Поединок теней / Царство памяти

Глава 1. Сорванный ветром лепесток цветущей сливы

Древние говорят, что разбитое сердце похоже на лепесток цветущей сливы, сорванный ветром. Ты видишь, как он отрывается от ветки — лёгкий, розоватый, ещё полный жизни, и падает на землю. Всё, что было прежде: солнце, дождь, долгие месяцы ожидания, когда дерево наконец зацветёт, всё это обратилось в один короткий миг. Лепесток кружится в воздухе, ты тянешь к нему руки, но поймать уже нельзя. Вернуть на ветку нельзя. Спасти нельзя. Он уже на земле, и ветер, который только что играл с ним, теперь безразлично гонит его по траве, пока тот не исчезнет из виду.

Разница лишь в одном: лепесток исчезает быстро — день, два, и вот уже не разобрать, где он лежал. А боль разбитого сердца остаётся. Она не растворяется в земле, не уносится ветром, не стирается дождём. Она застревает внутри — острый, крошечный осколок, который с каждым вздохом напоминает о себе. Никто не видит его, никто не может вытащить. С этим осколком ты будешь жить — день за днём, месяц за месяцем, год за годом, и только время, этот медленный и равнодушный лекарь, когда-нибудь притупит его края.

Лес встретил её тишиной. Осенней, глубокой, какая бывает только в горах, когда даже ветер не тревожит голых ветвей. Листья уже облетели, устлав тропу сухим шуршащим ковром, и сквозь чёрные кроны просвечивало белёсое, равнодушное небо.

Сиань не помнила, как оказалась здесь. Ноги сами несли её вверх по каменистой тропе — прочь от кабинета, от его голоса, от слов, которые всё ещё звучали в ушах. Она не плакала. Она вообще не издала ни звука с тех пор, как вышла за дверь. Просто шла, пока силы не оставили её.

Под старым деревом, названия которого она не знала, только видела, как корни вцепились в камни, будто держась за саму жизнь, она опустилась на землю. Прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза.

И тогда осознание случившегося накрыло её — не волной, а всей толщей осеннего воздуха, холодного и неподвижного.

Она вдруг вспомнила отца.

С кристальной ясностью, какая бывает только на грани, она поняла его — того, кто после смерти матери стал тенью самого себя, кто годами носил в груди не сердце, а осколок клинка. Любовь, словно острое лезвие, вошла в него и осталась там навсегда. И вот теперь то же лезвие вошло в неё. Оно провернулось ровно настолько, чтобы застрять крепко - накрепко, и вытащить его было нельзя — можно было только жить с этой болью или перестать жить.

Отец не мог уйти следом за женой: на руках оставались трое детей. Сиань была свободна от такого бремени. У неё не было никого, кто зависел бы от неё. Никто не останется один, если она исчезнет.

Принц Ки держал слово: если она умрёт по пути к алтарю, войны не будет. Главное, вернуться на родину, а потом всё для нее закончится. А на небесах она увидит мать, обнимет брата, встретит отца, и его глаза наконец будут счастливыми. И ещё многих парней, ставших ей родными за годы тренировок и погибших в тот день рокового вторжения. Все они будут ей рады.

Она улыбнулась своим мыслям и впервые за это утро почувствовала, что дышать стало легче. Обняла себя за плечи, закрыла глаза и прошептала:

— А теперь — умри, Ли Сиань.

Принц ещё какое-то время сидел за столом. Свитки так и лежали на полу — он не стал их поднимать. Потом, повинуясь не разуму, а потребности двигаться, вышел во двор. Занялся какими-то рутинными делами, но никак не мог на них сосредоточиться. Перед глазами стояли её глаза: сначала полные боли, потом пустые и мёртвые.

«Покончит с собой, едва вернётся к нему? — с ужасом думал он. — Я правильно понял? И я готов отдать её? Лишь потому, что она не сказала того, чего я так ждал?»

Он представил, как отправляет её в тот домик, о котором она мечтала, — и понял, что даже это не принесёт покоя ни ей, ни ему. Жизнь без неё была невыносима. С ней — тоже, если ее сердце не принадлежало ему.

Обессилев от этих мыслей, он вернулся в кабинет, снова сел за строл, уронил голову на скрещённые руки и затих. На полу так и лежали разбросанные донесения.

Она не знала, что принц Ки её ищет. А ещё она не считала себя достойной просить его о такой большой услуге, как защита её жизни ценой жизней его подданных. Поэтому и не просила ни о чём.

И тут его осенило. Единственное, что она могла делать — и делала изо всех сил, — это защищать его от себя и от всей этой жуткой истории с преследующим её принцем. Слова, которые он принимал за упрямство свободолюбивой натуры, были щитом. «Держаться от меня подальше — вот Ваше истинное счастье». Она предупреждала его с самого начала, отталкивала всё это время, не желая, чтобы он заплатил за неё войной. Она, никогда не просившая ни о чём, даже о малом, не могла попросить его принести в жертву жизни своих подданных.

— Ваше Высочество, я прошу прощения, — в дверях кабинета показался господин Гэ. — Где госпожа Ли? Я её давно не видел, и она, кажется, ещё не завтракала.

— Полагаю, или у озера, или в лесу на горе, — ответил принц, не поднимая головы. Голос его был мёртвым.

— У озера её нет. Я только что оттуда. Значит, в лесу. — Гэ нахмурился. — И что она там делает? Одна? В лесу?

— Не волнуйтесь, господин Гэ. Где бы она ни была, она вернётся. Вернётся к своему жениху, чтобы он не развязал с нами войну.

Он поднял голову и закрыл лицо руками. Гэ шагнул ближе:

— Но разве вы не были готовы вступить с ним в эту войну, чтобы не отдавать её ему? Что изменилось?

— Она не любит меня. Так и не пришла, не рассказала мне о нём. Так мне и не открылась до конца.

— И почему вы решили, что она должна была сделать это именно до сегодняшнего дня?

Принц молча протянул ему письмо принца Ки. Старый слуга прочёл, покачал головой и вернул лист на стол.

— И это всё? Он мог солгать. Или передумать. Разве из-за этого стоит отдавать её этому монстру?

— Откуда вам знать, что он монстр?

— Она рассказала мне. Когда вы уехали в прошлый раз. Плакала и говорила, что боится навредить нам, если он найдёт её. Он — чудовище, Ваше Высочество. Самое настоящее. Он, конечно, не брал её силой, но она натерпелась от него немало.

Принц побледнел.

— Боже мой… что я натворил! — Он схватился за голову.

— Только не говорите мне, что вы сделали с ней то, о чём я подумал, — тихо произнёс Гэ.

— Какой я дурак… Какой же дурак! А что я ей ещё и наговорил!.. — Принц зажмурился, пряча лицо в ладонях.

Гэ вздохнул:

— Ваше Высочество, очевидно, что это послание вывело вас из себя. Но в нём, действительно, нет ничего особенного. Я боюсь, вы просто с госпожой Ли… как бы вам это сказать… вам побольше времени надо проводить в постели.

— После того, что я сотворил, она теперь меня вообще к себе никогда не подпустит.

— Все ошибки в постели исправляются только в постели, — сухо заметил старик. — Найдите её. Объяснитесь. Но будьте готовы: теперь и вы для неё — чудовище.

Принц вскочил и, не сказав больше ни слова, бросился из кабинета. Господин Гэ проводил его взглядом и проворчал в пустоту:

— И простите, Ваше Высочество, но вы и правда дурак, раз до сих пор так и не поняли, что она вас любит.

Принц этого уже не слышал. Он бежал по тропе, и лес встречал его безмолвным судом.

Глава 2. О доверии, прозрении и мудрости, которые приходят слишком поздно

Он поднимался по горной тропе, и одна мысль не давала ему покоя: почему старый Гэ знает о ней больше, чем он сам? Когда они успели найти общий язык — Гэ и Сиань? Когда она успела открыться слуге — и почему не открылась ему?

Он перебирал их разговоры, встречи, прикосновения. Всё, что он делал, он делал искренне — но, видимо, неправильно. Не так, как ей было нужно. Она не могла попросить, а он не догадался. Она защищалась, а он принимал это за холодность. Он требовал доверия, но не сумел создать для него почву. Осознание этого не обжигало — оно давило глухо и неумолимо, как камень на сердце.

Дальше он вспоминал. Какой она была вначале: отстранённой, холодной, избегающей даже случайных прикосновений. Как отводила глаза, стоило ему задержать на ней взгляд. А потом — постепенно, слишком медленно, но неумолимо — всё изменилось. Она начала смотреть ему в лицо. Улыбаться. Позволять обнимать себя. Брать за руку. И в их первую ночь — он знал это с пугающей ясностью — она была с ним не только телом, но и душой. Она доверилась ему вся, без остатка. А её отчуждение было всего лишь щитом. Попыткой уберечь его и его царство от угрозы, которую нёс с собой принц Ки.

Понимание этой простой истины и тяжести совершенной им ошибки пришло слишком поздно.

Он нашёл её на том самом месте, где несколько дней назад они сидели рядом и смотрели на озеро. Устраивали пикник. Смеялись над его шуткой про шестерых детей. Тогда она закатывала глаза, но уголки губ всё равно подрагивали. Теперь она стояла на краю обрыва, сложив руки на груди, и смотрела куда-то за горизонт — туда, где в последних лучах скупого осеннего солнца купалась усадьба. Та самая, в которой она отдала ему всё, что у неё было. И своё сердце в придачу.

Она старалась не смотреть вниз, но память всё равно подкидывала картинки: его руки на её талии, его смех, его лицо, когда она впервые обняла его в ответ. Она старалась ничего не чувствовать. Сердце, разбившись в его кабинете на тысячу осколков, медленно покрывалось здесь, в холодном осеннем лесу, пока ещё тонким, но уже надёжным слоем льда.

Солнце садилось, окрашивая её силуэт в зловещий красный. Она стояла неподвижно — отрешённая и чужая, как призрак, который ещё не знает, что он уже умер. Принц смотрел на неё и в полной мере осознавал, что натворил.

— Если ты прыгнешь сейчас, ты не разобьёшься, а переломаешь себе все кости, — сказал он тихо, подходя сзади. Мышцы напряглись, готовые схватить её, если она сделает хоть шаг в пропасть.

— Я не прыгну. — Её голос был сухим и безжизненным. — Я должна вернуться к своему жениху живой.

Она развернулась и прошла мимо, не глядя на него. От неё веяло холодом — тем самым, который страшнее любой ярости.

— Сиань! Мы можем поговорить? - он попробовал пробить этот лед.

— Мой жених знает меня как Бу Джо. Жаль, что я сменила имя: он нашёл бы меня раньше. До того, как вы со мной всё это сделали.

— Прости… — начал он. — За мои слова. За ту ночь. Я не знаю, что на меня нашло…

— Это уже не имеет никакого значения. — Она даже не замедлила шаг. — Даже если вы когда-нибудь сумеете в себе разобраться.

— Почему ты так говоришь?

Она остановилась. Обернулась. Взгляд её был как лезвие — холодный, ровный, не обещающий ничего, кроме боли.

— Потому что я тоже приняла решение. Между нами всё кончено. Я была с вами, потому что доверилась вам. Я думала, вы — особенный. — Она помолчала. — А вы такое же чудовище, как и все остальные.

— Я сказал всё это сгоряча… Я сразу же пожалел…

— Не совсем сгоряча, Ваше Высочество. — Голос её стал ещё суше. — Вы начали ночью, а закончили утром. Вы хотели меня наказать — и сделали это. Вам стало легче?

— Нет! Но я лишь сейчас это понимаю! В тот момент я просто не мог думать здраво!

— Ваш момент длился несколько часов. Крепко же вас прихватило. — Она усмехнулась — страшно, без тени тепла. — Но это не важно. Зато у меня было время всё спокойно обдумать. И знаете что? Принц Ки очень красивый мужчина. Он моложе вас. Он держит слово. Он вообще очень скрупулёзен во всём. Подумаешь — изверг. Как сказал мудрец, даже у солнца есть пятна, что уж говорить о человеке. За годы тренировок я как раз привыкла к боли. Мы созданы друг для друга. — Она выдержала паузу. — Пожалуй, я повременю с откусыванием языка и посмотрю, какой он в постели. Может, все будет не так уж плохо.

— Ты говоришь это, чтобы сделать мне больно?

— Именно так. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И если вам это не нравится — не разговаривайте со мной.

До самой усадьбы он ещё пытался звать её, но она безучастно молчала, и лес смыкался за их спинами, как вода.

---

Войдя во двор, она сразу направилась к господину Гэ. Старик взглянул на неё — и всё понял. Она запечатала себя, укрыв чувства глубоко внутри, и только дрожь в пальцах выдавала, чего ей это стоило.

— Господин Гэ, голова раскалывается. Не могли бы вы приготовить мне снадобье?

— Да, конечно. Но вы же ещё с утра ничего не ели!

— Скажите… далеко ли до границы с Вэй?

— Несколько дней пути, — ответил старик и осёкся.

— Тогда, пожалуй, стоит поесть, — устало согласилась она.

Гэ вернулся быстро — с подносом еды и пиалой отвара. Поставил перед ней, отошёл. Она взяла палочки.

— Господин Гэ… спасибо вам. За всё. Вы всегда были так добры ко мне.

— Его Высочество… — начал было он.

— Прошу вас… не надо. — Голос её дрогнул впервые за весь вечер. — Иначе я не стану есть.

— Хорошо, госпожа. Не буду. Ешьте спокойно.

---

— Я дал ей отвар от головной боли, успокоительное и снотворное, — доложил господин Гэ принцу некоторое время спустя. — Она проспит несколько часов. — Старик помолчал. — Она закрылась в себе, Ваше Высочество. Вам надо поговорить как можно скорее. Но утро вечера мудренее.

— И как мне это сделать? — спросил принц, и в голосе его была такая растерянность, какой Гэ не слышал с его детства.

— Не знаю, но это же ваша любимая женщина. Вы знаете её лучше, чем я.

Принц вошёл в её комнату и присел на край ложа. Сиань лежала на боку, укрывшись с головой одеялом, и только одна рука виднелась из под ткани — с тёмными синяками на запястье. Следами его пальцев.

Он долго смотрел на эти синяки, не в силах отвести взгляд. Потом наклонился и прошептал так тихо, что она не могла его слышать, но и промолчать было невозможно:

— Сиань… девочка моя. Прости меня. Если только сможешь.

Глава 3. О том, как ледяная вода не тушит пожар

На следующий день она проснулась — и всё вспомнила. Сразу, без промедления, как вспоминают резкий и точный удар. «Чем быстрее я уеду отсюда, тем лучше. Ни дня здесь больше не останусь».

Она встала и начала одеваться. Собирать было нечего: мечи, скорее всего, придётся оставить. Рисунки, на которых столько дорогих воспоминаний, она просто сожжёт. Ни оставить, ни взять их с собой она уже не сможет.

Принц сидел в кабинете, когда она вошла. Не постучала. Закрыла за собой дверь и встала посреди комнаты — прямая, спокойная, как клинок, который ещё не вынули из ножен, но уже видно: будет больно.

— Когда я поеду к своему жениху?

Он не поднял глаз. Смотрел в бумаги, в которых с утра не прочёл ни строки.

— Ты к нему не поедешь.

— Вчера вы сказали, что приняли решение.

— Всё, что я вчера сказал, было сказано в гневе.

— Уже слышала. — Она не двинулась с места. — И всё же: когда?

Он наконец поднял голову. Взгляды встретились — и она не отвела глаз, как делала когда-то, а смотрела прямо, спокойно и пусто.

— Никогда. Ты останешься здесь.

— Не останусь. Мое место рядом с моим женихом, принцем Ки.

— Ли Сиань, если ты ещё раз произнесёшь это слово, у меня кровь из ушей пойдёт.

— Бу Джо. — Голос её был бесстрастен, как у писца, зачитывающего указ. — Так назвали меня родители.

Он сжал челюсти. Отложил бумаги — медленно, стараясь не выдать, как дрожат руки. Поднялся из-за стола и подошёл. Она не шелохнулась, но он заметил, как напряглись её плечи. Совсем как в самом начале.

— Бу Джо, послушай. — Он старался говорить ровно, но голос всё равно еле заметно срывался. — Всё, что я сделал, всё, что сказал… мне очень жаль. Это послание, все эти письма… я прочитал их, и в меня будто кто-то вселился. Ревность, обида, усталость, ожидание войны — я не знаю, что именно. Не важно. Я сожалею.

— Войны не будет, если ты вернёшь меня моему жениху.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простила?

— Тебе не нужно моё прощение. Просто верни меня. Мой жених, одержимый мною, отведёт войска. Он всегда держит слово. Войны не будет. Ты сможешь спокойно заниматься своими делами.

— У меня уже не только уши болят от слова «жених». Зубы свело. Все до единого.

— Только эти части тела у вас болят, Ваше Высочество? — Она чуть склонила голову, и в голосе её мелькнула тень прежней язвительности — лёгкая, как укол иглой. — Вчера у меня болело гораздо больше.

Она тут же пожалела, что сказала это. Глубоко вздохнула и ушла обратно в себя, как улитка в раковину.

— Джо… мне бесконечно жаль. То, что я сделал с тобой прошлой ночью…

— Я никогда не позволю тебе прикоснуться ко мне снова. Поэтому просто верни меня.

— И каждый день думать о том, что ты делишь с ним ложе? — Он почувствовал, как внутри снова поднимается гнев, и осёкся.

— Он ничего об этом не писал. Только о моём возвращении.

— Тем более не отпущу.

— Если ты снова прикоснёшься ко мне, я откушу себе язык. Но с ним это хоть на что-то повлияет. — Она помолчала. — Отправь меня к нему. Чем скорее, тем лучше.

— Джо… я виноват перед тобой. Я осознаю это. Но я… я так тебя люблю.

— А я тебя не люблю! — Она быстро взглянула на него — и тут же отвела глаза, не выдержав того, как изменилось его лицо. — Не люблю! После всего, что ты сказал и сделал!

Голос её дрогнул. Она закрыла глаза на мгновение — только на мгновение, — глубоко вздохнула и снова овладела собой. Когда она заговорила вновь, голос её был ровным и холодным, как лёд на осенней луже.

— Мне не нужны твои дурацкие извинения. Ты сознательно растоптал меня. Отвези меня к нему. Я хочу этого. Всем сердцем. Он никогда не притворялся добрым. Он всегда был чудовищем, и я знала, чего от него ждать. А ты… - ее голос все-таки сорвался и она судорожно вздохнула.

Он шагнул к ней и обнял — резко, отчаянно, не давая себе времени передумать. Она начала вырываться, бить кулаками в его грудь, но он только сжал крепче, прижал её голову к своему плечу и зашептал:

— Сиань… это я чудовище. Я поступил с тобой как чудовище. Я наговорил тебе чудовищных слов. Прости меня. Пожалуйста, хотя бы попытайся. Я очень тебя прошу.

— Нет! Отпусти! — кричала она, вырываясь. — Не хочу! Ненавижу! Ненавижу тебя!

И разрыдалась. Громко, страшно, всем телом — продолжая вырываться, но уже не так яростно. Он держал её, гладил по спине, по голове — долго-долго, пока рыдания не начали стихать.

— Если не сможешь простить… — тихо сказал он, — я куплю тебе дом в глуши, дам денег и отпущу. Но принцу Ки не отдам. Хорошо?

— Хорошо, — прошептала она, всхлипывая.

— Но это — если ты меня не простишь. — Он наклонился к её уху. — Может, ты всё-таки попробуешь?

— Нет. Не могу.

Она рванулась из его рук — и на этот раз вырвалась. Отступила к двери, глядя на него воспалёнными, мокрыми глазами, в которых не было ни прежней теплоты, ни надежды. Только боль и лёд.

— Не могу, — повторила она и выбежала из кабинета, оставив его с разбитым сердцем.

Глава 4. Тактика ложного отступления, ведущая к полному разгрому

За следующие несколько дней принц предпринял ещё несколько попыток заговорить с ней. Но Ли Сиань не могла понять, как можно сначала растоптать всё, что между ними было, а потом просить прощения. Простить для неё значило снова ему доверять — а это доверие было утрачено безвозвратно.

— Как у вас дела с госпожой Ли? — спросил господин Гэ, когда принц зашёл к нему.

— Она плакала и кричала, что никогда меня не простит.

— Любящее сердце всегда прощает, — уверил его старик.

— Любящее? Она кричала, что ненавидит меня.

— Если бы она не любила вас, вы не смогли бы разбить ей сердце, и тогда этих слов не прозвучало бы. — Гэ вздохнул. — Когда я сказал вашей матери, что мы должны расстаться ради её же блага, она тоже кричала, что ненавидит меня. Прошли годы, но она смогла понять и простить.

— Годы?

— Да. Где-то около пятнадцати.

Принц отвёл взгляд.

— Неужели и мне придётся ждать так долго?

— Не знаю, Ваше Высочество. Вы же не бросили её — лишь сказали это в гневе. Возможно, её разбитому сердцу потребуется меньше времени. — Он помолчал. — Вы долго искали путь к её сердцу?

— Мне кажется, я в какой-то момент его нашёл. А теперь снова потерял. И больше уже не найду.

— Не отчаивайтесь. Со временем…

— А что, если мне действительно стоит её отпустить? — проговорил принц с тихим отчаянием. — Она не хотела быть со мной. Не хотела замужества, детей… Теперь не хочет прощать. Может быть, отпустить — будет для неё лучше?

— Куда отпустить, Ваше Высочество?

— Она всегда мечтала о домике где-нибудь в глуши. Конечно, я могу ей такой купить и отвезти её туда. Но… боюсь, её рано или поздно найдёт Лун. Я в этом ни на мгновение не сомневаюсь.

— Вы имеете в виду господина Ван Луна? — Гэ нахмурился. — А он-то тут вообще при чём?

— Они познакомились в гарнизоне. Лун влюбился в неё, был готов жениться на следующий же день.

— Конечно! Ведь госпожа Ли не пала мгновенной жертвой его обаяния — вот он и объявил на неё охоту.

— Я думаю написать ему. — Принц произнёс это глухо, глядя в стену. — Попросить позаботиться о ней. Возможно, с ним она будет счастливее.

Он не сказал вслух того, что грызло его изнутри: Я уезжаю на границу. Срок ультиматума истекает. Если я не вернусь — кто защитит её здесь, в пустой усадьбе? Кто спрячет от принца Ки? Но Гэ прочёл это в его глазах — и ужаснулся.

