанцев и их прихвостней где только смогу.

- И Франция для этого сейчас наилучшее место, - со всей горячностью заверил его Монтгомери. – Да, коннетабль Монморанси побил Конде и Колиньи при Сен-Дени и тем самым была снята осада Парижа. Однако разгрома не было, армия ушла к Монтеро-на-Ионне, а после наши товарищи славно прошлись по Шампани, заставив вспомнить о Больших прогулках Чёрного принца,[2] а после Конде осадил Шартр. Королева-мать вынуждена была пойти на переговоры Шатийоном, отринувшим епископскую митру и кардинальскую шапку, и в Лонжюмо уже наши товарищи диктовали условия королю. Мы сильны, и королева-мать этого не допустит. Король, а считай, что она, уверен, готовит втайне войска, чтобы обрушиться на нас. Так что новой войне быть, вопрос только когда она начнётся, и поспеем ли мы к этому времени прибыть на помощь Конде и Колиньи.

О моём сюзерене он не говорил ни слова, а я не спешил вмешиваться. Пока всем у гугенотов заправляют принц Конде и адмирал Колиньи, это я теперь знал, и тягаться с ними совсем ещё юному Генриху Наваррскому уж точно не с руки. Тем более что политику ведёт его матушка, Жанна д’Альбре, ведь королевой Наварры была именно она, а мой сюзерен был принцем и наследником наваррского престола.

- От меня помощь будет невелика, - невесело усмехнулся Оранский. – Я с братьями да десяток моих людей. Они, конечно, хорошо обучены и вооружены, и верны мне, раз остались со мной, однако этого мало, чтобы внести хоть какую-то лепту в наше общее дело.

- Я уже говорил, ваше сиятельство, - настаивал Монтгомери, - что сейчас куда важнее сотни жандармов[3] наше единство и желание бороться за общее дело. Покажите, что вы готовы драться с папистами вместе с нами, что гёзы и гугеноты – товарищи в этой борьбе. И тогда полыхнёт не только Франция, но и Голландия, Зеландия, Фландрия, германские княжества.

Знакомо, очень знакомо. «Мы на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем. Мировой пожар в крови – Господи, благослови!». Блок, «Двенадцать», одиннадцатый класс школы. Монтгомери прямо-таки горел этой идеей, наверное, именно он сам вызвался отправиться в Страсбург искать Молчаливого и перетянуть его на сторону гугенотов. А меня сплавили от греха подальше, чтобы не мозолил глаза и не лез со своими «Злыми песнями» к принцу.

- Испанцы большие доки по части утопления такие пожаров, - ответил куда более скептически настроенный герцог, - в крови. И уж Филипп с Альбой не остановятся ни перед чем, чтобы остановить эту, прости Господи, революцию. Мне даже страшно представить сколько может пролиться крови.

- А лучше жить под испанским сапогом и дальше? – глянул ему прямо в глаза Монтгомери.

Кажется, это была выходка на грани прямого оскорбления, однако Молчаливый спустил её, не стал реагировать. Вместо этого он просто… промолчал, оправдывая своё прозвище.

Молчание затянулось до самого конца прогулки, да и сама она долго не продлилась. И уже почти на пороге особняка аммейстера герцог повернулся к нам.

- Сегодня ещё погостим, - сказал он, - а завтра будьте готовы покинуть Страсбург.

Правда, он так и не сказал точно, что отправится с нами во Францию, несмотря на все вчерашние и сегодняшние разговоры.

Но так или иначе передышка заканчивалась, а впереди меня ждут уже настоящие испытания. И я к ним был катастрофически не готов.

[1]Изначально, в 1470-х французы насмешливо называли любое чрезмерно длинное и тонкое оружие la rapiére, испанцы называли небольшой клинок, который носили с гражданской одеждой, spada ropera («одежный меч» или «костюмный меч»). Французские источники 1530-х и английские 1540-х называют рапиру «испанским мечом». Термин Ensis Hispanis (либо Ensis Hispanicus – что также переводится «испанский меч») использовал Пауль Гектор Майер в своем руководстве, созданном около 1542 года

[2]Шевоше Чёрного Принца (фр. Chevauchée du Prince Noir, англ. Black Prince's chevauchée) — конный рейд англо-гасконской армии под командованием наследника английского престола Эдуарда Чёрного Принца по юго-западной Франции, предпринятый на первом этапе Столетней войны. Чёрным принцем Эдуарда Вудстока начали называть как раз примерно в XVI веке

[3]Жандармерия (фр. gendarmerie от фр. gens d'armes) — разновидность регулярной полевой кавалерии, появившаяся во Франции в Позднее Средневековье в виде ордонансовых рот из «мужчин оружия» (фр. homme d'armes, исп. hombre de armas, анг. man-at-arms), в которые во Франции набирали исключительно дворян или джентльменов (фр. gentilhomme — «мужчин родового древа»), что отличало роты всадников из дворян от остальных «мужчин оружия» набираемых из простолюдинов, которых во Франции называли «легкие кони» (фр. chevaux légers) из-за отсутствия на их конях конного доспеха — барда. После роспуска ордонансовых рот в 1565 году жандармы являлись дворянскими ротами французских и наваррских монархов, а также дофинов

Глава восьмая. Долгая прогулка

От Страсбурга до Ла-Рошели примерно почти сто сорок шесть лье, что в пересчёте на привычные мне километры составляет около восьмисот десяти. Долгий, очень долгий переход, при условии, что в день мы можем проезжать не более девяти лье, или если в километрах, то пятьдесят. Конечно, если гнать также, как Монтгомери гнал нас из Монса в Страсбург, можно управиться чуть больше чем за две недели, однако путешествовавший с сильным отрядом кавалеристов герцог Оранский так быстро ехать не мог. Да и не хотел, как мне казалось.

- Войны ещё нет, - заявил он, когда мы на следующее утро после прогулки по Страсбургу и не самого приятного разговора между Молчаливым и Монтгомери собрались в небольшом военном лагере неподалёку от города. – Войны между Конде с Колиньи и королём ещё нет, - повторил герцог, - а потому нет смысла загонять коней. Будем проезжать по семь лье в день и останавливаться на постоялых дворах, ночевать в поле, разбивая лагерь, я не хочу. Надоел мне, признаться, военный быт и пока есть возможность хочу отдохнуть от него.

Как мне показалось Оранский не был таким уж любителем путешествий с комфортом, да и шатёр, который он делил с братьями, оказался куда роскошней большинства комнат на постоялых дворах, какие мне довелось повидать. Не думаю, что даже за приличную сумму в золоте, которую мог позволить себе потратить герцог на свой комфорт, он смог бы получить лучшие условия, нежели в его собственном походном шатре.

- Молчаливый не привык принимать решения на ходу, - подтвердил мои подозрения Монтгомери, с которым я поделился ими по дороге. – Он хочет прибыть во Францию как можно позднее, чтобы обдумать предложения Конде и Колиньи. Ввязываться в чужую войну, потерпев поражение в своей, ему не совсем с руки. Однако мои слова о единстве и товариществе для него не пустой звук. Поэтому дорогой принц и будет обдумывать, взвешивать и принимать решение, чтобы прибыть в Ла-Рошель уже с готовым ответом.

В уме Молчаливому уж точно не откажешь.

Так и двинулись мы настоящим длинным поездом, где кроме верховых, была пара телег с вещами герцога и его братьев, несколько вьючных лошадей, за которыми присматривали слуги, и пятью заводными конями, принадлежавшими Оранским. Все герцогские кони были отличных кровей, и ездили на них редко, однако бросать или продавать таких роскошных животных Молчаливый и его братья не собирались.

Мы с Монтгомери ехали обычно в голове нашего небольшого каравана, сопровождая самого Молчаливого и его братьев Иоанна и Людвига. О третьем брате, Адольфе, погибшем этой весной при них старались не вспоминать. Мне о нём рассказал Монтгомери и добавил весьма настоятельную просьбу ничего не говорить о погибшем родственнике.

- Вообще, он погиб как герой, - добавил Монтгомери, - но из-за его гибели Молчаливый и недолюбливает гёзов. Говорят, именно они увлекли за собой Адольфа Нассау во время битвы при Гейлигерлее. Они с Людвигом преследовали испанцев после гибели князя д’Арнеберга, но угодили в ловушку под стенами Гронингена. Город отказался открыть им ворота. Людвига выбили из седла, и тогда Адольф отдал ему своего коня, а сам пешим вместе с оставшимися солдатами сражался до конца.

Наверное, поэтому оставшийся младшим из братьев Людвиг Дилленбургский был так мрачен и говорил даже реже своего старшего брата, прозванного Молчаливым.

- У них есть ещё один брат, Генрих, - добавил Монтгомери, - он на четыре года старше вас, друг мой. Но пока о нём нет вестей, наверное, он если и присоединится к нам, то позднее, а может вовсе остался где-то в Голландии. Обозначает присутствие статхаудера, так сказать.

В первый же вечер Монтгомери достал из вьюков отлично знакомые мне лёгкие шпаги. Их называли костюмными или просто рапирами для краткости. И после скачки, пока слуги Оранских занимали поварню постоялого двора, обычно снятого целиком (всем прочим гостям без жалости указывали на дверь, даже если снаружи хлестал ледяной дождь, что случалось несколько раз), и готовили комнаты для герцога с братьями и всей их свиты, в которую теперь входили и мы с Монтгомери, продолжались наши уроки фехтования.

Гонял меня граф до седьмого пота, так что за стол я не садился, а просто падал без сил. Никакой жалости Монтгомери не проявлял, и на груди и плечах моих красовались синяки в несколько слоёв, так что казалось кожа там покрыта странными татуировками разных цветов – синего, жёлтого и красновато-чёрного от кровоподтёков, которыми награждал меня каждый вечера граф.

- Вы позаимствовали рапиры у аммейстера Хельда? – удивился я в первый вечер, увидев как он достаёт их.

- Можно сказать и так, - кивнул граф, - но с его ведома. Хельд настолько рад был тому, что мы его покидаем, что весь свой арсенал отдал бы Молчаливому, попроси тот об этом.

На третий вечер нашими занятиями заинтересовался мрачный Людвиг Дилленбургский, а после и сам Молчаливый. Пока готовили постоялый двор все без дела торчали на улице, и звон наших шпаг привлекал общее внимание.

- Зря вы учите юношу на этих зубочистках, - первым высказался Людвиг. Говорил он по-немецки с тем же плавным, тягучим акцентом, что и его старший брат Вильгельм, однако в его речи он слышался сильнее. – Это оружие городских хлыщей, а не настоящих солдат. Вот, - вынул из ножен свою тяжёлую шпагу с широким клинком, больше походящую на меч, - вот это оружие солдата, а не ваши зубочистки. Ими надо учиться драться с детства, как учили нас.

- Вы совершенно правы, мессир Дилленбургский, - не стал спорить с ним Монтгомери. Вообще, он произнёс его фамилию как фон Дилленбург, однако я сам для себя перевёл её не то ли на французский не то ли на русский именно как Дилленбургский, почему, и сам не знаю. Теперь я понял фразу из старого, советского ещё фильма «Формула любви» про то, что голова предмет тёмный и исследованию не подлежит, похоже так оно и есть на самом деле. – Однако мой друг Гийом не солдат, а поэт и придворный. Вряд ли ему придётся рубиться в седле настоящей боевой шпагой или же идти в атаку с пикой наперевес.

- Поэт? – заинтересовался второй по старшинству после Вильгельма брат Иоанн, который был графом Нассау-Дилленбургским, и даже номер свой имел, он был Иоанн Второй. – Быть может, за столом вы, юноша, развлечёте нас стихами собственного сочинения?

- Не стоит просить его, - без иронии, хотя как мне показалось, он всё же подшучивал надо мной, высказался Вильгельм Молчаливый, - стихи у него очень уж злые. От каждой строфы серой несёт. Этакий Вийон,[1] прости меня Господи, наших дней.

- Гийом, - потёр заросший короткой бородкой подбородок Людвиг Дилленбургский, - вольнодумец и совсем юноша. Гийом дю Вентре, не так ли? – поинтересовался он, и я в ответ изобразил самый куртуазный поклон, на какой был способен в середине тренировки. – Тогда я решительно настаиваю на том, чтобы вы прочли нам что-нибудь за ужином.

- Я уже просил, - теперь уже не скрывая иронии заметил Вильгельм, - и он испортил нам с аммейстером Страсбурга аппетит своим лэ[2] о бургундском вине.

- Тем более, - решил непонятно отчего настаивать Людвиг, - думаю, у вас, юноша, есть мрачные стихи, что-нибудь о войне. Не откажите мне в просьбе, прочтите их за ужином.

- Почту за честь, мессир Дилленбургский, - кивнул я, - если меня ныне не проткнёт зубочисткой мой учитель.

И мы вернулись к фехтовальным экзерсисам. Вот только давались они мне тяжко, потому думал я больше о стихах, которые придётся прочесть, и лихорадочно искал их в памяти. Это мешало занятиям, и злило Монтгомери. Он снова понизил меня до «юноши» и отправил восвояси.

- Раз вы, юноша, не можете сосредоточиться на схватке, - заявил он, забирая у меня рапиру, - и больше думаете о рифмах, нежели о поединке, то мой вам совет, лучше вовсе не браться за оружие.

Ответить мне было нечего, поэтому я виновато промолчал, а сам всё думал и думал о стихах, ища подходящие.

Когда сели за стол, я уже было порадовался малодушно, что обо мне не вспоминают, отдавая должное еде. Однако продлилось это недолго. Людвиг Дилленбургский поднялся со своего места с бокалом вина и обратился к братьям.

- Раз уж первый голод все мы утолили, - сказал он, - можно и выслушать нашего поэта-вольнодумца. Теперь-то пропажа аппетита нам уже не грозит смертью.

Пришлось вставать и выдать то, что пришло на ум. Не самое подходящее, но хоть о войне.

- Я был ещё совсем мал, - начал издалека я, - тогда Монлюк, - чёрт подери откуда я знаю, кто это и что он творил! – разорял Гиень по приказу кардинала д’Арманьяка. Так уж вышло, что мне не было и десяти лет, когда я стал свидетелем его действий во время войны с папистами. Эти стихи я сочинил, конечно, позже, но они, наверное, лучше всего подходят к заданной вам, мессир Дилленбургский, теме. Я не Вийон, увы, и писать по заказу так ловко как он, не умею. – И это я теперь знаю непонятно откуда! – Стихотворение называется «Пепелище» и в нём вся моя горечь от войны между французами.

Я замолчал ненадолго, и начал читать, размеренно и негромко, заставляя всех за столом прислушиваться к моим словам.

Неубранное поле под дождем,

Вдали – ветряк с недвижными крылами.

Сгоревший дом с разбитыми глазами,

Ребенок мертвый во дворе пустом...

Ни звука, ни души. Один лишь ворон

Кружит над трубами. Бродячий пес

Меж мокрых кирпичей крадется вором.

Забытый аркебуз травой зарос...

Все выжжено. Все пусто. Все мертво.

Чей путь руинами села украшен?

Кто здесь прошел – паписты? Или наши?

Как страшен вид несчастья твоего,

О Франция! Ты вся в дыму развалин.

Твои же сыновья тебя распяли...

Когда я закончил и сел обратно, в просторной общей зале постоялого двора, рассчитанного на куда большее количество народу, нежели сидело сейчас, на долгие минуты воцарилась тишина.

- Стихи хороши, - нарушил, наконец, молчание Монтгомери, - и даже серой от них не несёт. Удивительная тоска и безнадёжность, - добавил он, - какие свойственны старикам, но никак не юношам четырнадцати лет от роду.

Кажется, он так красиво обвинил меня в плагиате, и я ответил ему хлёсткой рифмой, которая пришла на ум.

Я знаю, что далек от совершенства,

На три ноги хромает мой Пегас.

Свои жемчужины, как духовенство,

У мертвецов заимствую подчас.

- А вот это хорошо, - неожиданно хлопнул в ладоши Иоанн II, - мне нравится как вы срезали этого ханжу Монтгомери. Со шпагой в руке вам ему противостоять рано, но рифмой вы дали ему отличную пощёчину.

Именно в тот вечер нарождавшаяся и крепчавшая дружба между мной Монтгомери дала трещину. Он общался со мной ровно, без неприязни, продолжались наши вечерние занятия фехтованием, и всё же я чувствовал, что он как будто начал держать дистанцию со мной. Причины я так и не понял, однако дружба наша так и не сложилась. Более того, на шестой день путешествия, мы остановились в городе Шомон, столице Шампани, традиционно католическом, где нам пришлось скрывать свои личности и даже сходить послушать мессу, чтобы не привлекать внимания ранним отъездом. После этого Монтгомери заявил, что покидает наш отряд.

- В Ля-Рошели будут решаться политические вопросы, - заявил он Оранскому, - вестись переговоры, заключаться соглашения. Всё это мне не по нутру. Я воин и привык делом доказывать свою правоту. Меня влечёт Беарн. Начну набирать там верных товарищей, и когда запоёт военный рог, созывая на битву всех, кто верен нашему делу, я приду, но не один, а с теми, кто готов будет идти до конца.

Он как будто своими словами пытался укорить Оранского за медлительность и нерешительность.

Мне же граф протянул одну из рапир, ту самую с чашеобразной гардой, которой обычно сражался сам.

- Вы помните, друг мой, - в голосе его звучала печаль, - что такая гарда надёжнее витой. Не бросайте занятий, и быть может ещё станете неплохим фехтовальщиком.

Он не обнял меня на прощание, как было принято в это время (это я тоже откуда-то точно знал!), мы лишь крепко пожали друг другу руки, и граф со своим слугой отправился по дороге южнее. Было это недалеко от города Шатийон-на-Сене, такого же наглухо католического, как Шомон. Похоже, все города в Шампани ничуть не симпатизируют реформации, недаром же именно здесь два года назад произошла резня,[3] с которой началась первая война. Да, теперь я знал ещё и это!

Наш путь к Ля-Рошели, о которой я имел представление, конечно, по «Трём мушкетёрам», причём даже не книге, которую не читал, а по нашему фильму с Боярским в роли д’Артаньяна, тянулся и тянулся, а вместе с ним тянулись становящиеся всё короче дни. И с каждым днём погода портилась всё сильней и сильней. Вообще долгие путешествия в том времени, куда меня угораздило попасть, были настоящим мучением. Если в двадцать первом веке автобусная поездка длиной в несколько дней могла показаться почти адом, ведь и ноги не вытянуть и спать приходится скрючившись, и вымыться толком негде, да и с туалетом проблема, то представьте насколько дольше и тяжелее ездить верхом. Пускай тело моё оказалось привычно к долгим конным поездкам, но уставал я от них ничуть не меньше других. Спина и ноги ныли в конце дня, мышцы как будто свинцом наливались, и даже слезть с коня оказалось не так-то просто. После этого ещё минут десять ходишь враскоряку, потому что ноги просто не сходятся, так привыкли они обнимать конский круп.

Оставшись без попечения слуги графа Монтгомери, я думал, что теперь самому придётся ухаживать за одеждой и даже за конём. Однако эту работу взяли на себя слуги Оранских, которых у герцога с братьями было вполне достаточно. Никто и слова не сказал мне, просто приняли поводья моего неказистого, но выносливого камаргского коня и увели его в стойло. Верхняя одежда моя утром была также вычищена, как и прежде. Пояс и сапоги натёрты маслом вместе с конской упряжью, потому что погода портилась день ото дня. То и дело принимался дождь разной силы, и бывало затягивался он на весь день. Так что если не ухаживать за кожей пояса, сапог и упряжью уже через пару дней они придут в полную негодность.

В следующем городе по дороге, Осере, мы снова вынуждены были выслушать мессу, потому что город был таким же католическим, как Шомон. Но хуже того, недавно оттуда выбили гугенотов, захвативших Осер около года тому назад, и начавших сводить счёты, грабить и разрушать церкви. Конечно же, после того, как католики вернули себе город, все с новыми силами принялись сводить счёты, которых за год накопилось много, и теперь объявить себя в Осере протестантом – тоже самое, что подписать смертный приговор.

Вообще, глядя на Оранского и его братьев, мне казалось, что они и протестантами-то были постольку-поскольку, пока им это выгодно. Они спокойно выстояли воскресную мессу в Осере, повторяли за местным кюре, заменявшем отсутствующего епископа символ веры на латыни и конечно же приняли причастие наравне с остальными. Никто украдкой не выплюнул кусок облатки и глоток вина, как делал это Монтгомери. Скорее всего, это и заставило отвернуться от них Монтгомери, который был идейным борцом за дело мирового кальвинизма. Мне же откровенно говоря было всё равно на каком языке молиться, даже попадание в это время не изменило моего воспитания в сугубо атеистическом ключе. Может быть, я и верил в бога, как такового, однако в церковь не ходил даже по праздникам и обо всех таинствах и постах имел самые общие представления.

После Осера погода испортилась совершенно, то и дело начинались уже сильные, холодные дожди и теперь, чтобы проделать даже те семь лье, о которых говорил Молчаливый графу Монтгомери приходилось немало постараться. Все подоставали из походных сумок тёплые плащи, вот только и они промокали к середине дня, почти не давая тепла, зато тяжким грузом ложась на плечи. Однако снимать их под дождём было бы верхом глупости, даже промокнув плащ до вечера не давал дождю намочить одежду под ним. Она всё равно становилась сырой и неприятно липла к телу, но хоть что-то. На постоялых дворах высушить как следует её у слуг не получалось, и поэтому мне приходилось поутру (а утро тут с каждым разом становились всё холоднее, потому что приближалась зима) надевать противную полупросохшую одежду. Само собой, у Оранского с братьями было во что переодеться, но остальным оставалось только уповать на силу собственного здоровья да поправляться при первой же возможности горячим вином с пряностями. Уж в этом-то не было никакого недостатка. Готовили его те же слуги Оранских и никогда не скупились.

Наверное, в двадцать первом веке я бы после пары дней такого путешествия угодил в больницу с простудой, а то и прямо с воспалением лёгких, а тут ничего держался, спасаясь горячим вином с пряностями. После того как миновали Вьерзон, ещё один католический город, правда, не настолько суровый как Шомон или Осер, слуги принялись готовить вино прямо в возке с вещами, поставив там жаровню, наполненную углями, наверное, опасно, но лучше уж рисковать, чем остаться в дороге под дождём без пускай бы всего пары стаканов спасительного горячего вина, щедро сдобренного приправами. Им угощались сперва Оранский с братьями, а после всадники отряда, ну и если что после нас оставалось, допивали слуги, почти тут же принимавшиеся готовить следующую порцию. В жаровню подкидывали новую порцию углей, кидая их на ещё не до конца прогоревшие и превратившиеся в золу, накрывали её листом жести, на который ставили большую ёмкость с вином, чтобы разогреть его, сдобрить пряностями и угостить страждущих. А уж в страждущих-то недостатка в нашем не таком уж большом отряде не было никогда.

Несмотря на непогоду не заканчивались и мои тренировки. Теперь мной занялся Людвиг Нассау, решивший после отъезда Монтгомери обучить меня обращению с тем оружием, которое считал достойным настоящего мужчины. Теперь каждый вечер мы дрались на тяжёлых шпагах, их у Людвига было несколько и он легко расстался с одной, на первом же занятии подарив её мне.

- Вам она пригодится куда больше, чем та жалкая зубочистка, оставленная Монтгомери, - заявил Людвиг. – А вот это, - он взвесил в руке своё оружие, - клинок, достойный настоящего мужчины.

Он орудовал шпагой совсем иначе. Чаще наносил рубящие удары, как будто в руках в него меч, и не раз мне приходилось уклоняться от них. Попади Людвиг и, наверное, пришлось бы лечить перелом, а со сломанной рукой или ключицей, я далеко не уеду. Оставаться же в католическом городе, а ехали по мы по землям исключительно католическим, у меня никакого желания не было. Конечно, как и с Монтгомери обучение не ограничивалось одними поединками, они лишь завершали день, а до того Людвиг делился со мной знаниями, показывал приёмы, мы вместе с ним отрабатывали упражнения. Даже под дождём, потому что сразу по окончании тренировки шпаги передавали слугам и те тут же принимались чистить и смазывать их, чтобы сталь не начала ржаветь. Правда, несмотря на все их усилия клинки ржавели даже в ножнах, слишком уж сыро было вокруг на протяжении слишком долгого времени.

Ближе к середине октября мы проехали Бурж, потом миновали Шатору. Как и остальные города эти были католическими, и в Бурже нам снова пришлось прослушать воскресную мессу, прежде чем покинуть его. Однако впереди нас ждало настоящее испытание, и имя ему было Пуатье.

[1] Франсуа Вийон (фр. François Villon; настоящая фамилия — де Монкорбье (de Montcorbier) или де Лож (des Loges) — французский поэт, первый французский лирик позднего Средневековья

[2] Лэ (фр. lai, lay) — это стихотворный жанр средневековой французской куртуазной литературы, а также жанр светской музыки того же периода. Термин мог применяться как к лирическим, так и к повествовательным произведениям. В контексте высказывания Молчаливого само упоминание о лэ уже ирония

[3] Резня в Васси (фр. Le massacre de Wassy) — массовое убийство католиками французских протестантов в городке Васси в Шампани, произошедшее 1 марта 1562 года

Глава девятая. Засада в Пуатье

Насчёт Пуатье нас предупреждал ещё Монтгомери, и по дороге Вильгельм Оранский сетовал братьям, что граф покинул нас слишком рано.

- Он так расписывал опасности Пуатье, - припоминал ему герцог, - что я был уверен, что сопровождать нас будет если не до Ля-Рошели, то уж миновать Пуатье поможет точно.

Я помню, что Пуатье Монтгомери описывал как настоящую пограничную крепость, форпост католиков в этом краю. И конечно же ко всем, кто захочет пройти через город по дороге, ведущей к Ля-Рошели, будут относиться с превеликим подозрением и опаской. На всех тут глядят как на скрытых гугенотов или шпионов, поэтому и отношение соответствующее.

- Хуже всего, - добавил во время последней нашей остановки в городке Бонн, что на переправе через реку Вьенну, - о том, что мы с братьями едем в Ля-Рошель уже давно известно нашим врагам. И лучшего места, чтобы устроить на нас засаду, чем Пуатье, не придумаешь.

Тут я мог бы попенять ему, что герцог сам выбрал столь неспешный темп и поездка наша затянулась больше чем на месяц, хоть тот же Монтгомери говорил, если отказаться от повозки с вещами взять заводных коней, то можно уложиться меньше чем в два десятка дней. Вот только осторожный герцог Оранский не стал его слушать, и теперь приходилось разбираться с последствиями его медлительности. К чести принца (а правильно было звать Молчаливого именно принцем, хотя я и не очень понимаю почему) он не пытался свалить на других вину, и сам впрягся в решение вопроса. Вот только ответов, удовлетворивших бы его, ни у кого не находилось.

- Разворачиваться назад и делать крюк через Шательро слишком поздно, - произнёс я, как знаток Франции (удивительно, но именно я был знатоком, ведь числился французом, остальные же были уроженцами то ли Голландии то ли Германии, я так до конца не разобрался), - потеряем время, и дожди могут окончательно размыть дороги, так что мы застрянем в том же Шательро до Рождества.

Я говорил об условно католическом Рождестве, которое наступает в 25 декабря.

- С боем прорваться через Пуатье тоже не выйдет, - покачал головой Людвиг Нассау, - даже если там не будет засады. Если о нас знают, то вряд ли пропустят с миром в Ля-Рошель. Новость о сборе гугенотов здесь давно уже… - он пожал плечами, - не новость. Бургомистр и все его судьи готовы будут задержать нас, воспользовавшись любым поводом А уж местные крючкотворы найдут к чему придраться. Им даже имперский князь нипочём, если нужных бумаг с королевскими печатями у него не найдётся.

- Золото прокладывает любую дорогу, - заметил более рассудительный Иоанн граф Дилленбургский, - подмазать кого надо, отстоять мессу в соборе, пожертвовать хорошенько на церковь, и нас пропустят.

- Вас, братья мои, может и пропустят, - кивнул Молчаливый, - но только не меня. Я слишком крепко насолил Филиппу Испанскому, а Гизы, окружившие молодого Карла Французского постоянно ищут помощи у Испании. Поэтому бургомистр Пуатье с радостью задержит меня как можно дольше или же вовсе выдаст Гизам, а те отправят прямиком в лапы к Железному герцогу. Ну а судьба Эгмонта и Горна говорит сама за себя. Я могу быть хоть трижды имперским князем, но головы на плечах мне не удержать. Филипп слишком долго точит на меня зуб, а кайзер Макс, - порой так почти уничижительно принц Оранский отзывался о правителе Священной Римской империи, - не заступится за меня. Ему проще дать моей голове слететь с плеч, чтобы после вы, братья мои, были сговорчивее и понимали, на что император готов пойти ради поддержания порядка в державе.

- А что если разделиться? – предложил я, и все братья Нассау уставились на меня. – Вам, ваше сиятельство, взять с собой лишь меня как проводника и своих братьев на самых быстрых конях, да ещё и заводных купить, если получится. Мы проскочим Пуатье как можно скорее, ну а ваш эскорт вместе с солдатами, слугами и повозкой прибудет позднее. Если наш отряд ждут в Пуатье, то ждут-то именно повозку с десятком жандармов пускай и без знамени, а вовсе не кавалькаду из четверых всадников, что торопятся проскочить город как можно скорее. Раз появление наше в Пуатье не новость, то и скорость передвижения в семь лье от силы, тоже. Скачущих на рысях всадников ни за что не примут за принца Оранского со свитой и братьями.

- Разумно, - кивнул Оранский. – Особенно для четырнадцатилетнего юноши.

Он не доверял мне. Пуатье опасен, а граф Монтгомери, столько раз предупреждавший насчёт него, покинул отряд. И тут юнец, вчерашний мальчишка, да ещё и поэт при таком же малолетнем сыне королевы Наварры, вдруг предлагает бросить отряд верных людей и мчаться через город. Мчаться прямиком в ловушку, расставленную Гизами. Я всё это отлично читал по лицам Молчаливого и его братьев. Они глядели на меня с явным недоверием и как будто оценивали насколько я в самом деле опасен для них. Ведь как уроженец Беарна я даже для французов больше испанец нежели француз (да, именно так я и думал, что сам себя не переставал считать русским, но сложно быть русским в средневековой Франции да ещё и очутившись каким-то образом поэтом и знакомцем принца Наваррского), и потому даже моя приверженность идеям гугенотов, и кальвинистов вообще была для этих господ более чем сомнительна. А ну как я тайный папист, и пытаюсь завести их в ловушку. Цена для того же Молчаливого слишком велика, вряд ли он склонен преуменьшать грозящую ему опасность, ведь те самые незнакомые мне Эгмонт и Горн были казнены, как я понял, а о герцоге Альба я и в моё время слышал такое, что кровь стыла в жилах. Этот уж точно не остановится перед казнью имперского князя, если так нужно для дела.

- А я думаю наш юный друг не лжёт, - неожиданно высказался Иоанн граф Дилленбургский, - и предложение его резонно для юноши четырнадцати лет. Мы все слишком стары уже и растеряли тот свойственный юношам авантюризм. Всё мерим своей меркой тридцати- с лишним летних стариков. Ворваться в город на рысях, проскочить заставы и промчаться через него! Кто из нас не мечтал о подобном в четырнадцать, а?

- Но наш друг, - Молчаливый выделил тоном последнее слово и стало ясно, что он весьма в этом сомневается, - предлагает бросить отряд, остаться беззащитными перед врагом.

- Если враги уже имеют представление о численности нашего отряда, - возразил ему Иоанн, - то уж точно подготовят засаду таким числом, чтобы перебить всех наших людей. Осмотрительности Гизам не занимать.

В том, что врагами были именно герцоги Гизы, окружившие короля и правившие его именем, никто из Оранских не сомневался.

- Мы в половине перехода от Пуатье, - задумчиво произнёс Молчаливый. – Вот что сделаем. Завтра рано поутру отряд с повозкой, но без нас, отправится в город. Вы, юноша, поедете с нашими людьми. Мы же отправимся позже, чтобы увидеть, что случится в Пуатье, и чем это может нам грозить.

Он отправлял меня прямиком в пасть ко льву, вот только отказаться я попросту не мог.

- Почту за честь, - произнёс я, поднявшись с места и поклонившись принцу Оранскому, - принять смерть за вашу светлость и его братьев. Если завтра мне не суждено будет покинуть Пуатье, передайте моему сюзерену принцу Наваррскому, что я был верен нашему делу до конца.

- А вы и в самом деле поэт, - восхитился Людвиг Нассау, - умеете быть поэтом до конца. И знаешь что, дорогой братец, я еду с нашим другом Гийомом в Пуатье.

- Людвиг, - кажется, удивление было первой настолько сильной эмоцией, что отразилась на лице Молчаливого, - ты в своём ли уме? Совать голову прямиком в капкан…

- Если юный Гийом не предатель, - резко ответил ему брат, - то моё присутствие добавит предложенному им плану действий реализма. Погляди сам, что будет, если в отряде не будет не только тебя, то и вообще никого из нас? А так решат, что вы, как старшие, решили спрятаться в повозке, я же – самый молодой из вас еду верхом.

- Мне кажется, - осторожно произнёс Иоанн Дилленбургский, - ты так хочешь оправдаться за своё спасение под стенами Гронингена. Ты не виноват в гибели Адольфа, тем более что Хаутен отомстил Линю за его смерть тогда же, при Гейлигерлее.

- Тебя там не было, братец, - с незнакомой прежде злостью бросил ему Людвиг, - как и тебя, - теперь уже в лицо Молчаливому. – Мы с Адольфом дрались сами, и уж поверьте мне, дрались хорошо. Господь призвал Адольфа к себе, но никогда ни один из вас не становился перед тем выбором, перед каким оказались мы. Адольф спас меня, заплатив своей жизнью, он сделал выбор за меня. И теперь я делаю свой выбор. Я иду с Гийомом в Пуатье, прикрывать всех вас. И буде Господь призовёт меня завтра, я не опущу глаза пред взором Его.

Он так раздухарился, что старшие братья не решились спорить и что-то запрещать ему. Тогда Людвиг обернулся ко мне.

- Берите шпагу, юноша, - выпалил он, - у нас достаточно времени, чтобы я дал вам пару уроков перед завтрашним днём. Уверен, они вам пригодятся.

Однако Людвиг Нассау был слишком разгорячён, чтобы нормально тренироваться, Он взрывался после каждой моей ошибки, орал дурниной, грозился сломать свою шпагу о мою тупую голову, напоминал, что завтра нас обоих будут убивать, и если я и дальше буду также лениться, то меня точно прикончат причём десятком самых изощрённых способов. Прекратил это Молчаливый, вышедший вместе с Иоанном Дилленбургским на задний двор постоялого двора, который принц со свитой по традиции заняли целиком.

- Довольно, Людвиг, - оборвал его принц Оранский. – Ты скорее сам прикончишь Гийома, нежели преподашь ему хотя бы пару уроков. Да и перед смертью не надышишься, - фаталистическим тоном выдал он, - давайте получше отдохнём сегодня, а завтра подготовимся к визиту в Пуатье.

Людвиг, пускай и был не совсем в адеквате после недавнего разговора, сумел как-то взять себя в руки, и кивнул. Я был только рад окончанию странной тренировки, которая больше походила на избиение, причём сопровождающееся ещё и бесконечным ором и угрозами.

Мы вернулись на постоялый двор, поужинали, правда, почти без вина, да и то подавали разбавленным, зато пряностей не жалели, и отправились спать пораньше. После того, как Монтгомери покинул отряд, мне куда чаще доводилось спать в собственной комнате, деля её с тем Хаутеном, командовавшим отряд всадников, сопровождавших принца Оранского с братьями.

Был он человеком неразговорчивым и довольно неприветливым, со мной общался лишь по долгу службы, никогда не говоря лишнего слова. Однако в тот вечер в нашей комнате, которую мы делили, собрались едва не все всадники, сопровождавшие принца, да ещё и сам Людвиг Нассау пришёл, отчего стало совсем уж тесно. Мы вынуждены были стоять вдоль стен, обе кровати занял Людвиг. Их сдвинули к дальней стене под закрытым окном, туда же убрали и сундук, в который сложены были наши с Хаутеном вещи. Иначе в совсем непросторной комнате было не разместиться никак.

- У нашего доброго друга Гийома совсем нет ничего из нормального оружия, - заявил Людвиг, - но эту проблему я решу сам. Мы с братьями прихватили достаточно клинков, пистолетов и даже мушкетов, ими половина повозки забита. Но вот в одном дублете он завтра много не навоюет, сам понимаете. И вот тут я прошу помощи у вас.

- У меня есть лишний колет[1] бычьей кожи, - заявил один из всадников, - выиграл в карты как раз у гугенота ещё в Страсбурге. Тот продул в пикет[2] всё жалование, ещё и поставил свой колет. Но продул и его. Мне тот колет всё равно не по размеру, думал продать, да никак не выходит. А так пускай послужит хорошему товарищу.

- У меня найдётся во вьюках кольчужный койф,[3] - добавил второй. – Я его под шляпу надеваю перед жарким дельцем. Таким как завтра в Пуатье будет, коли верно что говорят. Только у него подкладки нет, волосья дерёт, потому и убрал его во вьюк.

- А сам что под шляпу наденешь? – поинтересовался у него я, немного смущённый такой щедростью.

- Так у меня новый есть, - пожал плечами всадник, - с подкладкой.

Все рассмеялись, и я как-то незаметно оказался встроен в это боевое товарищество. Тогда-то и понял, что Людвиг не просто так собрал вместе всех всадников, с кем завтра мы пойдём в Пуатье. Людвиг мог без этого собрания через того же Хаутена попросить всадников поделиться со мной снаряжением. Но это скорее настроило бы их против меня, а так я стал частью их отряда, пускай и ненадолго, и со мной делились вполне охотно. Видимо, офицером Людвиг Нассау был весьма толковым.

- Я же от себя, - заявил он, когда все отсмеялись, - дарю вам, мессир Гийом, одну из своих шпаг. Их у меня более чем достаточно. Отличная золингенская работа, лучше клинки делают только испанцы. – Он протянул мне тяжёлую шпагу в ножнах, обмотанных оружейным поясом. – Уж точно получше той зубочистки, что подсунул вам Монтгомери, и завтра такой клинок вам пригодится.

Но на этом подарки от Людвига Нассау не закончились. Отдав мне шпагу, он взял с кровати пару пистолетов кожаных кобурах-ольстрах, которые вешались на коня. Носить пистолеты на себе никто не спешил, разве что за пояс как пираты в фильмах затыкали, да и то нечасто. Кобуры же были только для коней.

- Не Зуль, конечно, - заметил Людвиг, вручая мне пистолеты, - но и в Нюрнберге делают отличные пистолеты. Замки колесцовые, я им больше доверяю нежели кремнёвым, но ухаживать за ними надо получше, тогда они стреляют почти без осечек.

На шпаги я насмотрелся, а вот пистолеты видел лишь в ольстрах ну или у Робера Мауни, но никогда особо не присматривался к его оружию. В первые дни мне было не до того, я вообще плохо соображал и не понимал, что вокруг происходит и куда это я угодил. Теперь же с удовольствием разглядывал подарок, скорее всего, очень и очень недешёвый, судя по завистливым взглядам всадников. Почти у всех их были свои пистолеты, но, видимо, похуже подарка Людвига Нассау.

Тяжёлые, каждый размером в хороший такой обрез, курки опущены, но пистолеты явно не заряжены. К ольстрам привязан на коротком шнурке странного вида ключ, видимо, им заводят механизм пистолета. Разобраться в нём труда не составит, не бином Ньютона, в конце концов. Я когда-то и калаш и ПМ разбирал-собирал на время и всегда нормативы опережал. Вместе с ольстрами Людвиг передал мне пороховницу из рога, украшенную затейливым узором и отделанную серебром, и мешочек с пулями. Надеюсь, завтра до отъезда успею пострелять из них. И любопытство мучает, да и нужно же понимать, с каким оружием уже к вечеру будущего дня мне в бой идти.

Спал в ту ночь откровенно плохо, ворочался в кровати, сон не шёл, а если глаза закрывались сами собой, то перед ними снова и снова всплывал кошмар с бьющими по полу грязными пятками убитого мной человека. Я не знал, кто он такой, не знал даже зачем он кинулся на меня с ножом. Но я убил его, и совсем скоро мне снова предстоит драться не на жизнь, а на смерть, потому что уверен в Пуатье нас ждут. И без драки дело не обойдётся. А значит, вполне возможно, мне снова придётся прикончить кого-нибудь. Вот чего я боялся по-настоящему, вот что не давало мне уснуть в ту злополучную ночь. Я не боялся умереть, хотя смерть сама по себе страшила тоже, но куда сильнее её я боялся убить ещё кого-нибудь. Расчётливо выстрелить из пистолета или проткнуть шпагой. Окончательно стать убийцей – этот страх не отпускал меня до самого утра.

Кажется, мой сосед по комнате, капитан Хаутен отлично понял, что со мной, и с утра был куда более приветлив, нежели обычно. Он сам проводил меня к обоим всадникам, которые вчера обещали поделиться со мной снаряжением. Вместе мы примеряли колет из почти не гнущейся бычьей кожи, он помогал мне с кольчужным койфом, который и в самом деле драл волосы (они ведь у меня и так длинные были, а тут ещё отросли за осень), но всё же лучше защитить голову под шляпой, раз уж шлема нет. Он же помог мне разобраться с пистолетами.

Заряжать колесцовые пистолеты оказалось той ещё морокой. Нужно взвести замок ключом, обязательно по часовой стрелке, иначе можно испортить весь механизм, это же взведёт курок пистолета, открыв полку. На полку сыпется мелкий порох из пороховницы поменьше, её ещё обычно натруской называют, потом полка закрывается специальной крышкой, вмонтированной в замок, а сверху опускают курок с зажатым между верхней и нижней губой куском пирита. После этого порох покрупнее сыплют из пороховницы в ствол, чтобы отмерить нужное количество на носике пороховницы есть специальный дозатор, правда, из-за него нужно переворачивать её в руках, открывать и удерживать тугую защёлку, проделать все эти упражнения с непривычки не так-то просто. За порохом следует пуля, а после кусок ткани – пыж, который прибивают внутри коротким шомполом. После этого можно стрелять. После выстрела, соответственно, всё начинается сначала.