— Ваше Высочество, не делайте этого! Ни в коем случае! Пройдёт время, и вы помиритесь. Но если вы поступите так… вы потеряете её. Навсегда.

— Мне нужно будет уехать. Возможно, надолго. — Голос принца был похож на шелест сухих листьев. — Я попробую поговорить с ней ещё раз… но если ничего не выйдет — напишу Луну. Мне всю жизнь говорили: думай, что будет лучше для другого, а не для тебя.

С этими словами он вышел.

Господин Гэ проводил его взглядом. Дверь закрылась. Старик тяжело опустился на стул — так, как опускаются не от усталости, а от бессилия перед чужой бедой. Он слишком хорошо знал этот путь — путь, на котором мужчина решает за женщину, что ей будет лучше, и этим ломает всё.

— От этого никому не будет лучше, — прошептал он в пустоту. — И это окончательно разобьёт ваши сердца… а обратного пути уже не будет.

Глава 5. О том, как страх мешает просить, а любовь — прощать

— Сиань, я принёс тебе ужин. Открой мне. Пожалуйста.

Он стоял у перегородки и ждал. В руках — поднос, на подносе — еда, к которой она не притронется. Тишина за дверью была хуже любого ответа.

— Не хочу есть, — услышал он наконец. Голос её был тихим, но не враждебным. Просто усталым.

— Нам надо поговорить. Завтра я уезжаю к границе. Принц Ки вот-вот начнёт войну.

Несколько долгих мгновений спустя перегородка приоткрылась. Когда принц осторожно толкнул её внутрь, девушка уже возвращалась к себе на постель. Села на краешек, сжала зубы и уставилась на свои руки, сложенные на коленях.

Он прошёл, поставил поднос на столик у кровати и опустился рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Она сдержанно вздохнула.

— Джо… ты всё ещё не можешь меня простить? — Голос его дрогнул.

— Чтобы простить, нужно понять. А я не понимаю. — Она подняла на него глаза, и в них читалась незаживающая рана. — И простить — значит снова довериться. Но я… я не представляю, как мне снова это сделать.

Она замолчала. Он ждал.

— Объясни мне, — произнесла она наконец. — Ты можешь мне объяснить, как ты мог так поступить ... с нами?

— На меня будто что-то нашло. Я плохо соображал. Я злился и думал, что всё это время ты меня обманывала.

— Письма от человека, которого ты никогда не видел, перевесили всё, что было между нами? И ты сразу решил, что я тебе лгала?

— Но ты же не рассказала мне всего! Ни разу не нашла возможности сказать правду!

— Верно. — Она откликнулась с горькой прямотой, не отводя глаз. — Не нашла. Не нашла в себе мужества… смелости… не знаю, чего ещё. Это звучит так глупо. — Она сглотнула. — Мне было страшно. Мне всегда было страшно о чём-либо просить тебя. Сначала было страшно, что ты меня ему отдашь. А потом стало ещё страшнее, что не отдашь.

Она замолчала, переводя дыхание. А потом добавила — тихо, почти безжизненно:

— Но знаешь что? Ему бы никогда не пришло в голову прийти ко мне ночью до свадьбы. И потом не пришло бы в голову… — Она осадила себя, но было поздно. Слова уже прозвучали. — Впрочем, это уже не важно.

Повисла тишина — такая, в которой слышно только дыхание и удары сердца. Принц сидел неподвижно. Каждое её слово входило в него, как игла, но он не отводил взгляда.

— Значит, я ещё большее чудовище, чем он. — Голос его был ровным, но в нём звенела обречённость. — Я понял тебя, Джо.

Он поднялся. Тяжело вздохнул. На мгновение замер у кровати, словно хотел добавить что-то ещё, — и не стал. Вышел из комнаты, тихо закрыв за собой перегородку.

Она осталась одна. Смотрела на поднос с нетронутым ужином, на закрытую дверь, на свои руки, всё ещё сжатые в замок. И не могла ответить себе на вопрос, почему от его ухода ей стало ещё больнее, чем от всего, что он сказал и сделал.

Глава 6. О вещи, которая не вещь, и о слове, которое не держат

Он уехал на рассвете, не попрощавшись. Впервые за всё время не оставил ни слова о возвращении. Ли Сиань всем существом чувствовала, что он оставил её, но отказывалась в это верить. Дни и ночи слились в одно мучительное ожидание. Каждый скрип ворот заставлял её сердце замирать. Каждый шаг по деревянному полу. Даже в сквозняке, гуляющем по усадьбе, она слышала его голос.

Она представляла его на границе: сражающимся, раненым, мёртвым. Эти мысли разрывали ей душу, и она гнала их, но они возвращались каждую ночь.

Один раз она робко спросила о нём у господина Гэ. Тот спрятал глаза, как будто ему стало стыдно, и неуверенно пообещал, что если от принца придёт весточка, он обязательно ей сообщит.

Наступила зима. Ощущение надвигающейся беды проникало во все её клетки. Она чувствовала себя с каждым днём всё хуже, страдая от тоски, неизвестности и тревоги. Ей снова начали сниться кошмары: кто-то тащил её вверх за руку по ненавистной свадебной лестнице.

И однажды, ближе к обеду, весточка всё-таки пришла, но вовсе не такая, какую она ожидала.

Ли Сиань гуляла после завтрака у заледеневшего берега озера. Она заставляла себя выходить каждый день — хотя бы ненадолго, чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Когда она возвращалась, во дворе стояла незнакомая карета. Несколько высоких и крепких мужчин ухаживали за лошадьми. Она прошла мимо них, ещё ни о чём не подозревая.

Она вошла в дом и замерла на пороге хозяйской спальни. За столом, грациозно откинувшись на спинку стула, сидел господин Ван Лун. На спинке его стула лежала небрежно брошенная накидка из светло-серого меха. Сиань заметила её сразу — и тут же отвела взгляд. Вспомнилась другая накидка, тёплая, из тёмного меха, которую она когда-то забрала у принца и так и не вернула.

Господин Гэ сидел рядом с гостем и пил чай, но, увидев Сиань, опустил глаза и не поднимал их больше. Лун внимательно смотрел на неё и осторожно улыбался.

Все трое молчали.

— Здравствуй, Сянь. Давно не виделись, — нарушил тишину гость.

Она снова взглянула на господина Гэ. Тот сидел, не поднимая глаз. Сердце девушки вдруг гулко застучало в ушах, стало нечем дышать — она резко схватила ртом воздух.

— Сянь, тебе плохо? — Лун вскочил со стула и шагнул в её сторону, протянув руку.

Паника накрыла её с головой. Не чувствуя под собой ног, она развернулась и выскочила во двор. Мужчины у кареты с любопытством проводили её взглядами.

«Карета, — пронеслось в голове, — карета, потому что я не езжу верхом».

Быстрым шагом она пронеслась мимо них, выскочила за ворота и замерла на мгновение. «И что мне теперь делать? Куда идти?»

— Сянь, постой!

Она зажмурилась. «Быстро же он меня догнал». Мужественно развернулась и спросила прямо:

— Что вы здесь делаете?

— Я не могу приехать, чтобы повидать тебя?

— Вы повидали. Можете уезжать.

— Ты плохо выглядишь, Сянь. Худая, бледная, у тебя несчастные глаза и синяки под глазами. Жуть, одним словом.

— Рада, что я вам не нравлюсь, господин Ван. Ваш отъезд сделает меня счастливее.

— Да, наверняка. Только надолго ли?

— Это не ваша забота. Так зачем вы приехали?

Лун вздохнул и сжал челюсти. Он впервые на её памяти думал, что и как сказать, и не мог придумать. Чем дольше он молчал, тем хуже ей становилось.

— Сянь, я не знаю, что произошло между вами с Его Высочеством, — начал он наконец, и слова давались ему с видимым трудом. — Но… он попросил меня за тобой приехать.

Она замерла. Медленно, как во сне, подняла на него глаза.

— В каком смысле… приехать за мной?

Лун изучал камни у её ног.

— Господин Ван?

— Сянь… — Он запнулся, и она почувствовала, как ее сердце вот вот остановится. — Он попросил меня забрать тебя. Насовсем.

В ушах зашумело. Она медленно прижала ладони к вискам. «Бросил. Вот так просто. Насовсем. Не дождался прощения. А может оно ему было и не нужно. Вычеркнул из своей жизни, как использованную вещь».

— Я не вещь, — проговорила она, с трудом сдерживая ярость. Плечи её расправились, подбородок вздёрнулся. — И он не хозяин мной так распоряжаться.

— Конечно, я всё это понимаю, — заверил её Лун спокойно. — Но ты ведь знаешь мои чувства. Я не мог не приехать.

— Мне нет дела до ваших чувств. Уезжайте. И если Его Высочество не хочет меня больше видеть… я сама с этим как-нибудь разберусь.

— И как же? Пойдёшь и бросишься со скалы? — спросил он прямо.

Она метнула раздражённый взгляд в сторону леса на горе — туда, где они с принцем гуляли совсем недавно. Лун нахмурился. Потом она посмотрела на озеро перед собой и молча направилась к нему. Лун последовал за ней.

— Ты умеешь плавать? — спросил он, догоняя.

— Отстаньте.

— Я тоже не очень.

— Вам и не надо.

— Но я не могу позволить тебе умереть. — Он старался говорить спокойно и твердо, но волнение скрыть не мог.

— Ну да, конечно. Ведь вам велено меня забрать, а не убить. — Она оглянулась и смерила его взглядом, полным презрения. — Кстати, вы уверены, что правильно поняли распоряжение?

— Ты ведь не на меня злишься, Сянь. Это ведь не я сам себе написал такое.

— Да, не вы. Но вы сюда приехали. Серьёзно думаете, что я с вами уеду?

Она дошла до замёрзшей кромки озера. Тронула лёд носком обуви. «Перерезать горло мечом было бы гораздо быстрее», — промелькнула мысль, и от неё вдруг стало легче.

— Вода в озере очень холодная, Сянь. — Лун встал рядом. — Для тебя, конечно, разницы нет. Но для меня есть. — Она его уже не слышала. — Если полезешь — я пойду за тобой. Заболею и останусь здесь на несколько дней.

В голове у неё крутилось только одно: «Он попросил приехать и забрать тебя». Принц дал ей слово не отдавать её никому из мужчин, а теперь решил отдать Луну? Такого просто не может быть.

— Покажите эту записку, — потребовала она, надеясь еще, что все это какая-то шутка.

— Я не думаю, что это хорошая идея, Сянь. Тебе не стоит…

— Сейчас же. Дайте её сюда. — Она протянула руку и впилась в него упрямым взглядом.

Лун тяжело вздохнул, поднял глаза к небу, потом посмотрел на неё — почти умоляюще.

— Это письмо мне, а не тебе. Тебе оно не предназначалось.

— Что там написано?

— Ты согласишься поехать со мной, если я дам тебе его прочитать?

— Вот ещё! Давайте его сюда!

— О небеса, ты невыносима! Как только тебя терпел Его Высочество?! — всплеснул руками Лун.

— Видимо, никак, — проговорила она вдруг тихо.

Рука её упала вниз безжизненной плетью. Вся ярость схлынула разом, оставив после себя только леденящую усталость и пустоту. Так захотелось лечь, укрыться и никогда не проснуться.

— Сянь?

— Я… хочу спать, — ответила она еле слышно.

— Спать?! А топиться? Потом пойдём? — Она уловила нотки растерянности в его голосе и с удивлением на него взглянула. Он смотрел на неё — и в его светло-карих глазах она не могла ничего прочитать.

Она перевела взгляд на озеро. И вдруг вспомнила — как в первый день их с принцем приезда сюда она увидела его, выходящего из воды. Мокрого, полуголого, красивого. И как потребовала, чтобы он снял штаны, иначе его вид не может считаться раздетым. Вспомнила его испуганные, удивлённые глаза, а потом вспомнила его серьезный голос, которому тогда поверила: «Я не от своей жены, Сиань. Я из холодного и глубокого горного озера. И знаешь почему?»

Она поняла: ещё чуть-чуть — и её накроет истерика.

Лун стоял рядом и молчал, только внимательно смотрел на неё. Она стиснула зубы, резко развернулась и пошла назад к усадьбе. Прочь от озера, прочь от Луна, прочь от всего, что ещё недавно было её жизнью.

Глава 7. Глава о том, как тепло не лечит, а забота не спасает

В хозяйской спальне, освещённой мягким светом свечей, за столом их ждал господин Гэ. Сиань хотела молча пройти к себе, но сердобольный слуга не преминул пожаловаться гостю:

— Господин Ван, госпожа Ли ничего не ела с утра. Она вообще ничего не ест в последнее время. В чём душа только держится.

Девушка бросила на него укоризненный взгляд. «Быстро же мне хозяина поменяли», — пронеслось у нее в голове. — «Значит ли это,что он всё знал? Обсуждал это с принцем ещё до его отъезда — и молчал?»

— Господин Гэ, — голос её предательски задрожал, — вы знали? Вы всё это время знали? Его Высочество советовался с вами… и вы поддержали это?

— Нет, госпожа! Всё не так! — заторопился объяснить старик. — Я просил его дать вам время. Подождать… Я был уверен, что со временем сердце ваше смягчится. Госпожа, послушайте, Его Высочество желает вам только добра!

— Добра?! — горькая усмешка сорвалась с её губ. — Он дал мне слово никогда и ни под каким предлогом не обещать меня никому из мужчин! Вот что было для меня добром! А теперь ... отдаёт меня, как… как использованную вещь, самому… самому… — Сиань не могла подобрать слов, но всем было понятно, что дальше она не собиралась говорить комплименты, и господин Гэ осторожно её перебил:

— Господин Ван — единственный, кто может защитить и позаботиться о вас, пока Его Высочество на границе, госпожа Ли!

— Пока?! — её лицо исказилось от унижения. — Так меня во временное пользование отдают?!

У девушки закружилась голова. Она сделала нетвёрдый шаг к столу и села на ближайший стул. Сложив руки на лаковой поверхности, она уронила на них голову. «Боже, как же это унизительно, - думала она. - Неужели я это заслужила? Хотя, конечно, заслужила. Чего я вообще хотела? Я ведь всего лишь пленница, бесправная игрушка!» Дыхание сбивалось, сдерживая рыдания.

— Господин Гэ, оставьте нас, — мягко, но твёрдо произнёс Лун.

Когда старик крайне неохотно вышел, Лун присел на корточки у ног Сиань и посмотрел на неё. Её хрупкость резанула ему сердце — тонкая шея с просвечивающими венами, исхудавшие запястья. Так хотелось обнять эту упрямую девушку, утешить, но он знал — любое прикосновение будет встречено яростью.

— Сянь, подкрепись немного, — сказал он ей, когда она немного успокоилась. — Нам ещё топиться идти. На это силы нужны. И ты ещё хотела поспать. Столько дел, а уже вечереет. На слёзы совсем нет времени!

Она приподняла голову и посмотрела на него с нескрываемым раздражением:

— Господин Ван, вы безумны?

— Возможно, — усмехнулся он. — Но это сейчас не главное. Я — торговец и довольно успешный. Не привык тратить время попусту. Слезами делу не поможешь. Хотя я слышал, что слабым женщинам надо иногда поплакать. Но я просто боюсь, что ты выплачешь всё и ещё передумаешь идти топиться. А я уже с этим смирился и настроился!

— Я не слабая! И я не собираюсь плакать! И я не передумаю!

— Вот и славно. Значит, ешь, потом спать, а потом — в ледяные воды.

Со злостью глянув на него, она принялась за еду. Лун улыбнулся, встал и прошёл в её опочивальню. Вернулся оттуда довольно быстро и заявил:

— У тебя ледяная кровать, и в комнате холодно, как в склепе. Давай ты сегодня поспишь здесь? Здесь, в этой большой спальне, гораздо теплее.

— Нет, здесь я ни за что не останусь! — огрызнулась она.

— Хорошо. Тогда я кое о чём распоряжусь, — ответил он мягко.

Вскоре слуги внесли в её комнату бронзовые жаровни, разожгли угли. На матрас поставили несколько только что закипевших чайников, и когда Сиань вошла, воздух был напоён теплом.

— Когда вы уедете? — спросила она Луна. Тот стоял над дверью в полу и изучал её.

— Что это? — спросил он, проигнорировав её вопрос.

— Вход в подземный тоннель под усадьбой, — ответила она равнодушно.

— Понятно. Отсюда тянет сквозняком. Эту дверь надо закрыть ковром.

— Не стоит труда, — устало ответила девушка, подошла к кровати и подняла один из чайников, но он оказался тяжелее, чем она ожидала. Её рука резко, непроизвольно опустилась вниз, и в этот же момент Лун, подошедший к ней, перехватил чайник у неё из рук, коснувшись её пальцев — всего на мгновение.

Она подняла на него взгляд — усталый, полный неизбывной боли, и его сердце сжалось.

— Я помогу, — сказал он ей, убирая чайники с постели и ставя их на пол. — Ложись, пока тепло.

Но она уже развязала пояс своего шёлкового платья. Медленно, уставившись в одну точку, сбросила верхнюю одежду, словно забыв о его присутствии. Сняла туфли и легла, укрывшись с головой.

Лун замер. В комнате стало тихо — только угли в жаровне чуть слышно потрескивали. Он смотрел на неподвижную девушку под одеялом, на разбросанную одежду, на чайники, забытые на полу, — и внезапно, всем существом, осознал глубину её отчаяния. То, что он принимал за гордость, было пустотой. То, что он принимал за гнев, было агонией.

Он ничего не мог исправить. Он мог только уйти.

— Спи, — прошептал он и вышел из спальни, тихо закрыв за собой дверь.

Глава 8. О том, как надоедливая заноза может спасти от ледяной воды

В ту ночь она наконец погрузилась в спокойный сон — сытный ужин и тепло жаровней сделали своё дело. Проснувшись на рассвете, она облачилась в простое платье и вышла в хозяйские покои.

И замерла на пороге.

На резном ложе под шёлковым пологом, в мягком утреннем полумраке, спал мужчина. Он лежал на спине, закинув правую руку за голову — в той самой позе, в которой часто спал Ди. Такой же разворот плеч. Такая же линия шеи. Даже дыхание — глубокое, размеренное — показалось ей до боли знакомым.

Сердце рухнуло куда-то вниз и тут же взлетело к горлу. «Он вернулся. Не уехал. Не бросил. Вернулся ко мне». Волна безмерной, ослепляющей радости захлестнула её — горячая, как летний ветер, как его руки, как всё, что она так отчаянно пыталась забыть.

Она уже сделала шаг к ложу. Уже приоткрыла губы, чтобы произнести его имя.

И остановилась.

Это был не Ди. Утренний свет скользнул выше, выхватив из тени другие черты — и радость осыпалась пеплом, не успев разгореться. На подушке, в облаке распущенных волос, спал господин Ван Лун.

Несколько мгновений она стояла неподвижно, прижав ладонь к груди, где только что билось живое, горячее счастье, а теперь снова воцарилась глухая, свинцовая пустота. «Глупо, — пронеслось в голове. — Как глупо. Я ведь знала, что он не вернётся. Знала — и всё равно позволила себе поверить».

Она смотрела на спящего Луна — на его широкие плечи, на мощные мышцы живота, на расслабленное лицо, — и чувствовала, как к горлу подступает горечь и злость на саму себя. «Святые небеса! Какая безрассудность — провести ночь с чужим мужчиной фактически в одной комнате!» — мысленно укоряла себя Сиань, вспоминая, что забыла закрыть перегородку между комнатами.

Осторожно ступая, чтобы не скрипнули половицы, она выскользнула во двор. Сырой утренний воздух встретил её промозглой прохладой. Не успела она сделать и шага, как дверь распахнулась, и на веранде появился сонный Ван Лун, наспех запахивающий светло-серую меховую накидку на голой груди. Его распущенные волосы ниспадали на плечи, словно над их укладкой с утра уже потрудилась целая свита слуг.

— Холод… божественный! Просто до костей пробирает! — пробормотал он, поёживаясь. — Неужели собралась топиться без моего сопровождения?

— У меня иные дела, — отрезала она, отворачиваясь.

— А-а, прекрасно, — благодушно протянул он. — Тогда я подожду тебя здесь.

— Зачем?

— Так, на всякий случай. Только давай побыстрее, а то я заболею раньше, чем мы успеем совершить наш совместный подвиг.

— Смотрите не растайте ещё, а то сыро сегодня, — язвительно бросила девушка, удаляясь по своим утренним делам.

Когда она возвращалась назад, он так и стоял в дверях, не сводя с неё глаз. Она молча прошла мимо него, зашла в свою комнату и закрыла за собой перегородку на задвижку.

— Сянь, ты снова отходишь ко сну или распорядиться о завтраке? — раздался его нарочито громкий голос.

— Оставьте меня! — крикнула она в ответ. — И возвращайтесь в столицу!

— Понятно. Значит, завтракаем.

Спустя какое-то время он снова постучался к ней в комнату и заявил:

— Сянь, пошли завтракать, я знаю, что ты не спишь.

— Завтракайте сами и уезжайте наконец!

— Без тебя завтрак — не завтрак.

— Тогда не завтракайте! От вас не убудет!

— Зато ты так с голоду умрёшь. Но это не очень быстро, имей ввиду. Неделю протянешь. Лучше пойти и утопиться. Утопление — дело быстрое!

— Отстаньте уже от меня, Небом прошу!

— Сянь, скажи честно — у тебя вообще есть гордость? Останешься ждать его здесь? Или поедешь со мной, чтобы он потом грыз локти от раскаяния и осознания своей беспросветной глупости?

— Оба варианта мне отвратительны.

— Третьего не знаю. Разве что… утопление. Но ты же понимаешь — я не позволю тебе этого сделать.

— Моя жизнь — не ваша забота.

— Нет, но твоя жизнь мне небезразлична. — Лун прислонился плечом к перегородке и продолжил, понизив голос, почти интимно: — Сянь, послушай. Если Его Высочество не дал тебе достаточно времени подумать и простить его, так, может быть, ему и не нужно твоё прощение?

— Не желаю слышать ваши домыслы! Уходите!

— Давай так: ты выйдешь, мы позавтракаем, потом прогуляемся. Обещаю дать тебе время подумать. Буду молчать, пока ты гуляешь. Иначе простою тут под дверью и не замолчу ни на мгновение. А говорить я умею долго и без устали. Уж поверь мне. Могу начать пересказывать книги. Самые скучные. Одну за другой.

— Теперь я понимаю, почему вы до сих пор не женаты, господин Ван, — сказала девушка, распахивая перегородку.

— И почему же?

— Потому что вы — надоедливая болтливая заноза! Любую девушку-болтушку переговорите! — бросила она, проходя мимо него.

— Вовсе нет!! Я не женат, потому что никому до этого не открывал своего сердца.

— Мне до этого вовсе нет дела! — Девушка села за стол и вздохнула. — И вы можете уже начинать молчать, — и приступила к завтраку.

Довольный собой господин Ван чинно уселся напротив. Он хранил молчание, но его взгляд, скользящий по хмурой девушке, и едва уловимая улыбка говорили красноречивее любых слов. В его молчании было что-то от кота, который наконец-то загнал мышь в угол — не чтобы съесть, а чтобы убедиться, что она еще жива. И чтобы потом вдоволь с ней наиграться.

Глава 9. О письме, которое говорит больше, чем хотел сказать писавший

Возвратившись в усадьбу после бесцельной прогулки, Сиань застала в главном покое напряжённую сцену. За резным столом из красного дерева сидели господин Ван и господин Гэ, их лица выдавали недавнюю жаркую дискуссию. При её появлении оба замолчали, обменявшись красноречивыми взглядами. Старый слуга поспешно сунул Луну сложенную записку, которую тот немедля скрыл в складках своего шёлкового ханьфу.

Девушка поняла всё без слов. Её взгляд встретился с потупленным взором господина Гэ, и это подтвердило догадку: содержание письма было столь тяжёлым, что даже верный слуга не смел смотреть ей в глаза. Молча подойдя к камину, она протянула руки к огню, пытаясь согреть оледеневшие пальцы. Мысли путались, не находя выхода.

Уехать — означало окончательную потерю того, что ещё теплилось между ней и принцем. Остаться — унизиться перед человеком, который так легко от неё отказался. А унижение для неё было страшнее смерти.

— Я не хочу гадать о содержимом этой записки, — голос её прозвучал подчёркнуто спокойно. — Я имею право знать точно. Обретите мужество и дайте мне это письмо.

Лун и господин Гэ переглянулись. Слуга отрицательно покачал головой. Он тешил себя надеждой, что Его Высочество одумается, а девушка его простит. Он знал: они любят друг друга — выстраданной, отчаянной любовью, и поэтому так мучают друг друга теперь.

— Или же я одна здесь обладаю достаточной смелостью? — медленно обернувшись, она встретила их взгляды.

— Госпожа Ли…

— Господин Гэ, — мягко, но твёрдо перебила она, — передайте потом Его Высочеству, что это я настояла. Скажите ему… — голос чуть дрогнул, но она овладела собой, — что до прочтения этого письма я хотела остаться, дождаться его и была готова простить, ибо понимаю свою вину. Запомнили? А теперь — письмо.

Она подошла к столу и протянула руку Луну. Слуга бросил на него умоляющий взгляд, но тот, не отрывая глаз от девушки, поднялся, достал записку и вручил ей.

Тонкая бумага дрожала в её пальцах. Она развернула её и прочла.

«Лун, похоже, наши отношения с Ли Сянь были ошибкой. Я не смог сделать её счастливой, не смог достучаться до её сердца и лишь причинял боль. Если она тебе ещё дорога, приезжай на усадьбу и забери её. Позаботься о ней как подобает. Отныне она твоя. Ди.»

Она перечитала эти строки раз, другой, третий. С каждым разом слова теряли смысл, превращаясь в пустой набор знаков — и одновременно вонзались всё глубже. «Ошибка…? Всё, что было между ними, — столь важное, столь дорогое, — он назвал ошибкой? Не достучался до моего сердца? Да он сначала заставил его биться, а потом вырвал с корнями!»

Не веря себе, она медленно опустилась на стул. Из ослабевших пальцев выпал клочок бумаги и, кружась, опустился на пол. Горькая усмешка застыла на её губах — страшнее слёз, страшнее крика.

Лун стоял над ней, беспомощно наблюдая, как мужество покидает эту маленькую женщину. Он не знал, что сказать. Все его обычные шутки и лёгкие слова сейчас показались бы святотатством.

— Госпожа, всё, что написано в этом письме, — это от отчаяния и чувства вины, — попытался объяснить господин Гэ. — Дождитесь возвращения Его Высочества, поговорите с ним…

— А если я не хочу ни оставаться, ни уезжать? Что тогда? — её голос прозвучал надломленно.

— Наверняка вы не хотите уезжать больше.

— Я… не знаю. Оставаться здесь… слишком больно, — тихо призналась она.

— Сянь, — Лун присел перед ней, бережно взял её руку. Она даже не заметила этого. — Неизвестно, когда он вернётся. Здесь всё ранит твоё сердце, а впереди ещё месяц промозглого холода. Поедем со мной в столицу. Я отведу тебе лучший павильон в имении — захочешь, мой собственный уступлю, — закончил он с нарочитой весёлостью, за которой прятал тревогу.

— Приглашаете погостить? Взять во временное пользование? Кто я, по-вашему? — Она наконец заметила свою руку в его ладонях и грубо её вырвала.

— Нет, Сянь. Никакого временного пользования. Заберу навсегда и никому не отдам. Но ни к чему не стану принуждать. Если пожелаешь — будешь жить как сестра, — как ни в чём не бывало заверил Лун. — Поможешь мне в книжной лавке — толкового продавца днём с огнём не сыщешь. Жалование будешь получать достойное. — Он поднялся во весь рост и повернулся к слуге: — И, господин Гэ, если я нарушу слово, будьте любезны забить меня насмерть конским кнутом.

— Я знаю, что вы не нарушите своего обещания, господин Ван, — тяжело вздохнув и уже понимая, что решит Сиань, ответил господин Гэ.

Девушка с горькой усмешкой окинула их обоих взглядом:

— Простите, но я больше не верю ничьим обещаниям. Его Высочество тоже многое мне обещал… — Не договорив, она резко поднялась и скрылась в своей комнате, громко захлопнув перегородку.

Тишина, наступившая после её ухода, была густой и вязкой, как смола. Господин Гэ первым нарушил её, обращаясь к гостю, которого знал с малых лет:

— Лун, оставь это. Разве не видишь — она любит принца. Да, он натворил глупостей, но любящее сердце всегда прощает. Им предначертано быть вместе.

— По-моему, в небесной канцелярии что-то напутали. — Лун невесело усмехнулся. — Я люблю эту девушку и не отступлю. Пусть её сердце никогда не ответит мне взаимностью — мне будет достаточно, если она просто будет рядом.

— Лун, так не пойдёт. Тебе давно пора жениться. Нужен наследник. У Мэй только один сын, и то, сам знаешь, здоровье у него не очень крепкое. Твой отец с ума сходит — как ждёт внуков.

— Да, я знаю, — ответил Лун устало и сел за стол, на то место, где только что сидела девушка. — Всё это я знаю. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Гэ никогда раньше не видел, — не то надежда, не то отчаяние. — А Сянь может быть беременна? — вдруг спросил он.

— Э-э… я не знаю, — растерялся господин Гэ.

— Вот и будет тогда первый наследник. А потом разберёмся.

— Лун, да ты с ума сошёл!? Если окажется, что госпожа беременна, нужно будет обязательно сообщить об этом принцу и ждать его решения!

— Ничего мы сообщать не будем. — Лун произнёс это спокойно, но твёрдо. — Решать будет Сянь. А Его Высочеству полезно научиться думать головой, а не уязвлённым самолюбием. — Он помолчал, глядя в пустоту. — Что он вообще натворил?

Господин Гэ лишь безнадёжно махнул рукой.

— Понятно, — мрачно заключил Лун. — Ничего хорошего.

Глава 10. О том, как Драконья Мышь попала в снежную западню

Следующим утром солнечные лучи едва проникли в покои, когда у перегородки послышался настойчивый голос:

— Сянь, доброе утро! Я уже два часа как на ногах, подобно стражу у ворот императорского дворца. Не соблаговолишь ли разделить со мной утреннюю трапезу? Сянь?

За перегородкой послышался вздох, полный раздражения.

— Делайте что хотите. И перестаньте меня уже так называть. Я не Сянь, а Сиань и вообще это не моё настоящее имя, — устав его слушать, ответила девушка.

Лун улыбнулся:

— Я знаю все твои имена, но для меня ты — Сянь. То ли фея, сошедшая с небес, то ли отшельница, что нашла приют в горах.

— Как я могу быть отшельницей, если вы докучаете мне каждый день, словно… мышь… надоедливая… — её голос дрогнул от досады.

— Лун, вообще-то, означает дракон! — рассмеялся мужчина.

— Надоедливый мышиный дракон! Нет, драконья мышь! — выпалила она, уже не скрывая раздражения.

Лун расхохотался:

— Что ж, оба варианта мне по нраву. Так как насчёт завтрака, моя фея-отшельница?

— Нет! Отстаньте!

— Знаешь, мне кажется, эта перегородка между нашими покоями — лишняя, — произнёс Лун с притворной задумчивостью.

— Вам кажется!

— Если ты не выйдешь сию же минуту, я велю её выломать.

— Выламывайте на здоровье! Всё равно это не моя усадьба.

— Вот уж воистину упрямая женщина!

— А вы — упрямый мужчина!

Лун тяжко вздохнул, делая вид, что сдаётся:

— Что ж, пойдём на соглашение. Выйдешь завтракать — я сегодня же уеду.

— Когда именно? — в её голосе мелькнула надежда.

— Сразу после трапезы.

— Что ж, посмотрим, как вы держите слово, — произнесла Сиань, наконец распахивая перегородку. Её взгляд, полный скепсиса и раздражения, встретился с его сияющими глазами.

---

Завтрак в хозяйской спальне проходил втроём. Господин Гэ, исполненный чувства долга, восседал за столом с каменным лицом, словно часовой на посту. Он знал, что господин Ван славился умением уговорить воскреснуть даже покойника, и боялся, как бы тот не убедил девушку уехать.

Сиань быстро управилась с едой, беззаботно взглянула на гостя и заявила:

— Как я рада, что вы наконец уезжаете, господин Ван. Надеюсь, до следующей встречи пройдёт не меньше десяти лет! — С этими словами она поднялась из-за стола и направилась к своей спальне.

— А на прогулку не выйдешь? — крикнул ей вдогонку Лун. — Я надеялся, ты хотя бы проводишь меня до ворот!

— Вас проводит господин Гэ, а я хочу вернуться в постель.

— Прямо как моя сестра Мэй! Она тоже вечно спала, когда была в положении, — закончив фразу, Лун замер. Несколько раз моргнул, перевёл озарённый догадкой взгляд на господина Гэ и тихо спросил: — Какой может быть срок?

— Около месяца, — ответил тот и тут же пожалел о том, что проговорился.

— Точно, около месяца! Вы умеете определять беременность по пульсу на таком сроке?

— Ну, э-э... можно попробовать.

— Тогда идём пробовать.

Под предлогом беспокойства о её здоровье они вошли к Сиань, которая уже дремала в постели. Слуга взял её тонкое запястье и начал слушать пульс. Мысли его путались. Он не мог решить, что делать, если предположение подтвердится.

Тогда он взял другое запястье и снова прислушался. И услышал — тихое, несмелое биение крошечного сердца. Лицо его дрогнуло и изменилось, словно он стал свидетелем чуда. Ли Сиань не видела этого, но Лун увидел и всё понял.

— Сянь, — окликнул он задремавшую девушку, — тебя не тошнит в последнее время?

— Тошнит. Последние пару дней, с тех пор как вы появились. Но уверена, стоит вам уехать — и сразу полегчает.

— Серьёзно, Сянь?

— Не знаю. Нет. Я очень хочу спать. Не могли бы вы наконец уйти? Я имею в виду — уехать? И господин Гэ, не могли бы вы накрыть меня меховой накидкой? Мне холодно.

Мужчины вышли из комнаты и, поскольку предстоящий разговор явно не сулил быть лёгким, направились в покои господина Гэ.

Спор их был долгим и жарким. Лун намеревался забрать девушку любой ценой и знал, какие слова найти, чтобы она согласилась уехать. Господин Гэ, зная, как принц мечтал о наследнике и как обрадовался бы вести о беременности Сиань, ни за что не хотел отпускать её.

— Но в конечном счёте решать должна она! Вы не можете принудить её остаться! Вам следовало бы удержать принца от этого письма. Или ещё лучше — не допустить, чтобы он разделил ложе с девушкой, не ставшей его женой! Она вообще была согласна? — Господин Гэ вспомнил слова принца в день их ссоры и потупился. — Так я и думал! Здесь нечего обсуждать. Мы оба поговорим с ней, и пусть она сама решит — хоть раз в жизни!

В этот момент за окнами взвыло. Ветер, тихо завывавший всё утро, ударил в ставни с такой силой, что те задрожали. С неба повалил густой, отвесный снег, в одно мгновение скрывший горы, озеро и саму тропу к воротам. Почти тотчас в дверь постучался один из людей Луна и доложил, что начался буран. Выбраться из усадьбы теперь будет невозможно, пока метель не утихнет, а если снега наметёт — и вовсе неизвестно, когда удастся уехать.

Господин Гэ побледнел. Лун медленно подошёл к окну и долго смотрел на белую стену снега за ним.

— Похоже, — произнёс он тихо, но в голосе его не было и тени сожаления, — небеса хотят, чтобы она решила сама. И у неё будет на это время.

Глава 11. О том, как буран приносит вести, а слова ранят больнее меча

Когда несколько часов спустя Сиань проснулась и выглянула в окно хозяйской спальни, ей показалось, что наступил поздний вечер. За окном бушевала метель — снег падал густой пеленой, а ветер яростно кружил белые хлопья, укутывая двор, деревья и крыши плотным саваном.

«Не позавидуешь господину Вану в такую погоду», — мелькнуло у неё, пока она зажигала свечи у камина. Рука на мгновение замерла, и она машинально, сама того не замечая, коснулась ладонью живота. Но мысль о Луне тут же сменилась тревогой о принце. Где он сейчас? Не мёрзнет ли на таком же ледяном ветру? Она тяжело вздохнула и села на медвежью шкуру перед очагом, обхватив колени руками.

Когда с веранды донеслись твёрдые мужские шаги, она нахмурилась. Походка была чужой — неужели эта навязчивая «драконья мышь» всё ещё здесь? Дверь распахнулась, и в вихре снежной круговерти в комнату легко и изящно ввалился господин Ван.

— Боги, что за место! Теперь ещё и буран! — воскликнул он, отряхивая снег с шёлкового халата. — Я не смог уехать! Представляешь, Сянь? Ты ещё не выходила? Не советую — там настоящая снежная преисподняя! Может, распорядиться, чтобы тебе сюда принесли ночную вазу?

— Что?! — девушка даже дар речи потеряла, уронив руки.

— Ну, ночную вазу распорядиться тебе сюда принести? Я просто как представлю, как ты поднимаешь все свои платья и юбки на этом диком ветру и…

— Послушайте, господин Ван, — Сиань нечеловеческим усилием воли взяла себя в руки, чувствуя, как запылали кончики ушей, — я со своими делами сама как-нибудь разберусь. Без вашей помощи! Не надо ничего себе представлять!

— Кстати, о твоих делах… — Лун грациозно опустился рядом на шкуру, скрестив ноги по-буддийски. — Боги, как же я замёрз. — Он протянул руки к огню, погрел ладони и вдруг спросил прямо: — Сянь, скажи, как ты относишься к детям?

— К чему этот вопрос?

— Вернее, к кому, — мягко поправил он. — К беременности, родам, младенцам… К детям, одним словом.

— Никак! — она посмотрела на него как на безумца и отвернулась к огню.

Лун помолчал, изучая языки пламени, затем осторожно произнёс:

— Вообще-то, ты уже месяц как имеешь к этому самое прямое отношение.

— Что?! — её глаза снова выразили полное недоумение.

— Ты беременна, Сянь. — Он говорил как можно мягче. — Можешь назвать точный срок?

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Потрескивали дрова в камине, за окном выл ветер. Сиань замерла, глядя в огонь, и чувствовала, как кровь медленно отливает от лица. Срок? Беременна? Месяц? Роды? Этого не может быть! Что вообще происходит?!

— Не может быть, — проговорила она вслух, и голос её был чужим. — Разве это возможно… после одного раза?

— Вполне, — вздохнул Лун. — Иногда достаточно и одного. Сянь, ответь мне — если любила его, почему не хотела детей?

Она моргнула, не в силах осмыслить всё сразу.

— Сиань?

— Не ваше дело!

— И всё-таки?

— Что вы хотите услышать?.. Я… не была готова! Понятно?

— Понятно. А теперь готова? Готова подарить ему ребёнка?

«Ни к чему я не готова! — пронеслось у неё в голове. — Ни к чему подобному!» Она закрыла лицо руками. — «Почему всё всегда становится только хуже? Почему?!»

— Сянь, можно я скажу тебе кое-что, чтобы ты смогла увидеть и понять всю картину, так сказать, в ярком свете? Ты готова меня выслушать?

Она нехотя кивнула. Лун оглянулся на дверь, ожидая, что вот-вот залетит господин Гэ, чтобы не дать ему сказать лишнего, и продолжил:

— Сянь, если ты останешься и потом у вас с принцем всё наладится, вы поженитесь и проживёте долгую и счастливую жизнь. Но у принца есть другие жёны и дети, включая наследника — моего племянника. Он болен, но моя сестра сделает всё, чтобы он выжил и унаследовал трон. Её служанка уже пыталась тебя убить… Это я имею в виду, когда говорю «все». Но… если у вас не наладится, он возьмёт тебя в самые последние наложницы, поселит где-нибудь подальше, заберёт малыша к себе во дворец, и ты будешь видеться с ним от силы раз в месяц, а то и реже, если родится мальчик. Твоя жизнь превратится в унылую череду пустых, одиноких дней.

Сиань слушала, всё больше хмурясь.

— Если же ты поедешь со мной, Сянь, нам придётся срочно пожениться, чтобы ребёнок считался моим, и тогда он не сможет его забрать. Моя сестра не посмеет вас тронуть. Мы будем мужем и женой, но ты сохранишь свободу. Если не захочешь близости — проживём как брат с сестрой. Я буду растить ребёнка как своего. Хотя есть одна проблема… — он усмехнулся. — Мой отец будет безумно баловать этого малыша, и мы ничего не сможем с этим поделать.

— Перестаньте нести чушь! — вспыхнула она. — Это будет не его внук!

— Поверь, ему будет всё равно. Мой отец обожает детей. — Помолчав, он добавил серьёзно: — Ты давно в моём сердце, Сянь. Я хочу заботиться о тебе. Мне будет достаточно, если ты просто будешь рядом и проживёшь эту жизнь со мной.

— У вас глупое сердце, господин Ван. Разве вы не видите? — спросила она раздражённо. — Даже принц, которого годами учили терпению, не выдержал меня!

— Но я вовсе не терплю тебя! Мне абсолютно всё в тебе нравится!

— Я уже слышала нечто подобное, — проговорила девушка устало. — Чистейшая чушь.

— Значит, ты не веришь, что между вами всё ещё может наладиться?

— Не знаю, наверное. В любом случае, ваши слова — это всего лишь слова.

— Верно, мои слова — всего лишь слова, но давай посмотрим на поступки твоего принца, Сянь. Ты ведь видела записку? И он ведь мог уже вернуться? Сколько его нет? Неделю? Десять дней? До границы три дня. До ближайшего города на границе, я имею в виду. Ну, ещё пару-тройку дней пути до самого дальнего. Нашим приграничным городам сейчас ничего не грозит. Если что-то и началось, то только осада, к которой они были готовы. Значит, он не возвращается, потому что…

— Просто не хочет, — тихо закончила она, и голос её дрогнул.

Помолчав, она подняла руки ладонями вверх, долго смотрела на них, словно пытаясь прочесть свою судьбу, и наконец произнесла:

— Я поеду с вами, господин Ван… если принц не вернётся в течение недели после того, как метель утихнет и мы сможем выбраться отсюда. Но замуж за вас я не выйду.

— Если ты не станешь моей законной супругой, он в любой момент сможет отнять у тебя ребёнка. По закону он имеет на это полное право. Возможно, ты ещё не осознаёшь этого до конца, но когда ты родишь своего малыша, полюбишь его всем сердцем, а потом его у тебя отнимут… это разобьёт тебя сильнее, чем всё остальное.

— Он не сможет прийти за ним, если не будет знать, где я. Вы довезёте меня до столицы и отпустите меня. Вы дадите мне уйти.

— Отпустить? Одну? И ты думаешь, я способен на такое?

— Я не пропаду.

— Допустим. Допустим, я отпущу тебя, дам денег, сколько потребуется. Первое время ты сможешь защищаться, но когда придёт время родов… кто будет рядом? Как ты справишься одна? Нет! Это невозможно! Тогда я пойду с тобой. Я читал трактаты о родовспоможении, видел иллюстрации и, полагаю, смогу помочь.

— Что за безумие вы несёте, господин Ван?! Какие иллюстрации?! - этот книготорговец не уставал ее удивлять.

— Мы же скоро обвенчаемся, а ты со мной так сурова! — он сделал наигранно-обиженное лицо. — Да, через пару дней после возвращения в усадьбу придётся сыграть свадьбу. Время совсем не терпит. — Он придвинулся ближе, и его взгляд скользнул по её губам.

Она заметила это и прошипела:

— Если посмеете поцеловать меня — я сломаю вам нос!

— Я лишь подумал, что тебе полезно знать: твой будущий муж искусен в поцелуях… и не только. Возможно, это сделает перспективу замужества более привлекательной.

— Забудьте про поцелуи и удовольствия! Я никогда не стану делить с вами ложе!

— А почему нет? Мы молоды, будем женаты, у нас вся жизнь впереди…

— Я вас не люблю. Вы мне… ненавистны.

— Я понимаю. Сейчас я тебе противен, я даже знаю почему, но, возможно, со временем ты привыкнешь ко мне. Я молод, статен, характер у меня лёгкий. И, я уверен, ты уже знаешь, что и для женщины это может быть удовольствием…

— Довольно! — Ли Сиань с трудом сдерживала дрожь. — Как вы не понимаете! Мы… это было всего дважды, и второй раз… это был кошмар. Он просто… о боже… — она закрыла лицо руками, резко вздохнула и замерла, сдерживая слёзы.