- Главное преимущество таких замков, - рассказывал мне Хаутен, - это же и большое проклятье, то самое колёсико, давшее замку имя. Из-за него он почти не даёт осечек, но после сгорания пороха на полке между зубчиками колёсика застревают остатки сгоревшего пороха. Как ни прочищай её, после пяти выстрелов пистолет надо разбирать и чистить колёсико, иначе стрелять перестанет. Так что кремнёвые замки может и не такие надёжные и дают больше осечек, но всё же я им доверяю больше.

Да уж, огнестрельное оружие в это время оказалось куда сложнее того, с которым мне приходилось иметь дело в армии. Но пистолеты, подаренные Людвигом Нассау, были отлично пристреляны, так что я попадал метров с пяти в перевёрнутое ведро, изображавшее вражескую голову. Правда, сразу отдавал себе отчёт, что в настоящем бою попасть смогу лишь благодаря удаче, потому что враг не будет стоять на месте, а выстрела после нажатия на спусковой крючок приходится ждать какое-то время, пока прогорит порох и пистолет изволит-таки выстрелить.

Прощание вышло коротким и каким-то скованным, в каждом жесте и слове старших братьев Людвига Нассау чувствовалось напряжение. И Оранский, и Дилленбургский как будто хотели ещё раз попытаться отговорить Людвига от авантюры, однако всякий раз одёргивали сами себя. Поэтому разговор вышел коротким.

- Береги себя, - выдал банальность принц Оранский, и сердечно обнял брата.

Точно также поступил и Иоанн Дилленбургский, только заключил он Людвига в куда более крепкие объятия.

- Да оставь ты, братец, - рассмеялся, правда, слегка принуждённо Людвиг, - кружева все помял.

Если принц Оранский с графом Дилленбургским оделись в самые скромные свои костюмы и с десяти метров их не отличить было от всадников эскорта, то Людвиг Нассау оделся шикарно, велев слугам достать из сундуков лучшее. Чёрную кирасу с позолоченным кантом, поверх дублета ему прицепили кольчужные рукава, и кольчуга на них была куда более мелкого плетения, чем на койфах у меня и того, кто поделился со мной вторым. Из-под высокого воротника дублета торчали кружева рубашки, точно такие же высовывались из рукавов, прикрывая кисти рук. За пояс он заткнул пару перчаток с длинными крагами. На поясе у него красовалась шпага с витой гардой, а около седла висела пара ольстр с пистолетами. И уж они-то точно изготовлены в городе Зуль, как рассказал мне капитан Хаутен, там делали лучшие в Европе пистолеты и аркебузы, превосходящие даже испанские.

Принц Оранский с Иоанном доспехов, конечно же, не надевали, и поверх дублетов носили просторные тёплые плащи.

Прощание закончилось, и наш отряд медленно направился к Пуатье. Оранский с небольшой кавалькадой поедет следом, спустя несколько часов. Они минуют три с лишним лье, отделяющие нас от Пуатье, куда быстрее нашего, так что должны быть в предместьях, когда всё уже закончится, но ещё будет царить неразбериха. А уж в этом-то я ничуть не сомневался.

Пуатье был идеальной крепостью. Расположенный между реками Клейн и Буавр, он был преградой на пути к Ля-Рошели. Чтобы обойти его пришлось бы сделать слишком большой крюк и рискнуть застрять в Шательро до самого Рождества, когда наш отряд снова сможет передвигаться по дорогам. Размерами Пуатье не поражал, он был именно городом-крепостью, тем более что с востока и севера его ограничивал Клейн, а с запада – Буавр. Чтобы войти в город нам пришлось бы миновать мост и пройти через крепкие ворота, на которых стояла стража. И что-то мне подсказывало никакого кумовства, как в Монсе, тут не будет и в помине. Тем более если все уже предупреждены, кто едет в Пуатье, как мы опасались.

В сам город, конечно же, лезть мы вовсе не собирались, он ведь был одной большой ловушкой, поэтому на развилке в предместьях свернули налево, чтобы обойти Пуатье с юга, пройдя берегом Клейна, возможно, заночевав даже на одном из постоялых дворов в предместьях. Однако перехватили нас гораздо раньше.

Отряд всадников отъехал от городских ворот едва мы повернули прочь от них, взяв путь к предместьям. Их было на два человека больше чем нас, конечно, если сбросить со счетов слуг, которые вряд ли станут драться, возглавлял отряд невысокий молодой человек, одетый в кирасу, остальные всадники его довольствовались колетами, вроде тех, что носили бойцы Хаутена. Пустив коней рысью, высокая встречающая делегация промчалась, разбрызгивая грязь из-под конских копыт, нам наперерез. Невысокий предводитель отряда эффектно осадил коня прямо перед нами, вскинув руку в двусмысленном жесте. Не то приветствие, не то приказ остановиться.

- По какому праву вы останавливаете нас? – выехал вперёд Хаутен, вполне определённым жестом положив руку на рукоять тяжёлой шпаги.

- Отчего вы, мессиры, - ответил ему на чистом немецком невысокий предводитель всадников, - решили миновать славный город Пуатье, даже не заехав в него? Это весьма невежливо с вашей стороны, вы не находите?

- Кто вы такой, мессир наглец? – поинтересовался Хаутен.

- Зовите меня Антраге, - усмехнулся тот, левой рукой сняв шапочку, украшенную перьями и взмахнув ею перед лицом. – У меня достаточно титулов, но я предпочитаю фамилию им всем.

- Вы без сомнения знаете, кого пытаетесь остановить, - не стал ходить вокруг да около Хаутен, - и потому советую вам дать нам дорогу, мессир гизар, иначе мы вынуждены будем считать вас простыми раубриттерами, и поступить соответственно.

Я не понял, кто такой гизар, и отчего Хаутен назвал так довольно приятного молодого человека, возглавлявшего отряд наших врагов. Быть может, это ругательство такое, вроде я слышал его от Монтгомери и всегда в крайне негативном ключе. А вот слово раубриттер я вполне понял – немецкий, которым я внезапно овладел почти как родным (французским), был как конструктор, и сложные слова в нём легко разбирались на составные части. Raub– грабёж, разбой, от rauben – грабить, а слово риттер и переводить не надо, тут всё понятно. Словом Хаутен назвал наших врагов рыцарями с большой дороги.

- Мы здесь по приказу Генриха Лотарингского, - ничуть не смутившись обвинениям Хаутен, заявил Антраге, - он приглашает мессира Оранского с братьями в гости, для чего попросил меня встретить вас. Я был уверен, что вы по дороге из Страсбура никак не минуете Пуатье, однако вы решили проехать мимо, поэтому мне и пришлось скакать вам наперерез, что и вызвало у вас ненужные и в корне неверные ассоциации.

- Мои господа, - покачал головой с притворным сожалением Хаутен, - с прискорбием вынуждены отказаться, потому что уже получили приглашение, которым никак не могут пренебречь.

- Неужели Колиньи предпочтительней Гиза? – удивление Антраге было столь же притворным, как сожаление Хаутена.

Оба они откровенно ломали комедию друг перед другом, прикидывая можно ли обойтись без крови. Но всякий раз выходило, что никак не обойдётся.

- При всём уважении к адмиралу, - позволил себе улыбнуться, снова насквозь фальшиво, Хаутен, - мой господин ни за что отправился бы через половину Франции по его зову. Его с братьями ждут принц Конде и королева Наварры с наследником. И вы понимаете, что приглашениями таких людей, он никак не может пренебречь.

Антраге помолчал пару секунд, каждая из них громом отдавалась у меня в ушах, а после выдал, ничуть не смущаясь.

- Давайте закончим эту комедию, - сказал он, и тут же левой рукой выдернул из ольстры пистолет.

Дальше снова тело действовало само по себе, как тогда на постоялом дворе в Виммено. Только на сей раз я не «завис» в первые мгновения боя.

Хлопнул пистолет Антраге, но находившийся от него на расстоянии Хаутен успел дёрнуться, и пуля прошла мимо. Как и остальные всадники, я выдернул из ольстры пистолет, замок его был уже взведён, и почти не целясь пальнул во врагов. В Антраге не целил, просто на кого бог пошлёт. Тут же сунул пистолет обратно, выхватил второй и нажал на спусковой крючок, снова не целясь. Рядом со мной падали люди, валились с коней и наши враги. Всё вокруг заволокло пороховым дымом. Но время пистолетов закончилось очень быстро. И в дело пошли клинки.

Вот тут-то мне и пригодились занятия с Людвигом Нассау. Ни о каком фехтовании в седле и думать не стоило – руби быстрее того, кто перед тобой, да успевай отбивать вражеские атаки или уклоняться от них. Как шпага оказалась у меня в руке, я даже не понял – просто сознание, как и в трактире в Виммено, включилось когда я уже вовсю дрался с кем-то. Всадник напротив был одет в такой же колет из толстой кожи, как у меня, но орудовал даже не шпагой, а натуральным палашом с широким клинком и гардой, закрывающей всю руку. Таким в седле рубить куда сподручней, конечно. Оружие у врага было тяжелей, и каждый раз, когда отбивал очередной его удар, я чувствовал это даже не рукой, но всей правой половиной тела. Враг, видя, что перед ним подросток, бил всё сильнее, я же старался уклоняться и отбивался, как мог. Но противник наседал, чувствуя свою силу, своё превосходство. Он рубил и рубил, как дровосек, и каждый следующий удар мог стать для меня роковым. Пропущу хоть один – и я покойник.

Невысокий камаргский конь уступал скакуну врага, и тот нависал надо мной, то и дело толкая свою лошадь, чтобы та наскакивала на моего конька. Камаргский мерин мой пугался, приседал на задние ноги, и это не помогало мне. Но наверное преимущество врага надо мной и сыграло с ним дурную шутку. Он вскинул руку слишком высоко для нового удара, которым, наверное, хотел располовинить меня. Я словно в прицел увидел открывшуюся подмышку, не защищённую толстой кожей колета.

Этому приёму меня научил Монтгомери, и он годился для рапир, но конная схватка выбора не оставила, и я стремительно вскинул правую руку, целя концом клинка под мышку врагу. Задел лишь самым кончиком, но врагу хватило и этого. Рука его с зажатым в ней палашом повисла плетью, никакого удара, что должен был располовинить меня, не вышло. Он как-то скособочился в седле и конь понёс его прочь. Добивать врага я не стал.

Крутить головой было некогда, я толкнул каблуками своего камаргского мерина, и почти нос к носу столкнулся с Антраге. Вот с ним мы были одного роста и даже конь у него оказался не такой высокий, как у первого моего противника. Хоть в этом повезло. Но с первого же обмена ударами, я понял стой мы на земле, был бы уже покойником. Антраге был лучшим фехтовальщиком чем я, он двигался стремительно, удары наносил так быстро, что я едва успевал парировать их. Рука больше не отзывалась болью всякий раз, когда наши клинки сталкивались. Шпага у Антраге была тяжёлая, как и моя, но не палаш как у первого моего врага. Он явно полагался на скорость реакции, а не на силу. И только то, что оба мы верхом, спасало меня… До поры.

Сперва он задел левую руку. Клинок распорол рукав дублета, по локтю и предплечью потекла кровь. После едва не попал в лицо, я только чудом успел откинуть голову, но клинок резанул кожу на подбородке и теперь кровь текла мне за шиворот. Боли не чувствовал, только тепло от льющейся крови. А после я купился на финт (никак не думал, что можно финты проделывать, сидя в седле), и Антраге едва не прикончил меня. Спасла толстая кожа колета, по которой прошёлся клинок. Я успел рубануть врага от души, но тот закрылся шпагой, и тут же уколол меня снова в левую руку. Клинок вошёл немного выше локтя, и я перестал чувствовать руку. Пальцы отпустили поводья, но верный камаргский мерин никуда не рванул, оставшись на месте. Освободив клинок Антраге сразу же атаковал снова, я едва успевал парировать, даже не думая о контратаках.

Удара, которым он достал меня, я даже не заметил толком. Кажется, я слишком высоко вскинул шпагу, Антраге отбил её в сторону, и я просто не успел парировать его рубящий удар. Прямо по голове. Инстинктивно дёрнулся, и клинок его шпаги не попал мне в лоб. Он сбил с меня шляпу, скрежетнул по спасшим мне жизнь звеньям кольчужного койфа, который рванул волосы, выдрав, наверное, приличный клок, и опустился на защищённое колетом плечо. Но от такого удара кожа колета спасти уже не могла. Левое плечо взрывалось болью, в глазах потемнело, и я отправился в долгий, очень долгий полёт с седла к земле.

Удара у не помню, тьма объяла меня прежде чем спина моя врезалась в землю под лошадиными копытами.

[1] Колет (франц. collet — «воротник») - здесь мужская короткая приталенная куртка без рукавов (жилет), обычно из светлой кожи, надевавшаяся поверх дублета в XVI—XVII веках

[2] Пикет (фр. piquet) — карточная игра со взятками для двух игроков. Пикет является одной из старейших карточных игр. Первое письменное упоминание игры произошло в 1535 году в книге «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя Рабле. Хотя легенды называют создателем игры полководца времён Столетней войны Этьена де Виньоля (Ла Гира), не исключён и приход игры из Испании (игровые элементы «пик» и «репик» возникли именно там)

[3] Кольчужный капюшон (англ. mail coif) — капюшон из кольчуги, защищавший голову, мог быть как частью хауберка, так и носиться отдельно

Глава десятая. Дешёвая рыбка приора Дюбуа

Сознание и мир вокруг возвращались рывками, и ненадолго. Я видел сперва только отдельные картины, смутные образы, не понимая, что вообще происходит, и где я нахожусь. То и дело повторялся один – монах со смешной выбритой на голове плешкой, кажется она называется тонзура, в серой рясе, подпоясанной верёвкой. Он склонялся надо мной, что-то говорил, но слов разобрать я не мог. Кто-то другой менял повязки, промывал раны, и это было больно. Очень больно. Особенно, когда добирались до головы. Мне ставили какие-то припарки, поили какой-то дранью, от которой меня несколько раз вывернуло, но в меня упорно вливали новые порции. Что это и зачем нужно, не знаю. Но несмотря на все усилия монахов, я остался жив и даже пошёл на поправку.

Вскоре я узнал, что приходившего ко мне монаха-врача зовут брат Жубер, и он осматривал меня дважды в день, утром и вечером. Он вообще делал обход всех раненных к нему после столкновения в предместьях Пуатье. И мы, и люди Антраге лежали на соседних жёстких койках и не думали даже конфликтовать. Меня в первые дни поражало, что никакой ненависти у них друг к другу не было, хотя не прошло и нескольких дней с тех пор, как мы резали друг друга. Здесь же лежал, правда, уже отходил из-за нанесённого мной укола под мышку вражеский (хотя теперь уже и не вражеский получается) дворянин из отряда Антраге.

- Ваши раны серьёзны, - сообщил мне брат Жубер, когда я набрался сил, чтобы спросить его, - но вы ещё молоды, вам ведь четырнадцать, в столь юном возрасте раны закрываются быстро и не мучают потом так, как если бы вы получили их будучи лет на пять старше. Опасения вызывает лишь рана головы, потому что последствия таких ранений непредсказуемы, однако тут медицина бессильна.

Как тут не вспомнить бессмертное про то, что голова предмет тёмный и исследованию не подлежит. Но цитировать не стал, вряд ли монах поймёт о чём я, он-то фильма точно не смотрел.

- Славно ты достал бедолагу де Крессе, мессир Гийом, - заявил как-то один из людей Антраге по фамилии де Рокбрюн. – Крессе был силён как бык, но ловкости в обращении со шпагой ему недоставало. Жаль, конечно, что он отдаёт Господу душу, но умирает как настоящий рыцарь.

Кажется, то что убили его в какой-то стычке на дороге де Рокбрюна ничуть не смутило.

Моё вероисповедание монахов ничуть не волновало. Мы лежали в монастырской больнице и к мессе отсюда ходили только те, кто мог и хотел. Настолько упоротых, чтобы заставлять кого-то носить его в монастырский храм на носилках не было. Конечно же, монах Жубер, как и сам аббат, заправлявший здесь всем, знали, что часть раненных реформаты и хуже того, гугеноты, однако монахи предпочитали этот факт попросту игнорировать.

Не интересовал этот вопрос и самих раненных дворян. Мы валялись на жёстких койках, от которых болело всё порой куда сильнее чем от ран, обменивались шуточками про то, что лучше бы монастырь был женский, или комментировали обеды и ужины. В аббатстве святого Киприана завтраков не было как факта. Завидовали тем, кто потерял больше крови, потому что им (точнее нам, ибо я входил в их число) доставалось мясо даже в постные дни и два стакана вина к ужину, в то время как остальным приходилось довольствоваться одним.

Нас привезли в монастырь люди Людвига Нассау, потому что победа досталась нашему отряду. Ранивший меня Антраге сумел отбиться и сбежал, прихватив себе ещё и коня одного из убитых дворян, как запасного (заводного, как тут говорили, что меня малость смешило, я тут же представлял себе коня с торчащим из спины ключом, как в детстве, только в натуральную величину). Но гнаться за ним никто не собирался. Людвиг велел Хаутену отправить всех раненных, кто не может держаться в седле и продолжать дорогу, в аббатство святого Киприана, находившееся у моста, ведущего в Пуатье. Оттуда же пришли монахи, чтобы похоронить убитых.

Всё это я узнал от знакомого всадника, того, кто поделился со мной кожаным колетом. Звали его Иост Ризенкрафт и сам себя он звал фламандским гёзом. Он получил пулю в самом начале схватки, но ранение его оказалось скорее неприятным нежели опасным для жизни, и он быстро шёл на поправку. В себя он пришёл на пару дней раньше чем я, а уже спустя неделю с завистью поглядывал на мой второй стакан вина, потому что его такой привилегии лишили после очередного осмотра братом Жубером.

- У них этого вина хоть залейся, - бурчал Ризенкрафт, - а жадничают, скареды, нет чтобы с честными вояками поделиться.

Его поддерживали все раненные, лишённые второго стакана вина, проявляя удивительное единодушие, несмотря на обстоятельства.

Время шло и осень окончательно уступила зиме. Первые пациенты покидали больницу при аббатстве, но всё это были дворяне из отряда Антраге. Фламандцы и голландцы оставались, несмотря на то, что им пришлось перебраться в монастырскую гостиницу, где за проживание и пищу приходилось платить самим. Денег, оставленных Людвигом Нассау, хватало по словам того же брата Жубера лишь на содержание раненных в больнице, но никак не в гостинице.

- Французы могут и в Пуатье обосноваться, - сожалел Ризенкрафт, когда и его мягко, но весьма настойчиво попросили покинуть больницу, - и там наняться к какому-нибудь важному сеньору на службу. А нам-то деваться некуда, мы на службе у Нассау, да и не будь этого – мы здесь чужаки и еретики. Это в монастыре нас не трогают, в городе передавили бы по одному как пить дать.

Но заканчивать на минорной ноте он не стал. Положив мне руку на плечо, Ризенкрафт выдал:

- Поправляйся скорее, дружище Гийом, - заявил я, - и все вместе двинем к Ля-Рошели. Надеюсь, наши сеньоры не заплутают на ваших дорогах без проводника. Уж мы-то точно без тебя потеряемся.

Я не стал ему говорить, что и сам-то дорог толком не знаю, незачем разочаровывать человека, да ещё и боевого товарища.

Вот только стоило Ризенкрафту последним из людей Оранского покинуть больницу, как у меня тут же начались неприятности.

Всё началось на следующее утро, когда ко мне вместо брата Жубера заглянул совсем другой монах. Ряса у него была белая с чёрным тёплым плащом поверх, а лицо его было лицом настоящего аскета, у него прямо на лбу большими буквами было написано «фанатик».

- Вы ли мессир Гийом дю Вентре, родом из Беарна? – первым делом, не поздоровавшись и не представившись, спросил он у меня.

Тут я понял, что в лечебнице нас только двое, все остальные – и люди Антраге, и всадники Оранского покинули её. И это мне совсем не понравилось.

- Именно так, - кивнул я. – Вы знаете моё имя, но мне неизвестно ваше. Вам не кажется это невежливым?

- Я лишь скромный монах ордена проповедников, - сложил руки в молитвенном жесте и поднял глаза к потолку мой собеседник, - имя моё вам ни к чему.

- Тогда буду звать вас братом Шеном, - ответил я, глянув ему прямо в глаза. – Или мне сразу называть вас отцом-инквизитором?

Я понял, что передо мной брат-доминиканец, а ведь именно они и были самыми ярыми инквизиторами. Что-то мне кажется дело запахло костром, но я сразу решил, что ни на какие соглашения к этим монахом не пойду, а наоборот сразу иду на конфронтацию. И братом Шеном, то есть псом назвал с умыслом, ведь зовут же доминиканцев псами Господними.

- Я не веду священного следствия, - покачал головой так и не представившийся монах, - меня направили из Пуатье, чтобы расспросить вас, дабы не вышло никаких недоразумений.

- И какие могут быть недоразумения? – удивился я. – Я ехал в свите принца Оранского, на нас напали посреди дороги какие-то дворяне во главе с представившимся Антраге господином. Мы вынуждены были отбиваться и более того всех раненных по приказу принца Оранского, - я не стал уточнять, что приказ на самом деле отдал Людвиг Нассау, а сам принц с малым отрядом к тому времени уже должен быть в паре лье от стен Пуатье, - из обоих отрядов доставили в аббатство, где и лечили, к слову, также за счёт средств, оставленных принцем. Разве это не доказательство христолюбивого характера и истинного милосердия, свойственного принцу Оранскому?

Однако мой напор, похоже, не произвёл впечатления на монаха. Тот как будто всё пропустил мимо ушей, и принялся расспрашивать меня.

- Вашему ли перу принадлежат следующие строки: «Господь наш воду обратил вином, не для того, чтоб пересохла глотка!»? – спрашивал он.

И я самым наглым образом продолжил:

- Когда-то Ной... – выдал я. - Пойдем со мной, красотка! Но почему все ходит ходуном? Там и дальше много интересного. Но разве нет кары для напившихся и распутничающих монахов? – Отрицать этого доминиканец не стал, смысла не было отрицать очевидное. – Я стихом своим лишь клеймлю их, никак не покушаясь на Господа нашего.

- А ваши ли стихи, мессир Гийом, - поинтересовался доминиканец, - вот эти: «...Когда дворцы и церкви будут срыты, Порядок водворится – без господ: Давно подозревает мой народ, что лучше быть не набожным, но сытым»?

- Никогда не скрывал, что я придерживаюсь идей Жана Кальвина, - пожал плечами я, - но во Франции – это не преступление пока. По договору в Лонжюмо мы, гугеноты, имеем право исповедовать свою веру.

- И вы бестрепетно вступили под стены аббатства? – ужаснулся доминиканец.

- Меня внесли сюда беспамятным, - ответил я, - и в себя я пришёл уже здесь. Братия весьма хорошо заботилась обо мне, точно также, как и о других раненных. Быть может, они и заблуждаются в вере, но религиозных споров с людьми, что возможно спасли тебе жизнь затевать не стоит. Это было бы верхом чёрной неблагодарности.

Доминиканец покивал как будто сам себе и продолжил.

- А эти строки, мессир, - спросил он, - что вы скажете на них? «Но, слава Господу, есть выход дивный: когда тебе лицо мое противно, святой отец, – целуй мой чистый зад!».

- Что всякий, - заявил я, - кому не нравится моё лицо и он не желает целовать меня в лоб, может поцеловать меня в задницу!

Монах снова закивал, словно запоминал каждое сказанное мною слово. Возможно, так оно и было.

Наверное, от этого его ледяного спокойствия, от которого так и веяло пыточной и костром, я и взорвался.

- Довольно уже ходить вокруг да около, брат Шен, - подбодрил его я, - цитируйте уже «Десять заповедей»! За них меня едва не запороли в юности розгами до полусмерти, теперь же тащите на костёр, брат Шен, не стесняйтесь.

- Ваши искреннее желание содействовать нам, - кивнул он, поднимаясь, - не может не радовать моё христолюбивое, милосердное сердце доброго католика. Поправляйтесь скорее, мсье дю Вентре, ваше здоровье вам очень скоро понадобится.

И он, не прощаясь, покинул лечебницу. Как только за ним закрылась дверь, я обмяк на тощем матрасе, лежавшем поверх жёсткой койки. Мне стало плохо, очень и очень плохо. Ведь дело, похоже, в самом деле запахло подвалами инквизиции и дымом костра, на котором мне предстоит сгореть. Хуже не придумаешь.

Пришедший спустя пару часов брат Жубер первым делом осмотрел меня, причём куда придирчивей, нежели обычно. А после завёл разговор, от которого мне стало худо. И так после беседы с оставшимся для меня безымянным монахом-доминиканцем, чувствовал я себя не слишком хорошо, но теперь стало совсем уж худо.

- Вы подписали себе смертный приговор, молодой человек, - заявил брат Жубер. – Так говорить с братом ордена проповедников весьма опасно, а уж тем более с личной ищейкой приора братом Лемье. Он фанатично предан своему делу и ищет еретиков всюду, чтобы отправить их на костёр. При этом считает, что спасает их души пытками, позволяя раскаяться и предстать перед Господом очищенным пламенем костра.

Выходит, я не так уж неправ был, называя его Шеном, да и брат Жубер откровенно намекал на то, что имя у доминиканца весьма говорящее и больше подходит псу нежели человеку.[1]

- Я не спешу на костёр, - пожал плечами я, - однако терпеть этого человека перед собой и дальше не было никаких сил.

- Он этим и берёт многих, - кивнул брат Жубер. – Порой допросы его затягиваются на сутки, он сидит с человеком и задаёт ему одни и те же вопросы, по кругу. Никогда сам не устаёт, не нуждается в пище, воде и отправлении естественных надобностей, отказывает в этом и допрашиваемому. Многие, да что там, почти все не выдерживают, срываются и развязывают руки брату Лемье. Ну а методы, которыми после действуют братья-проповедники, думаю, вам известны в общих чертах.

- В таком случае, - развёл я руками, - в самом скором времени мне поджарят пятки, а что я заговорю тогда, известно одному Господу.

- Именно это им и нужно, - заявил брат Жубер. – Сами по себе, юноша, вы не слишком интересны псам Господним, не сам по себе, так сказать. Но всем известно, что юный Гийом дю Ветре, в свои четырнадцать успевший снискать славу поэта-вольнодумца, близкий друг принца Наваррского. Через вас и ваши показания, которые вы дадите под пыткой, а уж в том, что вы их дадите, можете не сомневаться, в их руках говорят все и говорят то, что нужно… К нам в аббатство не раз привозили на излечение тех, кто заговорил, чтобы мы привели их порядок перед судом. Так вот, извините, юноша, отвлёкся. Вашими показаниями хотят очернить не только Наваррского, но и Конде с Колиньи заодно, ведь под пыткой можно добиться признания в чём угодно, от чёрной мессы на крови христианских младенцев до добровольного перекрещивания всех гугенотов в иудеи.

Видимо, чёрная месса с кровью младенцев была для него предпочтительней второго варианта. Как там было у автора книги, из-за которой я тут оказался «Гори, гори, жидяра, йо-хо-хо!».

- Вы пришли ко мне, брат, - осторожно проговорил я, - уж явно не для того, чтобы обрисовать мрачную перспективу. Предупреждать меня, что я наговорил брату Лемье лишнего и теперь мне грозят застенки и костёр, тоже не нужно, я молод, но не младенец же. Для чего на самом деле вы пришли, брат Жубер?

- Конечно, чтобы спасти вашу юную жизнь, мессир дю Вентре, - ответил тот. – Мне не по нраву, что вас будут ломать на дыбе и пытать калёным железом лишь потому, что вы близки к принцу Наваррскому, а через него к Конде и Колиньи. Быть может, вашими стихами вы и заслужили кару, но об этом позаботится Господь, а вовсе не братья-проповедники.

- Лемье и подобные ему, - не удержался я от шпильки, - искренне верят, что Господь творит правосудие их руками.

- Говорю же вам, юноша, - тон брата Жубера стал холоден, - если бы вас карали лишь за ваши стихи, я не стал бы спасать вас, но замыслы брата Лемье и провинциального приора Дюбуа грязны по своей сути. Они не желают разоблачить вас, мессир дю Ветре, как поэта и вольнодумца и покарать за это, но хотят обстряпать при помощи вас и ваших вырванных под пыткой показаний, свои дела с Католической лигой и герцогом Лотарингским. Этого я допустить не желаю, потому что нечестивые методы приведут к скверным результатам.

- Ну да, - усмехнулся я, - как говорят вилланы: «Дешёвая рыбка – плохая юшка». Выходит, меня спасло не ваше милосердие, брат Жубер, но дешёвая рыбка приора Дюбуа.

- Считайте как вам будет угодно, мессир дю Вентре, - покачал головой на прощание брат Жубер. – Я поговорил с вашими друзьями, что ожидают вашего выздоровления в гостинице. На коня вам садиться ещё рано, раны могут открыться, но придётся рискнуть. Завтра утром брат Лемье пожалует к нам уже не один, но с отрядом терциариев и тогда ни вам, ни вашим друзьям уже не спастись. Аббат не станет ссориться с Дюбуа и не будет препятствовать вашему аресту. Вы своей дерзостью приговорили всех, юноша.

Кажется своими словами я обидел этого не самого дурного человека, который в общем-то дважды спас мне жизнь, сперва вылечив раны, нанесённые Антраге, а после предупредив Ризенкрафта и остальных. Не знаю, кто такие эти терциарии,[2] но вряд ли от сопровождающих брата Лемье людей стоит ждать чего-то хорошего. Вот только попросить прощения за дерзость у меня навряд ли получится, слишком уж спешно придётся покидать ставшее небезопасным аббатство.

За мной пришли сразу после обеда. Не те самые терциарии, о которых говорил брат Жубер, но мои знакомцы по отряду во главе с Ризенкрафтом.

- Хватите тебе, Гийом, бока отлёживать на этой жёсткой койке, - прямо с порога заявил он. – Вещи твои собраны, так что поднимайся, умой лицо, и сядем в седло. Быть может, успеем проехать до темноты хотя бы пару лье.

Я давно уже не был лежачим, но силы после потери крови и раны ещё не восстановились. Поэтому предстоящая скачка станет для меня настоящим испытанием. Но всё это ерунда в сравнении с возможностью угодить в натуральные застенки инквизиции со всеми их дыбами, пытками огнём, водой, колесом, и что там ещё практикуется, даже думать желания нет. Поэтому пришлось собраться, подняться с койки, умыться, отгоняя сытую расслабленность после обеда, и отправляться следом за Ризенкрафтом и остальными. По пути мне отдали шпагу и пистолеты.

- Колет не отдам, - заявил Ризенкрафт, - тебе, Гийом, он тяжеловат будет, да и драки пока нет, может и обойдётся всё.

А вот койф вернули, его хозяин вышел из боя невредимым и отправился вместе с Оранскими дальше. Я тут же нацепил койф под шляпу. Он ведь мне жизнь спас, так что пускай дерёт волосы, невелика цена за то, что голова цела.

За пару часов до заката мы покинули аббатство Сен-Сиприен, и отправились догонять отряд принца Оранского и его братьев. Клонящееся к горизонту солнце светило нам прямо в глаза, окрашивая всё вокруг в какие-то зловещие багровые тона. Оно как будто сулило, что впереди крови будет ещё больше. И, увы, это предсказание закатного светила вполне сбылось.

[1] Пёс по-французски будет Chien - Шьен или Шен в русской транскрипции, а слово ищейка по-французски Limier -Лимье в русской транскрипции, что созвучно имени монаха

[2]Терциарии (ед.ч. Терциарий; ж.р. Терциарка, мн.ч. ж.р. Терциарки; от лат. tertius — третий) — члены существующих при некоторых католических монашеских орденах Третьих орденов. Третьи ордена (первой считается мужская ветвь ордена, второй — женская) предназначены для людей, желающих принять на себя обеты и жить в соответствии с духовностью данного ордена, но не покидать мир. Сам святой Доминик основал, под именем «Ополчения Иисуса Христа», союз светских людей обоего пола, для защиты церкви и для стремления к нравственному совершенству

Глава одиннадцатая. Вынужденная передышка

Ехать верхом сперва было просто тяжело, а после стало невыносимо. Зимний холод кусал меня. Конечно, настоящих морозов здесь не было, даже снег не выпадал, но мне хватало и дождя с ветром, кидавшим ледяные капли прямо в лицо. Я как мог закрывался воротником плаща, натягивал шляпу на самый нос, но сидя в седле защититься от ветра и дождя было невозможно.

Ехали крупной рысью, несмотря на то, что никакие терциарии (кем бы они ни были) преследовать нас, похоже, не собирались. И всё же тормозить ведший отряд, состоявший из вылеченных в аббатстве святого Киприана, Ризенкрафт не собирался. Я не хуже его понимал, что нас слишком мало, да и не только я в отряде не боец, потому что раны наши пускай и зажили, но драться мы не смогли бы даже если речь шла о нашей жизни. Нет у нас сил, слишком много крови потеряли, да и лечение в эти века бывало порой таким, что пережить его смог бы человек с очень крепким здоровьем. Или же молодой, как я.

Раны мои открылись на третий день скачки. Ночевали мы снова на постоялых дворах, но конечно уже не могли себе позволить занимать их целиком. Деньгами, оставленными Людвигом Нассау, Ризенкрафт распоряжался весьма экономно, хотя никто толком не знал, сколько тех денег на самом деле. Кое-кто даже ворчал, что старина Иост решил прикарманить большую часть, однако в глаза ему сказать нечто подобное, само собой, ни один из ворчунов не решился. Нрав у Иоста Ризенкрафта был крутой, в чём убедился как-то трактирщик, решивший поиграть с ним в старую как мир игру, называя одну цену за постой и конюшню, а после начавший говорить, что в эту цену не входят сперва кровати, потом сено для коней, после дрова в очаге, хотя за еду уже было уплачено. Когда же трактирщик снова раскрыл рот, чтобы назвать новую услугу, которую придётся оплачивать отдельно, Ризенкрафт просто сообщил ему, что дальше платить будет смолой.

- Это как? – не сразу понял трактирщик, видимо, он был скорее жадным нежели сообразительным.

- А так, что сперва обольём твою богадельню смолой с четырёх сторон, - ответил Ризенкрафт, - да и подпалим. Пускай и зима нынче, но займётся хорошо, уж поверь опыту.

- Да я к прево, к бальи… - задохнулся от гнева трактирщик.

- Да ты беги-беги, - посоветовал ему Ризенкрафт, - а мы пока пошуруем у тебя в кладовых, пива получше той мочи, что ты наливаешь, поищем. А как придёт прево или бальи, там и будет разговор с тобой, мошенником. Поглядим ещё чья возьмёт.

Трактирщик оказался не только жадным дураком, но и трусом. Не рискнул связываться с наёмниками и больше денег не просил.

В конце второго дня скачки мы добрались до большого портового города Ньора, который как и Ля-Рошель был полностью гугенотским. Здесь мы заночевали в приличном трактире, не в предместьях, а в самом городе. Нам не было смысла таиться от католиков или опасаться доносчиков, которые принялись бы стучать на нас не только властями, но и доминиканцам, которые имели весьма серьёзный вес в католических городах графства Пуату. Мы как следует поели и улеглись по трое в комнате, а на утро простынь моя оказалась вся в крови.

Проснулся я рано, кажется, повернувшись во сне ненароком задел раненную руку и боль прострелила её до самого плеча, отдавшись где-то в груди. Скорее от неожиданности, чем от самой боли, я взвыл так, что перебудил всех в комнате. Сперва наёмники Оранского пытались послать меня куда дальше, чтобы не мешал спать, но после кто-то засветил масляную коптилку, тут-то и обнаружили, что раны на руке открылись.

Меня на руках, потому что встать я не смог, ноги были просто ватные, спустили вниз, в общую залу. Там ещё храпели постояльцы победнее, кто не мог позволить себе комнату даже на трёх или пятерых (были в этом трактире и такие). Они тоже ворчали что-то невнятное, но теперь уже их посылали по матери и гости трактира предпочитали заткнуться. Связываться с нервными наёмниками да ещё не то немцами не то бургундцами никому не хотелось.

Меня уложили на стол, и разбуженные служанки спешно поменяли мне повязки на руках. Но кровь и открывшихся ран продолжала сочиться через швы, мастерски нанесённые братом Жубером. За врачом отправили зевавшего на ходу мальчишку. Ризенкрафт придал ему ускорения хорошим пинком, но пообещал полдалера (именно так через «дэ», так что получилось нечто среднее между талером и долларом) если тот обернётся меньше чем за четверть часа.

Врач оказался мрачным субъектом, больше походившим на проповедника, правда, как потом выяснилось, он и проповедником тут тоже был. Он придирчиво осмотрел мою руку, трогать не стал, удовлетворившись одним осмотром.

- Увы, - развёл он руками, выслушав рассказ Ризенкрафта, - медицина тут бессильна. Молодой организм мессира бьётся за выживание сам. Я не знаю, кто прежде латал его, но швы наложены идеально и менять их – только портить. Я могу прописать бальзам, но он лишь уймёт боль да и то ненадолго.

- Но что же делать? – удивился Ризенкрафт.

С него при общении с доктором сразу слетела вся крутость. Под строгим взглядом врача он стоял навытяжку, словно нашкодивший школяр перед учителем.

- Юноше нужно по два больших стакана неразбавленного красного вина в день, - сообщил свои рекомендации врач, - и полный покой. От скачки его растрясло и раны открылись. Если сядет в седло, скорее всего, даже до Нуайе-д’Они не доедет, холод, ветер и проливной дождь загонят в могилу даже столь крепкого юношу.

- А если его на телегу уложить? – предложил один из наёмников. – Ну и укрыть там следует да ещё и не гнать коней, а шагом, шагом. Тогда как?

- Если не пожалеете сена, - пожал плечами врач, - то шансы есть. Но тряска всё равно повредит юноше. Никаких гарантий я вам не дам.

Получив плату, врач ушёл, а меня перенесли обратно в комнату.

- Знаешь что, дружище, - наигранно весёлым тоном заявил мне Ризенкрафт. – Ньор город гугентонский, так что тебе здесь ничего не угрожает. Я оставлю пройдохе-трактирщику достаточно денег, чтобы ты отлежался здесь. И на содержание твоего мерина хватит. А как придёшь в себя, езжай в Ля-Рошель. Ну или как мы там будем, всё обскажем принцу и его братьям, и за тобой точно кого-нибудь пришлют. Не придётся в телеге валяться, в карете поедешь.

Он едва удержался от того, чтобы дружески хлопнуть меня по плечу, просто коснулся его, с тем и ушёл. Я же остался валяться на кровати, как будто снова в аббатство святого Киприана вернулся ей-богу.

Снова потянулись тоскливые дни, когда я мог только вставать с кровати, но скоро слабость отпустила. Кормили в трактире получше чем в аббатстве, постов в гугенотском Ньоре не соблюдали и если тебе по карману мясо ешь хоть каждый день. Ризенкрафт, видимо, оставил достаточно, и трактирщик не скупился. А вот вино было похуже, чем у монахов, зато двумя стаканами я теперь не ограничивался.

Был и ещё один приятный момент. Мне ведь четырнадцать, и для подавальщиц я оказался весьма приятной целью. С первых дней, когда я стал спускаться в общий зал, чтобы поесть или просто посидеть с людьми и послушать, что происходит, они начали проявлять ко мне интерес. Я это понял сразу, но вида не подал, потому что не знал толком, как реагировать. Если вспомнить то, что читал, я легко могу затащить любую в постель, вот только последствия могут быть такими, о каких в книгах не пишут. Ещё к алтарю или куда у нас, у гугенотов, тащат новобрачных, поведут насильно. И слушать ведь никто не станет, особенно этого врач-проповедник с лицом строго учителя, что сама, мол, ко мне в койку прыгнула. Обвенчают – и только в путь. А жениться, тем более на девице из трактира, у меня желания не было.

И всё же не замечать пристального внимания подавальщиц чем дальше, тем было сложнее. Они то и дело наклонялись ниже, чем нужно, ставя передо мной тарелки с едой или кувшины с вином и стаканы к ним, иные как будто невзначай задевали бедром, отчего по всему выздоравливающему юному организму моему пробегала волна такого жара, что дышать порой трудно становилось. Оставалось только благодарить моду этих веков на широкие буфы на штанах, иначе всем сразу стало бы ясно, чего я хочу, и это, наверное, послужило бы поводом для шуточек и сплетен обо мне.

Сомнения мои рассеял хозяин трактира, подсевший ко мне как-то за завтраком. Он разогнал всех подавальщиц и сам принёс мне еду и вино. Сам же налил его в стаканы себе и мне.

- Вы бы, молодой мессир, - осторожно начал он разговор, - уделили толику внимания моим девочкам. Они уже извелись все, и бог весть что начинают болтать о вас. А пресвитер Бенневиль прислушивается к ним, и если навоображает себя невесть чего, так после у вас, молодой мессир, большие через это дело проблемы могут быть. Крутого нрава наш пресвитер, да вы и сами его видали, он вас осматривал, когда у вас раны отворились и кровь пошла.

Я вспомнил сурового врача, перед которым спасовал даже Ризенкрафт, а из туманных намёков хозяина трактира понял, что меня могут принять за банального содомита (таким словом подобные люди назывались в эти века, как подсказала мне не совсем уже только моя память). Ничего хорошего в подобной репутации я не видел, но сомнения у меня оставались, и я не знал, что теперь делать.

- А ежели вы думаете, - спохватился, решив, что наговорил лишнего хозяин, - что какая из них от вас ребёночка завести тайком желает да чтобы после пресвитер вас к алтарю потащил да и обвенчал с нею, так тому не бывать. Уж я точно не допущу, чтобы мои девочки такое непотребство с благородным мессиром учинили.

Забавно, что непотребством он считал вовсе не то, ради чего подавальщицы приставали ко мне, да и слова про алтарь, которого тут явно нет, меня тоже заставили усмехнуться про себя.

- Ну а коли вы им ещё на цветочки да сласти оставите грошик, - добавил хозяин, допивая вино, - так они и вовсе забудут про такие вот глупости.