— Что?! Что ты имеешь в виду? — Лун остолбенел. Он замер на полуслове, и впервые за всё время его лицо утратило своё обычное насмешливо-благодушное выражение. Медленно, как будто осознавая смысл её слов, он сжал челюсти. — Что он сделал? Неужели он совсем лишился рассудка? Вот же глупец! Я убью его! — он резко поднялся и зашагал по комнате, пытаясь овладеть собой.

— Это я во всём виновата, — прошептала она в отчаянии. Слова срывались с губ не для него — для себя самой, как заклинание, в которое она отчаянно пыталась поверить. — Он ни при чём!

— Сянь, девочка моя, но как ты не понимаешь? Так не бывает, чтобы вина лежала лишь на одном человеке в паре!

«Девочка моя»… так часто называл её принц, и, вероятно, больше никогда не назовёт. Она медленно повернулась к Луну и прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Не смейте называть меня так! Никогда! Слышите?!

Едва сдерживая накатывающую истерику, она заставила себя медленно подняться и уйти в свою комнату, захлопнув перегородку. И едва дверь закрылась, она прижалась спиной к холодному дереву, медленно сползла на пол и, подняв руку, впилась зубами в большой палец, чтобы никто не услышал её рыданий.

Глава 12. О том, как торговца в шелках отправили в подземелье к паукам

В ту ночь сон бежал от Сиань, словно испуганная лань. Новости, одна мрачнее другой, обрушились на её голову, превращая и без того сложное положение в настоящую ловушку. Проворочавшись до рассвета в душной, нагретой жаровнями комнате, она встретила утро с тяжелой головой, зверским аппетитом и настроением, сравнимым разве что с погодой за окном — такой же промозглой, свинцовой и неприветливой.

Пройдя мимо мирно почивающего гостя, она распорядилась насчёт завтрака и отвара от головной боли, потирая ноющие виски. За окном всё так же завывал ветер, бросая в окна пригоршни колючего снега.

— Не спится? — раздался сонный голос за её спиной, едва она налила себе чаю.

— После завтрака я намерена прогуляться, господин Ван, — объявила она, поворачиваясь к его ложу. Он уже сидел на краю, закутавшись в шёлковое одеяло до подбородка, как замёрзший аристократ. — Вашу обнажённую грудь я уже лицезрела. Немного запоздалое целомудрие.

— А без штанов тоже меня уже видела? — притворно ужаснулся он, изображая невинность девушки в первую брачную ночь.

— Не смешно! — отрезала она, скрестив руки на груди. — И соблаговолите отдыхать в одежде, пока вы здесь. Кстати, когда вы планируете уехать?

— Ты сама сказала — ждать неделю после того, как дороги станут проходимы. Если, конечно, новый снегопад не помешает.

— Боитесь, что гардероба не хватит на все дни задержки?

— Без настроения сегодня?

Но девушка не ответила. Слуги принесли завтрак и начали накрывать на стол. Господин Гэ принёс отвар и устроился рядом, незаметно, но бдительно поглядывая на Луна — словно пёс, охраняющий покой хозяйки. Когда завтрак подходил к концу, Сиань вдруг замерла, расправила несуществующую складку на платье и нарочито беззаботно заявила, подняв глаза на ненавистного гостя:

— Сегодня я желаю прогуляться в тоннеле, господин Ван.

— В тоннеле?! Вы имеете в виду в тоннеле под усадьбой? — господин Гэ едва не поперхнулся. Он ожидал чего угодно от только вчера узнавшей о своей беременности девушки, но только не этого.

— Да, именно так, господин Гэ.

— Там, наверняка, адски холодно и грязно, — сморщил свой изящный нос Лун.

— Непременно, господин Ван. Вы там непременно испачкаете свои светлые наряды. К тому же там водятся огромные пауки и, вероятно, мыши с крысами. — Она с вызовом посмотрела на него.

— Возможно, еще и летучие мыши со взрослого ястреба, — добавил он, состроив плаксивую гримасу, но в его глазах уже мелькал охотничий азарт.

— Скорее всего, — с готовностью подтвердила девушка.

— Я, знаешь ли, не жалую такую живность, Сянь, — признался Лун, театрально передёрнув плечами.

— Я почему-то так и думала, — она холодно усмехнулась.

— И ты именно туда желаешь отправиться на прогулку?

— Непременно.

— Понятно. И обязательно в моём обществе?

— Что вы! Вам всего лишь потребуется открыть дверь, после чего можете возвращаться в свою тёплую комнату.

— И дверь непременно должен открыть я один? — уточнил господин Ван, уже прекрасно поняв суть испытания.

— Вовсе нет! Можете призвать своих людей и всех слуг усадьбы. Вам вряд ли стоит пачкать руки. Всё равно в одиночку вам её не одолеть.

— Эту дверь уже пытались открыть? — обратился Лун к господину Гэ.

— Его Высочество вместе со мной пытались, но её не открывали лет двадцать. У нас ничего не вышло, — с тревогой в голосе ответил слуга.

— Понял. — Лун на мгновение задумался. — Твоё настроение улучшится, Сянь, если ты прогуляешься по этому тоннелю? — переспросил он, глядя на неё уже без тени шутки.

— Господин Ван, о чем вы вообще говорите?! — возмутился старый слуга. — Там опасно! Это очень длинный, темный туннель, по которому лет двадцать никто не ходил. Там легко можно переломать себе все ноги. А в вашем положении, госпожа Ли...

— Я буду счастлива, — ледяным тоном перебила его Сиань.

— Что?! — воскликнули они оба.

— Я буду счастлива, если погуляю по этому туннелю, — упрямо повторила она, и стало понятно, что переубеждать её бесполезно.

— И часто у тебя такое настроение? — спросил её Лун совершенно серьёзно.

— У меня не бывает иного. Вы не замечали? — с подчеркнутым удивлением спросила она.

— Госпожа Ли, одумайтесь! — старый слуга воочию убеждался в правоте слов принца о том, что характер у девушки не простой, но не сдавался. — В вашем положении подобный риск недопустим! Даже если не разобьётесь, можете простудиться! А вам теперь болеть ни в коем случае нельзя!

— Почему? — она вскинула бровь.

— Ребёнок может родиться больным и слабым, как мой племянник, — ответил за господина Гэ Ван Лун. Впервые за всё утро он говорил без тени улыбки. — Может ты как-нибудь по-другому меня проверишь, Сянь? Это и правда очень опасно для тебя.

— Господин Гэ сказал, господин Ван, что вы — единственный, кто может защитить и позаботиться обо мне, — усмехнулась она с горькой иронией. — Вот и позаботьтесь обо мне в этом туннеле. Или вы планировали опекать меня в своей резиденции, окружив толпой слуг?

Лун выдержал её взгляд. Что-то в выражении его лица неуловимо переменилось — спала наносная насмешливость, и в глубине светло-карих глаз мелькнуло то, что было куда надежнее любых клятв.

— Хорошо, Сянь. Я понял тебя. Иди одевайся потеплее, чтобы ничего себе не отморозить. Господин Гэ, поможете с факелами? Лучше двумя.

— Господин Ван, я вас умоляю, остановите эту женщину! Зима на улице! Вы там оба замёрзнете!

— Проследите, чтобы наши комнаты не остыли к возвращению, — невозмутимо ответил Лун, поднимаясь из-за стола и поправляя рукав своего роскошного шелкового ханьфу. — Мы ненадолго.

Глава 13. О том, как в подземной тьме проверяют отцов и решают судьбы

Когда Сиань облачилась в тёплую одежду, в её покои вошёл Лун — и она замерла, едва узнав его. Впервые за всё время он сменил своё нарядное широкое светло-голубое ханьфу на облегающее тёмно-серое военное платье. Длинные волосы были скручены в тугой жгут и закреплены простой деревянной шпилькой. От его прежней изнеженности не осталось и следа — перед ней стоял мужчина, готовый к делу, а не к светской беседе.

Глядя на него, она поняла, что он имел в виду, говоря о своём статном телосложении. Каждая линия его тела подчёркивала принадлежность к знатному роду, где из поколения в поколение выбирали себе самых здоровых и породистых партнёров. Проходя мимо, он протянул ей свою меховую накидку и направился к заветной двери в полу.

Господин Гэ, зашедший следом, был вынужден несколько раз кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание девушки, которая всё ещё смотрела вслед преобразившемуся гостю: — Госпожа Ли, может быть, вы всё-таки передумаете? Подумайте о ребёнке!

— Я как раз о нём и думаю, — не отводя глаз от Луна, ответила она, наблюдая, как тот вставляет нож в щель между дверью и полом. — Хочу проверить, будет ли господин Ван ему достойным отцом.

— Но отец ребёнка — Его Высочество! — всплёснул руками слуга.

Девушка лишь сморщилась, мельком взглянув на старого слугу, словно он предложил заведомо нелепый вариант. В этот момент Лун протянул нож вдоль щели, вдел рукоять в петлю и дёрнул. Дверь не поддалась — глухо застонала, но не двинулась с места. Тогда он взялся за петлю и начал раскачивать створку из стороны в сторону. Щель расширилась.

— Господин Ван, мы вдвоём с Его Высочеством пробовали с ней справиться, но она, похоже, приросла к полу, — слуга не скрывал, что не очень хочет, чтобы дверь удалось открыть, но Лун в этот момент вставил клинок между дверью и полом и, наступив на рукоятку, приподнял дверь. В комнату ворвался ледяной и сырой воздух подземелья — дыхание самой тьмы.

— О боги! — проговорил господин Гэ в ужасе, отступая на шаг.

— Великолепно, не правда ли? — улыбнулась Сиань, и в её глазах впервые за долгое время мелькнул огонёк.

Старый слуга порывался сопровождать их в тоннеле, когда молодые люди надели теплые меховые накидки, но девушка решительно отказалась: — Господин Ван уже позавтракал. Он меня не съест. — И подав руку Луну, она шагнула в туннель.

Туннель оказался темнее, сырее и холоднее, чем она ожидала. Стены, сначала глиняные, вскоре сменились каменными, и идти пришлось медленнее, внимательно смотря под ноги — факелы едва разгоняли мрак.

Лун шёл впереди — проход не позволял идти рядом. Сиань размышляла: согласился бы принц на такую авантюру? Вряд ли. И думать бы не стал. Воспоминание о нём вырвало у неё тяжкий вздох.

— Разве прогулка не радует тебя, Сянь? — спросил Лун, услышав её горестный вздох.

— Радует, — буркнула она раздражённо.

— Я будто бы в таком же туннеле сейчас, — признался он, как всегда игнорируя её тон, но в голосе его звучала непривычная задумчивость. — Бреду впотьмах, не понимая, что случилось между тобой и принцем. Может, расскажешь? — Сиань промолчала. — Или он просто взял тебя силой, ты не простила, и он написал мне?

— Нет, — ответила она ему серьёзно. — Не только это… Возможно, за одно это я бы его простила, — Лун остановился и посмотрел на неё, скрипнув зубами, но ничего не сказал. — Но он обвинил меня в шпионаже для принца Цзин Ки.

— В шпионаже?! — Лун обернулся, и факел в его руке взметнулся, осветив его ошеломлённое лицо.

— Именно. Он получил письмо, где принц Ки писал, будто мы любили друг друга и считали дни до свадьбы. И ещё кучу писем с благодарностями за сведения о войсках Его Высочества, якобы от меня. Это всё какой-то бред! Я никогда в жизни не стала бы этого делать! Но он не поверил мне сразу.

— А какие отношения у тебя были с принцем Ки?

— Я сбежала из дома на улицу во время вторжения, предпочтя смерть замужеству с ним!

— Но ведь за такие письма Его Высочество мог просто тебя казнить. Это государственная измена. Или заточить в тюрьму до конца твоей жизни, — медленно проговорил Лун, осознавая весь масштаб предательства своего друга.

— Потом он остыл и понял, что я невиновна. Обещал купить мне дом в глуши и отпустить. Но вспомнил, что вы непременно найдёте меня, и написал это дурацкое письмо, — закончила она раздражённо.

— Хочешь, я куплю тебе этот дом? Только возьми меня с собой, Сянь, — вдруг сказал он с неприкрытой искренней мольбой в голосе.

— Вы и домик в глуши? Серьёзно? И чем вы там будете заниматься?

— Ну, я мог бы, например, ходить в ближайшую деревню и учить там детишек грамоте.

— Люди в этой деревне вряд ли смогли бы вам платить за это!

— Мне не нужны деньги, я из очень богатой семьи. Утром ты била бы меня на тренировках, потом я уходил бы в деревню, а вечером мы играли бы с нашим малышом и засыпали бы все вместе на одной большой кровати с ним посередине.

— И принц никогда бы нас не нашёл, — прошептала она, не зная, радоваться или печалиться такому будущему. — Но я не верю, что вы променяли бы роскошь столицы на такую жизнь.

— Я бы отдал за это всё, что имею, — сказал он ей тихо. — И поверь, это не пустые слова. Я — торговец, я знаю цену вещам. И этому — нет цены.

— Тогда вы — безумец, господин Ван. Как вас вообще на государственную службу взяли? — проворчала Сиань и замкнулась в себе.

Они дошли до конца туннеля и вышли высоко на скале. Если на скале и были какие-то ступеньки, ведущие вниз, их не было видно из-за недавнего снегопада. Глаза, после долгого пребывания в темноте, заслезились от яркого белого света и снега, покрывающего всё вокруг до самого горизонта. Небо, как густое белое молоко, поглотило и солнце, и лес, и горы вдали — и как будто давило сверху своей необъятностью и непроглядностью.

«Прям как моё беспросветное будущее», — подумала девушка, пытаясь хоть что-то рассмотреть в этой холодной и густой белизне, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Ты плачешь, Сянь? — тихо спросил Лун. — Не плачь. Всё могло быть куда хуже. Теперь твоя судьба в твоих руках. Выбирай головой, а не сердцем. Если выберешь меня — я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалела.

Глава 14. Когда тени прошлого обретают плоть

Дни текли медленно, словно воды Жёлтой реки в зимнем оцепенении, но принц не возвращался. Возможно, он ждал вести от господина Гэ об её отъезде, а может, вернулся в свой гарнизон или во дворец. Она не знала. Но в глубине души продолжала ждать — каждую паузу между вздохами, каждый скрип половиц, каждый шорох за дверью. Ей чудились его стремительные шаги на веранде, его силуэт в дверном проёме — призрачные видения, что должны были развеять кошмар действительности в лице господина Вана.

Сам же господин Ван, надо отдать ему должное, в эти дни проявлял поистине дзенское терпение. Он окружал Сиань заботой, словно дракон, стерегущий жемчужину, пропуская мимо ушей её едкие колкости и капризы. Однажды он принёс в большой чаще снежную фигурку кошки — изящную, с загнутым хвостом и ушами-листочками. Сиань смотрела на хрупкое творение, не отрывая глаз, пока тепло очага не начало его медленно разрушать. Снег оседал, черты размывались, и когда от фигурки осталась лишь лужица на дне чаши, она вдруг резко вскочила и убежала в свою комнату, будто видела в этом таянии пророчество о собственной судьбе.

Накануне отъезда Лун в последний раз попытался уговорить её. Но Сиань, несмотря на все его разумные доводы, наотрез отказалась уезжать. В назначенный день он оставил карету во дворе и на рассвете, пока усадьба ещё спала, тихо вышел из покоев. Сердце его было разбито, но в нём жила странная ясность: увезти её насильно стало бы величайшим кощунством и над её чувствами, и над её хрупким положением.

Когда он выехал из ущелья, солдаты на заставе радостно махали ему вслед. Короткий зимний день быстро угас, и в сумерках он с четырьмя верными спутниками остановился в ближайшей придорожной гостинице. Именно там, из обрывков разговоров слуг и постояльцев, Ван Лун невольно подслушал тревожную весть: днём ранее здесь останавливались подозрительные гости, осторожно расспрашивавшие о дороге к горному озеру в ущелье.

Ледяная догадка пронзила его: он разминулся с людьми из царства Вэй. Не раздумывая ни секунды, он приказал седлать лошадей и повернул обратно — туда, где осталась его несбывшаяся надежда и женщина, чья судьба теперь висела на волоске.

Когда господин Ван уехал, Сиань наконец позволила себе глубокий выдох, будто сбросила с плеч тяжёлые камни. В последние дни он не докучал ей уговорами, но само его присутствие висело в воздухе постоянным напряжением. Она опасалась, что в любой момент он может приказать своим людям схватить её — его воины, двигавшиеся с грацией лесных рысей, не оставляли сомнений в их силе.

Поэтому когда ближе к вечеру во дворе послышались странный шум и испуганные крики слуг, она подумала: это господин Ван. Вернулся. Передумал. Теперь точно попробует увести силой.

Но увозить её силой собирался совсем другой человек.

Она вышла из покоев — и оказалась в аду. Незнакомцы в тёмных одеждах безжалостно рубили слуг усадьбы, и снег под их ногами стремительно алел. В замедленном ужасе она наблюдала, как гибнут добродушные работники, отказываясь верить реальности происходящего. Кто-то из слуг попытался бежать, но стрела догнала его у самых ворот. Кто-то упал на колени, моля о пощаде, — пощады не было.

Когда из дома господина Гэ выволокли самого старика, приставив меч к его горлу, Сиань очнулась. Стремительно спрыгнув с веранды, она обезоружила первого воина — тот остолбенел при виде женщины, и через мгновение её клинок уже скрестился с мечом следующего противника.

Оба были опытными бойцами, но она быстро заметила: они лишь обороняются, стараясь не ранить её. Это насторожило — и тогда над головой раздался знакомый голос, позвавший её по старому имени.

Она оглянулась — и застыла.

Во двор на гнедом коне въезжал принц Ки. Гордый, роскошно одетый, с надменной усмешкой на красивом лице, он выглядел так, будто только что покинул свой дворец в царстве Вэй.

— Бу Джо, дорогая! — Его голос звенел самодовольством. — Я ожидал тёплого приёма, но не настолько же пылкого!

Воины отошли, образовав вокруг неё круг. Господина Гэ, с окровавленным лицом, притащили к принцу и о чём-то доложили.

— Какая жалость, — принц Ки насмешливо поднял бровь, — не удастся познакомиться с принцем Чжу Ди. А я так на это надеялся. Хотя… нет, я же прекрасно знаю, что он задержан на границе по моему приказу.

«Вот почему он до сих пор не вернулся,» — подумала девушка, окружённая несколькими десятками тёмных воинов. И вдруг вспомнила про господина Вана, уехавшего с четырьмя охранниками только сегодня утром. Его помощь сейчас бы не помешала.

Принц наконец соблаговолил спешиться и, передав поводья своему человеку, царственно поплыл навстречу Сиань. Девушка встала в боевую стойку, подняв меч остриём в его сторону.

— Вот как?! Ах, как жаль! Значит, приветственного поцелуя не будет? — Он притворно горестно вздохнул, затем повернулся к господину Гэ. — Кто это для тебя, Джо? Кто-то важный?

Она перевела глаза на старого слугу. Тот еле заметно отрицательно качнул головой . Но от принца Ки это не укрылось.

— Значит, важный, — проговорил он сладко и опасно, оглядывая господина Гэ. — Брось меч, Джо, и поехали со мной. Тогда я пощажу этого господина и остальных слуг поместья.

Она закрыла глаза. Всего на мгновение — но перед ней пронеслось всё: и убитые слуги, и окровавленный снег, и старик, которого она успела полюбить, и её собственное бессилие. Если бы она согласилась уехать с Ван Луном утром, она была бы сейчас в относительной безопасности. Но она опять пошла против воли судьбы — и всё стало ещё хуже.

А ещё сотня солдат на заставе при въезде в ущелье. Что с ними? Неужели все погибли?

— Бу Джо? Ты меня слышишь, дорогая?

— Вы так предсказуемы, Ваше Высочество. — Она открыла глаза и проговорила это отрешённо, с ужасом осознавая, сколько людей уже погибло по её вине. — Опять пытаетесь управлять мною, шантажируя жизнями других людей?

— Госпожа Ли, — услышала она голос господина Гэ, — не думайте обо мне. Защищайтесь, не дайте себя увезти. Моя жизнь — ничто по сравнению с вашей.

«Это моя жизнь — ничто,» — подумала девушка. - «А вы ему как отец и любимый мужчина его матери.»

Она взглянула на меч в своей руке в последний раз. И бросила его на окровавленный снег у своих ног.

Глава 15. О пользе смирения, или Искусство быть тенью

Комнату освещал лишь одинокий светильник, отбрасывающий трепещущие тени на стены из необожжённого кирпича. Где-то в доме, захваченном людьми принца Ки, ещё слышались шаги и приглушённые голоса, но здесь было тихо — только дыхание двоих и потрескивание фитиля.

— Ваше Высочество, я отказалась выходить за вас замуж в нашу последнюю встречу. Вы помните? — Голос девушки был тихим, но лишённым страха. Лишь усталая горечь. — Вы мне тогда ещё хотели руку сломать.

— Зачем ты говоришь мне это сейчас? Жаждешь разжечь мой гнев?

— А вы… разве когда-нибудь бываете… не злым? — Это не было любопытством. Лишь сухим, бесстрастным фактом.

Принц Ки лежал на ложе над девушкой, чьи запястья были привязаны к изголовью кровати. Он опирался на локоть, словно хищная птица над добычей. Добыча еле стояла на ногах, поэтому её уложили в постель, но принцу не терпелось пообщаться.

Они не задержались в усадьбе. Девушку тут же связали, принц посадил её перед собой на лошадь, и очень скоро они выехали из ущелья. Господина Гэ и оставшихся слуг принц Ки, как и обещал, милостиво пощадил. Ли Сиань представила, что она умерла, — и это удержало её от демонстрации лишних эмоций. Но когда они проезжали заставу, её ледяное спокойствие треснуло. Снег, алый от крови, усеянный телами в чёрных одеждах и доспехах воинов принца Ди. Её защитники. Все до единого. Лежали, как скошенные колосья, охраняя вход в её последнее убежище. Душа её оборвалась, похолодела, а на затылке волосы встали дыбом.

В ближайшем городе по дороге к границе люди принца Ки не рискнули останавливаться на постоялом дворе. Вместо этого они выбрали небольшой дом, убили всех ни в чём не повинных домочадцев — старика, женщину и двоих детей, чьи испуганные лица она успела мельком увидеть, — и остановились в нём на ночь. Девушку предпочитали освобождать только в случае крайней необходимости: почти всё время ей приходилось быть связанной.

— А за кого тогда ты хочешь выйти замуж? За принца Ди? — Голос принца Ки вернул её в холодную комнату. — Он вырезал сотни людей, многие из них были тебе дороги. Он убил твоего отца. Он спалил полгорода дотла, залив его кровью твоего народа. А я, рискуя своей жизнью и жизнью лучших солдат своего царства, лично приехал спасти тебя, и что же я вижу? Ты не просто не благодарна — ты недовольна, что я вырвал тебя из его когтей. Ты ещё не забыла, что по воле Неба и твоего отца ты — моя невеста?

— Я никогда не была вашей невестой. — Она медленно закрыла глаза. — Разве я давала на это своё согласие?

— Но твой отец дал его. Я получил от него письмо с благословением. Это его последнее желание перед смертью относительно тебя. Его последняя воля.

Девушка отвернулась и промолчала. Может, он прав, — равнодушно пронеслось в её измождённом сознании. — Может, и правда стоит прекратить противостоять судьбе. Может, вся эта боль, всё это кровавое месиво — кара за то, что я осмелилась пойти против воли отца? Мысль была такой простой и очевидной. Это всё бы объясняло.

— Тебе не надо было выходить на улицы города в тот день! Что ты там вообще делала? — не унимался принц.

— Хотела умереть, чтобы не идти к вам под венец.

— Почему? Чем я так плох? — удивился принц.

— Вы ещё спрашиваете, Ваше Высочество? — Она зажмурилась от усталости. — Вы избили своего младшего брата до полусмерти. Вы бьёте своих жён. Вы вырезали всех жителей города Няньчжоу, от мала до велика… И вы ещё спрашиваете. Вы — изверг и… и… — Слова иссякли, всё стало вдруг абсолютно серым и неважным.

Принц Ки не удивился её словам. Он произнёс спокойно и удовлетворённо:

— Значит, молва работает так, как надо. — Он встал и принялся расхаживать по комнате, его тень металась по стенам. — Во-первых, с моим братцем мы спорили, когда обсуждали, чьей невестой тебе лучше стать. Он первый на меня кинулся. Я обычно предпочитаю с ним не связываться. Мне тоже досталось, кстати, но я не виноват, что он хил и тщедушен, поэтому ему досталось больше. Во-вторых, в своём гареме я и пальцем не тронул ни одну свою женщину. Но я не хочу, чтобы они плели интриги за моей спиной и травили друг друга, пытаясь занять место будущей императрицы, поэтому держу их в страхе. Страх — лучшая узда для глупых амбиций. В-третьих, Няньчжоу. — Он остановился и посмотрел на неё поверх плеча. — Ты даже представить себе не можешь, какие они там все были воинственные. Против нас вышли все: и мужчины, и женщины, и дети. И что прикажешь делать моим воинам в пылу сечи? Останавливаться и спрашивать: «Извините, вы кто — мирный житель или ополченец?»

— А как насчёт того, что вы предлагали сломать мне руку, чтобы я стала сговорчивее?

— Предлагал. Но не сломал же. — Он снова уселся на край её ложа, и в его взгляде читалось странное удовлетворение. — Впрочем, будешь упрямиться — точно сломаю.

— Я вам теперь не верю. А если даже и сломаете, так мне всё равно. — Она устало вздохнула и отвернулась к стене.

— Боль сердца сильнее боли тела. Да, Бу Джо? — вдруг спросил он, наклоняясь к ней ближе и заглядывая ей в глаза. — Ты отдала своё сердце принцу Чжу Ди?

Она медленно, как сквозь толщу воды, повернула голову и встретила его взгляд.

— Не понимаю, о чём вы, — ответила она, но голос на последнем слоге дрогнул едва заметно. Совсем чуть-чуть.

— Ты была одна в его поместье. Не в го же вы всё время играли, верно?

— Нет, не всё время. Ещё делили ложе. — Она выдержала паузу. — Но я разочаровала его как женщина.

Принц на мгновение изменился в лице. Глаза вспыхнули гневом, но вскоре в них остался только холодный расчёт.

— Не удивлён. Ты была его пленницей, трофеем. А твой нрав… он наверняка жаждал сломить его во всех смыслах. Подозреваю, ты сопротивлялась до конца, и он решил, что игра не стоит свеч.

— Да, — голос её предательски дрогнул. Она стиснула зубы, заставляя себя говорить ровно. — Так всё и было.

— Ну ничего. Мы с этим разберёмся. — Принц выдержал театральную паузу.

— Что вы имеете в виду? — не выдержала девушка.

— Я пригрожу лекарю, что если он не определит твою невинность при осмотре перед нашей свадьбой, я убью его семью. Казню его, его жену, детей и всех домочадцев до седьмого колена. — Он произнёс это с лёгкой, почти весёлой улыбкой.

— Не проще ли убить меня и покончить со всем этим? — предложила девушка отчаянно.

— Глупости! Из-за такой ерунды? Я потратил слишком много сил, чтобы вернуть тебя.

— А как насчёт того, что я раскрыла все слабые стороны вашей армии и помогала улучшать амуницию войскам этого царства? По-моему, отличный повод для казни предательницы.

— А по-моему, ты не предательница, а шпион. Теперь ты сделаешь то же самое, но для моей армии. — Принц, кажется, задумывался об этом ранее, и ответ давно был у него готов.

— И зачем вам всё это? — Она впервые за вечер прямо взглянула ему в глаза. — Армия моего отца перешла к вам ещё год назад!

— Перешла, но это было так легко. Они всего лишь стадо, которому был нужен новый пастух. А вот вернуть тебя — целое приключение. Вызов.

— Народ не зря говорит. Скучно вам в вашем золотом дворце, вот вы и творите… всякое разное…

— Пожалуй, — согласился принц и потянулся, показывая всем своим видом, что предпочёл бы закончить разговор.

— Ваше Высочество, развяжите меня, — вдруг попросила она тихо. — Я никуда не уйду. Мне некуда идти. К тому же… я хочу домой.

— Твой дом теперь мой дворец, ты понимаешь это?

— Да, конечно. Но… ведь вы позволите мне навестить моих усопших в родовом храме? Почтить их память?

— Конечно, что за вопросы.

— А ты отведёшь войска от границы, если я выйду за тебя? — перешла она на «ты», даже не заметив этого.

Он наклонился к ней, и его губы почти коснулись её уха:

— Когда ты говоришь мне «ты», у меня мурашки по коже, — прошептал он, глубоко вдыхая аромат её волос. Потом взял себя в руки, сел и продолжил: — Нет. Не отведу. Принц Чжу Ди не выполнил моего условия, он не вернул тебя. Мне за тобой самому ехать пришлось. Что всё-таки между вами? Любовь? Ты его любишь?

— А что? Ты отпустишь меня, если я скажу «да»?

— Нет, конечно. И я очень надеюсь, что мои воины скоро принесут мне его голову. Ты же этот подарок хотела на нашу свадьбу? А если нет и он погонится за нами, я лично убью его своими руками на твоих глазах. Я отомщу ему за твоего отца и всех, кого он убил.

— Я сама отомстила за своего отца, — холодно возразила она. — И я сама убила десятки его солдат в бою на улице нашего города. Он ничего не значит для меня. Всего лишь… тюремщик.

— О, вот это мне нравится гораздо больше. Ты не обманываешь меня? Тогда, может быть, ты меня поцелуешь? В знак примирения?

Она посмотрела на него. И в её взгляде не было ни страха, ни ненависти — лишь бездонная, ледяная пустота.

— На самом деле, мне всё равно, кто в твоём сердце, Бу Джо. — Принц ответил равнодушно, не дождавшись ни слова. — Теперь ты — моя. И по приезду домой я найду способы заставить тебя радоваться быть моей женщиной.

С этими словами он грубо прижал свои губы к её губам. Поцелуй был жестоким, властным — актом подавления, а не страсти. Потом он прошептал ей на ухо:

— Мне всегда нравились в тебе твоя непокорность и твоё бесстрашие. Наша игра будет очень интересной.

— Развяжите меня, Ваше Высочество, и мы посмотрим, кто с кем будет играть.

— О да! Вот она, моя невестушка! Ты ничуть не изменилась, и я бесконечно рад этому. Лишь ты одна заставляешь мою кровь бурлить и чувствовать себя живым. И я ни за что на свете тебя не отпущу!

Он пошёл к выходу, но она крикнула ему вдогонку:

— Есть ещё кое-что, что вам нужно обо мне знать, Ваше Высочество!

— Всё остальное завтра, я устал. — Принц отмахнулся и вышел, захлопнув за собой дверь.

Бу Джо лежала в тишине, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Мысль, посетившая её ранее, окрепла и оформилась в твёрдое решение. Сопротивление лишь множило страдания вокруг. Отец, слуги, воины принца Ди, та незнакомая семья — все они стали разменными монетами в её борьбе с судьбой. Судьбой, которую ей выбрали.

«Смирись», — приказала она себе. Не как побеждённая — как воин, понявший, что лобовая атака бесполезна.

Она перестала тянуть шёлковый шнур, связывающий её руки. Расслабила онемевшие запястья. Глубоко вздохнула и закрыла глаза.

«Я справлюсь, — подумала она со странным умиротворением. — В конце концов, в любой момент я могу откусить себе язык, и смерть избавит меня от этого ужаса. Пока же… посмотрим, кто кого сломает».

В темноте её губы тронула едва заметная усмешка — горькая, но полная ледяной решимости. Её лицо стало непроницаемым, как нефритовая маска. Игра только начиналась.

Глава 16. О том, как пятеро вышли против тридцати, а женщина сказала неправду

Ван Лун уже на въезде в ущелье понял всё. Воздух, ещё не рассеявший запах крови, висел тяжёлым предзнаменованием. Снег на склонах был истоптан, изгороди заставы — проломлены. Он послал одного из своих людей проверить усадьбу, а сам, не теряя ни мгновения, развернулся и поскакал в сторону ближайшего к границе города.

Всю ночь они объезжали постоялые дворы, вороша солому в хлевах и вглядываясь в сонные лица слуг, но тщетно. След Ли Сиань растворился, словно утренний туман. Тогда они рванули дальше — должно быть, похитители тоже решили не останавливаться на ночлег.

На выезде из города Ван Лун, сверкнув нефритовой печатью, отдал приказ страже: искать девушку со светло-серыми глазами и светлыми волосами, а также передать его четвёртому человеку, чтобы догонял их на дороге к границе.

Но принц Ки не был дураком. Он не позволил своей невесте и глаз сомкнуть ночью, и когда они покидали город в раздобытой где-то карете, она крепко спала у него на плече. Стражники на воротах не стали будить явно уставшую молодую жену очень щедрого и важного молодого господина, показавшего им печать столичного торговца. Люди принца покидали город поодиночке, чтобы уже в пути, как тени, окружить карету плотным кольцом.

Эту карету, с почти тридцатью крепкими вооружёнными мужчинами вокруг, чуть позже заметил четвёртый человек господина Вана, мчавшийся во весь опор.

На следующее утро, когда зимнее солнце только начало несмело припекать спины путникам, Ван Лун с четырьмя верными мечниками преградил путь процессии посреди дороги, на полпути между столицей и границей с Вэй.

Принц Ки недовольно поморщился, когда карета вдруг остановилась.

— В чём дело?! Рано ещё для остановок! — рявкнул он, приоткрыв занавеску. Но, увидев своих воинов, ощетинившихся мечами, сразу понял: остановка не из приятных.

— Неужели принц Ди собственной персоной? — спросил он девушку, наблюдая за её реакцией. Та даже бровью не повела. — Не волнуйся, дорогая, я разберусь, — добавил он и чинно, не торопясь, словно выходил на придворный приём, покинул карету.

— Назовите себя и свою цель? — спросил один из воинов принца у пятерых смельчаков, преграждающих им путь.

Ван Лун, сидя в седле, очаровательно улыбнулся, но глаза его оставались холодными, как сталь.

— У меня похитили невесту. Если в вашей карете её нет, мы принесём извинения за беспокойство и удалимся.

Принц Ки медленно подошёл, его взгляд скользнул по немногочисленному отряду Вана.

— Удивительное совпадение. Весной этого года у меня тоже похитили невесту. И я лишь недавно обрёл её вновь. Сомневаюсь, что это одна и та же особа.

— Моя невеста — девушка со светло-серыми глазами и выдающимися боевыми навыками. Её зовут Ли Сиань.

— Ох, как же вы меня напугали, — притворно вздохнул принц. — Ваше описание до боли напоминает мою Бу Джо. Но, как видите, имена разные.

— Боюсь, мы говорим об одной и той же девушке. — Ван Лун сделал вид, что искренне огорчён.

— Возможно. Но вы не впятером же собрались отбить её у меня? — В голосе принца зазвенела насмешка.

— Да, впятером это будет сложновато, — благодушно согласился господин Ван. — Так, может быть, мы саму девушку спросим, с кем она хочет остаться?

— А у вас в царстве женщин принято спрашивать?

— Когда за сердце одной драгоценной особы сражаются столько достойных мужей, — Ван Лун врал с обаянием рокового соблазнителя, — последнее слово должно остаться за ней.

Принц Ки равнодушно пожал плечами. Перед ним был не принц Ди, а всего лишь нахальный авантюрист. Бояться тут было нечего.

— Приведите мою невесту, — бросил он через плечо.

Ван Лун был уверен, что девушку сейчас притащат связанной по рукам и ногам, но Ли Сиань вышла сама. Она была одета в женское фиолетовое воздушное платье и меховую длинную накидку. Её волосы были убраны под красивую диадему, свободные пряди развевались на ветру. В ушах висели длинные изящные серёжки. Она была прекрасна, как сама богиня цветов. И только глаза — мёртвые, пустые, словно замёрзшее озеро в безлунную ночь, — выдавали истинное положение вещей.

Выходя, она одним быстрым, оценивающим взглядом охватила всю картину предстоящего боя: тридцать против пяти. У Ван Луна не было ни единого шанса. Сердце её сжалось — не от страха, а от горького, бессильного понимания.

— Бу Джо, любимая, этот господин утверждает, что он твой жених и желает тебя забрать, — голос принца прозвучал сладко и ядовито.

Она подняла на Луна глаза. Задержала взгляд всего на секунду — но в эту секунду между ними пронеслось всё: и его отчаянная мольба, и её безмолвный приказ уезжать, и её собственное сердце, разрывающееся от боли. Затем она отвела взгляд и, даже не сфокусировав его на его лице, тихо, но чётко ответила:

— Я не знаю этого человека. Вижу его впервые.

Ван Лун, всегда владевший собой, на миг остолбенел. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным выдохом. Он понял. Она не предала его — она пыталась его спасти.

— Господин… — обратился к нему принц.

— Ван Лун.

— Господин Ван Лун, моя невеста видит вас впервые. Приглядитесь получше, может быть, вы обознались?

Глаза Вана вспыхнули. Он перевёл взгляд на Сиань, и в них читалась не ярость, а отчаянная попытка достучаться.

— Ошибся? — он усмехнулся. — Я не мог ошибиться. Эта девушка носит моё дитя!

— Я беременна не от тебя! — возмутилась Сиань, и в голосе её прозвенела прежняя, знакомая Луну сталь.

Теперь настала очередь принца Ки потерять дар речи. Его лицо исказила гримаса изумления и гнева.

— Что?! Беременна?! Бу Джо, дорогая? Ты беременна?! От кого? От принца Чжу Ди?!

Сиань отвернулась, устремив взгляд в пустое небо. Это какой-то дурной сон, — пронеслось в её голове, — и я застряла в его самой нелепой и унизительной части.

— Какие странные нравы в вашем царстве, — оправившись, с ледяной вежливостью произнёс принц. — Но, зная характер моей невесты, я не верю, что она добровольно разделила с кем-либо ложе до свадьбы. Я прощаю ей это. Её, несомненно, принудили. Если срок мал, мои лекари решат этот… вопрос. Это всё?

Ван Лун не отступал. Его взгляд стал острым, как клинок.

— Она вам так нужна? Даже если после «решения вопроса» она больше никогда не сможет подарить вам наследника?

— У меня есть кому дарить мне наследников, господин Ван Лун, — парировал принц, и в его голосе зазвенела сталь. — Не ваша забота. А она… она мне нужна. Ваш принц отнял у меня сотни подданных, вырезав целый город. Я же лишь возвращаю то, что по праву принадлежит мне. Сочтите это актом справедливости.

— Извините, господин…

— Цзин Ки.

— Извините, господин Цзин Ки, но что бы вы там себе не надумали, вы сейчас на территории моего царства и вы пытаетесь увести мою любимую женщину. И мне всё равно, чьей невестой она до этого считалась. И от кого она беременна — мне тоже совершенно безразлично. Но в отличие от вас, я буду очень рад её малышу. Поэтому либо вы отпустите её добровольно, либо я заберу её силой.

— Я не для этого проделал весь этот путь. Защищайте госпожу! — С этими словами принц Ки вытащил меч и вступил в бой.

Несколько воинов принца оттеснили девушку к карете и встали перед ней живой стеной. У неё мелькнула было мысль завладеть мечом у кого-нибудь из них и хотя бы на несколько человек облегчить задачу Ван Луну, но потом она вспомнила о своём решении не противостоять судьбе. Поэтому просто облокотилась спиной о карету, обняла себя за плечи и закрыла глаза, пытаясь отгородиться от ужаса происходящего.

В ушах стоял жуткий шум яростного боя — лязг стали, хриплые крики, предсмертные стоны. Глупец, — думала она о Луне. — Благородный, отчаянный глупец. Ей вдруг стало его жаль. И ей было мучительно интересно: откуда он узнал? Как нашёл их? И главное — зачем, зачем ему всё это? Ведь он должен быть сейчас совсем в другой стороне, по дороге в столицу, назад в свою спокойную и роскошную жизнь.

И когда она поймала себя на мысли, что ей жаль, что она не сможет обо всём этом у него спросить, как услышала рядом с собой его громкий, запыхавшийся голос:

— Сянь, заснула, что ли? — Он переводил дух. — Ну ты даёшь!

Девушка резко распахнула глаза и упёрлась взглядом в его залитую на груди кровью и грязью сырой дороги когда-то светло-голубую ханьфу. Она нахмурилась и подняла на него глаза.

— Хотя бы сделала вид, что рада меня видеть. — И, схватив её за плечи, он заторопился, оглядываясь. — Нам надо убираться отсюда!

— А принц Ки?

— Ты хочешь, чтобы мы взяли его с собой?!

— Он жив?!

— Жив, но сильно ранен. Сянь, пошли! Быстрее!

— Мы не можем оставить его в живых! — В её голосе впервые зазвучала отчаянная решимость. — Он снова за мной придёт! Ты должен его убить!

— Но я не могу!! — Он смотрел на неё с изумлением. — Кровожадная! Твой принц мне за это голову снесёт. Кто знает, к чему это может потом привести. Может быть, мы тогда вообще из войны с твоим царством никогда не вылезем.

— Нет у меня никакого «моего принца»! — возмутилась девушка.

— Конечно-конечно! Прям-таки ни одного! — фыркнул он, подзывая своего скакуна.

Он вскочил в седло и протянул ей руку. Его пальцы были в ссадинах и крови. Ли Сиань на мгновение задержала взгляд на его окровавленной ладони, затем быстро окинула взглядом поле боя, усеянное телами. Выбора у неё не было. Она вложила свою руку в его — и через миг оказалась перед ним в седле, прижавшись спиной к его груди, пахнущей пылью, кровью и свободой.

Конь всхрапнул и сорвался с места в галоп. Ветер ударил в лицо, выжимая слёзы из глаз, и она не стала их сдерживать.

Глава 17. О пользе бессонницы и вреде чужих подушек

Они проехали два города по направлению к столице, прежде чем выбрали самый неприметный постоялый двор и попросили двухкомнатный номер. В первой комнате разместился человек Ван Луна, два других мечника остались ещё в первом городе — один из них был тяжело ранен. Четвёртого они потеряли в бою.

Вошедшие в покои мужчины едва держались на ногах от усталости, пыль дорог въелась в лица, забилась в складки одежды. Ван Лун распорядился насчёт ужина, велел принести горячей воды для омовения и лишь после этого, отведя взгляд, попросил постелить ему на полу, перед ложем Сиань.

Пока слуги возились с грубым войлоком и простынями, он украдкой наблюдал за ней. Сиань сидела на краю кровати, неподвижная, словно фарфоровая кукла. Взгляд её был устремлён в одну точку, и в нём читалась такая бездонная усталость, такое равнодушие ко всему на свете, что у Луна защемило сердце. Она не смотрела ни на него, ни на слуг, ни на собственную еду, оставшуюся нетронутой. Просто сидела и молчала, погружённая в себя.

Когда слуги удалились, он спросил тихо:

— Сянь, как ты?

— Чувствую себя переходящим трофеем, — голос её прозвучал плоским, лишённым эмоций эхом.

— Не думай об этом. — Он помолчал, подбирая слова. — Мы живы. Остальное — потом.

Она не ответила. Потом вдруг заговорила — всё тем же ровным, почти мертвым голосом:

— Кстати, вы знаете, что его императорское величество распорядился во время нашей первой встречи, чтобы я вышла замуж либо за … — она сжала пальцы, и имя вырвалось с усилием, словно причиняя ей физическую боль, — Его Высочество, принца Ди,… либо за одного из его братьев. Или же отправилась в императорский гарем.

Лун сделал вид, что поправляет рукав ханьфу.

— Я ничего не знаю об этом. — Он пожал плечами с подчёркнутой лёгкостью. — У меня есть письмо принца, где чёрным по белому написано, что теперь ты — под моей защитой. Всё остальное меня не волнует. Пусть уж его высочество сам разбирается с его величеством, а мы… мы люди простые. — Он позвал своего человека, коротко представил его Сиань, чтобы тот на всякий случай был у неё на глазах. — Сянь, ты и представить не можешь, как мы устали. Я знаю, у тебя есть вопросы. Обсудим всё завтра, клянусь. А сейчас — ужинаем и спать.

Она едва притронулась к еде.