Он ушёл, а в тот же вечер я развлекался с миловидной подавальщицей. Она было девицей (хотя девицей, конечно, для меня, каким я выехал из Монса вместе с друзьями на арендованной машине, теперь-то он старше меня нынешнего лет на пять, если не больше) ловкой и умелой. А я уже и позабыл каково это несколько раз за вечер не терять того, что моё поэтическое сознания называло не иначе как любовным пылом. Кажется, мне всё же удалось заездить подавальщицу и она едва не уснула в моей постели. Но вовремя встрепенулась от ночных петухов и начала собирать одежду. Тут-то я и сунул ей пару денье на те самые конфеты и сласти, которые она приняла с улыбкой и поспешила уйти.

Теперь дни и особенно вечера мои проходили куда веселей, хотя на тощем кошельке это сказывалось не лучшим образом. Как ни странно, но именно после того, как подавальщицы принялись скрашивать мои вечера, я пошёл на поправку заметно быстрее, хотя вроде как тратил силы на постельные упражнения с ними. И тем не менее, уже в начале декабря, я смог сесть в седло и проехаться по городу. После этого меня осмотрел доктор Бенневиль и признал, что состояние ран весьма хорошее.

- Жаль, что вам придётся ехать верхом, - покачал он головой, - это может разбередить их. Мой вам совет, юноша, хотя бы не пускайте коня рысью. Даже шагом вы доберётесь до Нуайе к вечеру, коли выедете ранним утром. И ещё один совет, выспитесь сегодня как следует.

Видимо, доктор он же пресвитер отлично понимал, чем я тут занимаюсь, однако как будто даже одобрял это, вроде бы как не особо богоугодное. Конечно же, этим его советом я пренебрёг, уснул хорошо за полночь.

Выехал я из Ньора ранним, действительно холодным утром. На окнах даже намёрз иней, а значит ночью температура, наверное, опускалась ниже ноля. Хотя Цельсий вроде ещё не родился, да и вряд ли в эти века принято температуру воздуха хотя как-то измерять, кроме как того самого, вызывавшего только усмешку в моё время «ощущается как». Под двумя тёплыми плащами (один был у меня во вьюках, второй же вручил мне Ризенкрафт на прощание) было не так уж и холодно. Камаргского мерина своего я пустил шагом, этим советом доктора Бенневиля я воспользовался, и покачиваясь в седле подрёмывал, навёрстывая потраченное ночью на другие занятия время.

В кошельке у меня звенело немного больше денег, чем когда меня оставили в Ньоре приходить в себя. Трактирщик, хотя и был, наверное, пройдоха, как и всё их племя, всё же отдал мне сдачу с той суммы, что оставил на моё содержания Ризенкрафт. Деньги эти покрыли даже расходы на «цветы и сласти» для подавальщиц, так что в накладе никто не остался.

Добраться засветло до Нуайе-д’Они всё же не получилось. Слишком уж медленно шагал мой камарсгкий конёк, и вечер застал меня в окрестностях города Курсона. Город был невелик, но пара постоялых дворов тут имелась – всё же стоял он на оживлённой дороге из Пуатье в Ла-Рошель. Там и заночевал, что вместе ужином, завтраком и вином обошлось не так и дорого. По зимнему и весьма тревожному времени путешественников было мало и хозяин постоялого двора был рад мне как родному.

В этот вечер никто не грел мне постель и от этого сделалось как-то тоскливо. Даже не думал, что так привыкну к женскому вниманию и буду прямо-таки скучать без него.

Выехал снова поутру, плотно позавтракав. Погода, несмотря на декабрь месяц была довольно хорошая, иногда даже сквозь покров серых как давно нестриженные бараны облаков пробивалось солнце. Тогда, поддаваясь какому-то, неведомому прежде позыву, я толкал своего камаргского мерина пятками, и тот пускался размеренной рысью. Но долго так ехать я себе не позволял, помня о том, как открылись раны на руке. Да и солнце редко светило дольше получаса.

Вечером того же дня, когда покинул Курсон, почти перед самым закрытием городских ворот, я прибыл таки в самый настоящий оплот гугенотов – крепость Ля-Рошель. Передышка снова заканчивалась. Очень скоро я снова окажусь при дворе принца Наваррского, и от этой мысли, если честно, у меня буквально поджилки тряслись, а сердце стискивала ледяная рука страха. Да что там страха – натурально ужаса. Ведь я же никогда не рос вместе с молодым Генрихом Бурбоном, принцем Наварры, и при дворе его меня не ждёт ничего хорошего. Только разоблачение. Однако податься-то мне всё равно некуда, денег, даже с теми, что отдал трактирщик в Ньоре, надолго не хватит. А значит придётся рисковать, как бы ни было страшно.

Глава двенадцатая. При наваррском дворе

На воротах Ля-Рошели стояли стражи. Совсем не те, что в Монсе или иных городах, что мы проезжали по дороге из Бургундии. Эти были прямо как с картинки из книги про Средние века. В кожаных колетах, вроде того, что мне одолжил Ризенкрафт, в стальных шлемах, при алебардах, причём у них оружие было самого жуткого вида, с какими-то крючьями на стальных обухах. Возглавлял их офицер (или сержант) в стальной кирасе, но без шлема, в шляпе вроде моей. Алебарды при нём не было, зато на поясе висела тяжёлая шпага. Похоже, тонкие рапиры, вроде той, что Монтгомери одолжил у страсбургского аммейстера Хельда, тут не в чести.

- Кто таков? – спросил у меня офицер скучающим голосом. Дело шло к вечеру, ворота скоро должны были закрыть, и возиться со мной ему совсем не хотелось. – Откуда такой пораненный?

В Курсоне мне перевязали руку, но доктор, которому пришлось заплатить за визит, посоветовал её всё же поберечь. Мне продали платок, которым я воспользовался как перевязью. Править конём было не слишком удобно, но так локоть с плечом не отдавались тупой болью как только мерин мой спотыкался на дороге.

- Гийом дю Вентре, - ответил я, глядя на офицера с высоты седла. – Еду по делу принца Наваррского, сопровождал принца Оранского с братьями, но дорогой был ранен и остался в Пуатье.

- Вентре, - глянул на меня офицер. – Знаменитое имя в Ля-Рошели. Только о тебе и говорили пару недель назад, когда прибыл Молчаливый с братьями. Вряд ли кто-то стал бы называться тобой, мессир дю Вентре. Добро пожалось в Ля-Рошель, мессир.

Я приложил два пальца к шляпе, показывая, что снимаю её и кивнул офицеру. Тот ответил тем же жестом и меня пропустили в город.

Проехав ворота, я понял две не самых приятных для себя вещи. Я ни разу не был в Ля-Рошели и не представлял, где мне искать Генриха Наваррского с матерью, или хотя бы Оранского с братьями. Не спрашивать же каждого встречного, где живут такие важные персоны. Надо было на воротах узнать, но я уже достаточно далеко отъехал, и возвращаться к скучающему офицеру меня как-то совсем не тянуло.

Вообще, для таких дел у дворян, насколько помню по тому же Дюма, есть слуги. В книгах они обычно расторопные и решают многие проблемы своих хозяев. В этом я отчасти убедиться, пока путешествовал с Монтгомери и его старым слугой, а после с Оранскими, у которых вообще был целый штат. Вот только у меня не было ни денег, чтобы слугу содержать, ни, что, наверное, даже важнее, я просто не умею подбирать людей. Нет у меня имения, где жил бы вырастивший меня старик, а просто ловить на улице первого попавшегося пройдоху и лупить его, как д’Артаньян из «Трёх мушкетёров», я желанием не горел. Так что придётся всё делать самому.

- Эй, малый, - махнул я рукой именно что первому попавшемуся пройдохе, что шагал по улице, согнув спину и пряча руки под мышки, - хочешь заработать полтора су?

Тот остановился, вскинул на меня испуганный взгляд. Однако увидев, что перед ним совсем юнец да ещё и с рукой на перевязи решил обнаглеть.

- Смотря чего мессир желает, - ответил он. – Оно может и подороже обойтись, коли услуга надобна какая важная.

- Знаешь ли ты где проживает теперь прибывший в Ля-Рошель принц Наваррский с матушкой и своим двором? – поинтересовался я.

- Как же не знать-то, - развёл руками, но тут же спрятал их обратно под мышки (так, конечно, теплее) малый, - весь город знает.

- Тогда вот тебе задаток, - кинул я ему свой последний лиард,[1] - проводишь меня к его дому, получишь ещё су.

- Это меньше полутора получается, - заявил сметливый малый.

Он ловко поймал мою монету и упрятал её куда-то в одежду, я даже не понял толком куда она делась.

- Я в счёте не силён, - отмахнулся я, - но ты взял задаток, теперь веди, мошенник, или я тебя и одной рукой отделаю так, что помнить будешь, каково это брать деньги у честных людей и обманывать их.

Мой собеседник насупился, но расставаться с лиардом не стал. Конечно, мне не очень хотелось водить его за нос, вот только денег, даже с теми, что передал трактирщик в Ньоре, оставалось маловато. А как оно будет при дворе сюзерена, бог весть, и сколько мне жить на эти деньги, я даже примерно представить себе не мог.

Я пустил коня медленным шагом, следуя за малым, который то и дело оглядывался на меня. Солнце ушло куда-то за городские стены, на узких улицах Ля-Рошели сгустились тени и потерять его из виду было проще простого. А упускать обещанный мной су малый точно не хотел.

Наконец, мы добрались до красивого особняка с треугольными крышами и множеством арок на галерее, соединявшей две корпуса. Перед ним был разбит настоящий парк, правда по зимнему времени выглядел он голым и довольно мрачным. У ворот ограды дежурили несколько вооружённых слуг и горели фонари.

- Вот, мессир, - указал мой проводник, - отель Понтар, здесь проживать изволят принц Наваррский со своим двором.

Он обернулся ко мне, ожидая плату, и я не разочаровал его. Пускай сперва и обманул, но когда уже сговорились, пускай я и давил на него, но заплатил честно. Получив свой су, малый тут же поспешил прочь, я же направил коня в воротам в ограде отеля. Никак не привыкну, что словом отель тут называют обычный дом для жилья, а вовсе не гостиницу.

Перед воротами я спешился, постаравшись, несмотря на раненную руку, как можно ловчей спрыгнуть с седла. Кинул поводья первому попавшемуся слуге, так тут делали все, я уже привык.

- Обиходьте моего скакуна, - велел я, ни к кому из слуг конкретно не обращаясь, - а меня проводите к моему другу принцу Наваррскому. Он уж точно ждёт меня.

Наглость моя была, конечно, проявлением неуверенности. Ведь что бы ни говорил Ризенкрафт, никакой кареты за мной из Ля-Рошели не прислали. Так что я толком не понимал, на какой приём мне рассчитывать при дворе сюзерена, как меня здесь встретят, и не погонят ли взашей. Хотя, честно говоря, не понимал, какие тому могут быть причины. Но уверенности всё равно не прибывало.

- А вы где таков будете, добрый мсье? – спросил у меня старший из слуг.

Тот, кому я кинул поводья, не спешил уводить моего камаргского мерина, так и торчал перед воротами вместе с остальными.

- А ты фонарь подними повыше и глянь, кто перед тобой, - посоветовал я.

- Да никак юный мсье дю Вентре, - удивился один из слуг, когда фонарь и в самом деле поднесли к моему лицу. – А говорят вы при смерти в Ньоре или в Пуатье лежите после схватки на дороге.

- Как видишь, - показал я всем руку на перевязи, как будто её и так не было хорошо видно, - пострадал за общее дело на дороге близ Пуатье. Бился с гизарами, - до сих не знаю, что это значит, но звучит-то хорошо, - вместе ландскнехтами Людвига Нассаусского. В Ньоре раны открылись и я отстал от остальных, но как только смог сесть в седло поспешил к сюзерену.

- Доброе это дело, мсье дю Вентре, - закивал старший слуга. – Открывайте ворота для доблестного мсье, и проводите его поскорее внутрь. Нечего ему мёрзнуть на улице.

Кажется, этот слуга не знал меня в лицо, однако принял за какую-то важную птицу, раз меня признали другие. Камаргского мерина моего, наконец, увели в конюшню, а меня проводили в левое крыло большого особняка.

- Вам подадут умыться, - произнёс чопорный слуга в гербовой ливрее (правда, не Наваррского дома, видимо, он был слугой хозяина особняка), - и принесут еду. О вас в самом скором времени будет доложено её величеству, королеве Иоанне и принцу Конде.

Я поблагодарил его кивком и уселся на диванчик или широкое кресло на гнутых ножках. Тёплую воду для умывания и лёгкие закускам подали быстро, и прежде чем ко мне в комнату снова заявился тот чопорный слуга в гербовой ливрее, я успел очистить все тарелки и выпить всё вино.

- Вам подадут одежду, - заявил слуга, - чтобы вы предстали перед королевой Иоанной и принцем Конде в пристойном виде, и проводят к королеве и принцу.

Теперь мне осталось только снова умыться, переодеться в чистое и отправляться навстречу неизбежному разоблачению. Но деваться-то всё равно некуда – будь что будет.

Одели меня весьма прилично. Как потом узнал, дублет и чулки с буфами я получил от самого своего товарища молодого принца Генриха. Прежде чем я переоделся, меня осмотрел врач. Был он не такой строгий, как пресвитер из Ньора, наоборот, улыбнулся мне.

- Вы молоды, друг мой, - заявил он, хотя сам вряд ли был так уж сильно старше меня, - и ваш организм силён. Благодаря хорошему питанию и красному вину, а также изумительно точной руке хирурга, который зашивал ваши раны, думаю, уже завтра я смогу снять швы. Крови больше нет, несмотря на то, что вы весьма опрометчиво отправились верхом.

- Карету за мной в Ньор никто не прислал, - пожал плечами я.

Врач рассмеялся и ушёл, ну а я закончил одеваться с помощью пару слуг. Они же проводили меня к другу детства принцу Генриху Наваррскому.

Мы прошли, наверное, через половину особняка, а ведь он был не таким уж маленьким. Миновали открытую галерею с арками. Вошли во второе крыло, там располагалась большая зала, где меня уже ждали. А может и не ждали на самом деле, просто тут шёл не то приём, не то ещё какой бал, а я просто, что называется, ко двору пришёлся со своим возвращением.

В танцах как раз был перерыв, наверное, моё прибытие к нему как раз и подгадали, и стоило мне войти, как тут же чопорный ливрейный слуга громоподобным голосом объявил, что в залу просит дозволения войти шевалье дю Вентре. То есть я. Хотя я уже вроде как вошёл. Такие вот причуды этикета.

- Пускай входит! – раздался неожиданно для меня самого знакомый звонкий голос. – Пускай непременно входит мой друг и товарищ дю Вентре!

В первые мгновения меня ослепил свет множества свечей, почти не оставлявший в зале места теням. Да и громоподобный голос слуги оглушил. Так что я не сразу разглядел собравшихся в зале придворных. Их было больше десятка, но самые важные, само собой, сидели на самых высоких местах. И мой друг, принц Генрих, занимал одно из трёх стоявших выше других. Я сразу узнал его, моего товарища по детским играм, с кем мы, несмотря на моё невысокое происхождение росли вместе, много времени проводя в городе Коарраз, что в Беарне, на родине его матери. Мы расстались, когда отец забрал совсем ещё юного Генриха в Париж, к королевскому двору. Я тогда в свиту принца не попал по бедности рода, скорее древнего и уважаемого нежели располагающего землёй или капиталами. Вновь встретились мы лишь год тому назад, когда матушка Генриха, королева Наварры Жанна д’Альбре, настояла на его возвращении. К тому времени я уже вовсю сочинял свои «Злые песни», и слыл откровенным вольнодумцем, несмотря на совсем ещё юный возраст. Я успел повидать войну, пускай и лишь последствия её, оставленные Монлюком в шестьдесят втором году, и пока не столкнулся нос к носу с людьми вроде Монтгомери или того Ризенкрафта, настоящими ветеранами, считал, что видел уже в жизни самое страшное. Но убивать оказалось куда страшнее нежели смотреть даже на самые изуродованные трупы.

Всё это пронеслось у меня в голове, и колени подогнулись, так что я с трудом сумел удержаться на ногах. Да что со мной творится такое?! Это же бред, натуральный горячечный бред, не иначе! Я вырос не в Беарне, а… И Генриха Наваррского сегодня впервые видел, и вообще представлял его себе больше по нашему сериалу «Графиня де Монсоро», где его Дмитрий Певцов играл. Никаких последствий бурной деятельности Блеза де Монлюка я в глаза не видал, а всякие жести показывали по телеку в девяностые вместе с той же «Графиней де Монсоро». Но вместе с тем у меня в памяти отчётливо всплывали картины совсем не моего прошлого. Беседы и игры с таким же мальчишкой как я, Генрихом Наваррским, как я смеялся на ним, когда его увозили в Париж, говоря, что на него там напялят дамское платье, потому как там до двенадцати лет все только в них и ходят. Как злился на мои слова Генрих, точнее тогда ещё восьмилетний Генрике, и заявлял, что поговорит с матушкой и отцом, и меня тоже заберут в Париж, и уж он-то позаботится, чтобы на моём платье было побольше рюш, а само оно обязательно было бы голубого цвета. Я даже знал, что голубой тогда считался цветом для девочек! Помнил я теперь и его возвращение, и то, как его матушка отправляла меня в Монс на встречу с Монтгомери и принцем Оранским с братьями. Помню, как меня провожали, а точнее спроваживали, чтобы получивший в свои четырнадцать славу едва ли не первого вольнодумца в Беарне и Гаскони я не смущал ум будущего короля Наварры.

- Вы побледнели, друг мой, - почувствовал я на плечах осторожную, но крепкую хватку, - вам ещё дурно от ран? Говорили, вы едва не скончались в Ньоре, когда те открылись. Я хотел отправить за вами карету тут же, но матушка отсоветовала.

- Ваш друг, сын мой, - раздался рядом такой же знакомый, как и генрихов, голос его матушки Жанны д’Альбре, она же Иоанна королева Наваррская, - был слишком слаб для такого путешествия. А как я вам и говорила, только он оправился от ран, как сам поспешил к вам.

Так вот почему я не дождался кареты. Впрочем королева Иоанна, женщина суровая, твёрдостью характера не уступавшая знакомому мне пресвитеру Бенневилю, никогда меня не любила. Она осталась глуха к просьбам Генриха взять меня с собой в Париж, не была она в восторге и когда принц снова вспомнил обо мне по возвращении в Беарн. Да и теперь на её суровом скуластом лице не было видно и тени приязни ко мне.

- Но, матушка, - обернулся к ней Генрих, продолжая поддерживать меня, хотя я уже достаточно пришёл в себя и не нуждался в этом, - поглядите как Гийом спал с лица. Ему явно туго пришлось по дороге.

- О нет, ваше высочество, - усмехнулся я, - просто минутная слабость.Я потерял много крови, но восполнял эту потерю красным вином. Видимо, выпил его недостаточно, вот и спал с лица. Меня осмотрел медик и сказал, что швы можно снимать уже завтра.

- Тогда идём же к столу, друг мой, - принялся подталкивать меня принц, - мы с лихвой восполним сегодня твою кровопотерю хорошим вином. И ты расскажешь мне о своих приключениях. Ты обязательно должен обо всём рассказать прямо сейчас. Вечер только начинается, у нас впереди вся ночь.

- Сын мой, - произнесла королева Иоанна прежде чем Генрих отправился вместе со мной к столу, - ваш друг провёл целый день в дороге и устал.

- Пустое, матушка, - отмахнулся принц, - я ведь не на ратный труд его зову, а за стол. Ну и если Вентре уснёт во время рассказа, так и не беда, завтра доскажет.

Остановить нас сошедшая со своего места королева не смогла. Если Генрих что-то вбивал себе в голову, его и сотней коней не остановишь. Это я тоже откуда-то знал. Но откуда?! Наверное, я схожу с ума. Хотя по крайней мере разоблачение мне уж точно не грозит.

Меня усадили за стол рядом с двумя немолодыми людьми, одетыми в тёмные костюмы, как и положено добрым гугенотам. Один был совсем уже немолод, волосы его почти все поседели, а лицо украшала короткая бородка цвета соли с перцем. Это был адмирал Колиньи, кажется, его убьют в Варфоломеевскую ночь. Вот только когда он ещё будет, этого я уже не знал. Второй же был помоложе адмирала, но старше нас с Генрихом Наваррским лет на пятнадцать точно. Причёска у него была точно такая же как у Колиньи, только волосы потемнее, в них не было седины, зато виднелись довольно приличные залысины, из-за них он зачёсывал волосы назад. Это был родственник Наваррского принц Конде. Я уже слышал эту фамилию, но не мог вспомнить в связи с чем или кем, и вообще про него это было или про другого какого Конде, если такой вообще был.

Передо мной поставили тарелку с жарким и кубок, который тут же наполнили вином.

- Я пью за моего друга, - поднялся со своего места принц Генрих, - только что вернувшегося с честью, выполнив порученное ему дело. До дна, мессиры, до дна за шевалье дю Вентре! Рыцаря шпаги и пера!

Королева смотрела на своего юного сына, прославлявшего меня перед всем двором, с явным неодобрением, и я понял, что очков мне эта пылкая речь моего друга совсем не добавила. Скорее уж Иоанна Наваррская уже прикидывает в уме, как бы снова от меня избавиться, и уверен ей это удастся. Так что не засижусь я в Ля-Рошели, несмотря на зиму.

- А теперь, юноша, - обратился ко мне Колиньи, - расскажите, отчего ваш отряд покинул граф Монтгомери? Какие разногласия у него произошли с принцем Оранским, что заставило его изменить планы и уехать в Беарн, а не отправиться с вами в Ля-Рошель?

- Граф, - начал осторожно подбирать слова я, - гугенот весьма строгих правил, и ему пришлась не по душе позиция принца Оранского. Для Молчаливого на первом месте политика и война с испанцами, а вовсе не вопросы религии. Монтгомери считает, что здесь, в Ля-Рошели, собираются скорее политики, нежели гугеноты, так он сказал мне сам в день прощания. Он же хочет лишь воевать с папистами, а для этого не обязательно ехать сюда.

- Монтгомери – фанатик, - заявил принц Конде, - и может быть опасен для нас не в меньшей степени нежели для наших врагов.

- Но он душа для многих таких же радикалов, как он сам, - покачал головой Колиньи, - и мы не имеем права отталкивать его. Иначе он в самом деле станет для нас опасен, и возможно даже в большей степени нежели для наших врагов.

- Монтгомери страшен, - неожиданно произнесла королева Иоанна, - ведь он из мести на глазах у всех убил короля. Он не боится суда божьего, не боится ада, а такой человек способен на всё.

- Стоит порадоваться, что он на нашей стороне, - натянуто улыбнулся я.

- Ну сами-то вы, Вентре, - обрушилась уже на меня Иоанна, которой явно не нравилось, что я сидел за одним столом с ней, её сыном и вождями гугенотов, - видимо, тоже не слишком опасаетесь загробного возмездия. Ваши стихи на редкость едки и оскорбляют не только католических попов, но и самого Господа.

- Ни разу и ни в чём, ваше величество, - ответил я, понимая, что в дальнейшем лучше бы мне помалкивать, если не спросят, - не возводит хулу на Господа нашего. Все мои стихи, пускай я и зову их злыми песнями, лишь шутки, быть может, и опасные с точки зрения какого-нибудь догматика-паписта, но всё равно написаны они шутки ради, не более того.

- Догматик-пресвитер, - рассмеялся принц Конде, - усмотрит в ваших стихах, Вентре, не меньше хулы на Господа, нежели папист.

Отвечать я не стал, потому что ответа принц вроде как и не требовал. Зато потребовал мой друг, принц Наваррский наседал, просил рассказать о приключениях, о том, что видел я по дороге, какими нашёл принца Оранского с братьями, и ещё сотней других вопросов. То и дело мы выпивали по бокалу (весьма объёмистому) вина, и в голове моей уже прилично так шумело от выпитого, а от сыплющихся вопросов Генриха она уже кругом шла.

- Смотрю ты обзавёлся шпагой, - выдал принц Наваррский, когда уже перевалило за полночь, и мы выпили, наверное, не меньше двух-трёх бутылок красного вина каждый, - может, и прикончить кого удалось?

И тут меня прорвало. Я в подробностях рассказал ему о драке в трактире, о снившихся мне порой до сих пор в кошмарах скребущих по полу пятках убитого мной человека. О схватке на дороге, о том, как умирал у меня на глазах раненный мной гизар, умирал, лёжа через три койки от меня в лечебнице при монастыре Сен-Сиприен близ Пуатье.

Выслушивая меня, королева Иоанна наклонилась к уху принца Конде и что-то быстро сказала ему шёпотом. А стоило мне закончить, как он поднялся из-за стола.

- Молодые люди, - обратился он к нам, - вам обоим пора отправляться в постель. Я, конечно, не ваш батюшка, однако весьма настоятельно советую вам последовать моему примеру.

Принц Наваррский воззрился на мать с типичным выражением лица любого подростка, которое можно описать двумя словами «Ну мам!». Но королева была непреклонна, да и я, наговорив лишнего, решил, что пора бы и в самом деле закругляться. Ведь глаза уже слипались от выпитого и усталости, к отяжелевшим векам как будто по пудовой гире привязали.

Я первым последовал совету Конде и вместе с ним вышел из-за стола. Вот только где мне ночевать, представлял весьма смутно. Выручил знакомый уже чопорный лакей в гербовой ливрее. Он проводил меня в выделенную мне комнату, и там я повалился на кровать, не умея сил даже раздеться и снять туфли. Уснул я натурально прежде чем голова коснулась подушки, и это была вовсе не поэтическая метафора.

[1] Серебряная монета номиналом в 3 денье

Глава тринадцатая. Завтрак, обед и ужин

Утром следующего дня я обнаружил себя в постели, раздетым и даже в ночной рубашке. Удивительно, но я не чувствовал как слуги переодевали меня и укладывали в кровать. День был холодный, хотя настоящей зимы, как у нас, здесь не бывает, наверное, даже снег за редкость считается, но вылезать из-под одеяла решительно не хотелось. Ни печки ни даже камина в выделенной мне комнате не было, так что если бы не несколько одеял, я бы точно замёрз. Решив, что приключения мои если не закончились, так хотя бы прервались ненадолго, я повернулся на бок, натянул одеяло повыше и снова уснул. Так долго спать мне не доводилось с самого Ньора, там я тоже мог позволить себе поваляться подольше, а вот у монахов в Сен-Сиприен не забалуешь, у них ещё до света звонят к утрене, а после все поют лауды,[1] и в лечебнице тоже, потому что считается, что эти псалмы особенно полезны для излечения больных.

И всё же поваляться в постели всласть мне не дали. Вошёл знакомый уже лекарь, и велел садиться.

- Понимаю, мессир, - кивнул он, - что вы вчера засиделись с их высочествами и адмиралом, однако у меня, кроме вас, есть ещё пациенты, поэтому давайте-ка я вас осмотрю, и хирург снимет швы.

Сам он, видимо, этим заниматься не собирался.[2]

Убедившись, что раны мои в порядке, и швы можно снимать, врач уступил место тому самому хирургу. Тот первым дело предложил мне крепкого вина, кажется, это был не то коньяк, не то ещё какое пойло, и короткую палку, чтобы я зажал её между зубов.

- Швы очень хорошие, - заявил хирург, - однако их много и удаление их может быть довольно болезненным. Придётся вам, юноша, немного потерпеть.

Ощущения, когда из тебя тянут нитки совсем не из приятных. Больно не было, только изредка, да и то хирург всегда заранее предупреждал об этом и действовал деликатно. Но само по себе ощущение, когда прямо через тебя тянут нитку, пускай и очень короткую, просто отвратительное, честно говоря. Так что, несмотря на то, что боли не было, коньяк и деревянная палка в зубы мне очень помогли.

Закончив экзекуцию, хирург быстро перебинтовал меня и велел ещё пару дней поберечь руку, а после откланялся.

Валяться дальше уже не было смысла и я велел сунувшему в дверь голову слуге, чтобы нёс умываться и одеваться. Вообще, я как-то удивительно быстро привык к постоянной помощи слуг, хотя ещё недавно в пути мне приходилось как-то выкручиваться самому. Но ведь приятно, когда тебе приносят таз с тёплой водой и помогают одеться в не самый удобный костюм, какие тут в ходу. Шпаги не дали, так что на поясе снова висел кинжал, тот самый, которым я прикончил человека на постоялом дворе.

- Вас ждут, мессир, - заявил вошедший после того, как другие слуги покинули мою комнату, чопорный ливрейный, он видимо тут был за старшего, - не ко времени, но когда вы будете чувствовать себя достаточно уверенно для беседы.

- И кто же? – поинтересовался я, хотя и понимал, что это скорее всего мой друг детства принц Наваррский.

Однако я ошибся.

- Вас приглашает к завтраку мессир Колиньи, - ответил чопорный, - и если вы готовы, я провожу вас к нему.

- Конечно, - кивнул я, удивлённый ответом.

Идти оказалось не так уж далеко. Столовая, где ждал меня и завтрака адмирал, оказалась в том же крыле, что и выделенная мне комната.

Колиньи нельзя было назвать старым человеком, хотя в сравнении с моими теперь четырнадцатью годами, он был прямо-таки стариком. Однако стариком бодрым и деятельным. Он поднялся и пригласил меня к столу, тут же велев слугам накрывать.

- Как ваша рука, мессир? – поинтересовался вежливо, как только слуги накрыли на стол, разлили вино по бокалам и ушли. – Больше не тревожит вас? Врач уже осмотрел вас? Сняли швы?

- Всё благополучно, - кивнул я, - слава Господу, - добавил на всякий случай, тут же так принято, наверное, в книгах по крайней мере. – Врач осмотрел раны, а хирург снял швы. Крови почти не было. Перевязка нужна лишь для того, чтобы не запачкать одежду.

- Отлично, - закивал адмирал, отдавая должное паштету. Здесь его подавали запечённым, резали на куски и клали на хлеб, получалось что-то вроде бутерброда, только размазывать не надо. – В вашем возрасте получить пару ран, тем более не опасных, это считайте удача. Понимаю, вам пришлось пережить несколько неприятных моментов, когда они открылись, однако будь вы старше лет на пять хотя бы, последствия быстрого отъезда из Пуатье могли бы быть куда хуже. Уж поверьте старому вояке, юноша.

Я не отставал от него, ел, пил, но старался помалкивать. Адмирал сам позвал меня, значит, у него ко мне дело, а раз так, помогать ему не стану, пускай сам выкладывает все карты на стол.

- Этой ночью, - после паштета, варёных яиц и здоровенного бычьего языка под соусом, который едва сумели съесть вместе, разделив пополам, осторожно перешёл к делу Колиньи, - я имел долгую беседу с её величеством, королевой Иоанной Наваррской. В том числе и на ваш счёт.

- Мадам Жанна, - я намеренно назвал мать Генриха на французский манер, хотя королей и королев звали (как я теперь откуда-то знал) латинскими именами, - снова желает удалить меня от двора. – Ни единой вопросительной нотки не было в моём голосе. – Считает, что я дурно влияю на принца.

- После вашего возвращения из Бургундии, - кивнул Колиньи, как будто даже удовлетворённый моей проницательностью, - принц в вас души не чает. Он желает приблизить вас к себе, сделать едва ли наперсником.

- Чему изо всех сил сопротивляется мадам Жанна, - кивнул я.

- Ваши стихи, мессир, - откровенно высказался Колиньи, - не делают вам чести. Шутник хорош, но лишь когда знает меру.

- А тот, кто её не ведает, - нагло ответил я, - остаётся в памяти. Вы думаете, мсье Колиньи, Гомер, - я чуть было не ляпнул Шекспир, но не уверен, что он ещё родился, - знал меру в своих бессмертных поэмах? Или Апулей? А если брать поближе, то Данте или Боккаччо или даже Рабле?

Рабле называл на свой страх и риск, вроде бы он в это время жил, как позже узнал, он умер всего несколько лет назад.

Колиньи помолчал ещё какое-то время, но нашёлся с ответом.

- Её величество, - высказался он, - не хочет иметь рядом с принцем нового Боккаччо или, прости меня, Господи, Рабле, а вот Гомер бы её вполне устроил. Да только не припомню у вас, мессир, героических поэм или хотя бы одной оды.

- Я вообще бездарь по части героических поэм и тем более хвалебных од, - признал я.

- Зато, мессир, - на лице немолодого адмирала было написано облегчение, я подал ему возможность перейти к сути дела, - вы преуспели в другом. Мой вам совет, бросьте вы свои стихи, ничего хорошего через них вы не получите.

- Но на что мне жить? – развёл руками я. – От двора меня мадам Жанна отставляет. Стихов вы писать не велите, но ими-то я себе и на корку хлеба не заработаю, разве что на ту, что перед позорным столбом дают. Богатых имений, чтобы туда уехать и зажить жизнью сельского дворянина, у моей семьи нет, остаётся только в солдаты податься. Да только не по душе мне это занятие, честно говоря.

- У вас отменно получается кое-что другое, мсье дю Вентре, - заверил меня адмирал. – Вы справились с задачей доставить к нам принца Оранского с братьями. И справились с ней блестяще.

- Чего же блестящего? – удивился я. – Уговорил принца Монтгомери, а я даже не доехал с ним до Ля-Рошели.

- Вот в Монтгомери всё дело, - заявил адмирал. – Вчера ночью мы говорили, думаю, вы помните, что граф Монтгомери может быть опасен для нас не менее нежели для наших врагов. Однако ей величество желает даровать ему чин генерал-лейтенанта Наварры, чтобы он отвоевал её владения, старую Гасконь и Беарн, у папистов, прочно насадив там истинную веру.

- А я тут причём? – ещё сильнее удивился я.

- Отвезёте графу Монтгомери приказ её величества о назначении его генерал-лейтенантом Наварры, - ответил Колиньи, - и, конечно же, векселя, чтобы было чем платить его людям. Благодаря принцу Оранскому, у нас теперь есть достаточно денег, чтобы набрать армию и по весне начать новую войну за наши права. Монтгомери же обеспечит нам лояльность старой Гаскони и прочих владений королевы Иоанны. А вы таким образом послужите ей, чем возможно добьётесь расположения, потому что мадам Жанна женщина пускай и строгих правил, однако ценит достойных доверия людей, и кроме того вернёте земли, что перейдут от неё по наследству вашему другу принцу Генриху.

Мягко стелет адмирал. Вот только не просто так королева Иоанна вместе с принцем покинули Беарн, практически сбежали оттуда в Ля-Рошель. Выходит, там для гугенотов настали не лучшие времена. Но не отказываться же. Торчать здесь отставленным от двора поэтом и пытаться влезть без мыла в свиту к Оранским, мне совсем не улыбалось.

- И когда мне отправляться в путь? – спросил я. – Завтра же?

- Не так быстро, конечно, - усмехнулся Колиньи. – Нужны письма, приказ о назначении, да и деньги надо найти.

Обещать деньги, конечно, все мастаки, а вот как доходит дело до расчёта, сразу все планы меняются. Особенно когда деньги эти ещё доставать приходится. И я кажется подозревал, у кого их станут доставать.

Оранский проживал в Ля-Рошели как частное лицо, никому стараясь лишний раз не показываться. Поэтому в гости к нему поехал именно молодой Генрих Наваррский вместе с Колиньи. Ну и я с ними, хотя, наверное, мадам Жанна была против, но тут адмирал как-то сумел уговорить её. А может мой друг детства решил проявить завидное упрямство, и настоял на том, чтобы я ехал с ними. С нами ехал довольно серьёзный отряд дворян-гугенотов, одетых с показной скромностью, но довольно богато. Всё же в свите принца Наваррского и его старшего родственника принца Конде я был, наверное, самым бедным среди дворян. Вряд ли кто-то ещё щеголяет в подаренных сюзереном шмотках.

- У меня их больше, чем я могу за всю жизнь переносить, - заявил мне Генрих, когда я попытался возразить, что мне хватит и того, что он уже подарил мне, - даже есть надевать по три в день. И все одинаковые, тёмные, с белыми воротниками, как будто других цветов кроме чёрного и белого нету вовсе.

В итоге мы ехали, похожие как братья, в одинаковых костюмах, на невысоких коньках, хотя, конечно, у Генриха скакун был куда лучше моего камаргского мерина. Колиньи вовсе предпочитал спокойного мула, правда и на нём возвышался над принцем, потому что был довольно высокого роста. Дворяне же скакавшие на кровных конях закрывали нас подобно крепостной стене. Все они были при пистолетах и тяжёлых шпагах, да и уж точно под дублетами многие из них таскали кольчуги. Такая тут мода.

- Зачем такие предосторожности? – удивился я. – Ля-Рошель же наш город, гугенотский, а при нас столько телохранителей, как будто мы по Парижу катаемся.

- В Париже, юноша, - почти снисходительно ответил мне Колиньи, - я бы взял не меньше двух десятков дворян. С меньших эскортом кататься там по улицам не просто опасно, а смертельно глупо. Здесь же нам могут угрожать агенты королевы-матери, она старая интриганка и не чурается грязных методов. Запросто может и убийц подослать.

Весёленькие тут у вас интриги, конечно. Если подослать убийц – это интрига, то что может быть похуже неё? Задумываться над этим как-то не тянуло, однако я отлично понимаю, что раз уж оказался в этом времени в этом обществе, придётся многое узнать на собственной шкуре. Дыр в ней уже малость понаделали, но опять же вряд ли обойдётся только ими.

И кстати, а Варфоломеевская ночь уже была или ещё будет? Вряд ли была, иначе Монтгомери её бы точно припомнил, а значит надо бы прикинуть, когда мне лучше держаться от Парижа подальше. Там ведь гугенотов резали только в путь, и попасть под раздачу меня совсем не тянуло.

Оранский поселился даже не в самой Ля-Рошели, но в небольшом замке Лалё рядом с ним. Замок был небольшой, но крепкий, и принц занял его целиком, превратив в собственную крепость. Как бы и вместе с Конде и Колиньи, но вместе с тем отдельно от них, показывая собственную независимость.

Слуги внутри были тем же, знакомыми мне по путешествию с Оранским из Страсбурга. А вот солдат прибавилось, и все они говорили кто с характерным певучим голландским акцентом, который я уже стал узнавать, кто с чеканным немецкими выговором. Где Оранский нашёл в Ля-Рошели немцев я представлял себе с трудом, но имея деньги он, наверное, мог себе это позволить.

- Господа, - раскланялся с нами старший слуга, - его высочество ожидает вас в компании своих братьев. Вас проводят.

Дворянам, конечно, пришлось остаться внизу вместе с людьми Оранского, но они удивительно быстро нашли общий язык, и я даже услышал стук костей, когда мы миновали лишь один лестничный пролёт.

Изнутри замок в Лалё оказался настоящей крепостью, и даже на мой дилетантский взгляд оборонять все эти узкие коридоры и уходящие наверх винтовые лестницы куда проще, нежели пытаться выбить оттуда защитников.

Комната или даже небольшая зала, где нас ждали, конечно же, за накрытым столом, время-то обеденное, принц Оранский с братьями, была выдержана натурально в рыцарском стиле. Прямо как со съёмок фильма. Тут и камин, где жарко пылают сразу несколько стволов каких-то совсем немаленьких деревьев. И здоровенный щит над ним, украшенный скрещёнными мечами. И даже охотничьи трофеи по стенам развешаны.

Мы расселись за столом. Конечно же, сперва поели и довольно плотно, чтобы не вести важных разговоров на пустой желудок. А когда осталось только вино да сыр, первым заговорил вовсе не Колиньи, а принц Наваррский.

- Мы с матушкой вынуждены были практически бежать из По, - сказал он, - и это в определённой степени роднит нас с вами, принц.

- Изгнанники на чужой земле, - кивнул Оранский, - но вам эта земля почти родная, моя же родина куда дальше отсюда.

- Мне Франция такая же чужая земля, как и вам, - заверил его с юношеским запалом Генрих. – Помню, как в восемь лет меня увезли из Беарна в Париж, и как я требовал к обеду дыню, ведь сезон же, а когда её подали, она оказалась кислая и водянистая. Совсем не как у меня на родине. Всё мне во Франции чужое. И нет желания больше, нежели вернуться домой, в Беарн, но там сейчас вовсю хозяйничают католики. А они могут ни перед чем не остановиться, чтобы укрепить свою власть в Старой Гаскони.

Тут он явно подразумевал убийство, как его самого так и его матери, однако если бы нечто подобное случилось, против католиков поднялся бы весь Беарн и не только. Молодого внука короля Генриха II и его дочь слишком любили, чтобы спустить кому бы то ни было их убийство. Это я тоже знал неведомо откуда, но был полностью уверен в том, что не ошибаюсь.

- Мне сложно будет вернуться в родину в ближайшее время, - покачал головой Оранский, - однако вы не просто так пришли ко мне и ведёте разговоры об изгнании и том, что католики хозяйничают у нас и вас дома.

- Я хочу в ближайшее время снарядить армию, - кивнул Колиньи, перехватывая нить разговора у Генриха, - и весной начать новую кампанию против папистов и Гизов, окруживших короля. Они морочат его величеству голову, тот издаёт идиотские запреты, хотя по условиям мира в Лонжюмо мы имеем право исповедовать свою веру. Сатана на престоле святого Петра подливает масла в огонь, вы слыхали верно, что он издал буллу о крестовом походе против еретиков. Нас, честных, истинных христиан, что живут по заветам самого Христа, называют еретиками. Этому нужно положить конец.

- И вы хотите сделать это за мой счёт, - усмехнулся Оранский. В голосе его не было ни единой вопросительной интонации. – Одна беда, я могу позволить себе арендовать замок и содержать его, вот только на большее моих финансов не хватит. Я фигурально выражаясь гёз, адмирал.

- Но под ваше ручательство мы смогли бы получить деньги по ту сторону Ла-Манша, - спокойно заявил Колиньи. – Англии выгодна торговля с Голландией, Зеландией и Фландрией, а герцог Альба наложил на неё запрет. Английские купцы страдают от этого, а терять прибыль они очень не любят, поэтому развяжут мошны, чтобы выделить денег на войну.

- На войну во Фландрии, Голландии и Зеландии, - резонно заметил Оранский. – Что им до Беарна? Ведь это же почти Испания.

- Кроме Беарна есть ещё Гиень и Гасконь, - возразил ему Колиньи, - с их портами в Бискайском заливе. Теми самыми, где так удобно разгружать товары английским купцам. Если под давлением Филиппа Испанского, захваченные католиками провинции Наваррского королевства присоединятся к торговой блокаде, английским коммерсантам придётся совсем туго.

- Весьма резонно, - согласился Оранский. – Я напишу письма к королеве Елизавете Английской, и присовокуплю их к вашим. Но дело это небыстрое. Вряд ли мы получим деньги в этом году.

- Рождество уже миновало, - пожал плечами Колиньи, - и до весны нам войска не собрать и не выступить. Так что употребим же эту зиму на то, чтобы как следует подготовиться к войне.

- Весна, - протянул Оранский, отпивая из бокала, - проклятая весна, всегда по весне начинаются войны.

На этом встреча наша подошла к концу. Посидев ради приличия ещё немного, мы покинули замок в Лалё, и вернулись в Ля-Рошель. Вечер был уже поздний, почти ночь, и погода совсем испортилась. Задувал ледяной ветер, то и дело пытавшийся сорвать с меня плащ, и наверное совсем скоро пойдёт такой же ледяной дождь.

В отель Понтар мы успели до дождя, но я слышал как он стучит в окна, когда мы садились ужинать.

- Отправляться вам нужно как можно скорее, - заявил мне в тот же вечер Колиньи, собственно за ужином. – Векселя для вас готовы, письма и приказ о назначении Монтгомери тоже. Пускай только улучшится погода, хотя бы немного, и будьте готовы вернуться домой. В Беарн.

- Вы так прибеднялись перед принцем, - удивился я, - а тут говорите, что векселя готовы уже.

- Не все они, признаюсь, обеспечены золотом, - смутился Колиньи, наверное, подумав, что зря взял меня на встречу с Оранским, - однако уверен деньги, полученные из Англии, покроют их прежде чем бумаги будут предъявлены. Монтгомери об этом, конечно, лучше не знать, - добавил адмирал, как будто я и без него не понимал эту прописную истину.

Вряд ли погода наладится раньше нового года, вот только отговариваться этим не получится. Что-то мне подсказывает мадам Жанна имеет весьма серьёзный вес и сумеет надавить на Колиньи и даже на Конде, и меня попросту выставят из Ля-Рошели. Поэтому нужно подготовиться как следует. Путешествие-то предстоит долгое. Я успел изучить карту и понимал, что ехать мне пускай и вдвое ближе, чем из Страсбурга, однако в Ля-Рошель мы ехали в конце лета и осенью, а тут придётся проделать большую часть пути зимой. Да ещё и одному, что уже само по себе немалое испытание.

- Надеюсь на дорогу мне выдадут настоящие деньги, - заметил я, - и хотя бы пару покрытых векселей.

- Само собой, - чуть натянуто улыбнулся Колиньи. – Вам, мой юный друг, на дорогу мы денег наскрести сумеем. И примите мой совет. Лучше всего отплыть отсюда на корабле в Бордо, что в устье Гаронны, а оттуда всего неделя до Кастийона, где сейчас находится Монтгомери. По крайней мере, таковы были последние вести о нём, так что если его там нет, то поиски лучше всего начать оттуда.

- Непременно воспользуюсь вашим советом, адмирал, - кивнул я.

Путешествие по морю на деревянной лоханке, которые тут кораблями зовут, честно говоря, пугало меня. Вот только сократить время в пути это должно весьма прилично, так что лучше воспользоваться советом.

С тем я и отправился в постель и засыпая под парой тёплых одеял под шум дождя прикидывал, когда же закончился вся эта лафа, и придётся отправиться в путь-дорогу.

[1] Лауды (мн. ч. laudes, от лат. laudare — «хвалить») — название трёх хвалебных псалмов (148, 149, 150) в католицизме, завершающих Псалтирь

[2] Хирурги не считались врачами в университетском смысле. Университеты готовили докторов, которые занимались в основном внутренними болезнями и теоретическими вопросами. А хирурги относились к ремесленникам и объединялись в свои цехи или «братства». Например, в Париже хирурги входили в «Братство святого Косьмы», а врачи — в корпорацию при Парижском университете. Между этими группами шла постоянная борьба: университетские медики отстаивали схоластический подход, а хирурги делали ставку на практический опыт. Из-за этого хирургам запрещали выполнять врачебные манипуляции (например, ставить клизмы) или выписывать рецепты. В университеты их не допускали.

Внутри самого сообщества хирургов существовала иерархия:

«Длиннополые» — занимали более высокое положение. Им доверяли сложные операции: камнесечение, грыжесечение.

«Короткополые» — в основном цирюльники. Они занимались «малой» хирургией: кровопусканием, удалением зубов.

Банщики — занимали самое низкое положение. В их задачи входили простейшие манипуляции вроде снятия мозолей

Глава четырнадцатая. Морской автобус

Корабль, на котором мне предстояло отправиться из Ля-Рошели в Бордо, что в устье Гаронны (городов с названием Бордо во Франции оказывается несколько, поэтому все и уточняют место) носил гордое имя «Дева». Как сообщил мне довольный собой капитан, назван он, конечно же, в честь Орлеанской девы, спасительницы Франции в Столетнюю войну. А по типу он относился к буссам, из-за чего я сразу же обозвал его автобусом, хотя ни малейшего сходства, конечно же, не было. Уже после отплытия я узнал от матросов, что все зовут корабль не иначе как «Толстушка», а «Девой» только капитан.[1]

У «Девы» было две мачты, а корпус каким-то вогнутым, отчего мне лично казалось, что он переломится от первой же волны, ударившей в нос или корму. Однако в пути корабль скрипел, иногда ворчал, когда ветер оказывался не совсем попутным, но разваливаться точно не собирался.

Найти того, кто возьмёт на борт пассажира, оказалось удивительно просто. Хотя бы потому, что за дело взялся даже не я, а сам адмирал Колиньи через своих агентов. Уже на второй день после нашей беседы за ужином, ко мне пришёл человек от адмирала и сообщил, что готов проводить в порт, где загружается корабль для меня.

Конечно, «Дева» вовсе не меня дожидалась, принимала на борт какие-то грузы, которых не было в порту и их пришлось ждать. Но капитан, звали его Флоранс, конечно же, не отказался от фрахта, тем более что в Бордо он собирался зайти всё равно, прежде чем продолжить каботажное плаванье в Бискайском заливе.

- Моя «Дева» корабль крепкий, - заверил он меня и агента адмирала, - не подведёт. Только тут такое дело… - замялся он.

- Я уже внёс аванс, капитан, - ледяным тоном произнёс агент, - только не говорите, что этих денег мало для задатка.

- Нет-нет, - вскинул руки капитан Флоранс, - никак не могу такого сказать, что вы. Я ведь знаю, чей вы человек, мессир, и знаю, что с нашим адмиралом шутки плохи. Дело тут совсем в другом, хотя и довольно затруднительное, признаю.

- Говори уже, мошенник, - подступил к нему агент, которому, как мне показалось, было крайне неудобно передо мной за этот разговор.

- Вы говорили с моим помощником Буром, - продолжал мяться капитан, - а он, вот уж воистину мошенник, пообещал, что мы примем на борт не только благородного господина, но и его коня. А это никак невозможно. Всё место занято. Я сам уступлю юному мессиру, - капитан поклонился мне с неприятным каким-то подобострастием, - свою каюту, но большее не в моих силах. Ведь не станет же жить молодой мессир в каюте вместе со своим конём.

Мне было жаль расставаться с камаргским мерином, мы ведь с ним пол-Франции проехали, в бою побывали. Но искать ради него другой корабль, тем более что и на нём тоже могло не найтись места для коня, наверное, их не так-то просто через море возить, я не стал.

- Мой камарг, конечно, водяной конь, - усмехнулся я, - но по воде скакать не умеет. Обойдусь без него.

Но для себя сделал зарубку на память, что нужно взять с Колиньи денег на коня. Не пешком же из Бордо в Кастийон топать. А стоит конь уж точно прилично, и это серьёзно истощит выданные мне адмиралом «командировочные» из покрытых векселей.

Адмирал при нашей следующей встрече не торговался.

- Я понимаю, друг мой, - кивнул он, доставая из ящика стола бумагу с внушительной подписью представителя какого-то торгового дома. – Здесь сотня ливров золотом, - заверил он меня, передавая бумагу. – Вексель покрыт, так что можете не беспокоиться на сей счёт. Однако более у меня для нашего путешествия фондов нет, и так вся эта затея основательно истощила наши финансы.

Как будто мне хотелось отправляться сперва в Бордо, а оттуда в Кастийон, где ещё не факт, что застану Монтгомери, и мне придётся искать его по всей Гаскони. Сколько на это уйдёт времени и денег я представлял себе крайне слабо. Ничего такого говорить адмиралу я, само собой, не стал, и в тот же день покинул Ля-Рошель. Бусс «Дева» вышел из порта с полной водой.[2]

О морском путешествии у меня остались самые неприятные воспоминания. Если ехать верхом было тяжело, но к этому можно привыкнуть, то привыкнуть к морю, как мне кажется, попросту невозможно. Волны даже в спокойное время бьют то в борт, то в корму, ходить тяжело даже под палубой, где можно всегда схватиться за стенку, которую тут называют не иначе как переборкой. Подняться же на саму палубу я рискнул только на второй день нашего плавания, когда погода стала почти идеальной. Ветер дул в корму, и более того разогнал тучи и выглянуло холодное и неприветливое зимнее солнце. Правда, все на корабле были рады и ему, и поспешили наверх, чтобы поймать эти редкие минуты. Да и торчать внизу, честно говоря, было почти невыносимо. Это даже не автобус в час пик. По смеси ароматов готовящейся еды, немытых тел и развешенной на просушку одежды, корабль мог сравниться только каким-нибудь общежитием из девяностых, где мне доводилось бывать несколько раз. Перетерпеть несколько часов, тем более если зашёл в кости с пузырём да и у товарища есть, вполне можно, а если хорошо приняли, так и уснуть. Но жить в этом смраде решительно невозможно. Но приходится.

Выбравшись на палубу во время движения корабля я первым делом едва не улетел за борт. Какая-то особенно настырная волна решила, что самое время врезаться в борт «Девы», весь корабль заскрипел, а палуба как будто выскочила у меня из-под ног. Я пробежал несколько шагов, размахивая руками, и едва удержался на ногах. Меня вовремя поймали, не дав даже приблизиться к краю палубы. Я порадовался, что оставил шпагу в каюте, а то бы, наверное, запутался с ней ногами.

- Осторожнее надо, молодой мессир, - добродушно проговорил здоровенный матрос, а может и офицер, формы-то тут не носят, и все кроме капитана одеты почти одинаково. – Качка-то нынче смешная, «Толстушка» наша ровно по ниточке идёт вдоль берега. А вы на ногах не держитесь.

- Это с непривычки, - ответил я, выпрямляясь. – Господь рассудил, что человек должен ходить по земле, ну или на коне ездить, но никак не по морям плавать.

Кажется, в это время не было ещё распространённого сленга моряков, и никто не ответил, что и где и плавает, а корабли ходят. А может на пассажиров его ещё не распространяли, не знаю.

- Говорят в Италии, - мечтательно заявил совсем ещё молодой матрос, наверное, он был юнгой, - жил такой Леонард Давинци, так он, говорят, даже летающие машины строил. Что уж там по морям, раз в небо поднялись.

- Ты мне не болтай, - напустился на юношу поймавший меня матрос, - не то живо линьков отведаешь да леность!

- А я свою вахту отстоял как положено, - не полез за словом в карман юноша (вряд ли он был старше меня), - и господин боцман Андерсон меня похвалил. Так что имею полное право на отдых.

- Юный мессир, - раздался с кормовой надстройки, которую называли шканцами, голос капитана Флоренса, - поднимайтесь ко мне.

Без его приглашения никто не имел права подняться туда, за этим следила пара дюжих матросов, день и ночь дежуривших у пары коротких лестниц, ведущих туда.

Миновав их, я кивнул капитану и он кивнул мне в ответ уже без прежней подобострастности.

- Когда выходите из каюты и поднимаетесь на палубу, - наставительным тоном, но тихо, чтобы никто, кроме меня, не услышал, произнёс он, - сразу идите сюда, ко мне или к вахтенному офицеру. Если меня нет, это, скорее всего, будет мой помощник Бур. Никогда не стоит общаться с матросами и тем более держаться с ними запанибрата. Мы живём в жуткой скученности и если вас примут за своего, тут же начнут объяснять вам морские традиции и ваше место с них. Вы должны быть выше этого, мсье дю Вентре, и потому общаться вам стоит лишь со мной да ещё с Буром. Но о чём с ним может говорить культурный человек я слабо себе представляю.

- Вас одного, капитан, как будто не радует хорошая погода, - заметил я. – Вы сегодня с утра мрачнее обычного.

Завтракали мы вместе с капитаном, потому что есть он хотел только в собственной каюте. Места там было маловато, и устроено всё было предельно утилитарно, складывалось и раскладывалось, когда нужно, а предметы меняли своё назначение в зависимости от обстоятельств.

- В Бискайском заливе полно всякой сволочи, - ответил он, - случается даже морские гёзы заплывают. Или те, кто себя ими называют. На деле им наплевать кто ты, католик, гугенот или вообще англичанин, возьмут на абордаж и оберут до нитки. А коли откажешься платить, сами понимаете, у разбойников что на суше, что на море разговор короткий.

Ну да, при хорошей погоде нападать куда удобней. Поэтому-то капитан Флоранс не радовался вместе с остальными солнцу, а мрачнел с каждым часом, как те тучи, которых не было и следа на горизонте.

Но в тот раз нам посчастливилось. Лишь на исходе дня, когда «Дева» уже входила в устье Гаронны, которое моряки называли эстуарием,[3] на горизонте, куда дальше в море заметили паруса. Чьи они никто не стал даже гадать.

- Вы приносите моей «Деве» удачу, молодой мессир, - заявил капитал Флоранс, когда впереди в вечерних, даже скорее предночных, сумерках видны были огни большого города. – Такого спокойного плавания в январе у меня давно не было. Так что вы, молодой мессир дю Вентре, всегда можете рассчитывать на меня и мою «Деву», если в ней будет вам надобность.

Я был ему искренне благодарен, однако про себя решил, больше не ступать на палубу корабля. Разве что по самой острой необходимости.

[1]Бусс (от итал. слова - butzo – пузатый) - большое военное и торговое судно Средиземноморского бассейна XII-XVI вв. Наибольшими были венецианские буссы, имевшие три мачты, из которых носовая могла нести четыре, а остальные - три паруса (ставились по мере необходимости). По размерам и внешнему виду сходны с нефами

[2] Максимальный уровень поверхности воды во время прилива называется полной водой, а минимальный во время отлива — малой водой

[3] Эстуарий (от лат. aestuarium — «затопляемое устье реки, залив») — полузамкнутая система водоёмов и водотоков в пределах устьевой области реки, которая постоянно или периодически сообщается с приёмным водоёмом (океаном, морем, озером)

Глава пятнадцатая. Банщица и барышник

Заночевали мы с капитаном Флорансом вместе в таверне «Под якорем». Та хоть и располагалась не в самой респектабельной части Бордо, близко к порту, однако была заведением не для матросов, их туда просто не пускали, а для уважаемых людей, вроде капитанов и владельцев судов или офицеров флота. Хотя я не уверен, что тогда вообще у кого-то был регулярный флот, правда, Колиньи же вроде как адмирал, значит, у Франции флот должен быть. По идее.

Почти до полуночи мы с капитаном Флорансом сидели в таверне и пили за его счёт.

- Ты принёс мне удачу, - после каждой кружки грога повторял всё сильнее хмелевший Флоранс, - и я распоследней свиньёй буду, если не стану поить такого пассажира до самого утра.

Я ограничивался подогретым вином с мёдом и пряностями, так тут готовили глинтвейн, и потому капитан куда раньше утра, ближе к полуночи повалился лицом на стол и звучно захрапел. Я же хотя и с трудом, но подняться на ноги смог. Подошёл к трактирщику узнать, сколько будет за постой для двух человек.

- Никаких денег не нужно, - вскинул руки тот. – Капитана Флоранса у меня «Под якорем» все знают, и если он сказал, что платит за вас, то вы, молодой мессир, не потратите у меня ни полденье. Сейчас капитана отнесут в комнату, и вас туда же проводят.

- Весьма любезно с вашей стороны, - кивнул я, и тут же понял опрометчивость этого поступка.

Подогретое вино ещё продолжало своё действие, и меня начало банально развозить. Первой пострадал координация, так что после кивка, я едва не рухнул под стойку. В общем, в комнату меня вели под руки, а вот капитана Флоранса аккуратно несли сразу пятеро, человеком он был довольно-таки корпулентным.

Утром я поправил здоровье подогретым пивом со сметаной. Оно помогло согреться, потому что в трактире не особенно жарко топили ночью, и даже одетым под одеялами и плащом было не так чтобы жарко. Да и тепло не было, честно говоря, особенно когда ветер в щели задувал. Но я слишком устал от морского плавания и одурел от вина, так что даже выспаться удалось. Вот только когда спускался по лестнице в общую залу зуб на зуб от холода не попадал.

Выпив пиво, я спросил у стоявшего за стойкой подавальщика, который заменял ещё спавшего трактирщика, где тут найти баню. Очень хотелось вымыться после ночёвки на корабле и в трактире, когда спать приходилось в одежде.

- Ну конечно, молодой мессир, - усмехнулся с поминающим видом тот, - спали-то вы в компании капитана Флоранса. С ним не забалуешь.

Я не очень понял его намёков, и подумывал даже дать по морде, но решил, что не стоит. Только окинул надменным взглядом, которому научился у принца Генриха Наваррского и его дядюшки (они всех родственников старше себя звали дядюшками, а своего возраста – кузенами, чтобы не прослеживать родство, которое часто шло не по одной линии) принца Конде. Кажется, в моём похмельном ещё взгляде подавальщик увидел то ли угрозу в морду дать то ли ещё что-то мне неведомое, однако без шуточек и довольно доходчиво объяснил мне как в ту самую баню пройти.

Найти баню оказалось довольно просто. Хотя пару раз я спрашивал у прохожих, и меня всякий раз отправляли в верном направлении. Далеко не все дворяне передвигались по городу верхом. Кто побогаче предпочитал закрытые носилки-портшезы, которые несли крепкие слуги, а рядом шагали охранники, державшие ладони на рукоятках шпаг. Кто-то ездил верхом на муле, как Колиньи, в городе с его узкими улочками это куда удобнее нежели на коне, даже если брать в расчёт такого небольшого как оставшийся в Ля-Рошели мой камаргский мерин. Но куда больше было тех, кто как я, шагал пешком, просто потому что у них не было коня или же они не спешили лезть с ним в лабиринт узких улиц, особенно в припортовой части города.

Бани располагались в каменном здании, окружённом забором, у которого стояли охранники, мрачно поглядывавшие на прохожих. Меня пропустили без вопросов, хотя глядели также мрачно, как и на остальных. Внутри меня подхватил резвый банщик, который тут же взял два денье за сохранность одежды, а вот за оружие – ничего, его положено было сдавать, приходя в баню, и за сохранность отвечал именно банщик. Доплатить пришлось и за стирку и чистку одежды, потом за цирюльника, а после мне предложили банщицу, и я опрометчиво согласился. Отчего-то думал, он будет только мыть меня, но оказалось это не совсем там.

Парная располагалась в закрытом помещении и называлась здесь мыльней. Внутри на каменном полу, который обжигал голые пятки, стояла здоровенная лохань с натуральным кипятком. Пару раз мы мне доводилось мыться в компании Оранского с братьями и Монтгомери, но каждый раз я не без страха забирался в эту пышущую жаром бочку. Однако каждый раз оказываясь в воде тут же размякал, казалось все мышцы превращались в кисель. Я и пальцем пошевелить не мог.

И тут заявилась банщица. Пришла она в одной длинной рубашке, да и ту скинула ещё на пороге мыльни. И тут же забралась следом за мной лохань. Размеры вполне позволяли.

- Вам сперва спинку потереть, молодой мессир, - промурлыкала она, - или после.

Девицей она была вполне видной, и я почувствовал как известная часть тела моего отреагировала на её поведение. В общем, она мне и спину потёрла и вымыла, но не сразу. Совсем не сразу.

В общем, повеселевший, с подстриженными покороче волосами и в чистой одежде, я отправился на конский рынок. Не пешком же идти до Кастийона, а вдруг там Монтгомери не окажется, искать его уж точно будет проще имея собственного коня.

Зимой, как оказалось, выбор коней в Бордо небогатый, но барышники расхваливали их так, будто каждый ну прямо дестерье[1] хоть сейчас в бой. Вот только мне-то нужна была спокойная лошадка, я так привык уже за это время к своему камаргу, что сперва пытался найти конька именно этой породы. Но тут меня постигла неудача.

- Летом к нам их завозят, - сообщил мне барышник, - но немного. Они ведь до сих пор полудикие, скачут себе по берегу. Какого поймают, того ведут, бывает что и по несколько. Но редко. Не особенно эта порода ценится. Вот вы лучше взгляните…

И тут же рассыпался в комплементах коням, которыми торговал.

Сам я знатока из себя не строил, но барышники не сильно отличались по складу характера и манере торговаться от менеджеров из автосалонов. А уж с этой-то публикой я нередко сталкивался. И себе машину брал, и с друзьями-приятелями за компанию ходил не раз. Вовсе не нужно быть знатоком по части коней или авто, чтобы понимать, где и на чём тебя пытаются обвести вокруг пальца.

- Это замечательный нормандец, - заявил барышник. – Поглядите на его стати. Проверьте. Зубы посмотрите. Он стоит каждый из своих двухсот ливров.

- У меня нет столько, - развёл я руками. – Покажите что-нибудь ливров за сто двадцать, не больше.

- Есть за эти деньги, - замялся он, как будто подбирая ответ, хотя, уверен, он у барышника готов заранее, - тоже норманны, только мерин помоложе, и кобыла постарше. Рабочих коньков вам не предлагаю, молодой мессир, потому что оскорбить вас не желаю. Есть ещё поживший уже андалузец, но он дороже обойдётся – в сто пятьдесят, несмотря на возраст. Всё же не одр какой. И лузитанская кобылка спокойного нрава, с ней готов расстаться за сто тридцать пять ливров.

- Знаете что, милейший, - заявил в ответ я, - пойду-ка я вон к тому барышнику. Он мне предлагал андалузскую кобылу за девяносто пять. Думаю, лучше я с ним сторгуюсь.

- Да он же цыган наполовину! – тут же вскричал барышник. – У него же половина коней краденные.

- Так давайте отправимся вместе с вами к бальи или к прево, - с притворным гневом в голосе выдал я, - я буду свидетелем. Прижмём этот цыгана к стенке, пускай ответит за кражи или торговлю краденным перед законом.

- Ну это без меня, - тут же дал заднюю барышник. – То, что он цыган по отцу я точно знаю, а про коней это ж только говорят так. Бог весть.

- Тогда давайте вернёмся к твоим лошадкам, - смилостивился я. – Сколько говоришь за пожившего андалузца хочешь? Восьмидесяти хватит? У него-то хоть все зубы на месте, давай поглядим.

Нацелился я на самом деле на лузитанскую кобылу, потому что барышник говорил о спокойном её нраве. Но пока не спешил показывать свой интерес к ней.

Торговался я долго и отчаянно, так что в запале барышник обозвал меня цыганом. В ответ я поинтересовался дворянин ли он, чтобы бросить вызов.

- Тут же, - заявил я, - потому что терпеть подобные оскорбления я не намерен.

И даже на четверть вынул из ножен шпагу. Барышник дворянином не был, и понимал, что я могу прикончить его без всякого вызова. Многие (особенно его конкуренты, собравшиеся поглядеть как молодой гасконец, то есть я, торгуется с барышником за коня) слышали оскорбление, слишком уж громко тот его выпалил, и подтвердят этот факт перед бальи или прево или кем угодно. Друг друга торговцы конями не слишком жаловали и убрать конкурента чужими руками да ещё и не в сезон, когда прибыль падает, были бы только рады. Так что тому, с кем я торговался, пришлось взять себя в руки, да побыстрее, потому что я, воспользовавшись его оскорблением, принялся и дальше сбивать цену андалузца.

Когда же мы оба утомились так, словно и в самом деле сошлись на шпагах, то я неожиданно для барышника заявил.

- Хорошо, - почти выкрикнул я, - твоя взяла, мошенник. На андалузца денег у меня всё равно не хватит, давай с той же скидкой кобылу.

- Только упряжь доплатить надобно, - ещё не понявший, что я обвёл-таки его вокруг пальца, машинально заявил барышник.

- Сколько за упряжь и седло будет? – тут же спросил я, пока он не опомнился.

- За два полновесных экю уступлю, - кивнул барышник.

Экю это монета в три ливра, не так чтобы много и прорехи в кошельке мне не сделает, даже вместе с ценой лузитанской кобылы. Правда, барышник ещё не понял, что продал её мне, но скоро глаза у него откроются, и вот тогда-то настанет, что называется, момент истины. Он ведь и взбеситься может, за нож схватится (вот у него какой здоровенный на поясе висит), да людей кликнуть. Конечно, отобьюсь, уж на это уроков Монтгомери и Людвига Нассау должно хватить, но поднимется шум, возможно, будут трупы, разбирательства, и я точно надолго застряну в не самом благожелательно относящемся к гугенотам городе надолго.

Я расплатился за упряжь, и следил за людьми барышника, которые накинули на спину андалузцу потник, чтобы набросить сверху седло.

- Погодите, милейший, - заявил я, - ваши люди обознались. Я ведь купил у вас пускай и с той же скидкой, но лузитанскую кобылку спокойного нрава.

И как будто обращаясь сразу ко всем, обернулся и обвёл взглядом остальных барышников, подобравшихся поближе.

- Ведь так, достойные горожане? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Они тут же поддержали меня согласным ворчанием. Никто возражать не стал.

- Да как же так… - сам себя удивлялся барышник. – Быть такого не может. Ведь вы же, молодой мессир, точно сказали…

Тут он оборвал сам себя, вспомнив мои слова. Эффект Манделы[2] прошёл.

- Да вы, простите уж, молодой мессир, - почти с восхищением заявил он, - не только цыгана, но и жида переторгуете.

- Ты, дружище, - почти ласково ответил ему я, - шути да меру знай. Я шевалье, и торговаться не привык. А вот следить за словами и держать их крепко, наоборот. Пока же ваши люди седлают и взнуздывают лузитанку, идёмте к меняле, у меня деньги лежат на векселе.

Правда, получить часть денег по векселю адмирала Колиньи, в Бордо оказалось не так уж просто. Вексель-то был гугенотским, а власти Бордо не особенно благоволили к протестантам. После поддельного письма в судебную палату города, состряпанного королевой-матерью Екатериной Медичи, где говорилось, что наместник Гиени, то есть мой друг принц Генрих Наваррский, в плену и не может управлять своими владениями, тут же подняли голову католики, взявшие власть в свои руки. Скорее всего, не без помощи всё той же Екатерины Медичи, а точнее всё это было ею же и подстроено, потому что разыграно прямо как по нотам. Обо всём этом мне рассказал перед отъездом Колиньи. Мы долго беседовали с адмиралом, и он как будто хотел оценить меня, понять, кто я таков и чего стою, прежде чем отправлять к Монтгомери. И конечно же историю с Бордо адмирал обойти стороной никак не мог, в пути мне столицы Гиени никак не миновать.

В итоге пришлось обратиться к совсем уж беспринципному меняле, потомку бежавших от гонений из Испании марранов.[3] Только он и захотел иметь дело с гугенотским векселем, остальные же лишь головами качали, видя размашистую подпись адмирала и оттиск его личной печати на векселе. Ободрал меня меняла как липку, но поделать ничего я не мог. Наличных денег, чтобы рассчитаться за лузитанскую кобылу спокойного нрава, у меня просто не было.

Когда вернулись на конский рынок, она уже ждала меня под седлом и в сбруе. Осталось только закрепить на ней перемётные сумы, и можно покидать такой неприветливый город Бордо. Что я и поспешил сделать, ловя последние светлые часы.

[1] Дестриэ (фр. destrier) — это крупный боевой рыцарский конь, как правило, жеребец. Важно понимать, что этот термин обозначает не конкретную породу, а набор качеств, которые делали лошадь идеальной для участия в рыцарских турнирах

[2]Герой неверно употребляет термин эффект Манделы (англ. Mandela effect) — психологический эффект, который заключается в совпадении у нескольких людей воспоминаний, противоречащих реальным фактам. Таким образом, это феномен, связанный с ложной коллективной памятью

[3]С 1550 года во Францию (особенно в Бордо и Байонну) стали переселяться марраны — евреи, вынужденные принять христианство в Испании и Португалии, но часто тайно сохранявшие иудаизм

Глава шестнадцатая. Фанатик Монтгомери

Путешествие моё из Бордо в Кастийон заняло больше пяти дней. Первую ночь провёл я в замке со смешным для меня названием Ля Бред, которым владела семья дю Песнель. Меня пустили на порог, конечно, без особой радости, ведь платить за гостеприимство в замке не принято. Но и не пускать дворянина, которого ночь застала в пути, не позволил христианский долг милосердия, так это называлось в эти времена. О вероисповедании у меня никто не спросил, ни немолодой хозяин замка, ни тем более его сыновья и супруга с дочерью. Хозяин вообще оказался весьма плодовитым.

- Вы верно много путешествовали, - степенно проговорил он за столом, когда мы ужинали все вместе, - и можете поделиться новостями. Будет ли новая война? Это нас, провинциальных дворян, волнует больше всего.

Кажется, сыновей его этот вопрос интересовал не меньше, чем самого отца семейства. Правда, если немолодой отец скорее переживал за судьбу замка и окружавших его деревень и угодий, то сыновьям самим хотелось отправиться на войну на поиски приключений и славы.

- Непременно будет, - заверил его я. – В Ля-Рошели гугеноты уже готовятся к ней, как придёт весна, они соберут войско и двинутся освобождать отнятое у них по приказу королевы-матери.

Я старался говорить как можно нейтральней, кем бы ни оказался хозяин замка католиком или гугенотом, не смог бы придраться и выгнать меня на этом основании.

- Упаси Господи от этих страстей, - сложила руки в молитвенном жесте его супруга.

Святых она на помощь не звала, однако это ещё ничего не значило.

- Королева-мать крепко держит страну в своих руках, - проговорил господин дю Песнель.

- Ей так кажется, - покачал головой я. – Несмотря на все поражения, у гугенотов есть сильные вожди, Конде, королева Наваррская, адмирал Колиньи. Подобным их нет в стане католиков.

- Генерал де Монлюк, оруженосец великого Байарда,[1] - запальчиво произнёс старший из сыновей господина дю Песнеля, - задал гугенотам в наших местах серьёзную трёпку, такую, что они надолго запомнят её.

- Гугенотов побили под Дрё, - добавил отец семейства, - и при Сен-Дени, где погиб коннетабль, но эти поражения не остановили их. Они продолжают строить козни и пытаются подобраться поближе к королю.

- Чтобы вытеснить из его окружения Гизов, - теперь я знал, что значит слово гизар, и отчего их так ненавидят все гугеноты, - разве лотарингцы не опасней для Франции чем гугеноты? Уж последние-то не хотят продать родину Филиппу Испанскому.

- Они бы в радостью подарили её английской королеве-еретичке, - с прежней запальчивостью выдал старший сын, - и начали бы Нормандии и Гиени. Отдали бы им даже всю Гасконь, как было до Столетней войны, и Наварру бы добавили. Им еретикам друг для друга ничего не жаль.

Выходит, замком владела католическая семья. Однако фанатиками они не были, ну а заявления старшего сына вполне можно объяснить его возрастом. Он-то вряд ли сильно старше меня нынешнего, а опыта предыдущей жизни хотя бы и в двадцатом и двадцать первом веке у него точно нет.

Дальше ужин прошёл чинно-благородно, мы говорили разве что о погоде, да господин дю Песнель делился видами на урожай, как и положено, наверное, провинциальному дворянину. Ни слова о политике и вере более сказано не было.

Я поспешил покинуть замок с самого утра, чтобы не отягощать хозяев лишним гостеприимством. Однако прежде чем успел сесть в седло и распрощаться с семейством дю Песнель навсегда, ко мне подошёл сам глава его и жестом попросил остановиться.

- Не суйтесь в Мон-де-Марсан, - заявил он. – До него дня полтора пути, однако постарайтесь либо миновать его без остановки либо вовсе найти переправу через Миду и Дуз в другом месте. Они есть, хотя и по зимнему времени воды в реках много.

- Спасибо за предупреждение, мессир, - кивнул я, малость удивлённый его словами. – Но в чём дело?

- Там стоит сильный гарнизон, оставленный генералом Монлюком, - ответил дю Песнель, - и если в вас признают гугенота, вам точно несдобровать.

- Спасибо ещё раз, - снова кивнул я, - но отчего вы так благоволите мне, мессир дю Песнель?

- Я всего лишь провинциальный дворянин, - пожал плечами тот, - и живу тут милостью генерала де Монлюка, потому-то мой старший так восхищается им. Но мне ведома судьба семьи Л’Иль, которой замок принадлежал до прошлого года, и что сделал с мужчинами этого рода, оказавшимися в стане Конде после поражения при Сен-Дени всё тот же Монлюк. Мой сын не был в армии и не видел всего нашего похода. Я не хочу его повторения, тем более что вы, гугеноты, станете мстить за прежние обиды, а их накопилось немало.

- Тогда вам стоило бы желать мне смерти, - усмехнулся я. – Вы ведь признали во мне гугенота.

- Я видел войну, юноша, - вряд ли хозяину замка было сильно больше тридцати лет, однако в эти века он был уже вполне состоявшимся человеком и мог глядеть на четырнадцатилетнего с высоты немалого своего опыта. Он ведь, наверное, ещё в Итальянских войнах поучаствовать успел, - и знаю, что она такое и что несёт людям. Вы человек ловкий и я не желаю вам зла, хотя и я не вашей веры. Лишней крови и грехов на душу брать не хочу, своих хватает, уж поверьте.

Мы крепко пожали друг другу руки, а после обнялись. Я был искренне благодарен хозяину замка со смешным названием Ля Бред.

Воспользовавшись советом господина дю Песнеля я заночевал на постоялом дворе в половине дня пути до Мон-де-Марсана, а в сам город заявился ближе к полудню следующего дня. Проехав мимо очереди крестьян, желавших попасть за городские стены и купеческих обозов, я нагло, как и положено дворянину, миновал пост стражи. Никто не спросил у меня кто таков и по какому праву решил въехать в город. Я проехал его насквозь и покинул через другие ворота. А уже через час понял, что за мной следят.

Парочка всадников привязалась ко мне ещё на улицах Мон-де-Марсана. Держались на расстоянии, однако не отставали и в лабиринте городских улочек меня не потеряли. Выехали из города следом за мной, и всё так же, держась на приличном расстоянии, но не теряя из виду, следовали за мной. Слежка была практически открытой, конечно, в эти времена подобного рода деятельность поставлена, наверное, куда хуже чем в знакомые мне. Вот только уверен если я вижу этих шпиков, это вовсе не значит, что нет тех, кого я не замечаю. Приём простейший, его даже в фильмах про шпионов показывали, что в наших, что в импортных.

Оба пистолета у меня заряжены, но беда их в том, что даже такие надёжные и дорогие, как подарки Людвига Нассау, запросто могут дать осечку после долгого болтания в ольстрах. Я раз в несколько дней перебирал и смазывал их замки, однако это всё равно не гарантировало выстрела после нажатия на спусковой крючок. Осечки бывают и у самых надёжных пистолетов моего времени, а уж про эти-то и говорить не стоит. Придётся если что полагаться на клинок, а рубка на коне мне совсем не нравится. Хватило одного раза с бароном д’Антраге, тогда я едва живым ушёл и отлёживался несколько недель в больнице при монастыре Сен-Сиприен.

Полагаться на действительно спокойную лузитанскую кобылу я мог бы, но как долго она проскачет галопом не знаю. Гонять её специально не стал, нет смысла портить животное.

Приближаться всадники не спешили, однако и не отставали. Так и маячили позади до самого стоялого двора в Ажемо, откуда оставалось меньше дня пути до Кастийона. В сам город я решил не соваться, мало ли что меня там ждёт, и остался ночевать на постоялом дворе.

Конечно же, сразу в комнату, нанятую почти за бесценок, потому что постояльцев по зимнему времени тут считай и не было кроме меня, не пошёл. Решил подождать гостей. И я их дождался.

Они вошли не скрываясь, сели за стол и заказали гретого пива со сметаной. Один из них огляделся, явно искал меня. А когда наткнулся взглядом, снял шляпу, закрывавшую лицо, и я сразу узнал его. Передо мной сидел граф Монтгомери собственной персоной. Вторым же человеком оказался знакомый мне пожилой слуга, сопровождавший графа в его путешествии.

Я хотел было подойти к нему и открыто приветствовать, но Монтгомери остановил меня коротким жестом. Не сейчас и не здесь, как будто говорил он всем своим видом. Мы были достаточно хорошо знакомы уже, чтобы я понимал его почти без слов.

Встретились мы на дороге в Кастийон утром следующего дня. Собственно, окрестности Ажемо мы покидали уже вместе, беседуя по дороге, хотя беседа наша больше напоминала доклад. Я докладывал Монтгомери состояние дел в Ля-Рошели и отвечал на его вопросы. Когда же этот допрос закончился, граф заявил, что я всё верно делаю, и мы нормально поговорим уже в Кастийоне, где у Монтгомери многое готово. Что именно многое он не уточнил, да и вообще за всю дорогу до Кастийона не обменялись больше и десятком слов. Монтгомери был погружён в собственные мысли и как будто вообще перестал замечать меня. Такое с ним случалось и прежде, сильнее всего перед тем, как он покинул отряд Оранского. Что творилось у него на душе сейчас я представлять себе не хотел.

Дорога до Кастийона заняла меньше половины дня, хотя коней мы пустили убористой рысью, переходя через каждые пару лье на шаг минут на десять, чтобы поберечь их силы. Мы почти всё время молчали, однако когда на горизонте уже замаячили стены и крыши города, я всё же решился задать вопрос, который волновал меня всю дорогу. Сам отвечать на него Монтгомери явно не собирался.

- Как вы нашли меня? – спросил я, подведя коня поближе к коню графа, чтобы не кричать через половину дороги.

- Я не первый месяц воюю в этих местах, - ответил он. – И в Бордо, и даже в Мон-де-Марсане есть сочувствующие нашему делу люди. Они и рассказали другим верным людям, что в Бордо сошёл с борта торгового бусса молодой человек от адмирала, который ищет меня. Я как раз проводил разведку в Мон-де-Марсане и новость добралась до меня быстрее чем вы покинули замок Ля Бред. Миновать Мон-де-Марсана вы, юноша, никак не могли, нет больше в это время года надёжных переправ через Мидуз на сотню лье вокруг. О том, что я нахожусь в Кастийоне известно адмиралу и принцу Конде, а значит куда вы едете для меня не было секретом. Осталось только подождать, пока вы, друг мой, проедете через Мон-де-Марсан и отправиться следом.

А ведь я мог не разобравшись начать палить или в драку полезть. Однако Монтгомери предпочёл рискнуть, но не выдать себя раньше времени.

В Кастийоне Монтгомери знали, и как видно он тут пользовался немалым уважением. Стража на воротах (пара крепких парней в колетах и с уродливыми алебардами в руках) во главе с офицером при шпаге поклонились ему и пропустили нас без лишней волокиты.

Кастийон, который как рассказал мне при въезде в город Монтгомери чаще называли Кастийон-д’Арте, чтобы не путать с другими городами, носившими то же имя, был невелик, скорее крепость, обросшая пригородами и фермами. Но укрепления у его находились не в лучшем состоянии, это видел даже я своим дилетантским взглядом. Внутри нам пришлось спешиться, ездить верхом по почти смыкающимся на головой улочкам, порой больше похожим на тоннели, оказалось просто невозможно. Знакомый слуга взял наших коней и вёл их всех в поводу. Мы же с Монтгомери шагали по грязным по зимнему времени улочкам, и я в душе радовался, что снова есть кто-то готовый позаботиться о моей одежде и обуви и теперь не нужно приплачивать за это прислуге из трактиров и постоялых дворов.

Остановились мы в очередном трактире, ничем не отличавшемся от других с виду. Но это только снаружи, потому что войдя внутрь ты оказывался в весьма неприветливой атмосфере. На лавках за столами сидели крепкие парни, многие не расставались с колетами даже в помещении, хотя сидеть в них было не слишком удобно. Они потягивали пиво или вино из кружек, весьма недружелюбно поглядывая на входящих. Но Монтгомери тут знали, графу только что не поклонились все, когда он вошёл, меня же смерили оценивающими взглядами, но к какому выводу кто пришёл я понять, конечно же, не смог. Графу освободили лучшее место, подальше от окон, откуда бессовестно дуло, поближе к камину, где жарились на вертелах несколько тощих кур. Но после половины дня пути по холоду, я был рад этому теплу, а аромат жарящихся кур приятно щекотал ноздри.

Монтгомери ничего не пришлось говорить. Нам принесли подогретого вина, правда, без пряностей, но всё равно оно приятно грело изнутри после каждого глотка. И прямо с вертела сняли пару кур, уложив их перед нами на тарелки. К курам добавили по хорошей краюхе хлеба, наверное, испечённого только сегодня утром. Хлеб был сыроватый и ноздреватый, но я уже привык к такому за время путешествия.

- Рассказывайте же, друг мой, - когда мы расправились с едой, а за то, что осталось в тарелках принялся слуга (так принято в это время), заявил Монтгомери. – Дорогой мы остановились лишь на главном, теперь же настало время вам прямо-таки исповедаться.

Это была не исповедь, на самый натуральный допрос. Монтгомери только что костёр у меня под пятками не развёл. Выспрашивал всё и обо всех. О Колиньи, Конде, королеве Иоанне, даже о моём приятеле принце Наваррском, конечно же, не обошёл стороной и семейство Нассау.