Когда ужин был окончен и светильник погашен, в комнате воцарилась тишина — густая, как смола. Сиань лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию мужчины на полу. Внутри неё всё было пусто и выжжено дотла. Спустя какое-то время взгляд её упал на подушку. Она показалась ей невыносимо чужой и навязанной, как и всё остальное, что происходило с ней в последнее время. Резким движением она сдвинула её к краю ложа.

Подушка с тихим шорохом упала на пол, едва не задев голову Ван Луна. Тот медленно приподнялся на своём ложе, в полумраке разглядел шёлковый квадрат. Молча, без упрёка, он поднял его и бережно положил обратно на кровать. Затем снова улёгся, повернувшись на спину.

Не прошло и мгновения, как подушка вновь сорвалась вниз — на этот раз прямо ему на лицо.

— Ну и что ты творишь?! — Он сел, стягивая с лица шёлк. Голос его дрогнул от досады и недоумения. — Ты всегда так спать укладываешься? Всё во все стороны летит?!

— Нет! — последовал глухой ответ из темноты. — Просто я сплю без подушки! Она мне… мешает!

— В усадьбе почему-то подушки на твоей кровати тебе не мешали! — парировал он, и вдруг в его тоне прорвалась усталая усмешка. — Или… погоди-ка… это ты так меня на своё ложе зазываешь?

— Вот ещё! Совсем умом тронулись, господин Ван! — она резко села на кровати, и в сумраке он увидел её сверкающие гневом глаза.

— А-а, понял, — тихо проговорил Лун, и вся насмешка разом покинула его. — Тебя злит, что это я тебя спас, а не его высочество, верно? Что ж, прости уж меня. Но разве не лучше оказаться здесь, чем остаться с тем напыщенным индюком, принцем Ки? Могла бы и спасибо сказать. Я, между прочим, сегодня потерял одного из лучших бойцов. И своего близкого друга.

Последние слова он произнёс глухо, с настоящей, неприкрытой болью. Воцарилось молчание. Затем, после паузы, Сиань тихо проговорила:

— Спасибо.

Она была поражена — он прочитал её обиду и досаду ещё до того, как она сама их осознала.

— И мне… бесконечно жаль твоего человека. И всех людей на заставе, и в усадьбе. — Голос её дрогнул, впервые за этот вечер обретая отзвук живого чувства.

— Да, народу погибло много, — мягко сказал Ван Лун. — Но это не твоя вина, Сянь. Всё это — дело рук принца Ки. Не взваливай эту ношу на себя.

— Это именно то, что я всегда хотела избежать, — прошептала она. — Но ничего из этого не вышло.

— Иногда от нас ничего и не зависит, Сянь. Предначертанного судьбой не миновать. Но твоя история с принцем Ки — позади. Потому, умоляю, давай спать.

Он зевнул — уже по-настоящему, от изнеможения, — и снова лёг, на сей раз инстинктивно притянув её подушку к себе, как дитя прижимает к груди любимую игрушку в поисках утешения. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким.

Сиань же ещё долго сидела в темноте, глядя на смутный силуэт у своего ложа. «Позади? — думала она с горькой иронией. — Разве может что-то быть позади, если он ещё жив?»

Она вслушивалась в ровное дыхание Вана Луна и гадала, какие новые испытания им принесёт грядущий рассвет.

Глава 18. О пользе бездействия, или Как два дня тишины могут изменить всё

Утром следующего дня Сиань проснулась раньше своего невольного стража. Первым делом она осторожно приподнялась на локте и взглянула на него. Ван Лун лежал на спине, откинувшись в сторону от её ложа, правая рука заведена за голову — в той самой позе, в которой она впервые увидела его спящим в усадьбе. Девушка бесстрастно наблюдала за его сном.

«Похоже, это его любимая поза, — мелькнула у неё мысль. — И как дошло до того, что он дневает и ночует в моей комнате? Такими темпами скоро переберётся на мою постель, а там, чего доброго...» Внутренний голос бил тревогу, но она была слишком измотана, чтобы всерьёз на него реагировать. Она тихо, глубоко вздохнула и так же медленно выдохнула.

Ван Лун вдруг зашевелился и сел на своём ложе, приоткрыв один глаз. Сиань, нахмурившись, медленно повернула к нему голову.

— Как же хорошо, что мы проснулись живыми, — проговорил Лун сонно. — Я боялся, что меня во сне зарубят, а я и не услышу.

— Не такая уж и плохая смерть, — холодно заверила его Сиань.

— А я смотрю, ты с утра прям женщина, чьё сердце не ведает уныния! Пойдём, раз уж проснулась, я провожу тебя по твоим утренним делам, — заявил он жизнерадостно и просто, как будто не предлагал ничего неприличного.

Он направился к вешалке за простой холщовой одеждой, выпрошенной у хозяина постоялого двора. Его собственные шёлковые халаты и меховая накидка были безнадёжно испорчены кровью.

— Сянь, ты идёшь или на меня засмотрелась? — подзадорил он, не оборачиваясь.

— А что дальше? — тихо спросила она.

Что-то в её интонации заставило Луна обернуться. Она сидела, опустив руки с зажатым одеялом на колени, и смотрела в пустоту, а её поза выражала такую беззащитность, что у него сжалось сердце. Это была не та Сиань, которую он знал — колючая, язвительная, готовая в любой момент вонзить словесный клинок. Это была женщина, потерявшая себя.

— Сянь, — позвал он тихо, присаживаясь на корточки у кровати, — что с тобой?

— В каком смысле? — она медленно перевела на него взгляд.

— Ты вчера сказала, что в первый раз меня видишь. Не попыталась даже вступить в бой. Сейчас не знаешь, чего ты хочешь. Я тебя не узнаю.

— Вас было в шесть раз меньше. Я вообще крайне удивлена тем, что вы выжили, потеряв только одного человека. Поэтому я так и сказала.

— Это были мои лучшие бойцы, — сказал Лун, и в голосе его не было ни гордости, ни бахвальства, лишь спокойная констатация. — Да и я сам стою... как минимум... нескольких.

В её глазах вспыхнул огонёк — первый за этот день.

— Зачем вы вообще ввязались в этот бой?! У вас вообще не было шансов!

— Я бы ввязался в него, даже будь я совсем один, — без тени хвастовства ответил он. — И даже не имея ни единого шанса.

— Сумасшедший, — прошептала она, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее смятение.

— А что ещё тебя тревожит, кроме моего сумасшествия? — спросил он, и в его голосе слышалась не насмешка, а простая человеческая забота. Он сидел рядом, спокойный, внимательный, слушающий — и она неожиданно для себя ответила. Не огрызнулась, не отшутилась, а сказала правду.

— Я вдруг поняла, что чем больше я сопротивляюсь судьбе, тем хуже всё оборачивается. Выйти замуж за принца Ки было последней волей моего отца. Я ослушалась — и с каждым моим шагом всё становится только хуже. Люди гибнут. Те, кто пытается мне помочь, — гибнут. Может быть, я действительно проклята?

Ван Лун внимательно смотрел на неё, не перебивая. Когда она замолчала, он выдержал паузу, словно взвешивая её слова на невидимых весах.

— Что ж, — проговорил он наконец с лёгкой усмешкой, но в глазах его была серьёзность, — если мы сейчас же выедем, возможно, ещё догоним принца Ки, пока он не пересёк границу. Очень надеюсь, что он выжил. Сянь?

— Я не знаю, — ответила ему девушка серьёзно, даже не спросив его, как обычно, сошёл ли он с ума, предлагая ей такое. — Я не знаю, что мне делать.

Лун посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул — не ей, а скорее самому себе, приняв какое-то решение.

— А давай ты ничего пока не будешь делать. И не будешь ни о чём думать. Мы умоемся, позавтракаем, сходим на рынок, отдохнём и поживём пару дней как простые люди. А потом решим, что делать дальше.

— А у нас разве есть эти пара дней?

— А почему нет? Пусть твой принц и Юэ Лин занимаются своей работой. Я, если разобраться, отвечаю только за образование, а ты вообще — беременная девушка.

— Ой, да! Я же ещё и беременная! О боги! — Она закрыла лицо руками и снова легла в постель, словно эта мысль только что настигла её с запоздалой, удушающей силой.

— Ты что, забыла? — Ван Лун рассмеялся, поднимаясь, но смех его был тёплым, без тени издёвки. — Ну ты даёшь, Сянь! Хотя... помню, моя сестра, когда была в положении, тоже чудила невероятно. И чем ближе к родам, тем больше. Так что, то ли ещё будет!

Она не ответила. Только плечи её, едва заметно, дрогнули — не то от смеха, не то от подступающих слёз. А может, от того и другого сразу.

Глава 19. О том, как сломленная душа принимает единственно верное решение

Два дня они провели в этом городе. Осторожно сходили на рынок, купили простую, но добротную новую одежду и ещё некоторые необходимые вещи. Всё остальное время Сиань лежала в постели в комнате их постоялого двора, потихоньку осознавая всю глубину пропасти, от края которой её отвёл Ван Лун.

Она чувствовала и облегчение, и разочарование одновременно — и последнее было гораздо острее. Ведь если бы она попала в своё царство, то скорее всего ее путь закончился бы на могилах родных. Интересоваться, каково это — быть женой принца Ки, она не собиралась. Но теперь ей предстояло принимать решение относительно своей судьбы в этом царстве, и, как верно сказал Ван Лун, делать это стоило головой, а не сердцем.

Только вот в голове образовалась тихая, глухая и густая пустота. А сердце иногда будто и вовсе забывало, как биться. Стоило Ван Луну попробовать взять её за руку, или обнять так, как раньше делал он — тот, другой, — или сделать что-то, что вызывало в её памяти его образ, как острая волна боли сжимала грудь, горло перехватывал спазм, и она отворачивалась, отодвигалась, замыкалась в себе.

Ван Лун всё это видел и понимал. Он вообще вёл себя так, будто знал её тысячу лет. Будто когда-то они были единым целым, потом жили порознь и наконец вновь обрели друг друга. Он отвечал на вопросы, которые она лишь собиралась задать, и понимал её с полуслова. С ним было легко — и оттого невыносимо раздражающе. Но он, казалось, не замечал её отношения к нему, принимая это как данность.

Утром третьего дня Ли Сиань попросила его вернуться на усадьбу — забрать свои рисунки и мечи и попрощаться с господином Гэ. В глубине души она надеялась застать там вернувшегося принца и поговорить с ним. Ван Лун сделал вид, что не понял её истинной цели, и охотно согласился.

Он сходил к лекарю и купил там практически пол-лавки снадобий и целебных трав, чтобы привезти их господину Гэ. Был уверен: старику это пригодится.

Утром четвёртого дня они выехали в сторону усадьбы и добрались до неё поздно ночью. Их встретили господин Гэ и уцелевшие слуги. Принца в усадьбе не оказалось. Старый управитель был счастлив видеть их живыми и невредимыми, но Сиань не дала ему долго радоваться.

— Мы уедем в поместье господина Вана на рассвете.

Господин Гэ смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Госпожа… но вы были так категорически против… Что же изменилось?

— Вы были правы, господин Гэ. — Голос её звучал ровно, но в нём слышалась такая усталость, какой старик не слышал никогда прежде. — Только господин Ван может меня защитить и позаботиться обо мне. Мы поженимся, как только доберёмся до столицы.

— Но… почему? — не унимался старик. Он знал ответ, но хотел услышать его от неё.

Она помолчала. Потом заговорила — медленно, словно выкладывая слова, как камни на чашу весов:

— Оказалось, что мне легко и просто с ним. Он… добрый человек. И я очень устала бороться с судьбой. Чем больше я противостою, тем хуже всё оборачивается. Даже сейчас — согласись я сразу, он не потерял бы своего лучшего бойца и друга. — Она перевела дыхание. — Хотя… люди на заставе, наверное, всё равно бы погибли. Вам удалось спасти хоть кого-нибудь из них?

— Да, нескольких ребят. И благодаря лекарствам господина Вана они быстро поправятся.

— Господин Ван — умный человек и, кажется, хорошо меня понимает. — Она чуть повысила голос, заметив, как Лун приближается к ним из глубины коридора. — Мне с ним спокойно, хотя он шумный и невыносимо болтливый.

— Ну и что, что я болтливый, зато я красивый и богатый! — благодушно отозвался тот, входя в круг света. — Сянь, в твоей комнате холод, словно в склепе. Я велел поставить жаровни, но прогреется она не скоро.

Она повернулась к нему. Несколько мгновений молчала, глядя на его усталое, но по-прежнему улыбающееся лицо. Потом тихо сказала:

— Я подумала… может, я переночую в хозяйской спальне. А вы… разместитесь у камина.

— Где скажешь, там и лягу, Сянь, — спокойно согласился он, и в голосе его не было ни тени удивления, ни попытки ухватиться за этот жест как за нечто большее. — Лишь бы тебе было хорошо.

Они попрощались с господином Гэ до утра и пошли в дом. Их тихие, спокойные голоса затихли в глубине коридоров.

А мудрый старик смотрел им вслед, и сердце его обливалось кровью. Он видел в решении Сиань не внезапную перемену к лучшему, а горькую капитуляцию. Её согласие было не просветлением, а решением гордой, но уставшей души. И он, старый слуга, слишком хорошо знавший цену таким решениям, опустил голову и прошептал в темноту:

— Простите её, Ваше Высочество. Она делает то, что должна. Как делала всегда.

Глава 20. О том, как отпускают не вещь, а сердце

В день отъезда из усадьбы Ли Сиань дала себе зарок не проронить ни слезы. «Слезы делу не помогут», — вспоминала она слова Ван Луна, цепляясь за них, как за якорь в ледяной воде. Она написала записку принцу, сухую и сжатую, и попросила господина Гэ передать её, когда представится возможность. Всего одна строка: «Я никогда не смогу тебя простить, но я буду изо всех сил стараться разлюбить тебя как можно скорее».

Из вещей она забрала только свои парные мечи и рисунки. Оказалось, Ван Лун с самого начала привёз ей целый сундук тёплых, дорогих нарядов — будто предвидел, что она не захочет носить ничего, купленного для неё принцем. Всё это ждало своего часа в карете. Переодевшись во всё новое, с головы до ног, она велела господину Гэ сжечь все свои прежние вещи. Все, кроме одной — той самой меховой накидки, лучшей во всём государстве. Той, что он отдал ей в их первый вечер, и с которой всё началось.

Сиань положила накидку на своё ложе в своих покоях, а сверху решила оставить и свою печать с тигром. Последняя нить, связывающая её с ним.

Она долго стояла недвижно, вцепившись онемевшими пальцами в холодный нефрит, и не могла заставить себя отпустить. Сердце сжималось от острой, физической боли, но она старалась игнорировать её, как игнорируют шум в ушах, — потому что ничего не могла с ней поделать. Коварная память услужливо подбрасывала образы: бумажный фонарик в ночном небе в день её рождения, тихие прогулки в лесной чаще, его голос, читающий ей вслух, их совместные ужины и споры. Мириады драгоценных, разбивающих сердце мгновений. Но она, стиснув зубы, позволила всплыть другому: насильственный привоз в усадьбу, унизительная ночь, его ледяные глаза, когда он обвинил её во лжи. И его слова в записке, ставшие приговором: «Наши отношения с Сиань были ошибкой».

И тогда — как тогда на крыше, когда у неё раскалывалась голова, или в лесу, когда он вытаскивал нож из её плеча, — он просил её вдохнуть, чтобы перетерпеть боль. И она резко, с надрывом, вдохнула.

И разжала пальцы.

Печать с тигром, тяжёлая и безжизненная, глухо стукнулась о мех накидки. Цепочка, звеня, бессильно сложилась поверх неё в несколько колец, скрыв изваяние от её глаз, словно похоронив его. Сиань сжала челюсти до боли, резко развернулась и, не оглядываясь, не позволяя себе ни малейшей слабости, вышла из комнаты. Её шаги по пустым коридорам звучали как удары погребального гонга.

На пороге Ван Лун, не говоря ни слова, накинул на её плечи белую меховую накидку — точь-в-точь как его, только женскую. И она безропотно её приняла.

Во дворе её ждали слуги во главе с убитым горем господином Гэ. Она обняла каждого, каждому подарила бледную, вымученную улыбку, поблагодарила за терпение и вновь принесла соболезнования о погибших — по моей вине. Господин Гэ, с глазами, полными слёз, схватил её за руку.

— Госпожа, останьтесь! Подумайте о ребёнке! Он — кровь Его Высочества!

— Я уверена, господин Ван будет для моего ребёнка прекрасным отцом. — Её голос звучал пугающе спокойно. — Его Высочество отказался от меня. От него — ни слова. Значит, он не передумал. И я тоже не буду больше сомневаться в его решении.

Боясь, что самообладание вот-вот изменит ей, она быстро подошла к карете. Рука Ван Луна помогла ей войти. Дверца захлопнулась, отсекая прошлое.

Сиань откинулась на подушки и закрыла глаза. У неё больше не осталось душевных сил прощаться с озером, лесом и горой — со всем, что было ей так дорого. Она просто позволила карете везти себя прочь.

Дорога, покрытая снежной целиной, оказалась слишком тяжела для колёс. Вскоре Ван Лун пересадил её перед собой на седло, закутал в свободные концы своей накидки, и, пригревшись на его груди, она закрыла глаза, не в силах ни о чём думать.

К вечеру они достигли города и остановились на постоялом дворе. Лун снял для неё отдельные покои, приставил к ней служанок и лишь качал головой, удивляясь, как она обходилась без прислуги все эти месяцы.

Перед сном он вошёл к ней. Она уже лежала, укрывшись одеялом. Он поправил его, задержавшись у её изголовья, и мягко поцеловал в лоб.

— Я знаю, как тебе больно и тяжело, Сянь, — тихо сказал он. — Я знаю это, потому что чувствовал то же самое, когда ты в гарнизоне выбрала его, а не меня. Я понимаю тебя. И я готов выслушать и поддержать, когда ты захочешь говорить. — Он сделал паузу. — И если это сможет дать тебе хоть крупицу утешения… ему тоже будет невыносимо больно, когда он узнает, что вместе с тобой он потерял и своего ребёнка.

Сиань смотрела на него широко открытыми глазами, впитывая его слова. Но на последней фразе её веки дрогнули. Что-то в его тоне — не злорадство, не месть, а простая, горькая констатация факта — проникло глубже, чем ей хотелось бы. Она тяжело выдохнула, отвернулась к стене и сомкнула ресницы, давая понять, что разговор окончен.

Боль, которую он пытался унять, лишь затаилась глубже, найдя новую, ещё более уязвимую точку в её израненной душе.

Глава 21. О том, как принимают решения, когда сердце разбито, а выбора нет

В жизни господина Юэ Лина, начальника личной разведки принца Ди, мало что могло вызвать истинное изумление. Однако приглашение на свадьбу в поместье Ванов, назначенную на послезавтра, заставило его замереть посреди собственного кабинета, не донеся чашку до рта. Спешка Ван Луна была оглушительной. Но куда непостижимее было имя невесты: госпожа Ли Сиань.

Не раздумывая, он собрался и поехал разбираться. Привычка вникать в суть вопросов, которые подкидывала судьба, давно стала его второй натурой, а этот вопрос ещё и пах катастрофой.

Поместье Ванов бурлило, словно растревоженный улей. Деньги на убранство к свадьбе текли рекой — повсюду алели шёлковые занавеси с золотыми иероглифами, сулящие «сто лет согласия» и «благополучие потомков». Алые фонари раскачивались на пронизывающем зимнем ветру. Слуги сновали по двору, их лица были напряжены и сосредоточены. Управляющий усадьбой охрип раздавать поручения, но не сдавался.

Господин Юэ прошёл в кабинет Ван Луна и застал там обоих — и жениха, и невесту. Они сидели и спокойно пили чай, будто всё, что творилось снаружи, их не касалось вовсе.

— Госпожа Ли, познакомься, это господин Юэ, мой друг и начальник личной разведки Его Высочества, — произнёс Ван Лун с той непринуждённой лёгкостью, с какой представляют гостей на светском рауте.

— Мы знакомы с господином Юэ, — тихо ответила девушка, не поднимая глаз.

— Ну вот и отлично! — без тени смущения воскликнул Лун. — Что привело тебя сюда сегодня, Лин? Свадьба только послезавтра.

Юэ Лин сделал шаг вперёд. Он умел читать лица, как никто другой, и то, что он увидел на лице Сиань — бледном, осунувшемся, с тёмными кругами под глазами, — ему не понравилось.

— Госпожа Ли, простите нас, но мне с господином Ваном необходимо поговорить наедине.

Сиань вскинула на него быстрый взгляд — и тут же опустила глаза. Юэ Лин поспешил добавить, обращаясь к другу:

— Кстати, с Его Высочеством всё в порядке — по крайней мере, мне другого не докладывали. Он всё ещё занят осадой городов на границе.

Сиань беззвучно выдохнула. Встала, совершила безупречный, отстранённый поклон и вышла, не произнеся ни слова.

Едва дверь за ней закрылась, Лин набросился на друга:

— Что здесь происходит? Почему такая спешка? Боишься, невеста одумается?

— А что, если так? — спокойно парировал Лун.

— Тогда вся эта затея со свадьбой — безумие!

— Ты ничего не знаешь, Лин.

— Так расскажи!

Лун отставил чашку. Несколько мгновений смотрел в окно, за которым слуги тащили очередной алый фонарь, потом заговорил — медленно, тщательно подбирая слова:

— Его Высочество получил письма от принца Цзин Ки. Много писем. Основная их мысль — взаимная любовь между ним и Сиань и его благодарность за её якобы шпионские сведения о нашей армии. И ещё, насколько я понял… за это принц наказал её особым образом. Сиань это совершенно не понравилось. Теперь она беременна от него. Он пока об этом не знает. Но две недели назад он написал мне, что между ними всё кончено и я могу её забрать.

— Наказал особым образом — и теперь она беременна?! — Лин не хотел верить в услышанное.

— Именно.

— Но никаких переписок и в помине не было, Лун! За Сиань днём и ночью следили мои лучшие люди! Очевидно, что это фальшивые письма, и они просто здорово вывели его из себя. Он написал это письмо тебе сгоряча!

— И с тех пор прошло достаточно времени, чтобы передумать и написать мне новое. Но он не передумал.

— Его гордость…

— Его гордость — это его наказание. Но моя награда. — Лун поднял на друга прямой, твёрдый взгляд. — Мне очень дорога эта девушка, ты понимаешь? Мы нашли общий язык. Для многих браков этого достаточно.