- Слишком великие надежды на него возлагал адмирал, - выдал Монтгомери. – Я понимаю, что и сам Колиньи, и Конде отнюдь не так преданы нашему делу, как показывают. Они лишь борются с Гизами и чёрной сукой, - так он называл королеву-мать Екатерину Медичи, когда бы совсем уж не в духе, - и хотят одного, быть поближе к её отродью. Но всем её ублюдкам недолго осталось. Она слишком долго оставалась бесплодна и слишком поздно родила их. В этом она подобна Иоанне Наваррской, конечно, я не про мать вашего друга Генриха, а про супругу Филиппа Красивого. У него было трое взрослых сыновей, но в итоге на престоле оказались Валуа, дети его брата, а все три сына легли в землю без потомства по мужской линии. Тот же рок, только безо всяких тамплиеров, нависает теперь и над самими Валуа. Старший сын проправил лишь несколько месяцев и отдал Богу душу. Карл сколько лет живёт в браке с испанской принцессой, а детей и не предвидится. Она ведь ни разу даже не понесла. Что же до остальных двух, то у Анжуйского детей не будет никогда, потому что от его постельных пристрастий дети не родятся. Алансону даже жены подыскать никак не могут. До него старой суке и вовсе дела нет. Если бы Конде с Колиньи видели это также ясно как я, они бы никогда не поставили на близость к угасающим Валуа. Уж лучше нам, верным товарищам, покинуть Францию вовсе и встать под знамёна Молчаливого во Фландрии, а коли Валуа, науськанный Гизами отправит против нас войско, ещё неизвестно за кого оно будет сражаться, доведись ему встать против своих на чужой земле.

Мне показалось, что насчёт последнего он скорее самого себя убеждал. Я уже достаточно много слышал о религиозной войне, идущей не первый год, французы в ней попривыкли резать друг друга.

- Лишь мадам Жанна, королева Наварры, - продолжил с почти юношеской запальчивостью Монтгомери, - осталась верна наших прежним идеалам. Она всё ещё борется за наше дело, а не за место поближе к ничтожному королю.

- У меня письма от неё для вас, - сумел я вставить слово в его пламенную тираду. – Королева назначает вас, граф, генерал-лейтенантом Наварры и Беарна с правом набирать от её имени войско. Также у меня имеются векселя на приличную сумму, одна беда, не все они покрыты. По крайней мере пока. Молчаливый денег не дал, но согласился написать вместе с Колиньи английской королеве, чтобы та выделила ему какую-то сумму, которой он обязательно поделится с адмиралом.

- Ловко же вас обвели вокруг пальца, друг мой, - невесело усмехнулся Монтгомери, - воспользовались вашей репутацией и юным возрастом. – И поняв по моему непонимающему взгляду, он продолжил более мрачным тоном. – Доверив вам вместе с покрытыми векселями непокрытые, адмирал попросту свалит на вас всю вину, когда к нему придут с ними. Скажет, что выдавал только покрытые, а остальные – уже ваша работа. Вы ведь юнец, поэт да ещё и с сомнительной репутацией уже в ваши годы. Мало ли с кем связались ради того, чтобы подделать бумаги. Или же на меня переложит. За мной давно закрепилась слава фанатика, безумного зелота, - интересно, всегда думал, что зелот и значит фанатик, но видимо есть какие-то оттенки смысла, которые от меня ускользают, - готового на всё ради дела. Даже на подделку векселей адмирала и принца Конде.

- Но адмирал сказал мне честно о том, что не все векселя покрыты реальными деньгами, - выступил я в защиту Колиньи, которого, несмотря на недолгое наше знакомство, уже начал уважать. – Если он хотел подставить меня, то вряд ли сообщил бы об этом.

- Совесть есть у всех, - пожал плечами Монтгомери, - и просыпается она порой когда этого совсем не ждёшь. Да и вполне возможно, что действует Колиньи из чистых побуждений, и искренне надеется получить деньги из-за Ла-Манша. Королева Елизавета предпочитает вести войну руками своих морских псов на море и купцов на суше. На новую высадку англичан в Кале или том же Бордо вряд ли можно рассчитывать. Воевать всерьёз Елизавета не станет, ей проще откупиться от войны, а для этого нет лучше способа, чем и в самом деле дать денег Колиньи и Молчаливому. А раз у нас денег на войну нет, будем брать отовсюду. Однако древние верно говорили bellum se ipsum alet,[2] на то, чтобы привлечь в моё войско не одних лишь верных людей, готовых сражаться и без денег, довольно будет и подлинных векселей. А там уж… Войной прокормимся.

Эти слова его мне совсем не понравились. От них мороз по коже продрал пускай мы и сидели у жарко пылающего камина.

Свою фанатичную сущность граф Монтгомери показал во время нашего рейда по Наваррскому королевству. Именно тогда я понял, отчего не только Конде с Колиньи, весьма умеренные в своей преданности догматам «истинной веры», изложенным Кальвином, но и сама королева Иоанна считала его опасным не только для врага, но и для самих гугенотов.

Как я и подозревал в полутёмном постоялом дворе собирались такие же фанатичные, как и сам граф, гугеноты. Своим поведением и обращением друг к другу они напоминали мне большевиков из довоенных фильмов, когда их показывали почти такими же гротескными почти до монументальности как и многочисленных врагов (белогвардейцев, интервентов и скрытых врагов), только тех, конечно, со знаком «минус». Вот только гугеноты, собранные Монтгомери на постоялом дворе, который назывался «Под головой сарацина», общались именно так, как говорили большевики в фильмах времён «Трилогии о Максиме», «Чапаева» и «Депутата Балтики». Любил я такое кино в детстве, хотя в девяностые его крутили по телеку очень редко. А тут как будто оказался среди его персонажей, говоривших в тем же революционным пафосом, только революция у них была не социалистическая, а религиозная, и воевать они собирались за веру, а вовсе не за рабочий класс. Монтгомери же среди них был кем-то вроде Троцкого, он был не идеологом, но именно военным вождём, и авторитет его держался на личном фанатизме, преданности «истинной вере» и идее, и конечно же боевом опыте, полученном ещё в Итальянские войны.

- Пока у нас немного народу, - сообщил он мне на следующее утро (ночевали мы тут же на постоялом дворе, и я привычно уже устроился на сундуке, которые, наверное, прежде занимал слуга графа, отправившийся спать на конюшню), - но они станут ядром моей армии. Они, как и я, пришли сражаться за идею, им не нужно серебро. Они снарядились на войну за веру на последние деньги и готовы пролить за веру всю кровь по капли. Скоро по округе расползётся слух, что у безумного фанатика Монтгомери появились деньги на найм солдат, тогда к нам потянутся люди совсем другого сорта. Кто-то надёжный, почти не уступающим им, - он обвёл широким жестом потягивавших с утра пиво дворян, сидевших на лавках, - только победнее, у кого нет денег на коня. Я не беру к себе безлошадных, потому что уже несколько раз нам приходилось срываться и уходить. Монлюк – не глупец, и раздавить нас не может лишь потому, что у нас достаточно сочувствующих, кто готов если не головой рискнуть ради нашего дела, так хотя бы рассказать о том, где видел наших врагов, а где из точно нет. Жестокость Монлюка, как ты понимаешь, друг мой, не добавила ему популярности, так что сочувствуют мне не только гугеноты, но и паписты даже из дворян и землевладельцев.

Я вспомнил осторожного, но довольно любезно со мной обошедшегося хозяина замка Ля Бред. Он ведь своим наделом был обязан Монлюку, как сам мне сказал, однако не спешил выдавать гугенота людям генерала, и вполне доходчиво объяснил почему. Выходит всё же не все французы желают распят родину во имя своих идеалов и веры. Вот только Монтгомери как раз относился именно к таким.

Однако слухи о том, что Монтгомери набирает людей для войны с папистами и, что куда важнее, у него появились на это деньги, привлекли внимание не только гугенотов, готовых теперь встать под его знамёна. Не прошло у пары недель, как из Мон-Де-Марсана в Кастийон вышел сильный отряд солдат, отправленный лично генералом де Монлюком. Об их выступлении из Мон-де-Марсана мы в Кастийоне узнали спустя всего пару дней, новость передавали по цепочке от человека к человеку, и она добралась до нас куда скорее нежели вражеский отряд.

- Монлюк никогда не был дураком, - заявил Монтгомери, - и реагирует всегда предельно быстро.

- Мы будем сражаться? – поинтересовался один из офицеров графа, конечно же, из числа тех самых идейных борцов за веру.

- Пока нам не хватит сил, чтобы одолеть даже такой отряд, - покачал головой Монтгомери.

- Но нельзя же вечно бегать от врага! – вспылил тот же офицер, звали его Эдмон де Малиньи, и был он идейным по самое не могу, особенно же любил напоминать всем, что родственник его участвовал в Амбуазском заговоре.[3] – Если нас станут считать слабаками и трусами никто больше не придёт к наше войско даже за деньги. Ну а те, кто всё же придут, будут людьми совсем уж дурного свойства.

Таких с тех пор как распространились известия о том, что у Монтгомери появились деньги на найм, конечно же, становилось всё больше и больше. Люди шли в войско не ради идеалов и веры, хотя совсем уж откровенных папистов Монтгомери не держал, устраивая всем короткий вопрос, начинавшийся требованием прочесть «Символ веры». Кто начинал его читать по привычке на латыни тут же получал от ворот поворот, того же, кто принимался пускай и с трудом, но читать его на французском, брали в войско. Всё это напомнило мне сцену из опять же очень старого фильма про Богдана Хмельницкого: «В Бога веришь? Горилку пьёшь? Перекрестись!». Правда, в Кастийоне насчёт горилки никто не интересовался конечно. И всё же войско пополнялось не одними только идейными борцами, всё больше и больше было искателей наживы, почуявших, что у Монтгомери завелись деньги.

- Они будут с нами пока я плачу им, - заявил Монтгомери, - но стоит только серебряному ручью иссякнуть тут же взбунтуются. Помнишь Молчаливого? Под Страсбургом у него армия взбунтовалась именно потому, что он хорошо и главное вовремя платил солдатам. В этом бы нам взять пример с испанцев, те порой готовы воевать бесплатно из одного гонора, чем и пользуются военачальники вроде Альбы. Но нет, большинство у нас служат по принципу point d'argent point de Suisses.[4]

Малиньи же граф в тот вечер, когда нам стало известно о выступлении отряда из Мон-де-Марсана, ответил так.

- Конечно, бегать от врага нельзя, - заявил он, - но и принимать боя мы тоже не можем. Поэтому станем воевать, не вступая в сражение. Для начала стоит пощупать за мошну аббатство в Ажемо, я побывал там по пути из Мон-Де-Марсана и своими глазами видел, что в братьях там слишком много мирского, чтобы думать о духовном.

Офицеры, а тот момент в большой зале постоялого двора «Под головой сарацина» собрались только они, рассмеялись шутке графа. Я же начал понимать, что имел в виду, говоря, что война кормит сама себя.

Уже на следующее утро довольно прилично увеличившееся войско Монтгомери покинуло Кастийон и направилось по дороге к Ажемо. Прямо навстречу отряду из Мон-де-Марсана.

[1] На самом деле Блез де Монлюк служил в роте, которой командовал во время Итальянских войн «Рыцарь без страха и упрёка» Пьер Террайль де Баярд

[2] Война сама себя кормит

[3]Амбуазский заговор (фр. Conjuration d'Amboise) — в истории Франции неудачная попытка в марте 1560 года некоторых вождей французских протестантов и династии Бурбонов захватить в плен короля Франциска II, вырвать власть из рук Гизов и передать её принцу Конде и его партии, попытка, послужившая прологом к продолжительной эпохе религиозных и гражданских войн XVI века

[4]Поговорка "Денег нет — швейцарцев нет" образовалась в то время, когда в европейских наёмных войсках часто встречались отряды швейцарцев. Выражение относят к 1521 году: французский король Франциск I не нашёл средств рассчитаться с швейцарскими наёмниками, и они оставили позиции, заявив эту поговорку

Глава семнадцатая. Война сама себя кормит

Мы покинули Кастийон ранним утром, зимнее солнце ещё не показало даже края из-за горизонта, а петухи и не думали петь свою песню, приветствуя его. Отряд состоял только из конников, хотя в войске Монтгомери была и пехота, и даже несколько пушек. Однако они остались в Кастийоне, который граф велел укреплять всеми силами. Даже выдал городским властям один из непокрытых векселей, чтобы окупить расходы по ремонту укреплений и возведению новых.

- Они нескоро ещё смогут предъявить этот вексель адмиралу или Конде, - усмехнулся он, - а до той поры он, ручаюсь, ещё не раз послужит платёжным средством. Ну а когда его попытаются обналичить, что ж, как говорится в восточной сказке или осёл или падишах к тому времени уж точно помрут. А может Колиньи в самом деле сумеет достать денег у английской королевы, и вексель обналичат без вопросов. Но мы это уже вряд ли узнаем.

Тоже мне рок-н-ролльщик, до тридцати-то уже дожил, так что и дальше протянешь, никуда не денешься. Да и вообще Монтгомери, конечно, скорее имел в виду, что вексель предъявят к оплате так поздно, что искать нас, даже при условии, что денег по нему не заплатят, будет всё равно уже поздно. Но прозвучало всё равно удивительно фаталистически.

Мороз прихватывал потому что ехали мы в самое холодное время суток, спасал тёплый плащ, надетый поверх кожаного колета. Я купил его на деньги с покрытого векселя, оставленного мне адмиралом, в Мон-де-Марсане. Мы с Монтгомери и его старым слугой ездили в опасный для гугенота город всего на пару часов, чтобы обзавестись нормальной экипировкой для меня, и провести там разведку. Узнали мало, зато я стал обладателем отличного колета с рукавами, укреплёнными кольчужным полотном мелкого плетения и кожного подклада под кольчужный койф, с которым я старался не расставаться. Носить его с такой подкладкой было куда удобнее, несмотря на то, что я старался стричь волосы покороче. Так мне было привычней да и среди гугенотов считалось хорошим тоном носить предельно короткие волосы.

На самом деле мороза как такового не было, наверное, около ноля, вряд ли ниже по шкале ещё не родившегося в это время Цельсия опускалась температура. Однако из-за влажности, потому что дожди шли что ни день, а небо днём и ночью скрывали свинцовые тучи, переносить этот невеликий холод было непросто. Ветер тут же выдувал всё тепло, и липкий холод пробирался под мгновенно намокавшую одежду, вцепляясь в тело своими ледяными пальцами. Наверное, попробуй я походить в здешней одежде по такой погоде хотя бы пару дней в своём времени, мигом слёг бы в воспалением лёгких как минимум, а тут нет, организм держался как будто так и надо и всё ему просто нипочём – ни холод, ни ветер, ни постоянная сырость.

Когда на востоке появился первый робкий ещё рассветный свет, скорее даже призрак его нежели настоящий, мы были на полпути к Ажемо. Тут Монтгомери остановил отряд и подозвал к себе Малиньи.

- Лейтенант, - теперь у нас было настоящее войско и нужны были звания для командиров отрядов, так что Малиньи получил чин лейтенанта, хотя никакого патента (если они вообще в те времена были) у него не было, - берите пятерых и отправляйтесь в разведку. Королевские солдаты уже должны были покинуть Ажемо, найдите их, узнайте количество и вернитесь как можно скорее. Ни в какие стычки с врагом не вступать, как только поймёте, что вас заметили, тут же галопом обратно.

- Будет сделано, капитан, - со всей серьёзностью кивнул де Малиньи, и отправился к своей части отряда.

Монтгомери себе не присваивал капитанского чина, просто стоило отряду покинуть Кастийон, как все стали звать его капитаном, назначенных же им офицеров лейтенантами. Ну а мне досталось звание корнета, то есть знаменосца, хотя знамени у отряда пока не было, в общем если в российской армии начала двадцать первого века я дослужился только до сержанта, то теперь стал прапорщиком. Правда, тут о корнетах не ходило столько анекдотов, как в российской армии и в народе о прапорщиках.

Пока ехали холод ещё можно было терпеть, стоять оказалось тяжелее. Я кутался в плащ, натягивал шляпу чуть ли не на нос, и всё равно у меня зуб на зуб не попадал от холода. Оставалось только с завистью глядеть на ровно сидящего, не горбившегося в седле, чтобы сохранить остатки тепла Монтгомери. Этому всё нипочём. Кажется, попади сейчас в него пуля, и та отскочит от его стальной груди, только для вида прикрытой кожаным колетом, или от медного лба.

Разведчики во главе с де Малиньи вернулись скоро, хотя ожидание на пронизывающем ветру, от которого не особо спасали голые деревья рощицы, в которой скрывался наш отряд, тянулось просто невыносимо долго.

- Идут расслаблено, - доложил Малиньи, - половина отряда пехота, наёмники, скорее всего, немцы. Идут без пик и мушкетов, всё оружие в обозных телегах. Конники не все в доспехах, только передовое охранение. Остальные разве что в шлемах. Клянусь, у них даже пистолеты не заряжены!

- Не стоит клясться тем, чего не знаешь, - покачал головой Монтгомери. – Если всё так, как ты говоришь, Малиньи, то наш час настал. Пора показать папистам и их наёмникам, чего стоит добрая гугенотская сталь.

- Но ведь только вчера вечером… - удивился я, глянув прямо в глаза графу.

- Друг мой, - он был явно в хорошем настроении, что выражалось не только в обращении ко мне, - вчера вечером в «Под головой сарацина» даже на собрании офицеров было слишком много лишних ушей. На постоялом дворе никогда не знаешь точно, кто тебя слышит, и кому передадут услышанное. Думаете, у Монлюка нет своих людей в Кастийоне и о нашей вчерашней встрече не сообщили ещё ночью капитану отряда прямо в Ажемо? Хотя быть может я слишком хорошо думаю о нашем враге, и они просто не ожидают нападения. Они думают, что идут по своей земле, так подпалим же её под их ногами, товарищи!

Услышал его не только де Малиньи, но и другие офицеры, собравшиеся послушать доклад. Они подхватили выкрик Монтгомери. Все радовались скорой схватке, правда, интересно, кто и насколько был искренним в этой радости. Но это я вряд ли узнаю.

- Берите свой отряд, Малиньи, - кивнул лейтенанту Монтгомери, - и отведите подальше за рощу. Ваша задача ударить врагу в тыл – ваша цель пехота и обоз. Немцы не станут хорошо драться, особенно если у них нет пик и мушкетов, и им не дать времени похватать оружие из обоза. Не дай им опомнится, и руби всех. Среди них лишь паписты или лютеране, а они неугодны Господу, пускай поскорее отправляются в ад.

Малиньи возглавлял отряд, состоявший в основном из хуже вооружённых любителей пограбить и просто авантюристов, прошедших собеседование с Монтгомери. Для серьёзного дела они, по словам графа, не слишком годились, а вот налететь и порубить ландскнехтов, которые шагают по дороге без пик и мушкетов, вполне. Тем более что и обоз тут же можно пограбить. Самое лучшее дело для такого рода солдат. Настоящих фанатиков, которых наполовину в шутку наполовину всерьёз звали еретической ротой, возглавлял сам Монтгомери. Снаряжение и коней гугенотам в ней покупали на деньги Колиньи, и драться они собирались натурально до последней капли крови. С ними Монтгомери говорил куда обстоятельней и дольше, отбирая в роту лишь тех, кто готов на всё ради дела. Такая вот у него была гвардия – отряд сильный и хорошо вооружённый. Однако и кидать его, а точнее кидаться во главе его, Монтгомери собирался в самые жаркие битвы. Тут уж не отвертишься. Конечно же, я входил именно в эту часть нашего отряда, меня граф предпочитал держать при себе.

- Готовься, дружище, - хлопнул он меня по плечу, принимая у слуги шлем, - сегодня твоё настоящее боевое крещение. Та стычка под Пуатье, о которой ты рассказывал, не счёт. Здесь и сейчас всё будет по-взрослому, без пощады.

Приладив шлем, он поднял руку и махнул еретической роте. Мы пустили коней шагом, уходя поглубже в голую по зимнему времени рощу. Теперь снова придётся мёрзнуть. Мёрзнуть и ждать, когда на дороге покажутся первые всадники вражеского отряда.

- Пока ждём врага, - неожиданно для всех проговорил Монтгомери, - пускай наш корнет, которого многие почитают едва ли не еретиком пред ликом Господа нашего, укрепит нашу веру. Друг мой, - обратился он ко мне, - прочти двадцать шестой псалом «Неустрашимое упование на Бога».

Вот тут он меня, конечно, озадачил так озадачил. Я и в своё время в церковь не ходил, и молитв не знал никогда, даже «Отче наш» наизусть не помню, хотя слышать его приходилось. А тут ещё и какой-то там псалом прочесть, вот ведь задачка. Однако в ответ на его просьбу слова как будто сами собой сорвались с языка, прямо как стихи, что рождались в голове тоже сами собой.

- Господь - свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться? – читал я нараспев, и остальные, не снимая шляп и шлемов, повторяли за мной. – Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут.

Так не то проговорил, не то пропел я весь псалом, которого никогда прежде не слыхал. Однако Монтгомери остался доволен. Он кивнул мне, и мы снова ждали врага на холоде и ледяном ветру. Теперь уже без дураков хотелось, чтобы всё началось поскорее, прямо как неприятная процедура вроде анализа крови, ожидание выматывало душу и страх перед схваткой кусал за сердце всё сильнее и больнее.

Но вот первые всадники появились на дороге. Они ехали шагом, берегли лошадок, да и торопиться им было некуда. Боя явно не ждали. Что такое настоящее передовое охранение, а не пара ехавших впереди в десятке туазов конников, правда в доспехах и шлемах, державших наготове пистолеты, тут явно не знали.

- Готовьтесь, друг мой, - заявил Монтгомери, даже ему изменило обычное бесстрастие, хотя признаки волнения мог заметить лишь человек, знавший его достаточно хорошо (например я), - нам с вами надо как можно скорее сбить передовых всадников. Это будет непросто, но придётся постараться. Дальше уже бой пойдёт как пойдёт, с кем будет Господь, того и победа.

Он приподнялся на седле, назвал несколько фамилий, названные всадники тут же подъехали к нему. Граф повторил и то же, что говорил мне только что, а после снова привстал на стременах.

- Пароль «Отче наш!»! – выкрикнул он. – Постарайтесь ответить «Сущий на небесах», а не «qui es in caelis». Всякий ляпнувший отзыв на латыни – папист и враг, рубите его без пощады хотя бы перед вами был ваш отец или брат. – Такова суровая действительность гражданской войны, а тут, где воюют преимущественно дворяне, кто нередко приходятся родственниками или свояками друг другу, такие встречи происходят очень часто. – Да поможет нам Господь, товарищи! Рысью… на врага… Пошли!

И наше войско, разделённое на два отряда, сорвалось с места.

Прав, тысячу раз прав был Монтгомери, говоря, что именно сегодня всё будет по-серьёзному. Прошлая стычка в предместьях Пуатье не шла с нынешней ни в какое сравнение. Мы промчались рысью по голому лесу, пригибаясь к самых лошадиным шеям. От шальной ветки в лоб не спасёт никакой шлем, а уж моя шляпа с кольчужным койфом под ней и подавно. Проскочив по лесу, вылетели на дорогу. Тут же головорезы де Малиньи рванули к обозу с гиканьем и дикими воплями. Я ещё успел заметить, как пехотинцы бросаются к телегам, хватают оттуда мушкеты и пики, но после смотреть по сторонам стало некогда. Наша рота еретиков бросилась в атаку.

Рядом грохнул выстрел, и только тогда я вспомнил о пистолете, что держал в руке с тех пор, как мы покинули голый лес. Увидел чьё-то лицо и не став кричать пароль, пальнул – если напротив, точно враг. Попал или нет, не знаю. О втором пистолете позабыл, тут же схватился за рукоять шпаги. Куда делся пистолет из моей руки, не понял, но было не до того. Вокруг кипела жестокая рукопашная схватка. Рубка, лучше слова не подобрать. Мы обменивались ударами с врагами. Кричали «Отче наш!», и слыша в ответ латынь тут же рубили. Никаких мундиров и опознавательных знаков не было, и только по этому крику и можно было понять, кто перед тобой. Перекошенные лица, руки с оружием, выкрики на латыни и французском. Всё это смешалось в чудовищную чересполосицу образов, словно в безумном сне или бреду от сорокаградусного жара.

Убил ли я или ранил кого-нибудь, не знаю. Я только бил сам и парировал, чтобы тут же ударить в ответ. Никаких продолжительных стычек, как с Антраге не вышло ни разу, но может оно и к лучшему. Я вряд ли стал сильно лучше обращаться с оружием с тех пор. Возможности для тренировок почти не было.

Вся схватка разбилась как витраж на десятки коротких осколков-эпизодов. …Рубанул кого-то от души по шлему, так что рука заболела… Отбил чью-то шпагу, больше похожую на палаш, рука отозвалась ещё более сильной болью… Но успел ткнуть в ответ… Попал – нет, не выяснишь… Новый враг, новое перекошенное лицо и крик на латыни ещё до моего пароля… Рука тяжелеет, шпага наливается свинцом… По лицу течёт кровь, но как-то вяло, кажется, не моя, просто попали брызги после того, как рядом кому-то разнесли голову из пистолета и теперь густые капли стекают по лицу… Я рубил, колол, отбивал удары, бросал коня вперёд, чтобы уйти от них. Болели полученные неведомо когда раны, набухал кровью рукав, кажется, открылась старая, полученная ещё от Антраге, рана. А бой и не думал заканчиваться. Шпага налилась свинцом, клинок совсем уже затупился и я бил изо всех сил, понимая, что у меня в руках теперь тупой вертел. Колоть в конной схватке почти невозможно, приходится снова и снова рубить.

Чей-то оглушительно могучий удар едва не свалил меня с коня, но я удержался, даже смог ткнуть врага в ответ, и даже попал. Вознаграждением мне стал крик боли. Может этого и в самом деле прикончил, а может он будет умирать ещё несколько дней от полученной раны, как тот несчастный гизар в монастырской лечебнице в аббатстве Сан-Сиприен.

Левая рука после пропущенного удара и из-за снова открывшейся раны совсем онемела, я едва чувствовал пальцы, сжимавшие поводья. Правил одними коленями, радуясь, что смог выторговать в Бордо спокойную кобылку хороших кровей. Правой ворочать удавалось с трудом, но враги, попадавшиеся мне, оказались столь же измотаны. Никаких фехтовальных изысков, мы просто и жестоко рубились, вкладывая в удары последние силы. Пока один не отъезжал или не валился с седла. Мне – повезло, я всё время оставался в седле и мог продолжать драться. Продолжать до тех пор, пока всё не кончилось.

- Слава Господу нашему! – услышал я хриплый крик Монтгомери, и понял, что схватка закончилась, и более того – мы победили. – Дружище Гийом, ты жив?! Найдите мне дю Ветре живым или мёртвым, скорее же!

- Зачем меня искать? – спросил я, удивившись, что голос мой столь же хриплый, как у самого Монтгомери. – Вот он я.

- Давай же, заводи семнадцатый псалом, - выпалил он, и прежде чем я успел начать по памяти читать, завёл его сам. - Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя! – почти в экстазе кричал он.

- Господь - твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, - подхватили мы следом за ним, едва ли не хором. – Бог мой, - скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое…

Мы читали все вместе длиннющий псалом и заражались фанатизмом и верой («истинной верой») самого Монтгомери.

- Малиньи, - закончив читать псалом, позвал граф, - собирай своих головорезов, пускай и дальше потрошат обоз. Сбейте всех коней вместе и гоните их в Кастийон. Папистов оставьте при дороге, всё ценное, доспехи и оружие с них снять и погрузить в обоз. Я после сам вознагражу достойных.

- А вы куда, капитан? – спросил у него подъехавший поближе лейтенант.

- В Ажемо, - усмехнулся Монтгомери. – Паписты и монахи зовут нас фанатиками, так покажем же им чего стоит гугенотская ярость.

Граф в третий раз поднялся на стременах.

- Еретики! – крикнул он. – За мной. На Ажемо! Нанесём визит вежливости тамошнему аббату!

И мы пустили коней размашистой рысью. Рота еретиков уходила к Ажемо, городку, чьим центром было небольшое аббатство. Тому самому, где я встретился с Монтгомери. Головорезы Малиньи провожали нас завистливыми взглядами. Пока они будут ловить разбежавшихся коней и обирать трупы, нам достанется добыча куда богаче.

Но лично меня до дрожи в коленках пугал этот налёт на городок и аббатство. Очень неприятно становилось внутри от мыслей о том, что будет там происходить. Особенно от того, что мне придётся принимать в этом налёте самое активное участие. Отсидеться в стороне уж точно не выйдет.

Конечно же, ни сам налёт, ни его последствия мне не понравились. Хотя они, наверное, вполне в духе этого жестокого века. Шестнадцатого от Рождества Христова, как я узнал ещё по пути из Страсбурга в Ля-Рошель. Год, кстати, на дворе тысяча шестьсот шестьдесят восьмой, и раз мне теперь четырнадцать, то родился я в пятьдесят четвёртом году, хотя это ничего для меня не значит. Примерно как и день рождения в двадцатом веке, хотя тогда в четырнадцать я его отмечал с родителями и радовался подаркам, а вовсе не устраивал налёты на монастыри.

Мы промчались на рыси до самого городка Ажемо, перед которым, в леске (а их тут превеликое множество, отъедь от дороги на поллье, и уже считай в непролазной чаще) Монтгомери велел остановиться.

- Дадим коням отдых, - пояснил он, - и подготовимся к штурму.

Место для остановки он выбрал идеальное для наблюдения за монастырём. Отсюда тот был виден как на ладони, нас же скрывали голые ветви и стволы деревьев.

- Сейчас время ближе к полудню, - прикинул граф, из-под руки оглядывая монастырь. – Дадим коням полчаса отдыха, и отсюда рванём в Ажемо на галопе. Входим в город, не распыляемся, одним отрядом скачем до самого монастыря. Ни на что не отвлекаться. Скачем по дороге парами. Монастырские ворота в полдень будут открыты до самого двенадцатого часа, и быстро затворить их братия не успеет. Если только мы будем идти на галопе и не отвлекаться ни на что, - повторил он снова, чтобы до всех дошло.

Говоря о двенадцатом часе, граф имел в виду последний дневной час, он наступал примерно в шесть вечера, когда солнце садилось за горизонт. Вообще, измерение времени тут было весьма странным и непонятным для меня, привыкшего к точным двадцати четырём часам в сутках. Хотя оно и не было лишено смысла, на самом деле. Часов было тоже двадцать четыре по двенадцать дневных и ночных. Первый дневной час начинался с рассветом, а последний заканчивался, когда сумерки переходили в ночь. Логично и удобно, когда под рукой нет часов и время отмеряют колокола на церкви. Вот только полчаса и пятнадцать минут отмеряли что называется на глаз, потому что опять же часов нет и понять, сколько времени прошло можно только по собственным ощущениям.

- Передохнули? – спросил сразу у всех Монтгомери, и не дожидаясь ответа выкрикнул: - Еретики, в галоп!

И наш отряд рванул сперва к дороге, а после по ней лихим галопом. Ширина дороги не позволяла рассыпаться, и мы держали строй попарно (конечно же я впереди рядом с Монтгомери), хотя на галопе это почти невозможно.

Ажемо был городком сонным и жизнь тут начиналась как раз ближе к полудню, когда населявшие его крестьяне, трудившиеся на благо аббатства, заканчивали утренние дела и выбирались со своих дворов, поглядеть, что вообще творится вокруг. И тут наш отряд пронёсся через Ажемо словно та самая дикая охота – свора призраков на адских конях, преследующая души грешников на этом свете. Кто-то из конников оглушительно засвистел соловьём-разбойником, пара товарищей поддержали его. Но приказу Монтгомери все следовали чётко, никто не рванул в сторону, кажется, даже смотрели все только вперёд.

Монастырские ворота и в самом деле оказались открыты, и проскочив под аркой стены я понял, что успей братья закрыть их, нам был пришлось уходить несолоно-хлебавши. Взять аббатство без пушек не получится – слишком толстые стены и ворота сколочены на совесть, такие тараном не возьмёшь. Да и нет у нас тарана.

Но дорогу нам преградил один только монах в сильно выцветшей чёрной рясе, выдававшей в нём бенедиктинца. Он попытался остановить нас окриком и перекрестил воздух, как будто принял за злых духов, которых можно изгнать крестом и молитвой. Монтгомери сбил его конём, и что случилось с монахом дальше, не знаю. Вряд ли выжил, упав пол копыта несущихся на галопе коней нашего отряда.

На монастырском дворе Монтгомери осадил коня, заставив того взвиться на дыбы. Только что из пистолета в воздух не пальнул. Я остановил свою лузитанскую кобылу рядом. Остальные всадники рассеялись по двору. Многие уже спешивались, потому что места было немного. Спрыгнул на землю и Монтгомери, и я последовал его примеру. Кто-то из наших людей забрал поводья коня Монтгомери и моей лузитанской кобылки. Животных отвели в сторону, чтобы не мешали людям.

И тут во двор вышла внушительная делегация монахов во главе, наверное, с самим аббатом. Он осенил всех нас крестным знамением, однако никто из еретиков не собирался рассыпаться прахом или даже корчиться в муках. Наоборот, кое-кто перекрестился в ответ – и первым был сам Монтгомери.

- Как видите, аббат, - с усмешкой произнёс граф, - мы не демоны преисподней и не злые духи. Мы люди и плоти и крови, и пускай не почитаем папу, и превыше других ставим нашего учителя Жана Кальвина…

- Ахриеретика наравне с Лютером, - выплюнул один из монахов, но сам аббат внимательно слушал нас.

-… учение коего отвергает монастыри и призывает братию вернуться в мир, жить честным трудом и раздать накопленные богатства, - не дал себя сбить Монтгомери. – И мы пришли к вам, аббат, вот по какому делу.

- Желаете ограбить обитель, - кивнул покрытой клобуком головой аббат. – Сила на вашей стороне, еретики, но правда всегда будет за Господом и истинным слугами его.

- Вы грабите окрестных крестьян и жируете на их хлебе насущном, - спокойно ответил ему Монтгомери. – Вам несут подношения, золотые кресты, оклады для икон и мощей, дароносицы. Вы, давшие обет нестяжания, копите богатства за стенами монастыря. Но ведь сказал Иисус богатому юноше если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.[1] Вот мы и пришли, дабы освободить вас от оков богатств земных дабы и далее могли следовать вы обету conversatio morum.[2]

- Ты гнусен и мерзок, еретик, - сплюнул под ноги первым сорвавшийся монах. – Ты аки волк и лев рыкающий, извергаешь лишь ереси и поношения, не смей поганить языком свои святое Евангелие и поминать Господа Иисуса, коли сам в Него не веруешь.

- Верую, брат, - усмехнулся Монтгомери, - и получше вашего. И нынче вы убедитесь в этом на собственной шкуре, братья.

Он обернулся к Линьеру, второму своему лейтенанту, командовавшему еретиками в отсутствие самого Монтгомери.

- Сгоняйте монахов на работы, - велел граф. – Пускай потрудятся во славу Господа и истинной веры. Грузите всё ценное – кресты, кадила, дароносицы, оклады… в общем не мне вас учить, Линьер, на телеги, и запрягают в них мулов.

- Съестные припасы и вино брать? – поинтересовался домовитый Линьер, который даже к грабежу подходил с сугубо деловой смёткой, уже прикидывая в уме сколько и чего можно увезти из монастыря.

- Они нам без надобности, - отмахнулся Монтгомери, - а если заберём, монахи начнут с удвоенной силой пить кровь окрестных вилланов. Мы ведь пришли, чтобы облегчить их участь, Линьер, помни об этом.

- Понял, мессир капитан, - кивнул Линьер, и тут же принялся распоряжаться.

- Ну а мы с вами, аббат, - обратился Монтгомери к настоятелю монастыря, - и моим юным другом отправимся к вам, чтобы потолковать по душам. Мы ведь не закончили ещё наш теологический сбор о нестяжательстве, не так ли? Только бога ради не берите с собой этого фанатика, который оплевал спины всем соседям, от его речей меня так и тянет взяться за кинжал, а я не хочу лить кровь сегодня. Уже достаточно её пролилось с утра.

Обитал монах в довольно просторной, но обставленной весьма аскетично келье. Он поднялся туда с нами один, даже не задумываясь об опасности, которая может исходить от двух гугенотов.

- Если вы надеетесь на войско, вышедшее из Мон-де-Марсана вчера днём, - первым делом заявил ему Монтгомери, - то зря. Его больше нет.

- Это я вижу по вам, господа еретики, - с прежним смирением ответил ему аббат. – Ваша одежда и ваши кони в крови, вы даже не постарались оттереть её. Кровь свежая, вы побывали в битве недавно, а значит отряд из Мон-де-Марсана разбит нам на горе. Сатана, - тут он коротко перекрестился, - торжествует в вашем лице.

- Только не надо клеймить нас и плеваться, - отмахнулся Монтгомери, - вы же разумный человек. Мы и правда довольно пролили нынче крови и новой нам не нужно.

- Вы и так безнаказанно грабите мою обитель, - мрачно заявил ему аббат, - так зачем же этот разговор?

- Линьер берёт лишь то, что на виду, - ответил Монтгомери, - то, что вы не прячете, или то, что легко отыскать. Но есть ведь и то, что найти сложно, для этого приходится разводить огонь под пятками у брата-эконома или рвать вашу плоть раскалёнными щипцами из монастырской кузницы. Я бы хотел обойтись без подобных крайностей. Выдайте нам всё, что прячете, и мы уйдём с миром без огня под пятками и раскалённых клещей.

- А как вы поймёте, что мы отдали всё? – скривил тонкие губы в невесёлой усмешке аббат.

- Отдайте столько, чтобы мне этого хватило, - губы Монтгомери стянулись в почти ровную нитку, их стало едва видно за усами и бородой, - и мы оставим вас в покое.

Аббат, что-то пробурчал насчёт Маммоны и утробы ненасытной.

- Я ведь это золото беру не себе, - добавил граф, теперь во взгляде его уже можно было заметить искорки фанатизма, - а на наше дело. На нашу борьбу. И будь вы в самом деле добрым христианином, то пошли бы с нами, как вас призывает ваша душа, заключённая в тесной обители вашей плоти. Но коли глухи вы к голосу совести, так и оставайтесь с миром, растлевайте юных послушников, грешите с вилланками и копите богатства заново. Но помните, что снова могут прийти люди, вроде меня, чтобы забрать всё накопленное и пустить на наше дело.

Аббат в ответ на его слова лишь склонил голову и начал молиться. Кажется, ничего от него не добьёшься, а значит очень скоро придёт пора для огня под пятками и раскалённых щипцов из местной кузницы.

- Вы сами выбрали свою судьбу, - поднялся из-за стола Монтгомери. – Господь свидетель, я этого не желал. Друг мой Вентре, кликните людей де Линьера, пускай тащат аббата в кузницу и разводят огонь в горне.

От спокойного тона, каким граф произнёс эти страшные, обрекающие аббата на муки, слова, у меня внутри всё сжалось. Не как перед битвой, сейчас я стану свидетелем и соучастником чего-то такого, о чём читал в постах антисоветчиков про тридцать седьмой год. Там они буквально упивались подробностями кровавых расправ, которые учиняли в сталинских лагерях. Ну или статьи про пытки в гестапо, про них тоже много всего написано. И про инквизицию. Где в тех статьях и постах ложь и сколько там правды, не знаю, однако очень скоро мне придётся убедиться в том, какими жестокими были люди шестнадцатого века.

Не выполнить приказ Монтгомери и сбежать я просто не мог. Конечно, шальные мысли о побеге гуляли у меня в голове, вот только куда податься если сбегу – на этот вопрос у меня ответа не было. Я как д’Артаньян у Дюма, меня и гугеноты бы не поняли, и католики не приняли после стихов, которыми я уже успел прославиться каким-то образом ещё до своего появления в этом веке. Поэтому я спустился во двор монастыря, окликнул первого попавшегося товарища по роте еретиков и узнал от него, где отыскать Линьера.

Лейтенант нашёлся в подвалах, где он в присущей ему деловитостью потрошил кладовые. Вино, сыр, копчёное мясо вопреки приказу Монтгомери всё же перекочёвывало в перемётные сумы, но запасы тут были достаточно велики и вряд ли наш отряд сильно истощит их.

- Надеюсь, ваши действия не скажутся на окрестных вилланах, - заметил я, глядя как наши люди опустошают очередную кладовую с сыром и колбасами.

- Монахи будут выдаивать из них в первую очередь золото на новые оклады и кресты, - пожал плечами Линьер, - так что жалеть вилланов не стоит – им в любом случае худо придётся. Только если спалить тут всё, а монахов перевешать. Зачем тебя прислал капитан? – без перехода спросил он.

Я оттарабанил приказ, вспомнив срочку, и Линьер явно довольный кивнул.

- Передай капитану, что за этим дело не станет, - сказал он. – До последнего часа брат-эконом с аббатом выложат всю правду.

Монтгомери я отыскал уже во дворе. Он распоряжался людьми, грузившими телеги, выделял всадников в отряд, чтобы отправить их с первым обозом в Кастийон. Рассказывать ему о том, что Линьер опустошает монастырские кладовые я не стал, зачем портить отношения с лейтенантом. Он и так не восторге, что я хожу в любимчиках у Монтгомери, а если ещё стучать на своих стану, так мне тут не тёмную устроят, как в двадцатом веке после отбоя делали, могут же запросто и нож в спину всадить – раз пять-шесть для верности, чтобы уж точно помер и не болтал лишнего. Да и что-то мне подсказывало, Монтгомери обо всём знал, и строгость некоторых его приказов компенсировалась необязательностью их неукоснительного выполнения. Такие правила игры сложились в роте еретиков, и благодаря им капитан мог повести их за собой в схватку даже с превосходящими силами противника.

- Я бы хотел отправиться с отрядом в Кастийон, - заявил я, - будет лучше если его возглавлю я, другие офицеры роты могут понадобиться здесь.

- Не желаешь становиться свидетелем пыток? – мигом раскусил меня Монтгомери, перейдя на ты он показывал своё отношение ко мне в этот момент. – Ты можешь уехать с первым обозом в Кастийон, но оградить себя от войны не выйдет. Лучше возвращайся в Ля-Рошель к своему приятелю принцу Наваррскому. Он уже неплохо научился задирать юбки служанкам, быть может, и тебя приучит к этим придворным обычаям. А здесь, друг мой, война, и на войне убивают не только в бою, не только чисто, ударом клинка. Если хочешь остаться лишь стихоплётом при принце, а потом короле, возвращайся в Кастийон, а оттуда прямо в Ля-Рошель. На войне тебе делать нечего.

Может, я бы и хотел себе тёплое местечко при друге Генрихе. Вот только пока жива его матушка, королева Иоанна, которая от меня явно не в восторге и все проделки сына списывает на моё скверное влияние, мне это уж точно не светит. Надеюсь, меня не вывернет, когда станут пытать монахов.

Я вынужден был остаться, и вместе с Монтгомери следил за тем, как раздетых донага брата-эконома и настоятеля монастыря притащили поближе к кузне. Тут уже жарко горел горн, пара крепких монахов под надзором наших товарищей качали меха, ещё один то и дело понукаемый теми же гугенотами подкидывал из большой кучи куски угля в ненасытную пасть горна. Вскоре надев толстые перчатки Линьер сунул в горн первые попавшиеся клещи.

- Вяжите аббата к столбу, - велел он, указав нужный столб, - да покрепче. Видали, какой он жилистый, ещё вывернется из верёвок.

Немолодой совсем аббат и не думал вырываться, когда его вязали к столбу. Глаза его оставались закрыты, а губы без остановки шептали молитвы.

- А эконома, - распорядился Линьер, переворачивая в горне клещи, - подвесить повыше на балке. Да складывайте под ногами у него костёр. Закончим с аббатом примемся за него. Пари держу, он выложит всё стоит только ему пятки припечь как следует.

Остальные монахи, которых гоняли по двору, старались не смотреть на приготовления к пыткам. Их самих вряд ли ждало нечто подобное и они отворачивались, крестясь и благодаря Бога за то, что не им выпала эта жестокая судьба.

Первый крик аббата, вырванный у него клещами, зажатыми в руках Линьера, заставил всех остановиться. Теперь уже монахи крестились и молились в открытую, обернувшись к месту жуткой экзекуции, откуда доносились нечеловеческие вопли убиваемого. Но куда хуже был запах – воистину адская вонь запекающейся от жара, разрываемой клещами человеческой плоти. Линьер ни о чём не спрашивал аббата, он просто методично и жестоко убивал его. При этом лейтенант явно не испытывал удовольствия от процесса – это была для него тяжкая повинность, которую приходится исполнять. Этакая кровавая барщина, дело, которое совершенно не нравится ему, но раз приказано – надо делать. Никуда не денешься.

- Почему не допрашивают аббата? – спросил я, обернувшись к Монтгомери, чтобы хоть так не смотреть на чудовищную экзекуцию.

- Он человек кремень, - отмахнулся граф. – Скорее умер бы мучеником нежели выдал тайные кладовые с настоящими сокровищами. А вот брат-эконом явно из другого теста. Весь этот кровавый цирк для него. От одного вида он размякнет достаточно, чтобы тут же всё рассказать. Держу пари на десять ливров, что даже костёр под ногами у него разводить не придётся.

Наконец, аббат умер. Он уже не мог кричать сорванным горлом и только хрипел, пока не испустил дух. Линьер велел отвязать его и зарыть на монастырском кладбище. Тут же несколько братьев утащили тело и принялись ломать холодную землю заступами, роя могилу аббату.

- Ну а теперь, - отшвырнув подальше окровавленные клещи, которые он раз шесть ещё раскалял в горне, обернулся Линьер к брату-эконому, - возьмёмся за тебя. Разжигайте огонь.

- Не надо огня! – тут же завопил резанным поросёнком эконом. - Всё покажу! Всё достану, вы будете довольны, господа гугеноты, только не надо огня. Ради милости Господа нашего, не надо огня.

- Накиньте на него что-нибудь, - презрительно бросил Монтгомери, - а не то околеет ещё о страха на холоде.

День уже клонился к вечеру и ветер из холодного стал ледяным. Он забирался под плащ и колет, и я даже не думал как должен сейчас мёрзнуть бедолага эконом, раздетый донага.

Как оказалось монастырь в Ажемо довольно богат, хотя выглядел прямо сказать очень и очень скромно. Одной казны аббатства, разделённой на несколько небольших, но увесистых ларей, набитых золотыми и серебряными монетами самой разной чеканки, хватило бы, чтоб покрыть все непокрытые векселя, выданные мне адмиралом. А кроме неё были ещё укрытые в церкви ценности, почти столько же, сколько выставлено на показ.

- Теперь ты понимаешь, - провожая взглядом очередную тройку повозок, отправленных в Кастийон, произнёс Монтгомери, обращаясь ко мне, - что монахи эти служат лишь Маммоне, но никак не Господу нашему. Сколько бы они ни молились, как бы ни проклинали нас, как бы ни клеймили еретиками, слова их не будут услышаны. Господь глух к мольбам и проклятьям тех, кто лишь стяжательствует вопреки данным обетам.

Мы с ним ждали последние телеги, их пришлось брать уже у местных вилланов. Те не горели желанием отдавать телеги и лошадей в далёкий для них Кастийон, где большинство из них и не бывало никогда, ведь там ярмарок не проводилось. Денег не брали, потому что тратить их тут некуда, а до ярмарки, где можно купить новую телегу и лошадь, ещё жить и жить, а как проживёшь без лошади… Договорились за плату довезти до Кастийона сами, а назад уже будут возвращаться все вместе. Так оно спокойней.

- И в каждом их монастыре, - продолжал граф, - в каждой самой убогой церквушке припрятано столько, что хватит не на одну войну. Будем брать только оттуда, и война прокормит сама себя, да и те, кто сражаются за наше дело ради денег, в накладе не останутся.

Монтгомери был фанатиком, но не дураком уж точно. Он отлично понимал, далеко не все даже в роте еретиков, настолько преданы делу и истинной вере, что готовы сражаться бесплатно. Что уж говорить о головорезах, которыми командует Малиньи.

Возвращались в сумерках, почти ночью. Снова задувал ветер, становившийся порой совсем ледяным. С неба срывалась какая-то крупа, самое похожее на снег, что я повидал здесь. Крестьянин на телеге клевал носом, казалось, он вот-вот свалится с неё прямо под колёса. Но всякий раз вовремя встряхивался и садился поровнее, чтобы спустя ещё четверть часа снова начать опасно заваливаться набок. Мы, сидевшие в сёдлах, устали не меньше, однако держались каким-то образом. Помогало, например, иногда распахнуть немного плащ и заодно хватануть ртом побольше ледяного ветра. Правда, чем дальше, тем меньше помогало, но хоть что-то.

Мысли в голове были исключительно мрачные и невесёлые. От них и от усталости всё больше молчал. Да и мысли были какие-то тяжёлые, словно камни, медленно перекатывались под черепной коробкой, но ни одну толком не удавалось поймать и додумать до конца. Монтгомери тоже не был расположен к разговорам и долгим рассуждениям об истинной вере и папистах. На холоде и под порывами ледяного ветра, пригоршнями кидающего в лице мокрую снежную крупу, даже его фанатизм сдавал позиции. Так и ехали молча до самого Кастийона.

И вот там-то граф проявил свой воистину стальной характер. Прежде чем самому отправиться спать, он устроил всех вилланов на постой, заплатил за них (за ночлег на конюшне, но всё же) и за сено и уход для их коней. Проверил куда собраны все полученные из аббатства в Ажемо сокровища и лари с монастырской казной. И лишь после этого, позабыв про ужин, отправился спать.

Обо всём этом я узнал от него уже на следующее утро, потому что сам отправился на постоялый двор «Под головой сарацина» куда раньше вместе с большей частью последнего сопровождавшего телеги отряда всадников. Даже сумел что-то поесть, прежде чем не раздеваясь упасть на сундук.

Это был, пожалуй, самый длинный день из всех, что выпадали мне в этом столетии.

[1] Евангелие от Матфея 19:21

[2] Обет обращения (conversatio morum). Иногда его тоже включают в этот список обетов бенедиктинцев. Буквально латинское conversatio означает «обращение», «перемена образа жизни». Этот обет подразумевает не просто статичное соблюдение правил, а постоянное внутреннее преображение, стремление жить в большей гармонии с заповедями, проявлять смирение, терпение и мужество в отстаивании правды

Глава восемнадцатая. Полыхает гражданская война…

Как и всякий, кто родился ещё в Советском Союзе, я конечно же видел много фильмов про гражданскую войну. Ту самую, что полыхает от темна до темна. Но если Великая Отечественная для всех нас была какой-то удивительно близкой, и её звали просто войной, и не нужно было переспрашивать про какую именно говорят, то гражданская, та, единственная, с комиссарами в пыльных шлемах, «Свадьбой в Малиновке», и даже жутким в своём реализме «Тихим Доном», была овеяна каким-то ореолом романтизма. Подчас почти нездорового. Примерно как войны старины глубокой, против Наполеона и его армии «двунадесяти языцех» или ещё постарше времён Александра Невского, Дмитрия Донского, а то и вовсе Игоря Святославовича. Вроде бы меньше двадцати лет прошло между гражданской и Великой Отечественной, но она оказывалась в каким-то романтическом прошлом, о котором известно только по песням, книгам Гайдара и конечно фильмам вроде «Чапаева». Как будто бы страшно, жестоко, людей расстреливают из пулемётов и рубят шашками, но всё равно никакого в сравнение с настоящей войной (Великой Отечественной, конечно) она не идёт.

И только оказавшись в роте еретиков графа Монтгомери я узнал всю мерзость и жестокость гражданской войны. Не знаю, что уж творилось у нас с семнадцатого по двадцать второй год, но здесь, во Франции, я мог лишь раз за разом повторять собственные стихи: «О Франция! Ты вся в дыму развалин. Твои же сыновья тебя распяли...». Теперь я вынуждено оказался французом, хотя внутри страны единого народа как будто не было вовсе – беарнцев считали чужаками за гортанный говор, гасконцев – ненавидели за службу англичанам ещё во времена Столетней войны, а жителям Лангедока и вовсе припоминали крестовый поход против их ереси, который случился ещё раньше, бургундцев почитали бунтовщиками и едва ли не сепаратистами из-за того, что последний герцог Карл Смелый воевал с королём Людовиком XI, а к жителям столичной провинции Иль-де-Франс все в стране относились примерно также, как в моё время к москвичам, в общем тоже без особой любви, хотя и причин этой нелюбви никто назвать толком и не мог. Может, ещё и поэтому, припоминая друг другу обиды сто- и больше летней давности, люди так азартно резали друг друга в гражданской войне, что шла во Франции уже почти семь лет, а если послушать Монтгомери, так едва не все десять со времён Амбуазского заговора и казни его предводителей в шестидесятом году.

Весь остаток зимы до самого марта Монтгомери действовал из Кастийона, пользуясь тем, что из-за скверной погоды и плохих дорог, перебросить к нам войска принц Генрих Анжуйский, командовавший армией, направленной на подавление гугенотского мятежа (так это официально именовалось) просто не мог. Да и не был Монтгомери и вообще отдалённый Беарн целью похода королевского войска. Его куда больше волновали Колиньи и Конде – настоящие вожди гугенотов. Монтгомери же оставался на вторых ролях. И это было ему только на руку.

- Старина Монлюк сейчас и не думает о Мон-де-Марсане, - заявил Монтгомери, - а нам осталось лишь дождаться хорошей погоды, и ударить по нему. Тогда у нас будет место, откуда можно действовать по всей Гаскони. Осталось лишь дождаться хорошей погоды.

Вот только с этим была проблема. Хорошей погоды не предвиделось. Ветер дул целыми днями, с неба сыпалась снежная крупа, намерзая за ночь ледяными корками на земле и оттаивая под лучами солнца ближе к полудню. Это если солнце вообще выходило из-за горизонта. Колокол на ратуше Кастийона отбивал часы как бог на душу положит, понять в сумрачные январские дни, когда солнце уже стало, подчас было решительно невозможно.

И ожидание уже становилось проблемой. Войск у Монтгомери оказалось достаточно, даже больше чем мог вместить невеликий Кастийон. А по зимнему времени солдаты ещё и начали основательно объедать округу. Крестьяне уже и за деньги не готовы были продавать хлеб, не говоря уж о чём-то ином. Весной, когда животы начнут пухнуть с голодухи, серебром не прокормишься. Оно ведь ещё и дешевеет чуть ли не каждый день.

- Люди ропщут, - докладывал чем дальше тем чаще де Малиньи, - особенно мои головорезы. Что им толку от денег, когда в животе пусто, и вина никто не наливает даже за пару экю.

- Наши еретики, - поддерживал его Линьер, - держатся получше, но жрать-то всем одинаково хочется, капитан. Молитвами и проповедями пасторов сыт не будешь.

- Пускай хоть снег уймётся, - отвечал им Монтгомери, - и двинемся в путь. По такой погоде, как сейчас, мы половину солдат потеряем по пути.

Оба лейтенанта отлично понимали его, и поделились со мной, когда я спросил у них, отчего так.

- Кто разбежится, - пожал плечами с довольно равнодушным видом Малиньи, - потому как тащиться по грязи и ночевать в ней же никому не хочется. А те кто более стоек духом, могут оказаться не столь крепки телом. Нынче зима пускай и не суровая, но скверная, мокрая, и поутру, когда лагерь снимают, приходится многих хоронить из тех, кто ночь не пережил.

- До Мон-де-Марсана всего десяток лье, - поддержал его Линьер, - и на резвом конь можно за день добраться. Но войско-то у нас теперь не только конное, а пехота и пушки особенно будут по зимней грязи тащиться неделю, ну или если повезёт дней пять. Никак не меньше.

Я представил себе это путешествие, вспомнив долгий день, когда мы сражались на дороге с солдатами как раз из Мон-де-Марсана, а после разорив аббатство в Ажемо, вернулись в Кастийон. А ведь здесь нас ждало тепло камина и ночёвка на кровати под одеялом, а вовсе не в ледяной грязи, как в походе. Да уж, есть над чем задуматься. Может и правда лучше было бы рвануть отсюда в Ля-Рошель, при дворе Конде и принца Наваррского, несмотря на всю нелюбовь ко мне королевы Иоанны, уж точно хуже не будет. Но раз уж остался с Монтгомери в Ажемо, глядел на все пытки, которым подвергали аббата, теперь поздно передумывать – придётся идти с ним до конца.

Кем был странный человек, который заглянул на постоялый двор «Под головой сарацина», никто не знал. На колдуна он ничуть не походил, скорее на какого-то бродягу, которому не место в приличном заведении. Об этом ему тут же попытался сообщить один из крепких слуг, однако человек вскинул руку и остановил его одним жестом.

- Я пришёл по приглашению капитана де Лоржа, - заявил он, - и ты не смеешь гнать меня, грязный серв.

Слуга обернулся к хозяину, тот к Монтгомери, а граф жестом велел пустить странного человека.

- Пускай мне нальют гретого пива со сметаной, - заявил тот, - за счёт капитана де Лоржа, раз уж он хотел разыскать меня.

Человек в потрёпанной до состояния лохмотьев одежде с длинной нечёсаной бородой и с бесформенной шляпой на голове уселся напротив графа. Я сидел рядом с Монтгомери и имел счастье обонять его амбре, крайне неприятное. Сразу ясно, что мылся он очень редко, а может и не мылся вовсе.

- Ты искал меня, капитан де Лорж, - заявил незнакомец, вылакав почти всю кружку пива, и облизав бороду от сметаны, - и я пришёл к тебе. Как водится, в среду, хотя здесь это правило не чтут.

- Я искал предсказателя погоды, - ответил Монтгомери, - а вовсе не шарлатана, который желает лишь пить за мой счёт пиво.

- Ты искал меня, капитан де Лорж, меткое копьё, - рассмеялся незнакомец, - и я пришёл к тебе. Я не стану бить в барабан, средь людей колдовать, как делают ведьмы, - заверил он графа, - но раз ты угостил старика пивом, да ещё и гретым да со сметаной, отвечу на твой вопрос. Прежде водил я великие рати и сам разил врагов копьём, да таких перед кем сражённый тобой вождь – жалкая мошка, но дни те прошли. За белую рубаху от меня отреклись сыновья, пуст чертог с пятьюстами сорока дверьми, опустело людское поле. Так что за пиво со сметаной я готов ответить на твой вопрос, капитан де Лорж, и ответ мой будет таким. Жди солнца, оно придёт в Имболк, как и должно, и ещё до Дистинга возьмёшь ты крепкий город, что стоит на слиянии рек. Таково моё слово тебе, капитан де Лорж, в благодарность за гретое пиво со сметаной.

Он поднялся из-за стола, поклонился Монтгомери, и только тут я заметил, что правая глазница у него пуста. Выпрямившись, незнакомец шаркающей походкой покинул постоялый двор «Под головой сарацина», и лишь когда за ним закрылись двери внутри все поняли, что молчали всё время, пока он говорил с графом. Никто и слова не произнёс пока внутри находился этот странный незнакомец.

- Никогда, друг мой, - стерев с лица выступивший пот, сказал мне Монтгомери, - не ищите встречи с такими вот реликтами, осколками прошлого. Они могут быть опасны. Очень и очень опасны.

Я не очень понял, что он имеет в виду, но спросил про непонятные мне Имболк и Дистинг, о которых упомянул странный незнакомец.

- Это праздники язычников, - ответил Монтгомери, - такие же реликты прошлого, как и этот одноглазый оборванец в шляпе.

- И что же вы хотели узнать у него? – спросил я.

- Вы и так знаете ответ, друг мой, - отмахнулся от меня Монтгомери и махнул рукой, подзывая своих лейтенантов. – Готовьте людей, господа, не позднее второго февраля мы выступим из Кастийона.

- Вы верите этому проходимцу, капитан? – удивился де Малиньи.

Командир головорезов был более твёрд в вере, нежели Линьер, потому-то Монтгомери и поставил его командовать менее надёжными людьми.

- Быть может, этим я и гублю свою бессмертную душу, - вздохнул Монтгомери, - однако порой без таких советчиков не обойтись. Людей готовить к походу всё равно нужно, а выйдет солнце в начале февраля или нет, не так и важно. Вы же сам говорили мне, что и дальше торчать в Кастийоне нельзя.

Оба лейтенанта согласились с ним, и отравились собирать солдат и готовить оба наших отряда к походу.

- Но кто же это был? – не выдержал я. – Кто пришёл к вам, капитан, со своими советами?

- Предсказатель погоды, - усмехнулся в ответ Монтгомери, - который приходит исключительно в среду.

Кто бы ни был этот странный человек, оставивший после себя несколько осенних листьев на полу, но он оказался прав. Ближе к февралю погода становилась всё лучше, и в первых числах армия (уже не отряд, а самая настоящая, пускай и небольшая, армия) графа Монтгомери покинула Кастийон. Наверное, отцы города вздохнули с облегчением, несмотря на то, что Монтгомери буквально вымел дочиста все амбары в городе и округе, расплатившись не векселями адмирала Колиньи, а деньгами и ценностями, полученными после грабежа аббатства в Ажемо. Выступили, конечно, по той же дороге, вот только речь уже не шла о том, чтобы добраться до него за один переход. Казалось бы, какие-то жалкие пять лье, даже меньше (чуть больше двадцать семи километров, если считать привычней), но в день по зимней дороге, пускай и малость подсохшей после январских дождей и снега, армия Монтгомери не проходила и двух лье. Конечно, конные разъезды, особенно сопровождавшие фуражиров, забирались куда дальше, и даже в первый день миновали Ажемо, принеся оттуда вести, однако основная часть армии – пехота, несколько пушек и обоз тащились по дорогам с медлительностью улитки. Хромой на все свои ножки, сколько б их ни было, улитки. Два лье оказались пределом, и армия начала разбивать лагерь, едва пройдя это расстояние. На это тоже нужно время, и поначалу мне казалось, что на постановку и снятие лагеря его уходило больше чем мы проводили в пути. Потом я понял, что это мне вовсе не показалось.

- Мы идём не по своей земле, - высказался Монтгомери, когда я спросил у него в первый вечер, зачем было строить настоящий вагенбург (прямо как на картинке из учебника истории), - она чужая не только для людей Монлюка, но и для нас. Ты ведь слышал рассказ об Ажемо.

Слышал, конечно. Граф держал меня при себе кем-то вроде порученца, так что я слышал и видел практически всё то же, что и он. Монастырь в Ажемо сгорел, монахи были перебиты или разбежались. Кто спалил монастырь на самом деле непонятно, но валили, конечно же, на нас. Ведь все видели, как отряд гугенотов ворвался в аббатство, кому ещё нужны какие-то доказательства.

- А ведь это работа вилланов, что жили и трудились на монастырской земле, - заявил Монтгомери. – Они увидели слабость монахов, и когда те пришли к ним собирать оброк, начали забирать людей и коней на барщину, просто отказали им. А после ночью пришли и сожгли аббатство, пока оттуда не послали человека в Мон-де-Марсан, чтобы принудить монастырских вилланов снова пахать на аббатство.

- Но ведь из города должны были прибыть войска, - удивился я, - когда там узнали о нашем налёте, и уж точно прибыли, когда дотуда дошла весть и пожаре.

- Пришли, - кивнул Монтгомери, - а вилланы только руками разводили и валили всё на нас. Мол, подлые еретики пришли, пограбили аббатство, а уходя подпалили его. Чего ещё от проклятых гугенотов ждать-то? Разбираться офицеру из Мон-де-Марсана уж точно не хотелось, вот он и удовлетворился этим враньём. А может и не сами вилланы, может нашёлся к примеру кто-то из бывших хозяев земель, отошедших к монастырю, кто проиграл ему тяжбу или заложил её аббатству и не смог выкупить долг. Вот он-то со своими людьми и подбил вилланов. Это не так уж важно. Можно ещё сотню историй придумать. Главное, большая часть местных жителей, что вилланов, что мелких дворян, ненавидят нас. Мы идём по их земле, берём их еду и фураж, останавливаемся в их деревнях и замках. Да пока мы платим, а Монлюк уже нет, потому что денег у него куда меньше. Но ведь их скоро станет недоставать и у нас, и тогда придётся брать силой всё, что нужно для армии. Провиант, фураж, лошадей, телеги… И местные этого ждут от нас уже сейчас, поэтому с удовольствием расправятся с нами при первой возможности. Наведут на нас более сильный отряд солдат Монлюка или наоборот заведут его людей в нашу засаду. Им всё равно. Лишь бы мы поскорее перерезали друг друга или убрались с их земли.

Жестокая правда гражданской войны, где вроде бы все свои, а на самом деле получается все чужие.

Медленно тянулась армия по дороге через Ажемо, где в домах не горел свет и вилланы попрятались. Наверное, боялись нашей мести за поклёп, однако Монтгомери развеял их страхи.

- Едем, - велел он мне, - к грефье.[1] Поговорим с ним, успокоим, быть может, получим от него долю припасов, которые вилланы забрали из аббатства.

В том, что съестные припасы, хранившиеся в монастыре, погибли в пожаре, я ничуть не верил, как и Монтгомери.

Грефье или просто староста (примерно так я перевёл для себя слово шеф, которым тут называли главного человека в деревне) встретил нас на пороге дома. Хорошо ещё не с вилами в руках. Правда за спиной его маячили вовсе не жена и дети, жмущиеся к мамкиной юбке, а парочка крепких парней (может сыновья или племянники, а может наёмные работники). Однако он низко поклонился нам обоим и говорил вежливо, даже подобострастно, хотя интонации были насквозь фальшивыми. И через них как вода через решето просто лились ненависть и злоба.

- Первым делом скажу тебе, милейший, - заявил Монтгомери, - что мне нет никакого дела до сгоревшего аббатства. А также и до слухов, будто бы мой отряд его спалил.

- Известное дело, - пробурчал в ответ староста, - кто ж ещё его спалил-то ежели не еретики.

- Выходит, - растянул губы в неприятной ухмылке граф, - кто спалил, те и еретики. Так получается?

Староста благоразумно отвечать не спешил.

- А ведь вы, вилланы, - продолжал Монтгомери, - уж точно спасли многое из монастырских кладовых и подвалов. Монахи ведь умели строить и до их кладовых вряд ли добрался огонь. Хотя, возможно, и добрался, да только гореть там было уже нечему.

Староста продолжал молчать, но взгляд его становился всё мрачнее. Парни, маячившие за его спиной, куда-то пропали, то ли решили убраться подобру-поздорову, то ли ищут подходящее дреколье. Правда, второе вряд ли, даже если им удастся прикончить нас с Монтгомери месть гугенотов, занимавших Ажемо и его ближайшие окрестности, будет страшной. Отбиться от пускай и невеликого нашего войска крестьяне уж точно не смогли бы.

- Чего хотите, сеньор? – наконец, выдавил из себя староста.

- Я пришлю людей, любезный грефье, - ответил со всё той же улыбкой Монтгомери, - и вы дадите им столько провианта и фуража, сколько они потребуют. Вина не давать! – тут же почти выкрикнул он. – Ни бутылки лишней, ясно? Ежели станут упорствовать, говори нет вина, станут угрожать, шли ко мне самого быстроногого мальчишку.

Староста понимающе кивал, а после и вовсе выдал такую длинную тираду, какой от него и не ожидали.

- Оно и верно, сеньоры, - проговорил он, жуя слова, как будто рот не хотел лишний раз открыть пошире, - от вина того все беды на свете. В первый день, как…

Тут он понял, что практически признался в ограблении и сожжении монастыря и оборвал себя. Только сопел раздражённо, простодушным, но хитрым разумом своим понимая, что ляпнул лишнего.

- А ещё мне нужны люди, - добавил Монтгомери, - в войско. Воевать никого заставлять не стану, но чтобы копать они вполне подойдут. Дай мне хотя бы пару десятков крепких вилланов, я заплачу и тебе, и они не останутся в накладе.

- Это если вернутся, - снова пробурчал староста.

- Под пули я их не погоню, говорю же тебе, - настаивал граф, - а если кто-то сам выберет солдатскую долю, так это уже его дело.

Староста молча сопел, но не возражал, видимо, уже прикидывал кого отдать нам в войско. Видимо, подбирал тех, кого и так не жалко, буянов, драчунов, пьяниц – деревенские отбросы, но заставить копать можно и их.

На следующий день наши обозные телеги основательно просели под тяжестью провианта, кажется, ушлым сержантам, отправленным к старосте, удалось-таки протащить одну бочку вина из монастырских запасов. А за обозом шагали угрюмые оборванцы, выделенные Ажемо в помощь нашему войску. Вряд ли кто-то из них останется в солдатах, но чтобы копать сгодятся.

Следующие два дня армия тащилась по почти высохшей дороге до Мон-де-Марсана. Но теперь-то мне скучать не приходилось. Монтгомери с раннего утра отправлялся в дальний дозор с отрядом всадников из роты еретиков, и конечно же, брал меня с собой. Ещё до завтрака, когда лагерь не успели собрать, мы возвращались, чтобы перекусить. Тут же за едой граф принимал доклады от остальных разведчиков.

- Монлюка нет в Мон-де-Марсане, - уверенно докладывал Линьер, тоже лично водивший отряд разведчиков, - скорее всего, он сидит в Бордо с основными силами. Война вот-вот начнётся, и он прикидывает откуда ему ждать опасности, а потому выжидает.

- Тем лучше, - кивнул Монтгомери, - и потому нам надо взять Мон-де-Марсан как можно скорее.

- Там остался серьёзный гарнизон, - покачал головой рассудительный Линьер, - и вряд ли скоро начнутся перебои с едой и порохом. Скорее уж нам под городом придётся туго.

- Сядем в осаду, - не то согласился с ним Монтгомери, не то возразил ему, - потеряем едва ли не больше народу чем при штурме.

- Но у нас, - заметил де Малиньи, - в пехоте достаточно ландскнехтов, а за деньги они будут копать. Уж это-то они делают неплохо, особенно если им платят.

- Будут рыть вместе с вилланами, - кивнул граф, - но я бы не хотел лить кровь понапрасну. Город ещё до начала земляных работ нужно взять в плотное кольцо, не выпускать гонцов. Не убивать, а заворачивать их обратно, чтобы в Мон-де-Марсане знали, что передать письма Монлюку не удалось.

- Кидать головы таких гонцов за городские стены эффективней, капитан, - заметил с обыкновенной своей рассудительностью Линьер.

Он не был даже жесток, просто рационален до полного пренебрежения к человеческой жизни. И порой от его высказываний мороз по коже продирал. Как сейчас, например.

- Такие меры устрашения хороши, - кивнул Монтгомери, - когда после штурма ты оставишь от города пылающие руины. Я же собираюсь действовать отсюда, из Мон-де-Марсана, сделать его нашим опорным городом. Он достаточно хорошо укреплён, чтобы выдержать долгую осаду, и мне нужно, чтобы население его относилось к нам не как к завоевателям, но как к освободителям из-под гнёта папистов.

- Думаете, капитан, - усмехнулся Линьер, - буржуа Мон-де-Марсана встретят нас с распростёртыми объятиями.

- Если им объяснить, что после штурма город ограбят ландскнехты, то возможно ворота нам всё же откроют, - заметил де Малиньи. – Все же помнят Рим.

Не так давно, по меркам этого времени, когда и Столетняя война считай вчера закончилась, ландскнехты разграбили Рим и об этом до сих пор говорили, пугая ими осаждённых. Так рассказывал мне сам Монтгомери.

Утром третьего дня, армия наша встала под стенами Мон-де-Марсана. Конечно же, ворота никто не открыл, город встретил нас зловещей тишиной и приветствовал демонстративным залпом из пушек. Ни одно ядро, конечно, и близко не долетело до позиций нашей армии, однако никто и не пытался никуда попасть – это была просто демонстрация. Никаких переговоров с нами вести не собирались.

Следующие дни стали натурально днём сурка, прямо как в армии. Хотя, собственно, я снова и был в армии. Теперь уже Монтгомери не держал меня при себе. Каждое утро я отрядом еретиков носился вокруг Мон-де-Марсана, как и ещё десяток таких же разъездов. Для нас даже выделили коней, чтобы мы могли менять их в течение дня. По ночам тоже ездили, но другие, меня в ночные разъезды не отправляли и я был только рад такому послаблению. Целью нашей было перехватывать всех гонцов, что слали из города в Бордо, чтобы генерал де Монлюк не узнал о том, что город осаждён. И далеко не все посланцы ездили на быстрых скакунах, хотя в первые дни попадались только они. Но после того, как всех завернули, начались хитрости. Наверное, будь я командиром разъезда, точно пропустил бы кого-нибудь, хорошо что командовали куда более опытные в этом деле дворяне.

Однажды наш отряд остановил крестьянина на пустой телеге, ехавшего по дороге на Бордо.

- Куда это ты такой красивый едешь? – спросил у него наш командир Пьер де Батц, которого все звали Кастельмором, потому что только в роте еретиков служили ещё двое де Батцев, приходившихся друг другу какими-то невероятно дальними родственника.

- По дороге еду, - отвечал виллан, глядя на нас затравленным взглядом, как и положено крестьянину. – В Бордо, сталбыть, добрые сеньоры.

- На пустой телеге? – удивился де Батц. – Или ты такой богач, что хочешь накупить всякого добра в Бордо, что телега нужна?

- Так община послала, - уже более уверенно заявил виллан, - и денег дала на всякое. Неужто отымите? А говорят вы за народ, против попов.

- Не боись, - рассмеялся де Батц, - гугенот виллана не обидит. Мы ж и правда за народ. Да только кажется мне в телеге у тебя поросёнок или даже подсвинок жирненький ворочается. А продай-ка его нам.

- Не можно, господа хорошие, - тут же затрясся от страха виллан, - никак не можно. Подсвинка того везу я… сестре… на свадьбу. Там его заколют… на стол.

- У тебя в Бордо сестра, - откровенно потешался над ним де Батц, - поди ещё за буржуа замуж выходит, а? Этак и сам ты горожанином заделаешься. А разве ж в Бордо поросёнка на свадьбу не найти?

Тут виллан на телеге побелел как полотно, а де Батц сделал мне жест подъехать ближе.

- Подколи-ка этого подсвинка, Ветре, - рассмеялся он, - послушаем как он захрюкает.

Я состроил самую зверскую рожу, и вынул шпагу, но не успел ещё занести её, как из-под сена выбрался человек. Он был бледен как и виллан на телеге, но одежда у него была совсем не крестьянской. Да и кинжал на поясе висел, чего виллан себе никогда не позволил бы.

- Повезло вам, сударь, - усмехнулся де Батц, - что мы перехватили так близко от городских стен.

- Отчего же? – решил сохранить хорошую мину при очень плохой игре пойманный нами гонец.

- До города бежать недолго будет, - ответил де Батц, - ну а мы проводим вас. Рысью.

И мы в самом деле гнали гонца до самых стен Мон-де-Марсана, а когда тот начинал спотыкаться или бежал медленней, ему тут же попадало ножнами шпаги де Батца прямо по спине. Так что да, гонцу повезло, что мы перехватили его так близко от городских стен.

Пока мы носились по округе, ловили гонцов, наёмники и мобилизованные Монтгомери крестьяне рыли окопы вокруг Мон-де-Марсана, под наблюдением пары артиллеристов готовили позиции для пушек, и даже готовились копать натуральную мину, чтобы подвести её под стены. Всё это демонстративно выставлялось на показ ради устрашения городских жителей. И такая тактика принесла свои плоды. К вечеру третьего дня осады, когда на валы выкатили-таки пушки, готовясь открыть огонь по стенам, а из мины, чей выход был отлично виден из города, постоянно носили здоровенные кули с землёй, ворота Мон-де-Марсана открылись, и к нашему лагерю выехала настоящая делегация под белым флагом.

Оказалось жители Мон-де-Марсана воевать не хотели, но и сдаваться не спешили. Я как раз находился при графе, когда тот принимал делегацию в своём шатре. Возглавлял её, как я быстро понял, чисто формально, один из эшевенов, однако реальной власти он не имел и всем заправлял представитель городского капитана, назначенного Монлюком.

- Мы оставлены в городе наместником, чтобы защищать его всеми силами, - первым делом заявил молодой офицер, опередив даже одетого в роскошные меха эшевена, хотя тот был куда старше него и явно богаче, - поэтому ни о какое сдаче не может идти и речи. Мы готовы пропустить вас дальше, выделить припасов и…

- Нет, - оборвал его Монтгомери. – Либо штурм и разграбление города, а у меня в войске две с лишним роты ландскнехтов, что только и мечтают сейчас повторить историю в Риме, либо вы открываете ворота и впускаете нас.

- На каких условиях? – успел опередить офицера эшевен, заставив того скрипнуть зубами от злости.

- Гарнизон покидает город под знамёнами, при оружии… - начал Монтгомери.

- И с пушками! – выпалил офицер, перебив его, на что Монтгомери никак не отреагировал.

-…и с пушками, - продолжал он, как ни в чём не бывало, словно в самом деле собирался сказать именно это (а может и собирался, кто ж его знает). – Моё войско занимает город. Вы платите контрибуцию, размер обсудим после…

- Сейчас! – тут же выпалил уже эшевен. – Я уполномочен городским советом и всеми высшими должностными лицами Мон-де-Марсана обсудить с вами размер контрибуции.

Наверное, её хотели заплатить при условии, что армия Монтгомери уберётся от города. Вот только торговаться с господами эшевенами куда проще, когда войска стоят внутри города, а не под его стенами.

- Тогда мои пушки пробьют стены, - решительно заявил в ответ Монтгомери, - и мои ландскнехты возьмут контрибуцию сами. Сколько посчитают нужным. За три дня.

Эшевен побледнел при этих словах и больше не встревал в разговор. Слишком уж ярко, наверное, рисовались ему картины разграбления его города бандами ландскнехтов.

- Вам же, мессир, извините, не знаю вашего имени, ведь вы так и не изволили представиться, - усмехнулся Монтгомери, глядя на офицера, - даю сутки, чтобы покинуть город и три дня могу гарантировать вам спокойную дорогу. После пущу за вами своих людей. Как они умеют драться вы, наверное, уже знаете, так что советую поторопиться.

На этом переговоры было окончены. Ближе к полудню следующего дня гарнизон, оставленный Монлюком, покинул Мон-де-Марсан, и город открыл нам ворота, впуская армию. Солнце ещё не село за горизонт, когда в городской ратуше Монтгомери уже вёл переговоры со всеми эшевенами и городским бальи, который заменял здесь мэра.

- Поймите же, ваше сиятельство, - каждый раз, чтобы ответить Монтгомери на его упрёки, поднимался со своего места бальи, и каждый раз, начиная говорить, он прикладывал руку к сердцу, как будто подчёркивая чистосердечность своих слов, - с нашей стороны не было измены мадам Жанне. Войска Монлюка заняли город, а у нас не было ни сил ни средств оборонять его.

- Ни желания, - добавил Монтгомери с циничной ухмылкой. – Ваш город наследное владение мадам Жанны д’Альбре, и захватив его Монлюк дал ей лично пощёчину, а потому как только я стал её генерал-лейтенантом – мой первый долг отнять его обратно. Поэтому и не помышляйте, господа, о том, что моя армия быстро покинет Мон-де-Марсан. Мы здесь надолго. И действовать я собираюсь именно отсюда.

- Но отчего же не из Бордо? – удивился тот самый эшевен, что приезжал к нам в лагерь вместе с офицером под белым знаменем переговоров.

- Если вы, господа, - рассмеялся Монтгомери, - дадите мне достаточно денег, чтобы нанять армию, которая может взять Бордо, а главное найдёте мне солдат, чтобы пошли в неё, я непременно воспользуюсь вашим щедрым предложением. Для найма такой армии мне потребуется не меньше полумиллиона ливров. Вы готовы оплатить эту сумму сразу или частями?

Эшевены и возглавлявший их бальи потрясённо молчали, боясь и слово произнести, чтобы Монтгомери не ухватил их за языки и не начал требовать эту воистину астрономическую сумму.

- А таком случае, считаю, что ответ вы получили, - продолжил граф. – Размер контрибуции мы будем обсуждать ещё долго, однако первым долгом своим считаю, что в городе по указу мадам Жанны должны быть закрыты все католические храмы и церкви, а также отдельно монастырь клариссок. Все монахи с монашками и католические священники должны покинуть город в течение суток, после чего объявляются вне закона и становятся законной добычей моих ландскнехтов. Имущества им дозволено взять лишь столько, сколько унесут на себе, никаких телег, никаких мулов. Всё имущество монастыря, а также церквей и храмов переходит в собственность мадам Жанны и распоряжаться им буду я от её имени.

- Это может вызвать серьёзные волнения в городе, - попытался влезть бальи, но Монтгомери остановил его коротким жестом.

- Вот и не допустите, чтобы они возникли, - ответил он, - иначе за дело примутся мои ландскнехты, а вы знаете как они станут угоманивать восставших.

Кроме разграбления Рима ландскнехты отметились ещё крайней жестокостью при подавлении крестьянского бунта в Германии лет тридцать тому назад или даже больше. Но рассказами об их зверствах и расправах над людьми пугали до сих пор.

- Вы же нам форменным образом руки выкручиваете! – не выдержал кто-то из эшевенов. Он вскочил со своего места и принялся клеймить Монтгомери. – Это подлость! Мадам Жанна всегда говорила о равенстве религий, а теперь выгоняет из города всех католических священников, гонит даже клариссок. Я отказываюсь верить в это, граф, отказываюсь! Вы попросту самоуправствуете, пользуясь именем нашей владетельной госпожи!

- А подскажите, любезный, - поинтересовался у него совершенно елейным тоном Монтгомери, и лично меня от его голоса бросило в дрожь, - что стало с пасторами, несшими слово истинной веры в Мон-де-Марсане, когда его заняли солдаты Монлюка? И отдельно, напомните мне, что стало с гугенотами, искавшими приюта в монастыре клариссок?

Раздухарившийся эшевен тут же сел на своё место, ничего не сказав. Однако молчание его было красноречивей любых слов. Видимо, судьба пасторов да и многих гугенотов, не успевших покинуть город, когда в него вошли солдаты Монлюка, была печальной.

- Поэтому мадам Жанна, - продолжал Монтгомери, - проявляет великое милосердие, позволяя всем католическим священникам, монахам и монашкам покинуть город и дав им целые сутки на сборы. Сутки, которых не было у добрых гугенотов и пасторов.

Возражать дальше графу никто не рисковал, он попросту диктовал свои условия. Конечно, принимать их эшевены не собирались, считая, что Монтгомери стоит удовлетворится богатствами церкви и не наложит на город контрибуцию, тем более что армия его остаётся здесь надолго. Не один день провёл граф в ратуше, споря с эшевенами, бальи и патрициями, не имевшими должностей, однако имевшими весьма серьёзный вес в Мон-де-Марсане. Иногда я присутствовал на этих совещаниях и казалось, что снова попал в один и тот же день. Те же люди спорили о том же, раз за разом приводя примерно одни и те же аргументы. Эшевены откровенно тянули время, ждали, когда новость о взятии города дойдёт до Бордо, и Монлюк прибудет оттуда со своей армией, чтобы вернуть Мон-де-Марсан. Монтгомери возражал им, что взять город, где стоит его войско, а не небольшой гарнизон, весьма сложно, хотя бы потому, что штурмовать его можно только с одной стороны, собственно, где и стояла наша армия.

- Весна на пороге, господа, - усмехнулся Монтгомери, - а значит пойдут дожди, дороги размоет и Монлюк не сможет протащить сюда пушки. С севера, юга и запада города ему не взять, бросать своих людей в атаку через мосты он не рискнёт, поэтому встанет там же, где стоял я, и сядет в осаду. А вы представляете себе осаду весной, господа?

Господа представляли себе осаду весьма слабо, но кивали с важным видом, как будто каждый из них хотя бы раз в жизни месяц проторчал под стенами вражеского города. Может, и были среди них такие, однако вряд ли все.