— Достаточно, если под сердцем невесты не бьётся сердце ребёнка от другого! От наследного принца! От нашего с тобой друга! Лун, опомнись! Если бы он знал о ребёнке, он бы никогда…

— Лин, скажи мне, — резко перебил его Лун, и в голосе его впервые зазвенела сталь. — Тебе известно, что если мужчина и женщина делят ложе, у них могут родиться дети?

— Что за дурацкий вопрос? Конечно, я знаю!

— А наш принц, представляешь, не знает! — Лун всплеснул руками, и в этом жесте было столько горечи, что Лин осёкся. — У него четверо детей, а этой простой истины он так и не постиг!

— Да что ты такое несёшь?! — Лин совсем растерялся.

— Вот именно, Лин! Такого просто не может быть! Но несмотря на это, он написал мне приехать за Сиань после того, как заставил её разделить с ним ложе!

— Неужели всё-таки заставил?! — Лин побледнел.

— А я о чём тебе всё это время толкую?! — раздражённо спросил Лун.

Лин медленно опустился на стул. Вспомнил, как девушка отчитывала принца за то, что тот привёз её в лесной домик. Как принц сказал, что ему будет тяжело уговорить её уехать в усадьбу. Все кусочки мозаики встали на место — и картина вышла чудовищной.

Лун, видя его состояние, заговорил тише:

— Ты должен понимать, Лин: я делаю это не только для себя. Но и для неё. Она гордая. Она не желает принадлежать тому, кто сломал её и выбросил, как ненужную вещь. Она хочет быть с тем, кто заставит Его Высочество вкусить всю горечь сожаления. — Он выдержал паузу. — И я готов быть этим человеком.

Позже, найдя Сиань в саду, где она неподвижно стояла у замёрзшего пруда, Юэ Лин решился на последнюю попытку. Она не обернулась на его шаги — только плечи едва заметно напряглись.

— Госпожа Ли, простите за вторжение… Ваш жених позволил мне поговорить с вами. Я не могу понять…

— Что именно вы не можете понять, господин Юэ? — Её голос прозвучал отрешённо и глухо, словно она говорила откуда-то издалека.

— Ваша свадьба… послезавтра…

— Я… — она сглотнула, ложь как и всегда давалась ей с трудом, — …люблю господина Вана. Я жду от него ребёнка. Какой смысл тянуть со свадьбой?

— Госпожа Ли, простите, но Лун рассказал мне всё. Он не очень-то умеет врать. И мне не стал бы.

— Значит, теперь я умею, — горько усмехнулась девушка и тяжело вздохнула. — Простите меня.

— Госпожа Ли… вы уверены, что поступаете правильно?

Она наконец повернулась к нему. В серых глазах — ни огня, ни надежды, только ледяное, беспросветное спокойствие.

— Господин Юэ, здесь всё очень просто. Вы ведь знаете, что благополучие союза мужчины и женщины зиждется на их взаимном согласии по ключевым вопросам?

— Да, конечно. Но чувства…

— С господином Ваном, — перебила она, — мы достигли согласия по всем вопросам, которые сочли важными.

— И что именно это за вопросы?

— Он признает этого ребёнка своим. Я не заставляю его — он сам так решил. Я просила оставить меня где-нибудь по дороге в столицу, но его совесть этого ему не позволила. Он не запрет меня дома и не сошлёт в монастырь. Я буду ему хорошей женой. Я… постараюсь. Во всех вопросах, кроме… новых детей. Он не будет настаивать на этом. Совсем. А мне большего и не надо.

— Но… вы ведь любите Его Высочество, разве нет? — выдохнул Лин.

Ли Сиань на секунду изменилась в лице — словно тень пробежала по замёрзшему пруду. Но она тут же взяла себя в руки.

— Это более не имеет никакого значения.

— Но ваше положение… ваше положение имеет огромное значение! Вы не имеете права выходить замуж за другого, нося ребёнка принца!

— Может быть, и не имею. Но сделаю это. Решение принято. Возврата нет.

— Госпожа Ли, подумайте! Кого это сделает счастливым? Его Высочество? Ван Луна? Вас?

— Кого это сделает счастливым? — На её губах дрогнула бледная, безрадостная улыбка. — Я не в ответе за чужое счастье. Со своим бы управиться.

— Сиань, — вдруг сказал Лин, отбросив церемонности, — ты же понимаешь: это разобьёт ему сердце.

Она выдержала паузу — долгую, как удар погребального колокола.

— Сомневаюсь, что сильно. — Её голос прозвучал холодно и твёрдо, как лёд под ногами. — Я уверена, у меня родится девочка. Ему не стоит так уж об этом переживать.

— Почему вы так уверены? — Юэ Лин не смог сдержать удивления.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то древнее, как сама боль.

— У нас говорят: у пары рождается мальчик, если муж больше любит жену. И девочка — если жена больше любит мужа. — Она отвернулась. — Мне нечего вам больше сказать, господин Юэ. Надеюсь, вы почтите нашу свадьбу своим присутствием.

И ушла, оставив его одного у берега покрытого льдом пруда. Лин долго смотрел ей вслед, а потом опустил голову и прошептал в морозный воздух то, что не решился сказать вслух никому другому:

— Ты не просто разобьёшь ему сердце, Сиань. Ты вырвешь его с корнем.

Глава 22. Глава о красных шелках, скрывающих слезы, и белом снеге, заметающем прошлое

На следующий день были готовы подарки невесте. Сундуки ломились от шёлка, украшений и драгоценностей, и слуги сбивались с ног, расставляя их в отведённых покоях. Отец Ван Луна, господин Ван Сюэ, давно мечтавший женить сына, не один год собирал свадебные дары для будущей невестки, так что особых проблем с ними не возникло. Узнав о характере избранницы сына побольше, он лишь хмыкнул в седые усы и доложил в сундуки пару роскошных, украшенных драгоценными камнями ножей и изящный, но грозный меч им в комплект.

Сиань эти подарки не тронули. Но когда Ван Лун вечером накануне свадьбы спросил её о впечатлениях, она сдержанно поблагодарила его, разглядывая свои ладони. Потом подняла на него холодный взгляд, в котором не было ни радости, ни волнения, — лишь тяжёлая, сосредоточенная мысль.

— Господин Ван, — тихо, но чётко произнесла она, — я хочу попросить вас о другом. Мне нужно, чтобы вы достоверно выяснили, кто сообщил принцу Ки моё местонахождение. Кто на самом деле был автором тех писем. И кто посодействовал проникновению принца Ки и сотни его воинов на территорию царства Чу.

Она сделала паузу, давая ему осознать вес своих слов.

— Это ведь государственная измена? Я права?

— Да, Сянь, — тихо подтвердил он, и в голосе его не было и тени обычной насмешливости. — Это измена. И кара за неё — смерть.

В наступившей тишине он мысленно вознёс мольбу всем небесным покровителям, чтобы в этом предательстве не оказалась замешана его собственная сестра.

Рассвет дня свадьбы встретил столицу густым, беззвучным снегопадом. Ли Сиань, превращённая в марионетку в руках служанок, стояла недвижимо, уставившись остановившимся взглядом в огромное окно, за которым кружились в немом танце белые хлопья. Её облачали в многослойное красное свадебное платье, тяжёлое и колючее от золотого шитья, — будто в доспехи для неведомой битвы, в которой она уже проиграла.

Она безропотно позволила уложить волосы в высокую, тугую башню, впивавшуюся в кожу головы серебряными шпильками. Но когда служанки с ритуальными поклонами приблизились с бритвой и густым белилом, дабы исполнить древние обряды — сбрить пушок с лица и забелить кожу до мертвенной белизны, — внутри неё что-то надломилось. Не протест, нет. Просто мгновенное, острое понимание: ещё секунда — и от неё не останется ничего. Даже собственного лица.

— Довольно, — прозвучал её голос, тихий, но не допускающий возражений.

Это был первый и последний островок её контроля над своей судьбой в бушующем море чужих ритуалов.

Отчаявшись сделать всё как положено, строптивую невесту наконец погрузили в свадебный паланкин и повезли к залу, где её уже встречал жених, успевший раз двадцать подумать, что невеста сбежала. После ещё ряда бесконечных и раздражающих церемоний настал момент взяться за руки и подняться по высокой лестнице к ожидавшему их наверху отцу жениха.

И здесь Сиань потерпела сокрушительное поражение.

Её воля, собранная в тугой комок, рассыпалась в прах. Рука не повиновалась, оставаясь тяжёлым и безжизненным предметом. Она сразу вспомнила все свои кошмары, связанные с этой лестницей: как они прекратились после их с принцем поездки в домик на горе и как возобновились снова, когда он её оставил. Теперь кошмар материализовался, и она не могла заставить себя сделать решающий шаг — протянуть руку и начать это мучительное восхождение.

Голос Луна где-то рядом был лишь далёким гулом. Её накрыла волна слепой, животной паники. Руки и ноги одеревенели, сердце колотилось где-то в горле, а по щекам, скрытым под покрывалом, текли беззвучные, горькие слёзы. Впервые она возблагодарила небеса за эту душную, непроницаемую накидку, скрывавшую её позор от чужих глаз.

«И он не должен об этом узнать, — пронеслось в голове. — Ему не должны доложить, что я не могла подняться…»

И этот страх — страх показаться слабой перед принцем — заставил её сделать над собой нечеловеческое усилие. Она резко протянула руку и, едва пальцы коснулись пальцев Луна, вцепилась в них с такой силой, будто он был единственной опорой над пропастью. Ноги были ватными, и каждый шаг по ступеням давался ценой невероятного напряжения воли.

Перед тем как объявить их мужем и женой, с неё сняли накидку. Сиань заставила мышцы лица изображать что-то хотя бы отдалённо напоминающее улыбку. Она должна была выглядеть счастливой. Она не могла позволить, чтобы ему доложили о несчастной невесте.

Вся оставшаяся церемония прошла для неё как в тумане. На груди лежала невыносимая тяжесть — та самая могильная плита, о которой она в шутку просила принца при их первой встрече. И когда поднесли чаши с вином для ритуального питья за будущее счастье, вместо того чтобы лишь смочить губы, как того требовали приличия, она один за другим осушила их все, пытаясь затопить в хмельном тумане адскую боль в груди и леденящее отчаяние.

Жених сначала снисходительно наблюдал за этим безобразием, а потом наклонился к ней и прошептал:

— Сянь, тебе не нужно напиваться, если ты боишься, что я приду к тебе сегодня как муж. Я выполню своё обещание. Мы уже скоро пойдём к столу - тебе надо поесть.

— Я ничего не боюсь, — ответила она с вызовом, не глядя на него.

— Ты смелая девочка. И я уверен, что однажды ты сама ко мне придёшь.

— Всенепременно! Как только луна с солнцем местами поменяются!

— А разве они уже не поменялись местами? — спросил Лун серьёзно, и что-то в его тоне заставило её замереть. Но он уже отвернулся, лучезарно улыбаясь кому-то из поздравляющих их гостей.

В этот момент она почему-то вспомнила, как резко изменилось его лицо — и весь он сам — в то утро в лечебнице, когда он узнал, что принц подарил ей такую же печать-тигра, как и у его сестры. И запоздало осознала, что на самом деле совершенно его не знает.

Вечером, в роскошной свадебной карете, увозящей их в покои для первой брачной ночи, Сиань ехала, всю дорогу отвернувшись к окну.

За окном кареты мир застыл. Снег падал густо и беззвучно, словно погребая под собой все краски и звуки. Деревья стояли чёрными, обугленными скелетами, простирая голые ветви к свинцовому небу, — немые свидетели её одиночества. Воздух был холодным и острым, как лезвие, и каждый вдох, которым Сиань пыталась взять себя в руки, обжигал её изнутри, наполняя лёгкие не свежестью, а тоской и осознанием того, что свершилось необратимое.

Карета мягко покачивалась, увозя её всё дальше от прошлого — в будущее, которого она не хотела. Она не просто ехала по заснеженным улицам — она двигалась сквозь ландшафт собственной души, где воцарялась вечная зима и где не было видно ни единого огонька, способного растопить этот лёд.

Когда они добрались до резиденции Ван Луна и Сиань шла по длинному и широкому двору, украшенному алыми фонарями и шёлками, ей чудилось не праздничное красное убранство, а струящаяся по белизне снега горячая алая кровь.

Лун был готов снова расположиться на полу, но на сей раз она, движимая странной смесью жалости и фатализма, позволила ему лечь рядом, воздвигнув между ними на постели стену из своей подушки.

Он с комическим ужасом взглянул на эту преграду, затем осторожно перегнулся через неё, коснулся губами её лба и стремительно вернулся на свою половину, громко выдохнув. Сиань фыркнула и с раздражением закатила глаза.

Она заснула почти мгновенно, сражённая усталостью этого бесконечного дня. А утром, проснувшись, с изумлением обнаружила в себе едкое разочарование от того, что муж сдержал слово и не прикоснулся к ней ночью. Нарушь он его — и она получила бы законную причину возненавидеть его ещё сильнее. Но он не дал ей этого повода.

И тогда, желая причинить ему хоть крупицу той боли, что выедала её изнутри, она попросила переселить её в самый отдалённый от него павильон поместья.

Лун в ответ одарил её сияющей, подчёркнуто радостной улыбкой, вручил ту самую подушку — немого свидетеля их неудачной ночи, и с готовностью согласился, будто только и ждал этого. И вновь контроль над своей судьбой, который она пыталась установить, коварно ускользнул из её рук, оставив лишь горький осадок и чувство полнейшей потерянности.

Глава 23. О том, как лед не тает от заботы, или Искусство быть рядом

Когда суета первых дней после свадьбы улеглась и домик, который выбрала Сиань, был обустроен всем необходимым, Лун наконец вернулся к делам. Он затворился в кабинете и погрузился в груду накопившихся писем и докладных, разбирая их одно за другим с привычной сноровкой торговца.

Одно из писем было от принца.

Он узнал почерк мгновенно — ещё до того, как увидел печать. Развернул лист, пробежал глазами по строкам и замер. «Лун, я написал сгоряча. Я люблю её. Не забирай её».

Всего три фразы. Три коротких, простых, разрывающих сердце фразы.

Он сидел неподвижно, сжимая письмо в пальцах. Перед его внутренним взором пронеслось всё: их юношеская дружба, годы службы, смех, битвы, разговоры до рассвета. Принц был ему не просто господином — он был другом. И теперь этот друг просил его о самом важном.

Но Лун помнил и другое: как принц написал ему «забери её», видел, как Сиань стояла на краю обрыва, готовая шагнуть в пропасть, знал о том, что она бросила меч на окровавленный снег, чтобы спасти старого слугу. Он помнил её глаза — мёртвые, пустые, когда она вышла из кареты принца Ки и сказала, что не знает его. Помнил, как она плакала без звука под свадебным покрывалом, думая, что никто не видит.

Выбор был сделан. Не им. За него.

С холодной, бесповоротной решимостью Ван Лун поднёс письмо к пламени свечи. Бумага вспыхнула мгновенно — жадный огонь в один миг охватил уголок и пополз выше, пожирая признание, мольбу, последнюю нить, связывавшую его с прошлым. Он держал горящий лист, пока пламя не лизнуло пальцы, и только тогда разжал руку. Пепел медленно осыпался на стол.

Он сжёг не просто бумагу. Он сжёг мост.

Отныне для Сиань и для всего остального мира существовал лишь один непреложный факт: она стала его женой. И этот факт не подлежал обсуждению. Факт, привыкнуть к которому, сложнее всего было самой Сиань.

Когда она начала обживать свой маленький домик на окраине поместья, Лун не раз спрашивал, что ей нужно, но в ответ встречал лишь упрямое молчание или короткое «ничего». Тогда он стал обустраивать её быт сам — так, как сам считал нужным. Он принёс ей десятки самых интересных, на его взгляд, книг из лавки и поставил в углу комод, полный бумаги и принадлежностей для рисования и письма, потому что понял из её желания вернуться в усадьбу за рисунками: это важно. Это — часть её, которую она ещё не потеряла.

Он присылал служанок — она отпускала их обратно. Приносил тёплые накидки — она оставляла их нетронутыми. Однажды привёл к дому маленького пса, надеясь, что живое существо растормошит её, — она даже не взглянула. Уютный домик, созданный для неё Лунном, существовал в параллельном мире, до которого она не могла и не желала дотянуться. Это была всего лишь красивая оправа для её опустошённой души, а его забота — тяжёлым напоминанием о её новом замужнем положении, которое она воспринимала как очередную тюрьму.

Сиань проводила дни, словно тяжело больной человек, у которого не осталось сил даже на выздоровление. Она часами лежала в постели, уставившись в потолок, или сидела у окна, невидящим взглядом провожая смену дня и ночи. Снег за окном падал и падал, бесконечный, как её молчание, заметая дорожки сада, скрывая очертания деревьев, погребая под собой все звуки.

Служанки докладывали господину, и он приходил. Садился рядом, не касаясь, не требуя, — просто был. Иногда молчал вместе с ней. Иногда рассказывал что-то — о делах в лавке, о смешном случае на рынке, о книге, которую прочёл. Его голос звучал ровно и спокойно, как вода в ручье, и она не отвечала, но и не прогоняла его.

Однажды вечером он пришёл с новой стопкой книг — старые, что он принёс раньше, так и лежали нетронутыми на комоде. Он заметил это, но ничего не сказал. Просто сел рядом, взял одну из них и начал читать вслух.

Читал долго. Она не поворачивалась к нему, но он видел: плечи её чуть расслабились, а дыхание стало глубже. Когда он замолчал, в комнате повисла тишина — уже не та тяжёлая, давящая, а просто тишина, в которой двум людям можно было быть рядом.

Он закрыл книгу и спросил тихо, без обычной своей насмешливости:

— Сянь, я могу и дальше приносить тебе книги и иногда их тебе читать?

Она не ответила сразу. Но через мгновение, чуть заметно, едва уловимо кивнула.

Лун не сказал больше ни слова. Он поднялся и вышел в зимнюю ночь, и только на крыльце позволил себе выдохнуть — так, как выдыхает человек, который долго держался на краю пропасти и вдруг почувствовал под ногами твёрдую землю.

Глава 24. Как выиграть битву за собственное имя

Через пару недель после свадьбы сестра-близнец Луна, первая жена принца Чжу Ди — та самая, что приезжала к ним на усадьбу в горах, — не заставила себя долго ждать. Без приглашения она заявилась к Сиань, подгадав, когда хозяина резиденции не будет дома.

То утро для Сиань выдалось особенно тяжёлым. Всего пару дней назад она начала заставлять себя выходить на тренировки. Узкая площадка между застывших на зиму клумб, подёрнутых инеем, и её скромного флигелька стала тренировочным полем. В этот день мечи в её руках казались свинцовыми, а тело — чужим и непослушным. Она заставляла себя повторять каждый приём снова и снова, пытаясь сосредоточиться на работе мышц, а не на мыслях, но выходило плохо.

Когда на дорожке к её дому появилась Мэй, Сиань лишь мельком на неё взглянула. Облачённая в роскошные шелка, отороченные горностаем, та излучала холодное высокомерие и плохо скрываемое презрение. Некоторое время она стояла поодаль, наблюдая, и на её устах играла едва заметная усмешка.

— Что случилось, Сиань? Растеряла былое искусство? — наконец нарушила она тишину, и голос её прозвучал как удар хлыста по морозному воздуху.

— Что тебе нужно? — спросила Сиань, меняя стойку. Ван Мэй не сочла нужным соблюдать церемонии, и Сиань решила, что она тоже не будет.

— Пришла навестить первую, но, судя по твоему удалённому от дома моего брата флигельку, не главную жену, — сладко пропела та, делая несколько шагов вперёд. Её шёлковые одежды шелестели, словно змеиная кожа.

— Навестила. Уходи, — ответила Сиань без эмоций.

— Я думала, мы сможем подружиться. — Мэй надула свои красные губки.

— Да, неужели? — резко усмехнулась Сиань.

— Разумеется! Две счастливые жены — разве не естественно, что мы найдём общий язык? — Мэй подошла ближе, её глаза блестели ядовитым блеском. — Ты знаешь, у нас с Его Высочеством сейчас словно второй медовый месяц. Он практически не покидает моих покоев. Проводит со мной каждую ночь. Он так жаждет наследника.

Сиань сжала рукояти мечей. Пальцы побелели.

— Мне нет дела до твоего мужа, Мэй. У меня есть свой.

— Я передам твои слова Его Высочеству. «Ей нет до вас никакого дела». И добавлю, что холоднее тона я ещё не слышала.

— Делай что хочешь.

— Быстро же ты остыла. Ваше ложе ещё тёплое, а тебе до мужчины уже и дела нет.

Сиань опустила мечи и уставилась на серый, обледеневший камень у края клумбы. Но Мэй не унималась:

— Нравы в вашем царстве Вэй, конечно, весьма… вольные. Жаль, что мужчины так падки на развратных женщин, подобных тебе. Жаль, что и мой брат не устоял. Хотя, я уверена, дело не в тебе. Он и принц Ди соперничали всю жизнь. Ты наскучила Его Высочеству, а мой брат просто не желает отставать — ему непременно нужно попробовать, каково это, обладать тобой. Зачем он только женился? Ты и так бы не отказала ему. Боже, какой позор для нашей семьи! А до принца сколько у тебя было мужчин? Со всеми офицерами его гарнизона перебывала? Одна мысль об этом заставляет меня чувствовать осквернение, а ты, наверное, даже не успеваешь омыться между одним и другим.

Сиань закрыла глаза.

Вот, значит, как. Вот что говорят о ней за её спиной. Вот кем она стала — не воином, не мастером клинка, не женщиной, пережившей войну и плен. Всего лишь развратной девкой, которая перебывала со всеми подряд. Вещью, которую передали из рук в руки. Принц попользовался и отдал. Лун подобрал из соперничества.

Не правда. Всё это было ложью — от первого до последнего слова.

Но кто об этом знал? Кто мог засвидетельствовать, что она не была добровольной наложницей, а стала женой поневоле? Кто мог подтвердить, что её тело знало лишь одного мужчину — и тот отшвырнул её, как сломанную игрушку?

Никто.

Только она сама. И её честь, которую она носила в себе, как носят клинок, — скрытую под одеждой, невидимую для чужих глаз. Честь, которая не зависела от того, что думают о ней другие. Честь, которая была единственным, что у неё осталось.