- К тому же, - продолжал граф, - сейчас Монлюк смотрит на север, а не на юг. Принц Анжуйский наступает на Ля-Рошель, и вскоре Конде с Колиньи выступят ему навстречу. Если Монлюк сядет здесь в осаду и не сможет помочь наследнику престола, то скорее всего лишится должности, а то и вовсе в отставку отправится. За недальновидность. Чёрная паучиха, - называть при всех королеву-мать сукой или итальянской шлюхой Монтгомери всё же не решался, несмотря на всю свою ненависть к ней, - ошибок никому не прощает.

- Но если война идёт на севере, - задал вопрос тот же эшевен, что пытался застыдить его на первой встрече в ратуше, - отчего вы здесь, а не там? Отчего не спешите на помощь вождям?

- Когда будет нужно, - заверил его граф, - поспешу.

И слово своё он сдержал.

[1]Во Франции XVI века деревенского старосту иногда называли géographer или greffier — от латинского greffier, «хранитель документов», то есть тот, кто ведёт официальные записи общины

Глава девятнадцатая. Трагический поэт

Сперва дела наши в Мон-де-Марсане шли неплохо. Зима заканчивалась, люди радовались приходу весны, тёплым дням и чистому небу, по которому бродили лишь облака, довольно редко собиравшиеся в тучи, чтобы пролиться недолгим дождём. Пасторы, которые словно вороньё слетелись в город после изгнания католических священников, в своих проповедях что ни день говорили об этом как о великом благодеянии Господа, которые свершилось потому, что горожане снова приняли истинную веру и без боя сдали Мон-де-Марсан армии освободителя Монтгомери. Сам же граф по большей части торчал в ратуше, пытаясь выбить из господ эшевенов и бальи денег на ремонт укреплений, найм солдат для гарнизона и частичную оплату жалования солдатам, которые разместились в городе. Конечно же, ничего давать городские патриции не собирались и постоянно отговаривались, спорили, тащили на совещания даже каких-то юристов и магистров права, которые ссылались на законы и прецеденты, в общем отбивались от Монтгомери всеми силами.

- Порой мне кажется, - усмехнулся я, - что они на своих юристов тратят больше денег, чем вы от них хотите получить.

Мы как раз вышли из ратуши и отправлялись в отель, принадлежавший сбежавшему из города эшевену, который не стал дожидаться, когда ему припомнят всё и решил сделать ноги, прихватив с собой своё добро. Даже гобелены со стен и те посдирал, чтобы нам не достались, а во дворе развёл настоящий костёр из мебели, которую не сумел вывезти, рядом валялась тщательно перебитая посуда. Конечно же, для Монтгомери легко нашлись и новые гобелены, и мебель, и даже посуда, причём уверен ничуть не хуже прежних. Уж для графа-то, командовавшего войском, занявшим город эшевены расстарались и достали (или поделились своим) лучшее.

- Конечно, они готовы потратить и больше, - согласился Монтгомери, - лишь бы не платить этих денег мне. Господа эшевены и сам бальи отлично понимают, что первая же уступка будет стоить им очень дорого, за эту ниточку я стану тянуть до тех пор, покуда не размотаю их всех. Кто я для них? Временщик, да ещё и поставленный взбунтовавшейся против короля графиней, правительницей этих мест. Вернётся Монлюк и первым делом спросит, отчего они тут так хорошо помогали нам, а как умеет спрашивать старина Монлюк и что из этого выходит, ты видел своими глазами, Вентре.

Теперь наши отношения стали настолько близкими, что он звал меня на ты и только по фамилии, без всяких там «друг мой» или даже «дружище». Видимо, я стал для него не подопечным, но боевым товарищем, с кем мы вместе дрались и ели в походе из одного котла. Последнее, конечно, фигурально выражаясь, потому что ночевать и ужинать во время недолгого, но трудного перехода из Кастийона в Мон-де-Марсан и после во время осады останавливались мы либо на постоялом дворе либо в чьём-нибудь доме и нам готовил всё тот же старый слуга графа. Он же снова принял на себя обязанности и моего слуги, чистил мне костюм и обувь, ухаживал за кожей пояса, ножен и ольстр и конечно же за конём. В общем очень хорошо помогал мне.

Несмотря на отчаянное сопротивление эшевенов, деньги хотя бы на укрепление стен выбить удавалось, и ближе к середине февраля даже начались работы. А вот с наймом войск оказалось плохо, Монтгомери приходилось тратить взятые из городских церквей и монастырей деньги, продавать церковную утварь, чтобы платить жалование даже тем, кто уже стоял в городе. Рассылать же вербовщиков, которые поискали бы новых солдат, он не рисковал. Слишком уж неспокойно в округе, потому что генерал де Монлюк хотя и сидел в Бордо с основными силами, не спеша выходить в поход, однако то и дело слал сильные конные отряды по всей округе. Они нападали на фуражиров и просто крестьян, что везли весьма скудные по весеннему времени припасы на продажу в Мон-де-Марсан. Фуражиров наших попросту вешали, а крестьян заворачивали и провожали в Бордо, чтобы там отнять всё, что в телегах, расплатившись в лучшем случае долговой распиской, а куда чаще просто пинком под зад и советом не ездить больше к еретикам.

Поэтому мне снова пришлось сесть в седло, да и графу тоже. Мы носились по округе, дрались в бесчисленных стычках в конниками Монлюка. Схватки были как и на дороге в Ажемо жестокие, пленных почти не брали, а тех, кому не повезло угодить к нам в руки, без затей вешали на ближайшем дереве. Иногда искали осину, но чаще обходились без этого.

Из этих схваток я вышел не только с ранами, но и с прибытком. Ведь мне полагалась доля в трофеях. К примеру, я разжился ещё одним конём, крепким мерином хороших кровей, как уверил меня Монтгомери, и стальным шлемом, так что больше не таскал на голове шляпу с кольчужным койфом. Всё же в открытом шлеме с козырьком и наушами, который называли бургундским или просто бургиньотом я чувствовал себя намного уверенней. А вот от стальной кирасы, которую я тоже хотел прихватить, Монтгомери меня отговорил.

- Они слишком лёгкая для жандармской, - покачал он головой, критически оценивая мой трофей, - конечно, защитит лучше кожаного колета, но ты ещё слишком молод, Ветре, чтобы таскать на себе железо. Оно замедлит тебя, и ты не успеешь парировать или рубануть в ответ, а сам знаешь, чего это стоит в конной схватке.

Конечно, я внял совету старшего товарища и продал кирасу как и пистолет, доставшийся в том же бою. Он был хуже подарка Людвига Нассау, и я расстался с этим оружием без сожалений. Тем более что цену за него всё равно дали неплохую. Я уже прикидывал не купить мне на собранные с проданных трофеев деньги ещё одного коня получше своих двух, но так и не собирался. Потому что ближе к марту события помчались вскачь словно понесшая лошадь.

В тот день мне впервые доверили вести собственный отряд. Небольшой, всего пятеро, все люди проверенные и если я растеряюсь, готовые сами без команд делать что нужно. Дело было самым простым, проехаться на север, поискать врага, взять под охрану крестьян, что везут припасы в Мон-де-Марсан и не дать перехватить их людям Монлюка. Крестьяне ехали к нам, потому что Монтгомери честно платил за провиант и фураж из денег, взятых из церквей и монастырей, у Монлюка же в Бордо денег не водилось, и поэтому его люди отбирали всё под угрозой оружия. Крестьянам к такому было не привыкать, и они предпочитали риск грабежа неизбежному грабежу, и ехали в Мон-де-Марсан.

Однако встретили мы вовсе не крестьянина на телеге, а всадника, несущегося во весь опор. За ним гнались конники в таких же как у нас кожаных колетах, впереди скакал на чёрном коне командир отряда в чёрном шлеме. Он правил конём одними ногами, в правой руке держал пистолет и целился на скаку в спину удиравшего всадника.

- С той стороны наших нет, - раньше чем я успел спросить, ответил Пьер де Батц, - да и кажись знаю я их командира. Может, удастся решить дело миром.

- Вперёд! – кивнул я, толкая коня пятками, и мы галопом рванули наперерез несшимся во весь опор всадникам.

Беглец пролетел мимо нас, даже не оглянувшись, мы же, пришпорив коней, бросились в атаку на врага. А в том, что перед нами враг, никто не сомневался. Никаких «Отче наш» не требовалось.

Вперёд неожиданно для меня вырвался де Батц. Он буквально выскочил между отрядами, вскинув руку. И тут случилась трагическая случайность. А может и не было никакой случайности – не знаю. Скакавший первым всадник, не успевший ещё опустить пистолет, выстрелил. Целил ли он в улепётывавшего беглеца, который нахлёстывал коня, или просто палец дрогнул на спусковом крючке, а может выстрелил пистолет с большей задержкой, чем он прикидывал. Но дело сделано – между ним и де Батцем вспухло белое облако порохового дыма, и тот рухнул с седла.

Мы налетели на отряд врага, без лишних слов и выкриков завязалась жестокая рукопашная. Я успел лишь раз пальнуть из пистолета, а дальше в дело пошла тяжёлая шпага. Вновь и вновь пригождались мне уроки Людвига Нассау. Я от души рубился с врагами, бил по головам, перекошенным в крике лицам, парировал и бил в ответ. Снова и снова, как и во всех стремительных конных сшибках никакого фехтования – просто бей первым и пускай Господь направит твою руку.

Не без потерь, но мы вышли победителями из схватки. В живых остался лишь тот самый командир, что застрелил беднягу де Батца. Он дрался отчаянно, убил одного и ранил ещё одного из моих людей, когда остался один. Не сломайся его шпага, не захромай раненный пистолетной пулей конь, он бы точно не дался нам живым. И так стоял, прижавшись спиной к придорожному кресту, решив подороже продать свою жизнь.

- Походите же, еретики, - усмехался он, несмотря на текущую по лицу кровь. – У меня же только кинжал, а у вас шпаги, но клянусь святым Луперком, даже так вы дорого заплатите за жизнь гасконца!

- Погодите, - услышали мы слабый голос, оказывается де Батц был жив, и даже каким-то чудом держался в седле. – Одной пули недостаточно, чтобы прикончить гасконца, не так ли, Берти?

Де Батц каким-то чудом, наверное, держась на одной лишь силе воли, сумел слезть с седла, но держался за него, чтобы не повалиться в дорожную пыль. Прямо на тела убитых в схватке.

- Клянусь Альбертой, мученицей Аженской, - выдал поражённый католик, забыв даже левой стереть кровь с лица, - я не хотел убивать тебя, братишка Пьер. Я целил в спину удиравшему трусу.

- А я хотел обойтись без крови, братец Берти, - прохрипел де Батц. – Не вышло у нас обоих.

Он даже нашёл в себе силы усмехнуться, хотя лицо его побледнело, а губы и вовсе стали почти бесцветными.

- Командир, - обратился он ко мне официально, хотя и недели не прошло с тех пор, как он сам мной командовал, - отпусти брата. Не хочу, чтобы думали, что я его из-за наследства прикончил. Бесчестно это.

Странные тут понятия о чести и милосердии. Де Батцу ведь на самом деле плевать на жизнь родного брата, с кем росли вместе, он думает лишь о том, что после его обвинят в убийстве ради невеликого отцовского наследства. Видимо, стоявший спиной к кресту и готовившийся принять смерть от наших рук был его старшим братом и по праву то самое невеликое наследство должно достаться ему.

- Дайте ему коня, - велел я, кивнув на старшего из братьев. Тот стоял молча, глядел волком и казалось не верил в своё чудесное спасенье, - и пускай проваливает к Монлюку. Нам, гугенотам, тоже свойственно милосердие.

В ответ старший де Батц лишь рассмеялся, когда ему подвели трофейного коня. Он вскочил в седло, всё ещё смеясь.

- Врага отпускаешь, молокосос! – бросил он на прощание. – Я не забуду твоего милосердия.

Он толкнул коня каблуками и умчался по дороге на север, в сторону Бордо.

Мы проводили его взглядами, но никто не поднял пистолета, чтобы пальнуть в спину наглецу. Нужно заботиться о своих. Коней, лишившихся седоков, оказалось достаточно. Для раненного, кое-как перевязанного де Батца соорудили носилки из стволов срубленных молодых деревьев и связанных вместе нескольких плащей убитых католиков. Вышло не слишком надёжно, но если пустить коней шагом, то де Батца не должно растрясти настолько, чтобы он умер. Ну а если и отдаст Богу душу, так на всё воля Его.

Убитых католиков раздели, прибрав к рукам всё ценное, что было при них, а убитых наших товарищей уложили на трофейных коней, чтобы отвезти в Мон-де-Марсан и там предать земле под молитвы пасторов.

И только после того, как со всеми этими делами было покончено, мы вспомнили о всаднике, из-за которого, собственно, и началась схватка. Он не уехал далеко, держался на расстоянии, но поблизости. Просто ждал, когда мы подъедем к нему.

- Теодор Агриппа д’Обинье, - представился он, взмахнув шляпой в куцым пером, - рад, что вы спасли мне жизнь, товарищи.

- Гийом дю Вентре, - кивнул ему я, - из-за вас, мессир д’Обинье, погибли несколько хороших товарищей и ещё один, возможно, не доедет до Мон-де-Марсана. Расскажите же нам, зачем за вами гнались католики Монлюка?

- Я слишком приблизился к Бордо, - посетовал д’Обинье, - и меня перехватили люди Монлюка. Думал уже не спасусь.

- С чего они вообще погнались за вами? – настаивал я.

- Об этом я могу сообщить лишь генерал-лейтенанту Беарна, - почти высокопарно ответил мне он, - графу Монтгомери. Не думаю, что вижу его перед собой.

- Везите де Батца в город шагом, - обернувшись, бросил я через плечо своим людям, - а мы с мсье д’Обинье поскорее отправимся к Мон-де-Марсан, чтобы он доложил обо всём капитану.

Оставив своих всадников медленно тащиться в город, я толкнул коня каблуками и д’Обинье последовал за мной. Ехать в город в одиночку ему явно не улыбалось.

- А ты не тот ли самый дю Вентре, - дорогой тут же набросился на меня с расспросами д’Обинье, - чьи стихи читает карлик при дворе его величества?

- Не лучшие, - мрачно ответил я, - да и нет в последнее время вдохновения на стихи. Война ему не способствует.

- А вот во мне наоборот она распаляет дар муз, - заявил он, и тут же без предупреждения принялся декламировать: - Все сокрушит гражданская война. Жестоки победитель, сильный, слабый, и из-за дрязги суетной кровавой в огне и пепле мучится страна.[1]

- Как изготовить эликсир стиха? – не остался в долгу я. – К двум унциям тоски – три драхмы смеха; Досыпь стеклянным шарантонским эхом, на угли ставь – и раздувай меха.

- Вообще, я зову себя трагическим поэтом, - после недолгого молчания выдал д’Обинье, соскучившийся, наверное, по человеческому общению, - свой первый сборник я так и назову «Трагические поэмы». По-моему, отличное название, вы не находите, Вентре?

- Я предпочитаю «Злые песни», - не слишком весело усмехнулся я. – В наше трагическое время верней быть злым нежели трагиком.

Так, коротая дорогу за беседой быстро добрались, потому что отъехать далеко от стен Мон-де-Марсана наш отряд не успел. Монтгомери нашёлся не в ратуше, как ни странно, а в донжоне крепости, где он принимал доклад де Малиньи о состоянии городских укреплений.

- Зря ты оставил людей, - пожурил меня граф, - надо было отправить сюда одного из них, а самому оставаться с отрядом. Настоящий командир поступил бы только так. Поэтому тебе, Вентре, видимо, ещё рано командовать самому. Слишком мы ещё молод и порывист для этого, слишком хочешь сам во всём поучаствовать. Я и сам был таким, когда поступил на службу к Франциску Лотарингскому, но война быстро вытравила эту дурь из меня.

Однако больше он мне этого не припоминал, и даже не выставил, несмотря на недвусмысленный взгляд д’Обинье, который тот бросил на меня, прежде чем начать говорить.

- Войско адмирала и принца Конде, - наконец, начал он, поняв, что никуда я сам не уйду, а гнать меня Монтгомери не собирается, - собирается в Коньяке, потому что герцог Анжуйский ведёт войска к Шатонефу и собирается захватить его и переправиться через Шаранту, и ударить по армии адмирала. Допустить, чтобы паписты и королевская армия хозяйничали в Ангумуа и шли на Сентонж адмирал не имеет права. Поэтому он отправил меня к вам гонцом, чтобы я передал его письма и приказ как можно скорее двигаться к Коньяку. В ваших людях у адмирала великая нужда, потому что королевское войско превосходит наше более чем вдвое. Даже с вами нас будет меньше, чем у Анжуйского, однако это даст хоть какие-то шансы на победу.

- Скорее позволит избежать разгрома, - мрачно заметил в ответ Монтгомери, принимая зашитые в кожаные конверты письма, которые передал ему д’Обинье. – А вы, мсье, не родственник ли Жану д’Обинье, сьеру де Бри?

- Это мой достойный родитель, - кивнул со всем достоинством д’Обинье. Он был вряд ли сильно старше меня, скорее моим ровесником, однако сейчас держал себя с Монтгомери на равных. – Он отправил меня учиться в Женеву в колледж Теодора де Беза.[2] Однако я считаю, что гуманист в наше время должен уметь защитить себя и своё дело со шпагой в руках, и потому сбежал на родину, чтобы сражаться за веру, а не просиживать штаны пускай и там же, где жил великий Жан Кальвин.

- Достойно, - согласился Монтгомери, - надеюсь, служба ваша, юноша, будет востребована адмиралом и принцем Конде. А теперь отправляйтесь в мой отель, де Малиньи даст вам провожатого, и отдохните с дороги. Скоро всем нам будет не до отдыха.

Как только за ним закрылась дверь, Монтгомери вскрыл ножом письма, быстро, не вчитываясь, пробежал их глазами.

- Адмирал пишет примерно то же, что говорил д’Обинье, - отложив письма, подтвердил граф. – У него мало сил, меньше двух сотен всадников, а в армии Анжуйского сотен восемь если не больше рейтар из Германских княжеств и рота жандармов чуть ли не гардюкоры.[3] Колиньи понимает слабость своего войска и ищет силы всюду, куда может отправить гонцов.

- И как мы поступим, капитан? – поинтересовался у него де Малиньи. Ему явно не терпелось кинуться в бой.

- Еретики Линьера вполне сойдут на рейтар, - задумчиво проговорил Монтгомери, - а после стольких схваток с людьми Монлюка они стали настоящей ротой, а не просто бандой солдат. Вряд ли кто-то ещё, кроме всадников, успеет на подмогу Колиньи и Конде вовремя, поэтому пехоту и пушки, я оставлю здесь, а сам с ротой еретиков поспешу на выручку адмиралу.

- А как же мои головорезы? – возмутился Малиньи. – Они ничем не уступают еретикам Линьера, пускай и служат за деньги, но сам ведь знаешь, капитан, служат на совесть.

- И они послужат нам здесь, под Мон-де-Марсаном, - не терпящим возражений тоном отрезал граф. – Запираться в городе с одной пехотой нельзя, кто-то должен продолжать войну в округе, не давать перехватывать крестьян, не давать убивать наших фуражиров, перехватывать отряды Монлюка. Твоим головорезам и тебе самому придётся поработать и за Линьера с еретиками, так что ещё отобьёте себе задницы о сёдла.

Не сказать, что Малиньи понравился ответ, однако возражать он не стал бы никогда. Слишком уважал Монтгомери, чтобы препираться с ними, особенно когда тот весьма недвусмысленно высказался.

- Вентре, - велел мне граф, - приведи сюда Линьера, но прежде передай, чтобы готовил людей к походу. Нам нужны будут свечи и карты, вместе обсудим какими дорогами лучше всего ехать в Коньяк. А заодно прикинем, где могут встретиться войска Колиньи и принца Анжуйского. Быть может, лучше всего будет отправиться прямо туда.

Знать бы ещё куда именно, однако именно поисками места возможного боя, наверное, и займётся Монтгомери вместе со своими лейтенантами. Вряд ли мне найдётся место на военном совете.

[1] Перевод Валентины Сергеевны Ржевской

[2] Теодор де Беза — швейцарский реформатор, сподвижник и преемник Жана Кальвина

[3] Гардюкор (Garde du Corps) — это элитное кавалерийское подразделение французского королевского двора, что буквально переводится как «телохранители». В XVI веке оно представляло собой главную ударную силу королевской гвардии

Глава двадцатая. Пятнадцать часов в седле

Скачка на север, к городу Коньяку, родине многими любимого крепкого напитка, стала для меня настоящим испытанием. Сперва я думал, что Монтгомери гнал нас из Монса в Страсбург бешенным темпом, но оказалось, когда граф спешит на битву, он просто забывает об отдыхе. И не нуждайся в нём наши кони, наверное, мы скакали бы день и ночь, ели и спали в седле, спускаясь на землю лишь для того, чтобы справить нужду. Да и то это было нужно больше коням, чем нам, потому что если, пардон уж, гадить по большому они могут на скаку, достаточно лишь перейти на шаг, то мочиться не способны, для этого им надо остановиться.

Но прежде была основательная подготовка. Монтгомери, который с юности командовал людьми, воевал в Италии будучи не слишком сильно старше меня, понимал, если не подготовиться как следует, то ничего из запланированного не получится. Даже начать не выйдет, скорее всего. Поэтому у всех в роте еретиков, которую возглавил он сам, было сразу три коня – два для скачки к Коньяку, чтобы менять их под седлом во время коротких остановок, и ещё один боевой, он весь путь проделает налегке, без седла, и даже если придётся вступать в схватку прямо сходу, не устанет и за полдня бега резвой рысью. Вместо телег обоза взяли вьючных коней, нагрузив их только съестными припасами. Ночевать, несмотря на раннюю весну, мы будем на земле, завернувшись в плащи и одеяла. Никаких шатров и палаток с собой не брали.

- Мы должны проезжать в день не меньше семи лье, господа, - заявил нам Монтгомери на первом же военном совете. – Дорога до Коньяка таким образом займёт у нас никак не меньше шести дней. Ночевать в поле придётся несколько раз, но все мы люди крепкие, а впереди только весенние дни, несмотря на то, что поедем мы на север. Большую остановку сделаем только в Либурне.

- Отчего вы считаете, что его обитатели откроют нам ворота? – поинтересовался вечный скептик Линьер.

- Они ещё не забыли габель,[1] наложенный на Сентонж и Ангумуа Генрихом Вторым в сорок первом году, - напомнил ему Монтгомери, - и соляной бунт, который последовал за ним, и его подавление королевскими войсками. Быть может, в Либурне не так много сторонников истинной веры, но даже папистские священники не станут протестовать. Все помнят сколько их было среди повешенных по приказу короля «зачинщиков бунта».

Он так выделил тоном слово зачинщики, что сразу стало ясно – это были первые попавшиеся, кому просто не повезло угодить под суровый приговор во время репрессий после подавления восстания.

- В Либурне, - продолжил Монтгомери, - отдохнём день, купим припасов, потому что те, что возьмём с собой на вьючных лошадях, скорее всего истощатся. Там же перекуём коней и заменим захромавших, если получится. Из Либурна до Коньяка чуть больше двух дней пути, если выехать на рассвете, то утром третьего дня будем на месте.

Слуг тоже взяли немного, лишь конюших, чтобы ухаживали за лошадьми по дороге, а готовить можем и сами. В конце концов, настоящих аристократов, что не могут позаботиться о себе, в роте еретиков никогда не было – все небогатые дворяне, вроде меня. Самым родовитым был граф Монтгомери, однако его поместья были конфискованы, когда он бежал в Англию после убийства короля Генриха II.

И вот, когда подготовка была закончена, все лошади осмотрены и подкованы, а на вьючных погрузили припасы, рота еретиков покинула Мон-де-Марсан. Как обычно на рассвете до третьих петухов. Мы вылетели из города словно духи, призраки, та самая дикая охота, о которой столько написано в разном фэнтэзи. Чуть больше сотни всадников, втрое больше коней. И началась бешенная, безумная, действительно дикая скачка на север.

Мы неслись по дорогам часов по пятнадцать не слезая с седла. Я думал, что кочевая жизнь всадника, носящегося по дорогам и сражающегося с отрядами Монлюка, подготовит меня к такой скачке, но очень быстро понял, что ошибался. Когда ты знаешь, что вечером (если, конечно, повезёт вернуться из очередной вылазки живым) тебя ждёт теплая кровать и хороший ужин, приготовленный заранее, то жить всё же куда легче. Когда же понимаешь, что после бешенной скачки, с короткими остановками лишь для того, чтобы перекинуть седло с одной лошади на другую, ты просто повалишься на землю, и завернёшься в плащ – вот и вся постель. А что там приготовят на костре без котелка товарищи и конюшие, даже думать не хочется, хотя за день проголодался и готов проглотить что угодно, лишь бы выглядело хоть малость съедобно.

Первая ночь стала настоящим испытанием. Прежде всего несколько раз приходилось спать на земле (уже в этом времени, конечно, но и в прежней жизни нечасто), но то было в конце лета и начале осени, когда намного теплее и сама земля ещё хранит прежнее тепло. Теперь же, в конце февраля – начале марта, спать на земле, завернувшись в плащ и подстелив всего пару одеял, оказалось совсем непросто. Казалось, первую ночь я вообще глаз не сомкнул, стучал зубами от холода, прикидывая, сколько ещё так валяться. Наверное, всё же засыпал ненадолго, хотя и сам того не замечал. Утром же был рад первой кружке подогретого вина, которую подал мне слуга Монтгомери. Сам граф к тому времени уже был на ногах и закусывая на ходу, торопил всех.

Три дня такой скачки не шли ни в какое сравнение со всем, что мне прежде пришлось выстрадать в этом времени. А то, что я считал страданиями в двадцатом и двадцать первом веке, теперь и вовсе казалось полной ерундой. Хорошо ещё обошлось без дождей, а не то уверен подхватил бы таки воспаление лёгких вы первую же ночёвку на холодной, сырой земле, да ещё в мокрой одежде. Тут не выдержит никакое здоровье даже самое что ни на есть богатырское.

Остановка в Либурне стала для меня настоящим раем. Город и в самом деле распахнул ворота перед нашей ротой. Хлебом-солью конечно не встречали, однако узнав, что платить за всё Монтгомери собирается наличными, а не долговыми расписками, стали совсем уж радушны. И даже католические священники отворачивались, когда граф передавал кое-какие ценности, взятые ещё из аббатства Ажемо и церквей Мон-де-Марсана местным эшевенам и чиновникам магистрата. Видимо, репрессии убитого графом короля Генриха II и в самом деле настолько сильно прошлись по местным дворянам и церковнослужителям, что они готовы были брать награбленное в других церквях и монастырях золото. Не такой уж религиозной оказалась эта война на самом деле.

Именно в Либурне нас нашёл гонец от Колиньи. Из-за него рота еретиков сменила направление, и двинулась не в Коньяк, а к городу Жарнак, который находился в двух с половиной лье от него на восток.

Им оказался молодой барон де Сигоньяк, которого звали Артур Рэмбо, отчего, когда он представился Монтгомери, я едва не прыснул от смеха. Ещё в школе, когда все мы, мальчишки, смотрели фильмы со Слаем и плевать нам было, что крошит он в кадре советских солдат, все конечно же смеялись в кулак, когда на уроках МХК или литературы нам рассказывали о французском поэте Артюре Рембо, с ударением на «е», так что фамилия звучала вроде и не похоже. Но ведь написанная она была точно такой же как на саморисованных афишах видеосалонов, и мы смеялись, стараясь не привлекать внимание учительницы. А тут тебе сразу и поэт и Рембо, так что едва сдержался. Остальным-то не объяснить, почему имя-фамилия барона меня развеселили, а тот ещё обидеться может, придётся с ним на дуэли драться. Этого бы мне как раз совсем не хотелось.

- Я привёз новые письма для вас, господин граф, - заявил Сигоньяк, протягивая Монтгомери зашитый кожаный пакет, - от адмирала Колиньи. Его армия покинула Коньяк и движется наперерез принцу Анжуйскому к Жарнаку. Город отказался впускать своего губернатора с королевскими войсками, и тот присоединился к армии Анжуйского. Поэтому ваши люди нужны адмиралу теперь ещё сильней.

- Завтра на рассвете моя рота еретиков двинется к Жарнаку, - заверил его Монтгомери, - но прежде чем я отпущу вас, барон, хотел бы узнать, слал к нам ещё людей адмирал?

- Раз вы спрашиваете об этом, значит, молодой д’Обинье не добрался до вас, - разочарованным тоном произнёс Сигоньяк. – Он должен был привезти вам, граф, просьбу адмирала о помощи и новости наступлении армии Анжуйского.

- Отчего же, - выступил вперёд «трагический поэт» и мой товарищ Агриппа, - вот он я, и рад вас видеть, барон.

Сигоньяк был не слишком старше нас с Агриппой, они сердечно обнялись.

- Вы знаете, дружище, - выпалил д’Обинье, - я тут не единственный поэт. У капитана Монтгомери корнетом служит дю Вентре.

- Тогда вам, граф, - рассмеялся Сигоньяк, - стоило переименовать вашу роту в роту вольнодумцев.

- Других поэтов, - поддержал его шутку, хотя и в обычной своей сдержанной манере Монтгомери, - кроме Обинье с Вентре у меня нет. Остальные всадники – гугеноты столь же строгих правил, как и я сам.

И тут непонятно, шутит ли он на самом деле, или же убийственно серьёзен. Однако глупо было бы не воспринимать его всерьёз.

- Простите мне эту проверку, барон, - продолжил таким же ровным тоном Монтгомери, - однако мы должны были удостовериться, что ни вы ни д’Обинье не агенты врага, которые пытаются заманить нас в ловушку.

Конечно, ход простой и даже ловкий, если не знают друг о друге, значит, один из них враг, останется только выяснить кто из двух. Правда, при методах выяснения истины, что тут в ходу, заговорят оба и скорее всего расскажут правду, нужно быть очень хорошо подготовленным человеком или фанатиком, чтобы молчать, когда тебя рвут раскалёнными клещами. Вот только если допустить, что агентами врага были и Сигоньяк, и д’Обинье, то мы идём прямо в расставленную ловушку. Но я не стал говорить об этом Монтгомери, потому что знал – д’Обинье точно не враг нам. Вряд ли автор биографии Генриха IV может сейчас работать на наших врагов. Насчёт биографии слышал в исторических роликах, которые попадались время от времени и я смотрел их от нечего делать. Вот неожиданно помогло.

А следующим утром, как и обещал Монтгомери скачка возобновилась. Рота покинула Либурн, пополнив запасы и перековав коней. И прежним безумным темпом, почти не спешиваясь, мы рванули теперь уже к городу Жарнаку на помощь, стоявшим около него войскам Конде и Колиньи.

Ехали не прямым путём, поэтому вместо пары дней, на которые все рассчитывали, он занял больше трёх. С двумя не самыми приятными ночёвками на земле. Монтгомери не хотел столкнуться с разъездами королевского войска, отбившего Шатонеф. Ведь мы оказались практически в тылу у армии Анжуйского, и тому ничего не стоило раздавить наш невеликий отряд своими силами. Нам против жандармов, закованных в сталь рыцарей, не продержаться и минуты, да и рейтар в войске принца достаточно, чтобы разнести нашу роту в пух и прах, причём почти без потерь. У Анжуйского попросту намного больше солдат, и как ты уменьем не воюй по заветам Суворова, когда на одного нашего десяток врагов, много не навоюешь. Тогда уж либо бежать, либо пытаться продать жизнь подороже.

Как ни гнали мы коней, как ни подгонял всех Монтгомери, который сам как будто не нуждался в отдыхе вовсе, а всё же едва не опоздали к битве. Всё потому, что началась она ночью, и принцу Анжуйскому, а если уж быть точным, то генералу де Таванну, который на самом деле командовал армией, удалось скрытно переправиться через Шаранту и ударить по нам в районе деревни Бассак. С этого началось сражение при Жарнаке.

[1] Габель (фр. gabelle) — непопулярный налог на соль во Франции до 1790. Термин gabelle происходит от латинского лат. gabulum (налог). Во Франции габель первоначально применялся к налогам на все сырьевые товары, но постепенно был ограничен только налогом на соль

Глава двадцать первая. Мсье Принц

К Жарнаку, небольшому укреплённому городу на берегу Шаранты, отделявшей войско Колиньи от армии принца Анжуйского, мы прибыли почти в ночной темноте. Солнце показывало лишь самый край из-за горизонта, и Монтгомери остановил роту в получасе езды от городских стен.

- Всем спешится, - велел он, - коней не рассёдлывать. Коноводам подготовить боевых.

Граф всегда приказывал это, готовясь к возможной атаке. Мы шли вроде и по своей земле, но слишком уж близко стояла королевская армия. А как далеко рассылает разъезды принц Анжуйский никто не знал.

- А тебе, Вентре, - покачал головой Монтгомери, - и твоим приятелям Обинье и Сигоньяку отдохнуть не получится. Вы сейчас же едете в Жарнак, к принцу с адмиралом и доло́жите о нашем прибытии. Жаль, мы так и не сделали своё знамя, - посетовал он напоследок.

Знамя было у армии Монтгомери с золотым львом на лазурном поле – гербом его рода, но оно осталось в Мон-де-Марсане. А вот рота еретиков своим знаменем или хотя бы значком, какими обозначали кавалерийские подразделения, так и не озаботилась. Воевать по-настоящему нам так и не пришлось, а чтобы носиться в разъездах знамя или значок не нужны вовсе.

Так без знамени, зато с трубой, в которую у ворот трижды протрубил взятый трубач, мы подъехали к Жарнаку.

- Кто такие?! – раздался голос с верха стены.

Ворота уже были закрыты то ли из-за позднего часа, то ли из-за близости вражеской армии, стоявшей чуть больше чем в двух с половиной лье отсюда.

- Герольд графа Монтгомери! – громко объявил трубач. – Благородный господин дю Вентре, а с ним барон де Сигоньяк и благородный господин д’Обинье.

Видимо, имена произвели впечатление на стражников, и нам открыли даже не маленькую калитку, куда могли бы мы войти лишь спешившись, но распахнули ворота. Конечно же, не для нас, а для роты еретиков, что вскоре должна за нами последовать.

Трубача отправили обратно доложить о том, что роту впускают в город, а мы втроём отправились прямиком к ратуше, где нас уже ждало знакомое по Ля-Рошели общество. Как оказалось, в Жарнаке находились не только адмирал Колиньи с принцем Конде, но и королева Иоанна с сыном, моим добрый другом принцем Анри.

На сей раз нам не дали времени даже привести себя в порядок. Прямо такими, запылёнными с дороги, пропахшими конским потом после пятнадцати или около того часов в седле, слуги провели нас прямиком в большую залу, где нас уже ждали.

- Господа мои, - поднялся на ноги Колиньи, и первым обнял всех нас одного за другим, - вы трое воистину добрые вестники, подобные Гавриилу, что пришёл к Деве Марии и сказал ей «Радуйся! С тобою Господь». – Он обернулся к остальным. – Возрадуемся же, друзья, ибо пришёл нам на помощь генерал-лейтенант Наварры граф Монтгомери со своими людьми. Но скажите же, друзья мои, скольких привёл он нам на помощь?

- Роту всадников, - честно ответил я, хотя в душе не желал расстраивать адмирала, - числом до трёхсот человек.

- Как же так? – удивилась королева Иоанна. – Разве на те деньги, что мы выделили графу Монтгомери он сумел нанять лишь три сотни всадников?

Мог бы я сказать ей кое-что насчёт денег, но конечно же не стал, ведь скорее всего мадам Жанна ничего не знала и даже не подозревала о махинациях с векселями. Однако удивление её задело меня и весьма сильно.

- Ваше величество, - предельно учтиво ответил ей я, - в своих письмах, доставленных графу мессиром д’Обинье и бароном де Сигоньяком, господин адмирал пишет, что необходимо прибыть к нему с подкреплениями как можно скорее. А потому генерал-лейтенант Монтгомери взял с собой лишь роту проверенных всадников, оставив в Мон-де-Марсане пехоту и артиллерию. Двигайся мы сейчас по весенним дорогам вместе с ними, и с обозом, ни за что не поспели бы вовремя. К тому же такую армию уж точно обнаружил бы наш враг, и нанёс упреждающий удар. Вы ведь помните, что в Бордо сидит генерал де Монлюк, который не преминул бы ударить нам в спину.

- Я далека от военных соображений, - холодно ответила мне королева, - и благодарю вас, шевалье, - она так выделила тоном обращение, что слышно было всё её презрение к простому дворянину, который смеет учить её, - за науку, которая впрочем мне, как даме, проку не принесёт.

- Ваше величество, - обернулся к ней Конде, - вы несправедливы к юноше. Он уже дважды послужил нашему делу. Поглядите на него, перед вами не мальчишка-поэт, который пишет злые стихи или песни, или как там… - Он прищёлкнул пальцами. – Словом, уже не только поэт, но настоящий воин, не просто шевалье, но рыцарь, сражавшийся и ливший кровь за вас, ваше величество, ведь воюет он под командованием вашего генерал-лейтенанта, чтобы вернуть под вашу руку земли Альбре. И вы считаете, что он достоин лишь упрёков с вашего стороны, мадам?

На правах принца крови он мог обращаться к ней не только как к королеве, ведь и сам он мог бы стать королём, причём не крохотной Наварры, а всей Франции.

Короткая, но предельно эмоциональная отповедь принца кажется зацепила какие-то струны в душе королевы Иоанны, и она взглянула на меня иначе.

- Надеюсь, - извиняться королева, само собой, не стала, однако голос её звучал мягче и холодности в нём почти не осталось, - вы станете примером для моего сына. Не так ли, Анри?

- Но ведь он мой ровесник, матушка, - почти капризным тоном ответил ей Генрих, - а уже побывал в нескольких стычках, был ранен. Он сражается за наше дело, а не сидит за бумагами и не слушает старших на бесконечных советах.

- Всё потому, - наставительным тоном принялась отчитывать его мадам Жанна, - что Вентре лишь шевалье, пускай и отважный как всякий гасконец. Однако же вам, сын мой, положена кесарская доля, и разбрасываться собой вы не имеете права.

- Ваше оружие не шпага, мой юный принц, - добавил Колиньи, - но ваш разум, который вам и должно оттачивать на заседаниях совета. Покуда вам нет ещё и пятнадцати лет, то должно лишь слушать, но скоро придёт время и вам самому не только высказывать собственное мнение, но и принимать решения.

На этом совет распустили, и мы с Обинье и Сигоньяком смогли отправиться отдыхать. Но нас перехватил слуга, отправленный принцем Генрихом, тот звал нас ближе к полуночи к себе на разговор.

Мы успели только привести себя в порядок, да отдать слугам одежду, чтобы почистили. Но конским потом она пропиталась слишком уж сильно, как ни чисть, а будет такой амбре, что мухи рядом дохнут. Жаль сейчас ещё весна и мух нет, чтобы проверить. Конечно, приглашением моего друга Генриха мы не стали пренебрегать, вряд ли он счёл бы такую причину уважительной, а не назвал бы отговоркой, и мы за десять минут до полуночи были у него в гостиной.

- Угощайтесь, друзья, - радушно взмахнул он рукой, указывая на стол, заставленный закусками и украшенный парой бутылок вина, - ручаюсь, вы давно не перекусывали так обильно и так приятно. И расскажите же мне о войне. Надоело слушать советы Конде и Колиньи. Они слишком стары, у них нет огня в сердце, потому я хочу узнать о войне от вас, друзья мои.

- По чести сказать, - первым высказался де Сигоньяк, - мы ведь и не были-то на войне. Только прошли немного с ротой графа Монтгомери, и всё. Так что тебе, - Генрих сразу попросил, чтобы пока мы без посторонних, все обращались друг к другу исключительно на ты, - лучше Вентре расспросить. Он-то подраться успел.

Конечно, по дороге из Мон-де-Марсана, а после из Либурна, где к роте присоединился Сигоньяк, меня расспрашивали о малой войне, которую мы вели против Монлюка.

- Скверное это дело, война, Анри, - честно признался я принцу и товарищу по детским играм. – В драке и убить могут, знаешь ли. Я уже и потерял счёт сколько раз в меня стреляли, сколько раз получал шпагой, сколько раз с коня падал. Конечно, так круто, как под Пуатье, мне, слава Богу, ни разу больше не доставалось, но мелких ран хватало. Бывало вернёшься, снимаешь колет, а рубаха и дублет в крови, когда, кто достал, бог весть, и ведь не болит, пока не увидишь. А как увидишь, так в самые кости боль вцепляется ей-богу.

Так за вином и закусками, рассказывал я принцу о той малой войне, что мы вели против Монлюка. О бесчисленных стычках, о братьях де Батц, и принц даже не поверил мне, что такое бывает.

- Да брось, Вентре, - рассмеялся он, весёлый и хмельной не только от вина, которого мы выпили уже прилично, но и от моих рассказов, - такое только в романах бывает.

- Спасением души клянусь! – выпалил я, едва не выдав наше исконно-посконное «вот те крест», которое во Франции XVI века вряд ли уместно.

А когда вина было выпито больше чем надо, меня охватила чёрная меланхолия, и вот тут-то я и разговорился по-настоящему.

- А знаешь, как оно бывает по-настоящему, - выдал я, не задумываясь о последствиях, - вот взяли мы монастырь в Ажемо, и первым делом Монтгомери поговорил с аббатом, но тот был кремень, и не выдал, где припрятаны денежки и ценности всякие. Конечно, из монастырской церкви мы всё повытащили и казну тоже, но ведь у монахов всегда припрятано побольше. Говорят, так со времён шевошей Чёрного принца повелось, так ведь? Вот и велел Монтгомери рвать аббата клещами, и знаешь, Анри, ведь у него ничего не спрашивали даже, просто Линьер – увидишь его завтра, он лейтенант в роте еретиков – раскалёнными клещами рвал мясо на аббате просто ради устрашения. А брата-эконома подвесили и сложили под голыми пятками костерок, но не разжигали его. Да и не пришлось. Брат-эконом быстро выдал все тайники без принуждения. И думаешь все вилланы охотно нам отдавали провизию? Конечно, Монлюк за неё не платил вовсе или же расписками, но и мы давали крестьянам меньше, чем те хотели, и коли так, тогда в дело шли шпаги, как же без этого.

- Вилланы жадны и ленивы, - отмахнулся де Сигоньяк, - им всегда мало предложенного, всегда подавай ещё и ещё.

- А уж монахи, - рассмеялся д’Обинье, - так и вовсе слуги Маммоны, не Господа, так что клещами их рвать – только услугу оказывать, аббат твой, выходит, ещё при жизни в чистилище побывал и многие грехи вы с души его смыли. Да только чёрного кобеля не отмоешь добела.

- Эй, Агриппа, - пожурил его принц Генрих, - любой пастор осудил бы тебя за твои слова про чистилище, нам, ревнителям истинной веры, негоже верить в чистилище, и тем более в искупление грехов при жизни.

- Ну и тем лучше, - поднял бокал с вином д’Обинье, - значит, монах по праву отправится в ад на свидание с Плутосом, как там у Данте:

«Тебе узнать их не дано:

На них такая грязь от жизни гадкой,

Что разуму обличье их темно.

Им вечно так шагать, кончая схваткой;

Они восстанут из своих могил,

Те — сжав кулак, а эти — с плешью гладкой.

Кто недостойно тратил и копил,

Лишен блаженств и занят этой бучей;

Ее и без меня ты оценил.»

- Ну что, Вентре, - с усмешкой обратился ко мне Генрих, - найдётся тебе чем срезать самого Данте?

- Mea culpa, - опустил голову я, и Генрих с Обинье уже хотели рассмеяться моему признания вины и слабости перед великим итальянцем, но эти слова были названием стихотворения, которое как нельзя кстати пришло мне на ум.

Чтоб в рай попасть мне – множество помех:

Лень, гордость, ненависть, чревоугодье,

Любовь к тебе и – самый тяжкий грех –

Неутолимая любовь к Свободе.

Ленив я. Каюсь: здесь моя вина.

Горд. Где найти смиренье дворянину?

Как обойтись французу без вина,

Когда он пил на собственных крестинах?

Любить врагов? Об этом умолчу!

С рожденья не умел. И не жалею.

В любви к тебе признаться? Не хочу:

Тебе признайся – будешь мучить злее.

Отречься от Свободы? Ну уж нет:

Пусть лучше в пекле жарится поэт!

- Вот так да, вот так Вентре, - захлопал в ладоши Обинье, став в тот момент совсем ребёнком в моих глазах, хотя мы выяснили, что он старше меня на год, - а ведь все знают тебя лишь по «Десяти заповедям», которые его величество велит хотя бы раз в неделю декламировать своему карле-дурачку, покатываясь со смеху. Конечно, эти стихи не понравились мы ни адмиралу ни её величеству Иоанне, но в них есть гасконский дух. Я прежде сомневался в тебе, Вентре, но теперь признаю, ты – поэт. Так выпьем же, как два поэта!

Мы чокнулись и выпили ещё вина, а в голове моей сквозь шум от выпитого пробивались воистину злые строки: «Пожнешь ты лавры, нагуляешь жир... Помрешь (дай Бог, скорей бы!) – скажет мир: "Писал бездарно. И подох без блеска".». А ведь этот стих был озаглавлен «Агриппе д’Обинье», вот так-то, выходит, друзьями нам не остаться. Но впрочем всё может быть, а пока можно пить и дальше в компании принца Наваррского и барона де Сигоньяка. И не так уж важно, что принесёт тебе завтра.

Глава двадцать вторая. Навстречу смерти

Битва началась настолько спонтанно, что я сперва даже не понял. Проснулся от того, что меня трясёт за плечо слуга Монтгомери, чьего имени я так и не удосужился узнать.

- Вставайте, юный мессир, - говорил он. – Вставайте же!

- Что стряслось? – спросил я, кое-как продирая глаза.

Выпито вчера в компании принца Генриха и Обинье с Сигоньяком было немало, и пускай это было лишь вино, однако в голову ударило. Сегодня я полной ложкой черпал последствия попойки в виде самого жестокого похмелья, что меня нагоняло в этом времени. Никогда бы не подумал, что от вина на утро может быть настолько дурно.

Умница слуга (чёрт побери, надо же имя его узнать!) подставил мне ведро, куда меня бурно вытошнило. Дважды. Сперва съеденным и выпитым вчера, а после желчью.

- Возьмите, - предложил мне слуга, - только пейте залпом и постарайтесь не вдыхать. Просто поверьте, какой бы ни казалось дрянью, оно вам поможет.

Отравить он меня вряд ли хотел, поэтому я доверился старому слуге Монтгомери и выпил содержимое кружки, как он и предложил, залпом. Почти сразу меня вырвало в третий раз, даже не знаю чем, до того казалось, что желудок пустой, но полегчало настолько, что я смог подняться на ноги.

- Что стряслось-то? – спросил я.

- Война, мессир, - развёл руками слуга. – Хозяин велел передать вам, чтобы собирались и были готовы выступить вместе с ротой. И сетовал очень из-за того, что вам угодно было попойку устроить.

Кажется, меня ждёт не самый приятный разговор с графом, но я старался об этом не задумываться.

Одевшись с помощью слуги, на сей раз мне понадобилось её больше обычного, я принял от него шпагу, пистолеты и шлем. Всё было в идеальном состоянии. Слуга же оседлал моего боевого коня, так что мне осталось лишь накинуть ольстры, закрепить их, и можно лезть в седло. О том, чтобы запрыгнуть лихим прыжком, не могло быть и речи, не в той я кондиции, чтобы нечто подобное проворачивать. Совершенно не хотелось опозориться на глазах у слуги графа и прочих, что сновали по двору ратуши. И только оказавшись в седле, вспомнил, что не знаю, куда мне собственно податься.

- А где искать графа? – спросил я у старого слуги.

- Он с адмиралом, - ответил тот, - но рота стоит под стенам города, по дороге на Бассак.

Он указал мне направление и я пустил коня шагом, надеясь, что не заблужусь в незнакомых улочках Жарнака. Мне повезло, и я быстро нашёл роту. Всадники сидели в сёдлах, ожидая приказа, правда, никто толком не знал, что происходит.

- Говорят, - рассказал мне де Линьер, - королевские войска перешли Шаранту по мосту северней Бассака, и идут сюда.

- Но все говорили, что мосты разрушены, - удивился я. – Где они отыскали целый?

- В последнее время не было дождей, - пожал плечами Линьер, - и это помогло нам добраться вовремя, но Шаранта не разлилась так широко, чтобы разрушенные мосты нельзя было достаточно быстро восстановить. У принца Анжуйского ещё хватает золота, чтобы платить ландскнехтам, а те за деньги умеют не только копать, но и мосты наводить. Главное, чтобы ими умелые инженеры руководили, видимо, такие у Анжуйского нашлись.

Все понимали, что королевской армией на самом деле командует Гаспар де Таванн, однако всё равно называли командующим именно принца Анжуйского. Этого я хоть убей понять не мог, но и не спрашивал ни у кого, раз так принято, то и мне интересоваться не стоит. И так должен знать.

- Адмирал приказал всем двигаться к Бассаку, - продолжал де Линьер, - намерен разбить королевскую армию на марше или хотя бы не дать ей закрепиться там.

- Тогда почему мы здесь? – удивился я.

- Капитан ускакал к адмиралу, - пожал плечами де Линьер, - и велел нам ждать его.

Ждать долго не пришлось. Разъярённый Монтгомери прискакал на взмыленной лошади. Полоснул меня взглядом, но я сразу понял, зол он не на меня за попойку, а на что-то (или кого-то) ещё.

- Рысью, - приказал граф, - за мной.

Рота двинулась, конечно, сперва шагом, чтобы не рассыпаться раньше времени, и лишь выстроившись в колонну, мы пустили коней размашистой рысью. Я привычно пристроился рядом с командиром, но первым не заговорил, не хотел испытывать его терпение, ждал, когда Монтгомери сам обратиться ко мне.

- Смотрю, Мартен-Герр поставил тебя на ноги, - бросил он, спустя пять минут скачки. – Он в этом деле большой мастер. Ты ещё молод, Вентре, и можешь сразу после попойки идти в бой. Но помни, молодость не вечна, да и теперь уже рука может изменить тебе, если вчера слишком уж приложился к бутылке.

Ну да, как в бессмертном «Ты уже не воин, если пляшут в пальцах шпага и мушкет». На этом отповедь Монтгомери закончилась, зол он точно был не на меня.

- Сейчас в Бассаке дерётся де Ла Ну, - рассказал мне, не дожидаясь расспросов Монтгомери, - но против всего королевского войска он не выстоит. Адмирал собирает армию по кускам, а враг уже собрал кулак и нанёс первый удар по Бассаку.

- Мы идём на выручку де Ла Ну? – спросил я.

- Вентре, друг мой, - рассмеялся Монтгомери, - мы едем в Бассак убивать папистов, а кто там будет с нашей стороны не столь важно.

Как оказалось вскоре очень даже важно.

До деревни мы не добрались, нас перехватил курьер от адмирала.

- Де Ла Ну покинул Бассак, - выпалил он, - там закрепился брат адмирала, Колиньи приказывает вам возвращаться к Жарнаку.

Монтгомери отпустил его жестом, однако разворачивать роту не спешил. Но и дальше ехать не приказывал.

- Почему мы остановились, капитан? – подъехал к нам де Линьер. – Что будем делать теперь? Вернёмся к адмиралу или ударим по Бассаку?

- Я говорил накануне с Колиньи, - заявил Монтгомери, - и теперь в затруднении. Сердце велит мне ударить по деревне и помочь д’Андело, - так звали брата адмирала Колиньи, - возможно с нами у него будут шансы удержаться до подхода подкреплений.

- Тогда чего же мы ждём?! – воскликнул я, сам себе удивившись.

- Молодой Вентре прав, - кивнул Линьер, - раз у нас есть шанс помочь брату адмирала, то грех его упускать.

- Когда я говорил с адмиралом, - объяснил мне Монтгомери, - он сетовал на скверную дисциплину в войске. Все готовы драться за общее дело, но не готовы выполнять приказы. Каждый воюет кто во что горазд. Поэтому нас и удалось так легко застать врасплох.

Теперь я понимал его душевные метания. Граф был настоящим офицером, образцовым можно сказать. И сейчас это разрывало его надвое. С одной стороны он знал, что нужно делать, быть может, даже лучше самого Колиньи, с другой же понимал, если не последует приказу, то будет ничем не лучше других. Тех, кто воюет абы как, нанося своими действиями больше вреда своим и общему делу, нежели врагам.

- Возвращаемся к Жарнаку, - наконец, приказал Монтгомери, - и да поможет нам Господь.

Колиньи со своим штабом находился поблизости от города, и проехать нам пришлось меньше четверти лье (проще говоря немного больше километра).

- Слезайте с коней, - махнул всем граф, - распустите подпруги, но будьте готовы в любой момент идти в бой.

Мне же с де Линьером спешиться не пришлось, Монтгомери жестом велел нам следовать за ним. Той же бодрой рысью мы подъехали к штабу Колиньи.

- Благодарю вас, - кивнул адмирал графу, - что выполнили приказ. Вчера и сегодня утром далеко не все следовали моим распоряжениям, и теперь у нас уходит слишком много времени на то, чтобы собраться для ответного удара.

- Ваш брат ещё стоит в Бассаке, - заявил Монтгомери, - если собрать сильный кавалерийский отряд, хотя бы пять сотен шпаг и ударить по королевской армии, наверняка удастся отогнать их к самой Шаранте. Пока Анжуйский будет перегруппировать войска, вы успеете подтянуть туда главные силы. Одного моста не хватит королевским войскам, чтобы отступить…

- Мой брат уже не удерживает Бассак, - заявил Колиньи. – Он не выдержал штурма, потому что на него обрушилось всё королевское войско. Сейчас нам надо собраться всем вместе и отходить к Коньяку.

Я видел как побледнел граф. Он послушался приказа, не пришёл на помощь д’Андело, брату адмирала, который держал оборону в Бассаке, и это вполне возможно стоило нашему войску поражения. Конечно, неизвестно удержали бы мы вместе с д’Андело деревню до подхода основных сил и пришёл бы на помощь брату сам Колиньи, однако мы уже этого не сделали и деревня потеряна, а сам д’Андело отступает под натиском королевского войска.

- Вы ждёте брата, - кивнул без вопросительных интонаций в голосе Монтгомери, - чтобы приказать отступать.

- Любых вестей от него, - мрачно кивнул Колиньи, - или о нём.

Ждать вестей долго не пришлось. Раненный гонец примчался на взмыленной лошади, прямо как в «Мальчише-Кибальчише»: конь худой да усталый, только сабля погнутая, тёмная, только папаха простреленная, звезда разрубленная, а голова повязанная. Ну, конечно, не папаха, а шляпа, и не звезда, а стальной шлем, который тут цервельерами[1] называли, он носил шляпой для защиты головы.

- Ваш брат, мессир адмирал, - доложил гонец, - отступает по дороге к Жарнаку. Он был окружён врагом, но его выручил присланный вами отряд принца Конде. Однако сейчас принцу с его всадниками приходится драться в полном окружении. Анжуйский бросил против него «красных плащей». Спасти принца ваш брат не имеет возможности.

- Проклятье! – воскликнул Колиньи. – Тысяча чертей! Конде не должен был… Я же слал ему приказ… Вот видите, граф, - обернулся он к Монтгомери, - что бывает, когда следуешь зову сердца, а не приказу.

- Вижу, - кивнул тот, - и более того, последую зову сердца. Быть может, если меня не было вовремя в Бассаке, чтобы переломить ход боя, теперь я туда поспею, чтобы спасти Конде.

Он обернулся к нам с де Линьером.

- Галопом к еретикам, - приказал граф. – Мы должны спасти принца!

- Погодите! – попытался остановить нас адмирал. – Это же самоубийство, вы не спасёте Конде и сами сложите головы.

- Может и так, - кивнул ему Монтгомери, - однако это лучше, чем ждать вестей о его гибели здесь и не делать ничего для спасения одного из вождей нашего дела. Будьте покойны, мессир адмирал, - заверил он Колиньи, - окажись вы на месте принца, я поступил бы точно также.

- Юноша, - попытался образумить хотя бы меня Колиньи, - останьтесь хоть вы. Вам незачем складывать голову…

- Когда ещё ей рисковать, как не в юности, мессир адмирал, - рассмеялся я, и толкнув коня, пустил его в галоп, чтобы не отстать от Монтгомери с де Линьером.

- Ты и в самом деле мог остаться, Вентре, - заметил Линьер, когда мы вернулись к еретикам и ждали пока все затянут подпруги и сядут в седло, чтобы ринуться на помощь принцу Конде. – Ты ближе к ним, - махнул он рукой в сторону Жарнака, - всем этим д’Обинье и де Сигоньякам, нежели к нам, простым гугенотам.

- На мне такой же потёртый кожаный колет, как на вас, Линьер, - удивился я, - почему вы считаете, что ближе к окружению адмирала, а не к вам?

- Не адмирала, - покачал головой лейтенант, - а к наваррскому двору. Ты ведь пил вчера в компании молодого принца Генриха, а не с нами или с капитаном, когда тот обсуждал наше положение с адмиралом. Ты пил вино, когда капитан решал вопросы, поэтому ты ближе к придворным, чем к простым солдатам-гугенотам.

- Пил я может и с принцем Генрихом, - кивнул я, - но на смерть пойду с вами.

- Ты славно ответил адмиралу, приятель, - хлопнул меня по плечу де Линьер, кажется, только сейчас признав за своего, - и ещё лучше срезал меня сейчас. Но скажу честно, раз за Конде взялись всерьёз, то нам не выбраться из той западни, куда он угодил.

- Вы о «красных плащах»? – спросил я.

- Гардюкор принца Анжуйского, - объяснил мне де Линьер, - отборные жандармы, защищающие жизнь наследника престола. Носят поверх доспехов красные плащи, чтобы отличаться от остальных всадников жандармских рот.

Я уже знал, что жандармами тут называют вовсе не местную госбезопасность, а натуральных рыцарей, закованных в прочные доспехи и ходивших в атаку с длинными копьями. Как в Столетнюю войну и раньше, словно и не было никаких пушек и пистолетов.

- Наша рота и на рейтар-то не тянет, - посетовал Линьер, - кирасы у каждого пятого, шлемы к каждого третьего. Только пистолетов хватает, но как дело дойдёт до рукопашной, тут нам и конец. Видно, Господь призывает нас, Вентре, так что помолись напоследок за всех нас. Ты ведь грамотный, знаешь побольше молитв и псалмов чем многие из еретиков.

Линьер не стеснялся признаваться в своём невежестве. Он был солдатом и несмотря на дворянское происхождение был малограмотным, читал скверно, а писать почти не умел. И с молитвами, что на латыни, что на французском у него было туговато, кроме «Отче наш» и «Символа Веры» он, наверное, других и не знал целиком.

- Еретики! – выкрикнул Монтгомери, когда вся рота была в сёдлах. – Мы идём спасать принца Конде. Быть может, уже поздно, но один раз я отступил сегодня, второго раза не будет. За мной!

И он пустил коня рысью по той же дороге на Бассак, по которой мы меньше четверти часа проехали сперва туда, потом обратно. Теперь же снова скакали к деревне – на выручку принцу Конде и смертельной опасности.

Сперва мы разминулись с остатками отряда д’Андело, отступавшими по дороге. Им пришлось уходить на обочину, чтобы пропустить нас. Сам брат адмирала попытался остановить нас, однако Монтгомери даже слушать его не стал.

- Вы разбиты и потеряли сердце, мессир д’Андело, - отмахнулся он. – Говорят, вы крепко держались в Бассаке, но вынуждены были покинуть его до подхода подкреплений. Что ж, военная фортуна изменила вам, но я должен спасти принца Конде, как он спас вас.

- Этот поступок делает вам честь, граф, - кивнул д’Андело, - однако никакого смысла в нём нет. Конде обречён.

- Быть может, - кивнул Монтгомери, - однако ждать вестей о его поражении я не намерен. Возможно, ещё есть шанс спасти его, и я его не упущу.

- Такого шанса нет, - настаивал д’Андело, - Анжуйский бросил против принца «красных плащей» вместе со всеми своими жандармами. Какими бы героями ни были ваши всадники, граф, у вас нет шансов.

- С нами Господь, мессир д’Андело, - ответил ему Монтгомери, - и пускай Он рассудит, кому жить в этот день, а кому в землю сойти. С Богом!

Короткий диалог их проходил пока с дороги на обочину убирали оставшиеся у д’Андело пушки и обозные телеги. И как только дорога была свободна, мы снова помчались размашистой рысью вперёд – навстречу смерти.

[1]Цервельер (англ. cervelliere, нем. hirnhaube) — европейский средневековый шлем. Использовался в XII—XIV веках. Представлял собой железный полусферический шлем, плотно облегавший голову, похожий на каску. Никаких элементов защиты лица не имел, разве лишь редкие шлемы дополнялись наносниками. Мог носиться поверх кольчужного капюшона незнатными воинами. Цервельеры могли снабжаться подкладками из рядов ткани, между которыми был амортизирующий материал

Глава двадцать третья. «Красные плащи» и принц Конде

В тот день мы так и не добрались до деревни Бассак. Бой между отрядом Конде и вражеской кавалерией шёл куда ближе к Жарнаку. И мы увидели его издалека – всю дорогу занимало громадное облако пыли. Как её умудрились поднять, ведь далеко не лето и погода пускай и не дождливая, но всё же не совсем сушь стояла, я так и не понял. Однако сотни всадников дрались, окружённые натуральным облаком рыжей пыли. И дрались они отчаянно – насмерть. Хотя иначе в этой войне не сражались.

- Шагом! – вскинул руку Монтгомери. – Пистолеты приготовить! Стреляем дважды, - у каждого в роте еретиков было по два пистолета минимум, - и после сразу – в рукопашную!

И никакого лихого кавалерийского наскока. Рота наша была, как верно подметил де Линьер, даже не рейтарской, доспехов маловато, поэтому в первый момент Монтгомери решил сделать ставку на внезапный залп из пистолетов. Вот только поможет ли он… Но ведь он уже вёл нас на смерть, так что снявши голову, как говорится… И никаких подходящих стихов не нашлось в голове, к сожалению. Видимо, любовь и едкую сатиру я, как стихотворец, предпочитал войне.

Только подъехав поближе к конной схватке, я смог разглядеть наших врагов. Их было отлично видно по красным плащам. Выглядели они натурально как рыцари из исторических фильмов и разных игрушек на комп, в которые я так любил резаться в своё время. Все закованы в стальные латы, полностью, с головы до пят, черные или наоборот начищенные перед боем. Однако сражение заставило их хорошенько потускнеть. Без копий, но их обломки видны под ногами коней, с длинными тяжёлыми палашами, такой я видел у Людвига Нассаусского, но кое-кто держал в руках натуральные мечи. Все с яркими плюмажами на шлемах, а иные с алыми перевязями, видимо, офицеры.

Всё это я успел разглядеть за считанные секунды, когда мы остановились в паре шагов от схватки.

- Рота! – проорал команду Монтгомери. – Первый залп!

Мы выпалили из пистолетов – нестройно, но всё равно неплохо. Тут же все (и я не отстал от остальных) сунули разряженные пистолеты в ольстры и выхватили заряженные.

- Второй залп! – выкрикнул Монтгомери, но мы пальнули и без его команды.

С пылевому облаку присоединилось пороховое. Жутко вонючее, как будто в болото угодил или сунул нос в пакет с давно пропавшими варёными яйцами.

- Шпаги! – отдал приказ Монтгомери, и только в этот момент я отчаянно, до боли реально, почувствовал собственную смертность. Потому что мы шли на верную смерть. Как можно воевать с закованными в сталь рыцарями, когда у самого только кожаный колет да шлем с открытым лицом. Но Монтгомери не дал нам задуматься. – Вперёд! И да поможет нам Господь!

Он первым толкнул коня каблуками, и я не отстал от него.

Ни одна из предыдущих стычек не подготовила меня к тому, что случилось после. Это был настоящий кошмар. Тяжёлая шпага моя почти не наносила урона врагу, я мог лишь отбиваться от наседавших казалось со всех сторон сразу жандармов. Рубился отчаянно, тело само вспоминало уроки Людвига Нассаусского, и лишь благодаря им, наверное, я и остался жив. Да, бил в ответ, целил в то, что казалось уязвимыми местами – в стыки доспехов, под мышки, пытался просто хорошенько по шлему треснуть. Даже если и не прорублю, вражеской башке под ним вряд ли понравится. Вот только результата даже самых удачных ударов не видел. Как будто их не было вовсе. Сперва это заставляло рубиться ещё усердней, бить ещё сильней, вот только чем дальше, тем сильнее я уставал и тем глубже запускало в самое сердце моё свои тупые зубы уныние.

Никто не свалился после моего удара, даже когда очень удачно попадал по голове. Затупившаяся шпага лишь скользила по вражеским доспехам. Её веса да и моего мастерства в обращении с нею не хватало на то, чтобы ранить хоть кого-то. Со всех сторон на меня сыпались удары, и я отбивался как мог. Но кровь уже струилась из нескольких ран. Я даже не понял, когда их получил. Вроде ни одна не серьёзная, но вместе они ослабляли меня с каждой секундой. Потому что силы мои таяли и таяли, вытекали вместе с кровью, льющейся из тела. Боли пока не было, зато усталость давила всё сильней и сильней. Я уже и не думал о том, чтобы достать хоть кого-то, только отбивался, изредка пытаясь бить в ответ. Но всё с тем же результатом. Лишь царапины появлялись на вражеских доспехах.

И всё же каким-то чудом нам удалось прорваться к принцу Конде. Он дрался в самой гуще сражения, но благодаря тому, что и сам был закован в доспехи, наверное, получше чем даже у «красных плащей», да ещё при нём состояли жандармы его собственного гардюкора, принц ещё сражался.

- Монтгомери, вы безумец, - выпалил он прямо в лицо графу, когда мы с ним внезапно оказались рядом с Конде. – Зачем ты полезли в эту драку? Мы уже обречены, а вы сами сунули голову в петлю!

У нас было несколько секунд передышки, её обеспечивали телохранители принца, окружившие нас и его, и не дававшие врагу прорваться.

- Ещё немного и моих людей сомнут, - добавил он. – Убирайтесь отсюда со своими еретиками, пока ещё можете.

- Но я пришёл спасти вас! – стоял на своём Монтгомери.

- Вы опасный безумец, граф, - осадил его Конде. – И опасней вы больше для своих людей! Моих уже не спасти, так что спасайтесь сами и уводите тех, кого можете.

- Но вы же… - начал было возражать Монтгомери.

- Мне ничего не грозит, - отмахнулся Конде. – Я же принц крови, кто посмеет причинить мне вред, когда меня возьмут в плен. А драться я уже едва могу, граф. Левую руку мне раздробило ядром, и я едва могу держать поводья, да и то с трудом. Нога переломана после того, как меня придавило моим же конём, и теперь я могу лишь кое-как драться верхом. Уводите людей, Монтгомери, вас в отличие от меня королева-мать, - принц конечно ни за что не стал бы звать Екатерину Медичи сукой или паучихой, королевская солидарность же, - точно не пощадит!

Монтгомери ещё колебался, а рядом с нами дрались и падали телохранители принца Конде.

- Трубач! – поторопил события Конде. – Сигнал к отходу! Трижды!

Находившийся тут же, рядом со знаменем всадник поднял к губам трубу и трижды сыграл сигнал к отступлению.

Жандармы гардюкора принца Конде не дрогнули, хотя играла труба их отряда, но всё видели самого принца, оставшегося при знамени. Вместо жандармов из боя стали выходить еретики.

- Я привёл людей спасти вас, - прорычал ему в лицо Монтгомери, - а вы обесценили нашу жертву.

Он развернул коня, и я последовал за ним.

Монтгомери дрался словно вихрь, казалось вокруг него мелькали стальные искры, которые лишь цепляли врагов. Но многим жандармам этого хватало. Они отшатывались или валились седла, поражённые стремительным выпадом графа. Тому как будто придала силы злость на принца, Монтгомери не ведал усталости и рубился так, будто не были жестокой схватки и прорыва в самый центр боя к принцу Конде. Наверное, лишь благодаря ему я и выжил.

Мы почти вырвались из схватки, когда на меня налетел жандарм. Были ли на нём красный плащ, не знаю. Но конь его оказался куда крупнее и легко сбил моего, оттеснив от графа. Жандарм тут же нанёс мне три удара один за другим, я лишь чудом сумел парировать их, и машинально рубанул его по шлему. И тут моя шпага, принявшая сегодня на свой клинок множество ударов, с неприятным звоном, который я отчётливо услышал даже через шум кавалерийской рубки и лязг доспехов, переломилась. В руке у меня остался жалкий обломок клинка длиной не больше двадцати сантиметров длиной. Но это внезапно спасло мне жизнь. Обломок, оставшийся в моей руке вместе с рукоятью, проскрежетал по вражескому шлему. В тот же миг то ли враг подался вперёд, чтобы достать меня, то ли я дёрнулся навстречу, однако как бы то ни было, обломок клинка вошёл прямо в смотровую щель шлема с неприятным скрежетом. Жандарм откинулся назад, крови не было видно, но судя по тому как он обмяк в седле, вряд ли ему там под доспехами хорошо. Может, я и не прикончил его, но уж точно он больше не боец. Мне же осталось прижаться к шее уставшего коня, и ударить его каблуками как следует, пуская в галоп. А там уж как повезёт. С обломком шпаги в руке я много не навоюю.

Видимо, королевские жандармы куда больше уделяли внимания окружавшим Конде телохранителям, и нам удалось вырваться. На спотыкающихся от усталости конях вырвались мы из сватки, кое-как собравшись не так уж далеко. Мы ехали прочь, обратно к Жарнаку, во второй раз. Подавленные поражением, постигшей нас неудачей. Нам не удалось спасти принца Конде, он сам не дал нам пожертвовать собственными жизнями ради него. И от этого было ещё хуже. Прав Монтгомери, тысячу раз прав, принц своими действиями попросту обесценил нашу жертву. Да ещё и врага недооценил.

Шум боя почти затих за нашими спинами, когда повисшую относительную конечно, но всё же тишину разорвал звук пистолетного выстрела. Тогда ещё никто не понял кто и в кого стрелял. Но уже нечто зловещее прозвучало в этом выстреле.

Мы же возвращались в Жарнак, подавленные и разбитые. Возвращались, чтобы отступать с армией адмирала Колиньи. Вот только вряд ли Монтгомери теперь задержится у него, уверен, очень скоро мы вернёмся в Мон-де-Марсан, где придётся давать отпор Монлюку. Ведь после поражения гугенотских войск тот уж точно не оставит в покое засевшую в городе пехоту и головорезов де Малиньи. А без скрепляющей и направляющей всех стальной воли графа Монтгомери войско может просто разбежаться после вестей о поражении под Жарнаком.

Но всё это дела будущего, а сейчас мы долго, молча отступали, шли обратно к Жарнаку на соединение с адмиралом Колиньи.

Глава двадцать четвёртая. Дороги снова расходятся

Отступление от Жарнака с Коньяку оказалось самым неприятным периодом всей моей жизни в этом веке. Мало того, что командовавший арьергардом де Ла Ну угодил в плен к королевским войскам, так ещё и на полдороге нас нагнала новость о гибели принца Конде. И вот она-то натурально выбила почву из-под ног у всего войска. Кажется, именно тогда впервые дезертировал один из еретиков, до того никто из них даже не думал о побеге.

Как оказалось, отступая мы слышали выстрел, которым убил принца Конде барон де Монтескью, командир «красных плащей» принца Анжуйского. Но худшая новость нагнала нас спустя несколько дней.

- Своими глазами, клянусь всем, что мне дорого, - крестясь говорил барон де Сигоньяк, сбежавший из Жарнака через несколько дней после прибытия королевского войска, - своими глазами я видел, как в город ввезли тело принца верхом на осле, посадив его задом наперёд. А после принц Анжуйский велел выставить его, не осла, конечно, а бездыханное тело принца, перед ратушей , где сам поселился. Два дня торчало там тело принца, прикованное цепями к столбу с табличкой, на которой было начертаны слова «предатель и еретик».

- Этот бесчестный поступок, - проговорила после повисшей в шатре адмирала паузы мадам Жанна д’Альбре, - много говорит о растленных Валуа. Им нет места на французском престоле, господа, и теперь все вы в этом могли убедиться.

Тут же вместе с адмиралом, Монтгомери и другими военачальниками гугенотского войска, находился и мой друг принц Генрих, а с ним и сын убитого Конде, тоже принц Генрих, только все его теперь звали Конде, чтобы не путать с Наваррским. Он был на год старше меня и Генриха Наваррского, и сейчас страшно побледнел, услышав рассказ де Сигоньяка о глумлении над телом его отца.

Что в тот момент думал Монтгомери я даже думать не хотел. Вряд ли граф успокаивал себя мыслями о том, что покойный принц сам виноват, ведь это же он велел трубить отступление, а сам со своими жандармами остался на месте. Он до этого отказался выходить из боя, уверял, что ничего ему не сделают, что он принц крови и его ждёт лишь почётный плен. Но вместо плена получил пулю в спину – такая вот почётная сдача.

- Наша война против папистов, - мрачно изрёк Колиньи, - становится по-настоящему жестокой и больше в ней нет места благородству. Око за око, зуб за зуб, только так отныне будем мы бороться с врагами.

- Мы должны, - напирала королева Иоанна, - продолжать борьбу против папистов и прогнивших Валуа. Отродья итальянской отравительницы не должны занимать престол Карла Великого. Как и последние Капетинги, сыновья Филиппа Красивого умирали по воле Господа, не оставляя после себя законного потомства, так и Валуа вымрут и им на смену придёт новая династия, которая очистит нашу любимую Францию. Валуа с самого начала ввергли её в войну и смуту, продлившуюся сотню лет, своей рукой отторгли от неё Бургундию. Потомки проклятых королей не должны занимать трон, и сам Господь вручает корону Карла Великого новой династии – Бурбонам.

Тут оба Генриха приосанились, выпрямились, хотя и до того не горбились, конечно. Вот только молодой Конде ещё не понимал, что королева Иоанна имеет в виду совсем не его, говоря о Бурбонах.

- Пока вам, мадам, - решительно заявил Колиньи, - и обоим принцам нет места в армии. Вы видели как королева-мать руками своего любимого сына расправляется с вождями нашего дела, и потому никто не может быть в безопасности.

- Но я же могу сражаться, мессир адмирал! – выпалил принц Наваррский, так резво выступив вперёд, что мать, попытавшаяся удержать его, поймала рукой лишь воздух. – Мой друг Вентре дрался рядом с покойным принцем, а ведь мы с ним ровесники! Я умею драться не хуже него…

- Но на ваших плечах, Анри, - покачал головой адмирал, - лежит теперь слишком большая тяжесть, как и на плечах вашего кузена, - тут же добавил он, чтобы не обидеть потерявшего отца принца Конде, - тяжесть ответственности за всё наше дело. Лишись мы ещё и вас, можно смело ставить крест на всей нашей борьбе и самим подниматься на плаху на Гревской площади. Всякому делу нужен вождь, а им может стать лишь принц крови, поэтому я на эту роль никак не гожусь. Я могу быть лишь вашей шпагой, но люди пойдут лишь за вами, мои юные господа. Поэтому вы не задержитесь в Коньяке, а вместе с мадам Жанной покинете его с сильным отрядом и отправитесь дальше, в Ля-Рошель.

- Но я не могу сидеть сложа руки, - столь же страстно, как и его кузен выпалил молодой Конде, - я должен отомстить за отца!

- Оставьте это Господу, - ледяным тоном осадила его мадам Жанна, от слов её в палатке, где и было душно, потому что внутрь набилось довольно много народу, как будто повеяло холодом, - ибо лишь в Его воле карать или миловать врагов наших и тех, кто нанёс нам даже самую превеликую обиду.

Даже в мести отказывали юному принцу, сразу ставя его на второе место после Наваррского, которого мадам Жанна уже сейчас прочила во французские короли.

Когда все покидали шатёр, Монтгомери воспользовался возможностью и подошёл к адмиралу.

- Мои еретики покидают войско, - заявил он.

- Что ж, - кивнул ему Колиньи, как будто не сомневался в этом, - я понимаю вас и не удерживаю. Тем более что вы генерал-лейтенант Беарна, и должны выполнять приказ мадам Жанны, а не содействовать мне и далее.

- Скажу сразу, адмирал, - прямо высказался Монтгомери, - я увёл бы роту даже если бы удача под Жарнаком сопутствовала нашему делу. Не считайте, что я покидаю вас в тяжкий час поражения.

- Я слишком хорошо знаю вас, граф, - отмахнулся Колиньи, - чтобы думать о вас подобным образом. Мы знакомы ещё с обороны Сен-Кантена, где вы проявили себя настоящим героем.[1]

Они довольно тепло распрощались, даже обнялись прежде чем Монтгомери вышел-таки из шатра. Я конечно последовал за ним.

- Когда мы покидаем лагерь? – спросил я у графа, пока мы шагали до той его части, что занимала рота еретиков.

- Рота покинет его завтра на рассвете, - ответил Монтгомери, - но не ты, Вентре. Ты останешься здесь.

Я застыл, как громом поражённый, не веря тому, что услышал от графа.

- Но… почему? – выдавил я наконец, обретя способность говорить.

- Давай вернёмся у моим людям, - заявил Монтгомери, - и там поговорим. Посреди лагеря мы мешаем другим да и разговор наш не для чужих ушей. Идём же, Вентре.

И я поплёлся за ним, словно побитая собака, чувствовал себя прямо как пёс из старого мультфильма. Того, где волк говорит голосом Армена Джигарханяна «Ну ты заходи если что». Вот только мне вряд ли удастся провернуть такую же аферу, как псу с волком, да и Монтгомери будет поумнее условного украинского крестьянина из мультфильма.

Уже в той части лагеря, что занимала рота еретиков, Монтгомери остановился около своего шатра. Шатёр подарил ему (точнее дал попользоваться) адмирал Колиньи и прежде принадлежал он не кому-нибудь, а покойному принцу Конде. У того таких шатров было несколько, так что молодой Генрих Конде без жилища не остался. К графу тут же ринулся с докладом де Линьер, но Монтгомери остановил его жестом и отпустил. Понимавший всё с полуслова лейтенант отошёл подальше и занялся своими офицерскими делами, принялся как я понял наводить страх на конюших и слуг, чтобы получше заботились о лошадях и снаряжении роты.

- Я не держу на тебя зла, Вентре, - кажется, самому Монтгомери неприятен был весь этот разговор. – Ты отлично служил у меня в роте, и очень жаль, что тебе так и не довелось нести наше знамя в настоящей битве. И как самостоятельный командир ты проявил себя неплохо. И всё же наши дороги снова расходятся, Вентре.

- Но почему? – не понимал я. – Я и дальше хочу воевать под вашим началом, граф!

- Под началом адмирала Колиньи ты сможешь воевать не хуже, - ответил он. – Он будет вести свою войну, ничем не хуже и не лучше моей. Более того ему предстоит и дальше драться с главными королевскими силами, в то время как мне – с тем, что осталось у Монлюка.

- Вы сами понимаете, граф, что это не ответ на мой вопрос, - решительно заявил я. – Если я как человек, как дворянин и как солдат хоть чего-то стою в ваших глазах, ответьте мне на него прямо.

- Ты – поэт, а не солдат, Вентре, - прямо в лицо заявил мне Монтгомери, - и место твоё при дворе принца Генриха, а не в роте еретиков. При дворе ты, получивший закалку среди моих парней, можешь показать окружению Генриха, всем этим д’Обинье и прочим гуманистам со шпагами, которыми окружила его мадам Жанна, что такое наше дело, и как мы за него боремся. Он должен видеть перед глазами пример человека, который беззаветно служит ему, его дому и нашему делу, настоящего гугенота. Даже в глазах мадам Жанны ты больше не молодой балбес, чьи скабрёзные стишки читает королевский карлик под хохот самого Карла Валуа. Ты теперь настоящий гугенот с обветренным лицом и мозолями от поводьев и шпажной рукояти на ладонях. Поэтому твоё место при дворе принца Наваррского, понимаешь, Вентре? Ты должен стать там нашим лицом, лицом всех гугенотов, носящих кожаные колеты и старинные шлемы под шляпами. Тех, кто очертя голову бросается на выручку товарищам, пускай это и верная смерть.

После такого яркого монолога я снова замер, словно громом поражённый. Не то что возразить, просто сказать в ответ я ничего не мог, в голове воцарилась звенящая пустота.

- Ты должен показать при дворе кто на самом деле сражается за наше дело, - продолжил, как будто сказанного недостаточно, Монтгомери, - что это не те самые гуманисты со шпагами, вроде д’Обинье и даже не Сигоньяки с Монтгомери, а простые дворяне, поверившие не только в идеи Лютера и Кальвина, но и в вождей вроде покойного Конде или адмирала Колиньи и чьей надеждой становится сейчас молодой принц Наваррский. Стань же лицом простых, не титулованных гугенотов при наваррском дворе, и рази всех врагов нашего дела своими стихами.

- Вы как будто меня одного на опасное дело отправляете, - наконец, выдал я первое, что на ум пришло, - и напутствуете как перед тем разом, когда я едва де Батца не потерял, и привёл в Мон-де-Марсан д’Обинье.

- Только теперь с тобой не будет старины Жана, - усмехнулся Монтгомери, - так что придётся выкручиваться самому.

Мы обнялись на прощание, и в объятии нашем не было ни капли формальности. Мы и в самом деле стали друзьями с этим суровым и тяжёлым человеком, которого при наваррском дворе считали фанатиком.

- А теперь берите коней, Вентре, - бросил мне Монтгомери, - ваши вещи уже убраны в перемётные сумы.

И он ушёл заниматься своими делами, готовить роту к возвращению к Мон-де-Марсану. Если будет куда возвращаться, ведь узнав о поражении нашей армии при Жарнаке, Монлюк уж точно активизируется и двинет своих людей на город.

Старый слуга графа передал мне поводья коней, скакового и боевого. На спину первому были нагружены перемётные сумы с моими пожитками. Я принял поводья, поблагодарил хромого мужчину и пожал ему руку, не чинясь. Без него моя жизнь среди еретиков была бы куда тяжелей, большинство солдат роты слуг не имели и ухаживали за своими одеждой, оружием, амуницией и конями сами.

Но прежде чем я отправился обратно в часть лагеря, что занимал Колиньи и откуда недавно выехал сильный отряд, увозящий моего друга принца Генриха, принца Конде и мадам Жанну, меня перехватил де Линьер.

- Ты не держи зла на капитана, Вентре, - в обычной своей прямой и грубоватой манере выдал он. – Я ведь слышал начало разговора, капитан прав – ты поэт, а не солдат. А мы не сегодня – завтра займёмся настоящей войной, по-взрослому, так сказать.

- А до того что было? – спросил я у него, если честно, даже не манера, а само то, что он полез со своими объяснениями ко мне, жутко раздражало. – Детские игрушки?

- Это как посмотреть, - пожал плечами, пропустив мой раздражённый тон мимо ушей, - ты ведь помнишь монастырь в Ажемо? Так вот пока мы вокруг Мон-де-Марсана топтались и дрались с отрядами Монлюка, это одно, а тут пойдёт настоящая война. А на настоящей войне вилланам и монастырям приходится куда тяжелей, чем солдатам. И денег после поражения под Жарнаком мы не скоро увидим, за припасы и фураж платить скоро станет нечем, поэтому капитан пройдётся по папистам огнём и мечом, да и вилланам достанет крепко. Они ведь тоже любят не только хлеб да баб попрятать, но и кое-что ценное. Вот такие дела, Вентре, настоящая война она не когда как вчера грудью в грудь с жандармами бьёшься, а когда виллана над костерком подвешиваешь, чтобы выдал, где хлеб припрятал, который нам нужен. Вот такие дела, - повторил он.

Подняв руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но сдержался от покровительственного жеста и сделал вид, что машет на прощание. Я махнул ему в ответ, и отправился-таки в сторону адмиральской части военного лагеря.

[1] Автор в курсе, что участие графа Монтгомери в обороне Сен-Кантена скорее всего выдумка Александра Дюма-отца