Но теперь Мэй отняла и это. Своими словами, своими усмешками, своим презрением она запачкала даже то, что Сиань хранила в самой глубине души. Оказалось, что честь — это не только то, что ты знаешь о себе. Это ещё и то, что знают о тебе другие. А теперь все — все! — будут думать о ней именно так. Как о грязной, развратной, доступной. Как о вещи.

Сиань открыла глаза и посмотрела на меч в своей правой руке.

Код чести воина был прост: если твоё имя запятнано безвозвратно, если твоя репутация растоптана так, что уже не подняться, ты смываешь позор кровью. Не чужой. Своей. Это не было проявлением слабости. Это был акт достоинства. Последний поступок, который возвращал тебе контроль над собственной судьбой.

Она не думала о принце. Она не думала о Луне. Она думала только о том, что ещё вчера была наследницей древнего рода, дочерью своего отца, воином, чьи клинки помнили вкус победы. А сегодня она — грязная история, которую служанки пересказывают на кухне.

Этого она не могла вынести.

Мэй всё ещё говорила что-то, ее слова сыпались, как сухие листья, но Сиань ее уже не слышала. Она медленно подняла меч перед собой. Острое лезвие холодно блеснуло в тусклом зимнем свете.

«Смерть — это поступок, — подумала она ясно и спокойно. — Последний поступок, который мне ещё подвластен».

И, не сводя глаз с острия клинка, она медленно, почти ритуально опустилась на одно колено и аккуратно положила левый меч на утоптанный снег у своих ног. Правый всё ещё был в руке. Тяжёлый. Холодный. Честный.

Мэй замолчала на полуслове. Она смотрела на Сиань, и её лицо медленно менялось — уходило презрение, начал проступать ужас.

— Сиань… — неуверенно начала она, но та её уже не слышала.

Девушка смотрела на клинок, и клинок смотрел на неё. В этот краткий миг они понимали друг друга лучше, чем кто-либо за все эти долгие, мучительные недели.

Клинок обещал то, чего не мог обещать никто другой: тишину, покой, конец и возвращение чести, омытой собственной кровью.

Глава 25. О том, как муж поклялся следовать за женой даже в бездну

Возвращаясь в свои покои, Лун неспешно прогуливался по садовой тропе, усыпанной хрупким инеем. Взгляд его скользнул в сторону домика Сиань — и замер.

Сквозь ажурную вязь ветвей он увидел её. Она стояла неподвижно, а у её ног на снегу лежал один из мечей. Второй она, перехватив обеими руками, медленно поднимала к груди, задирая подбородок и обнажая длинную шею. Лун услышал звонкий голос сестры: «Сиань! Ты меня слышишь?!» Но в ответ — лишь звенящая тишина, страшнее любых слов.

— СЯНЬ! НЕТ! — вырвалось у него воплем, в котором смешались ужас и ярость.

Он уже мчался к ней, снег жалобно хрустел под ногами. Девушка вздрогнула, словно очнувшись, и её взгляд, мутный от горя, на мгновение встретился с его — и тут же снова устремился к манящему острию. Поверх её пальцев на рукоятке в меч вдруг вцепилась Мэй.

— Не смей! Слышишь?! Решила моего брата вдовцом оставить?! Да ещё и на его глазах?!

Лун, подлетев, с силой вырвал у неё клинок и швырнул его в сугроб. Его ладони вцепились в её напряжённые плечи и резко встряхнули.

— Ты с ума сошла, Сянь?! А о ребёнке ты подумала?!

— Ребёнке?! Каком ещё ребёнке?! — взвизгнула Мэй, отскакивая в сторону.

— О нашем ребёнке! — рявкнул Лун, не отрывая пылающего взгляда от бледного лица Сиань. — Моя жена носит моего наследника.

Прозрачные, как лёд, глаза Мэй сузились, и в них мгновенно вспыхнуло понимание, а затем — холодная ненависть.

— Ты уверен, что это твой ребёнок? — ядовито спросила она, бросая на Сиань уничтожающий взгляд.

— Мэй, тебе пора. — Голос Луна стал тихим, но жестким. Он отпустил Сиань и сделал шаг к сестре, его высокая фигура внезапно стала грозной и неумолимой. — Уходи. И если я ещё раз увижу тебя рядом с моей женой, если ты скажешь ей хоть одно слово — тебе навсегда будет закрыт путь в мой дом. Поняла?

Мэй, выпрямившись, окинула их обоих взглядом, в котором читались оскорблённое превосходство и презрение. Словно императрица, она медленно и величаво развернулась и поплыла прочь. Её юбки яростно зашуршали по снегу.

— Сянь… Ты в порядке? — Лун снова повернулся к жене, голос его смягчился, но в глазах всё ещё бушевала буря. — Что она тебе наговорила? Что?!

— Правду, — выдавила Сиань, глядя в пустоту. Голос её был сухим и чужим. — То, что обо мне говорят все. Что я развратная женщина, что я была со всеми подряд, что ты взял меня из соперничества. Что Его Высочество мной попользовался и выбросил, а ты подобрал. Что мой позор теперь — позор твоей семьи. И это правда, Лун. Так думают все. Так будут думать всегда. — Она перевела на него взгляд — не затравленный, а пустой, как у человека, который уже всё решил. — Мне нечем дышать среди этой грязи. Воин смывает позор кровью. Это единственный способ вернуть себе честь.

— Чью честь?! — Лун схватил её за плечи и заставил смотреть на себя. — Честь перед кем? Перед теми, кто не знает тебя и не хочет знать? Ты готова умереть из-за грязных сплетен, из-за ядовитого языка моей сестры, которая только и ждала, чтобы тебя уничтожить?

— Ты ничего не знаешь! Это не сплетни! — выкрикнула она, и голос её треснул. — Это то, во что меня превратили! Меня передали из рук в руки, как вещь, как трофей, как наложницу, которую даже в жёны взяли, чтобы насолить сопернику! Я была дочерью своего отца! Я была воином! А теперь я — грязная история, которую пересказывают на кухне! Моя честь уничтожена! А без чести мне незачем жить!

Лун долго смотрел на неё. Потом заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, словно выкладывая их на невидимые весы.

— Твоя честь — не в том, что говорят о тебе другие. Твоя честь — в том, что ты сама знаешь о себе. Ты не была с другими мужчинами. Ты не предавала. Ты не лгала. Ты не просила этой свадьбы — я сам приехал за тобой. Ты не просила этой беременности — я сам поклялся считать этого ребёнка своим. И если кто-то запятнал твою честь — это сделала не ты. Это сделали те, кто говорит о тебе грязные слова. Их вина — не твоя. Их грех — не твой клинок.

Она молчала. Плечи её дрожали, но лицо оставалось каменным.

— Ты сказала, что я ничего не знаю, — продолжал он тише. — Это правда. Я не знаю, каково это — быть на твоём месте. Но я знаю другое. Я знаю, что честь воина — это не только смерть. Честь воина — это ещё и жизнь. Жизнь, прожитая достойно, несмотря ни на что. Жизнь, которая сама становится ответом всем клеветникам. Ты хочешь доказать им, что ты — не вещь? Докажи не смертью. Смерть ничего не докажет. Смерть только подтвердит, что им удалось тебя сломать. А жизнь — жизнь, в которой ты поднимешься и продолжишь дышать, — вот что станет твоей местью.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — но теперь это были не только слёзы отчаяния. В них мелькнуло что-то ещё — сомнение, трещина в её решении.

— Я устала, — прошептала она. — Устала от всего. От себя. От тебя. От этой дурацкой жизни.

— Я знаю. — Он отпустил её плечи, но не отошёл. — Я заберу мечи. Не для того, чтобы лишить тебя выбора. А для того, чтобы дать тебе время этот выбор сделать. Но знай: если твой выбор падёт на тьму… — Он выдержал паузу. — Я последую за тобой. Ты должна это знать.

Она уставилась на него, не веря своим ушам.

— Что?!

— На тот свет. Я — твой муж. Если ты наложишь на себя руки, я последую за тобой. Мы будем вместе и за гранью этого мира.

— Я и за гранью этого мира буду тебя ненавидеть! — выпалила она в отчаянии.

— Лучше ненависть, чем небытие, в котором тебя нет, — ответил он ровно. — Лучше я буду тем, кого ты презираешь, но в чьём доме ты живёшь. Лучше я буду тем, на кого ты злишься, но чей ребёнок родится и будет носить моё имя. Лучше эта ненависть — чем вечная пустота без тебя.

Он поднял её мечи с земли. Взвесил их в руках, встретился с ней взглядом.

— Я заберу их на время. Пусть полежат у меня. А ты пока подумай над моими словами. Не о ребёнке. Не обо мне. О себе. О том, кто ты есть на самом деле — не в глазах Мэй, не в глазах двора, не в глазах принца. А перед самой собой. И если после этого ты всё ещё захочешь уйти… — он осёкся, сглотнул. — Я не стану тебя останавливать. Но я пойду за тобой.

Не дав ей ответить, он развернулся и пошёл прочь, оставив её одну посреди заснеженного сада, с гулкой тишиной и эхом его слов, которые висели в морозном воздухе, тяжёлые, как свинец.

Глава 26. О том, как книги становятся доспехами

Прошло несколько недель после случая в саду. Давление тоски и отчаяния стало для Сиань невыносимым — не острым, кричащим, а глухим, давящим, как толща воды над головой. Однажды утром, за завтраком, когда слуги уже удалились, она подняла глаза на мужа. Лун сидел напротив, погружённый в изучение свитка с учётными записями, и тени от решётчатого окна падали на его лицо, делая его старше и серьёзнее.

— Господин Ван, — тихо начала она, заставляя себя говорить ровно. — Я не могу больше сидеть в этих четырёх стенах. Позвольте мне помогать вам… в лавке. Помните, вы предлагали мне там работу?

Он медленно поднял на неё взгляд. В его глазах она прочла привычную настороженность и тень недавнего ужаса — того самого, что плескался в них там, в саду, когда он вырвал меч из её рук.

— Конечно, помню, — с готовностью ответил он, откладывая свиток, и она заметила, как чуть дрогнули его пальцы. — Ты уверена, что хочешь этого? Там пыльно, скучно и полно чужих людей.

— Именно поэтому. Мне нужно дело. Занятие для рук и для ума, чтобы… — она запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как обвинение, — чтобы не погружаться в собственные мысли. Я умею считать, разбираюсь в бумаге и чернилах. И я знаю иероглифы не хуже любого писца.

Он изучал её молча, взвешивая. Видел тёмные круги под глазами, ее напряженность и усталость. Изоляция губила её — это он понимал слишком хорошо.

— Хорошо, — наконец согласился он. — Но для начала в задних залах. Разбирать новые поставки и составлять описи.

Сиань кивнула, не ожидая такой лёгкой победы.

На следующий день, одетая в скромное тёмное платье, она уже стояла в прохладной полутьме кладовой, погружённая в запахи чернил, старой и новой бумаги и лёгкой книжной пыли — запах, который напоминал ей о кабинете отца, о долгих вечерах за свитками, о времени, когда мир ещё не рухнул. Мир сузился до полок с книгами и ровных столбцов иероглифов в учётной книге. И это — простое, честное дело — стало спасением.

Но покой в столице — товар редкий. Слух о том, что загадочная жена Луна, та самая дикарка из царства Вэй, появилась в его лавке, разнёсся со скоростью весеннего паводка. И вскоре на лавку обрушилось нашествие знатных дам, чьё праздное любопытство было прикрыто шелками и церемонной вежливостью. Они томно перелистывали сборники стихов, но их взоры, острые и любопытные, неизменно скользили в сторону Сиань, стоило ей лишь показаться им на глаза.

Однажды одна из самых смелых — жена министра ритуалов — не выдержала:

— Госпожа Ли, — сладко пропела она, обращаясь к Сиань, вышедшей за свежими свитками, — мы все так жаждем узнать о ваших диковинных обычаях в Вэй. Говорят, у вас женщины столь же свободны, как перелётные птицы.

Сиань остановилась и замерла от неожиданности. С мужчинами она знала, как и о чём говорить, но женщины, вечно играющие словами, как ядовитыми стрелами, вызывали у неё в лучшем случае недоумение, а в худшем — зубную боль.

— Обычаи везде стремятся к порядку, госпожа, — мягко ответила она, взяв себя в руки. — Просто пути к нему бывают разными.

— А правда ли, — вступила другая, молодая и дерзкая, — что вы до замужества служили в личном гарнизоне принца Ди? С оружием в руках? И даже жили на территории его гарнизона. Это же так… экзотично.

Сиань ясно поняла, к чему этот вопрос, и холодно улыбнулась:

— Да, всё верно. Служила. Но оружие мне было не положено, да и не нужно. Днём и ночью меня охраняли два десятка лучших воинов Его Высочества.

— Но чему вы, женщина, могли научить воинов Его Высочества? — не унималась жена министра.

— Мой отец всю жизнь служил при дворе в качестве военного советника. Он был доблестным генералом, одержавшим победу во многих сражениях, и к тому же искусным мечником. Мне всегда это было интересно, и я была прилежной ученицей. — Она сделала паузу, обвела взглядом притихших дам и добавила — с той же мягкой, непробиваемой вежливостью: — У нас, кстати, как раз поступило новое издание «Искусства войны». Эту книгу непременно стоит читать женщинам, если они хотят понимать, о чём в тиши кабинетов говорят их мужья. Позвольте принести её вам?

Дамы переглянулись, сбитые с толку предложением о покупке.

Но молодая не унималась. Понизив голос до вкрадчивого шёпота, она произнесла:

— Ходят же упорные слухи, что оба наших принца добивались вашей руки! И что именно поэтому… ваш нынешний брак был столь стремительным.

Сиань не дрогнула. Она подошла к полке с романами и с деланной задумчивостью приложила палец к подбородку:

— Удивительно, как жизнь иногда пытается подражать романам. Если бы я была героиней подобного сюжета, мне бы, наверное, пришлось сражаться с армией поклонников и скрываться от злодеев. В реальности всё куда прозаичнее. — Она взяла с полки тонкую книгу и протянула дамам. — Могу я предложить вам «Повесть о Ци Цзяо»? Там как раз незадачливая героиня разрывается между тремя женихами. Чрезвычайно увлекательное чтение, уверяю вас.

Её тон был непробиваемо вежливым, а слова — остро отточенными. Она не отрицала слухи, а возводила их в абсурд, предлагая взамен литературную выдумку. Дамы, не найдя ни подтверждения, ни жарких опровержений, постепенно отступили, унося с собой разочарование и новую пищу для разговоров — на сей раз об уме и самообладании жены господина Вана.

Когда лавка наконец опустела, Лун, отпустивший женщин с покупками — среди которых были и «Искусство войны», и «Повесть о Ци Цзяо», — подошёл к жене. Она всё ещё стояла у полок с книгами, глядя куда-то в пустоту, и пальцы её рассеянно касались корешков.

— «Повесть о Ци Цзяо»? — тихо произнёс он, останавливаясь рядом. — Жестокий выбор. Я помню, в конце она бросается в колодец.

Сиань вздрогнула и повернулась к нему:

— Простите, господин. Я не собиралась разговаривать с ними, и уж тем более что-то предлагать читать. Так… вышло.

Он помолчал, глядя на неё — на её бледное лицо, на тонкие пальцы, всё ещё касающиеся книжных свитков, словно они были ее единственной опорой.

— Я не возражаю, Сиань, — сказал он наконец. — Если таким образом ты сумеешь остудить жар пары злых языков и обратить его в серебро монет, я только поддержу тебя.

Он улыбнулся ей — лишь уголками губ, и в его глазах мелькнула не жалость, не тревога, а что-то похожее на уважение. Сиань кивнула и вернулась к своим делам.

Но визиты не прекратились. Несмотря на умение Сиань отражать атаки сплетниц, вопросы становились лишь прямее и откровеннее, а дамы — всё более родовитыми.

Кульминацией стал визит самой ядовитой гостьи — жены одного из князей, родственницы самого принца Чжу Ди. Дама была холодна, вежлива и смертоносна, как отравленный клинок. Она долго ходила между стеллажами, делая вид, что изучает переплёты, а потом остановилась напротив Сиань, склонившейся над книгой учёта за прилавком.

— Столица полнится такими нелепыми слухами, госпожа Ли, — изрекла она, и голос её был обманчиво мягок. — Будто бы ваше… знакомство с моим августейшим родственником, принцем Чжу Ди, не ограничивалось рамками службы. Говорят, он был совершенно очарован вами. Признайтесь, есть ли в этом доля правды? Все мы здесь женщины, нам понятны эти тайны.

В лавке повисла гробовая тишина. Лун, с самого начала приглядывающий за особой гостьей, замер, сжимая в руке свиток так, что костяшки пальцев побелели.

Сиань медленно подняла голову. Посмотрела на даму — без вызова и без страха. Прямо. Спокойно.

— Ваша светлость, — произнесла она тихо, но твёрдо, — в нашем царстве Вэй девушки не грезят о связях с женатыми мужчинами, у которых полно детей и которые всё время заняты на службе. Все мои встречи и разговоры с Его Высочеством касались исключительно военных вопросов. Будучи дочерью бывшего военного министра Вэй, командовавшего второй по величине армией в царстве, я обладала ценными сведениями о тактике, дислокации войск и прочих интересных Его Высочеству фактах. Его Высочество, как мудрый стратег, интересовался именно этим, ведь нет ничего разумнее, чем победить без боя.

Она сделала небольшую паузу и буднично продолжила: — Могу ли я предложить вам «Трактат о тридцати шести стратагемах»? Его Высочество уже знаком с этим трудом и высоко о нём отзывался.

Отпор был совершенным. Она не оправдывалась, не краснела, не отводила глаз — она перевела разговор в плоскость политики и долга, возведя между собой и принцем неприступную стену военной тайны. Знатная дама, презрительно усмехнувшись и не найдя, что возразить, молча развернулась и ушла.

Когда дверь за ней закрылась, Лун выдохнул. Он повернулся к Сиань. Она всё ещё стояла у прилавка, прямая, как клинок, но пальцы, сжимавшие край учётной книги, медленно разжались.

Он смотрел на неё и вспоминал сад. Снег. Меч, поднятый к горлу. И слова, которые она сказала тогда: «Воин смывает позор кровью».

А теперь — никакого меча. Никакой крови. Только слова — острые, точные, спокойные. Она только что защитила свою честь не смертью, а ответом. И, кажется, сама ещё не до конца это осознала.

— Сиань, — позвал он негромко.

Она подняла на него глаза.

— Ты в порядке?

— Да, — ответила она ровно. — Давайте выпьем чаю. Пожалуйста.

Он чуть заметно улыбнулся и кивнул:

— Я заварю свежий.

За окном падал снег — тихий, ровный, умиротворённый. В лавке пахло чернилами и бумагой, и Сиань, сидя у прилавка, вдруг поймала себя на мысли, что сегодня — впервые за долгое, очень долгое время — она не думает ни о мече, ни о смерти. Только о чае. И о том, что он будет горячим.

Глава 27. Тактика отложенного поцелуя, или Искусство ранить самолюбие

Прошло ещё несколько недель, в каждую минуту которых Сиань заставляла себя привыкать и смиряться с новой реальностью. Она выходила на тренировки каждое утро и в тот день утренний воздух был по-особому чист и звонок, а иней, словно серебряная пыль, покрывал голые ветви плакучих ив.

Движения её меча были отточенными и яростными, киноварный шёлк мужского платья взвивался в морозном воздухе. Она рубила не воздух — она рубила свои мысли, свою тоску, свою пленённую волю и прекрасно отдавала себе в этом отчёт.

Удар. Ещё удар. Клинок рассекал тишину, и в этом было что-то очищающее — словно с каждым взмахом она сбрасывала с плеч ещё один слой непроглядной, удушающей тоски. Ей почти удалось погрузиться в привычный транс боя, когда у одной из ближайших арок мелькнула тень.

Высокая фигура в светло-голубом ханьфу, отороченном мехом. Ван Лун стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на неё с той самой непринуждённой улыбкой, которая всегда будила в ней желание запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Или острым.

— Продолжай, не обращай на меня внимания, — сказал он с лёгкой усмешкой, поведя плечом с той неуловимой грацией, с какой лебедь поправляет и без того идеально лежащие перья.

Но его присутствие все равно висело в воздухе плотным туманом, нарушая её уединение.

Она попыталась игнорировать его и удвоила ярость ударов. Клинок свистел, разрубая морозный воздух, но она чувствовала на себе его взгляд — спокойный, изучающий, никуда не торопящийся. Когда она наконец закончила, тяжело дыша, он мягко захлопал в ладоши.

— Великолепно. Но тренировка без противника — что небо без звёзд. Не хочешь поединок?

Она метнула в него колкий взгляд.

— С какой стати?

— На интерес. — Его глаза блеснули азартом. — Если выиграю я, получу один твой поцелуй. Всего один. Если выиграешь ты… я буду платить тебе сто серебряных монет в месяц за работу в моей книжной лавке. Справедливо?

Сто серебряных в месяц — сумма, дарующая независимость. В будущем. В будущем без него. Искушение было велико, а его самоуверенность — невыносима. Сиань взвесила меч в руке, чувствуя, как внутри закипает знакомый боевой азарт.

— Хорошо, — бросила она, перехватив клинок поудобнее. — Справедливо.

— Маленькая, алчущая богатства женщина! Никакой добродетели! — усмехнулся он и, не взяв оружия, принял боевую стойку.

Поединок начался.

Сиань атаковала с той самой яростью, что копилась в ней неделями. Она видела в нём не мужа, а врага, тюремщика, причину всей своей боли. Её клинок свистел, описывая смертоносные дуги, но Ван Лун ускользал от удара с кошачьей грацией, используя лишь ладони и предплечья, чтобы отражать удары. Он не атаковал, лишь защищался, изучая её, читая её стиль как открытый свиток.

— Ты злишься, Сянь, — заметил он, легко отскакивая от удара в голову. — Гнев затуманивает твой разум. Разве тебя так учили?

Она скрипнула зубами, но атаку не прервала, заставляя его отступать. Их танец смерти и ярости переместился с утрамбованной земли на резные ступени веранды. Деревянные доски гулко заскрипели под их ногами. Она уже дышала чаще, а он, казалось, лишь разогрелся. Её сила, не подкреплённая внутренним спокойствием, начинала иссякать — как вода утекает сквозь пальцы.

И вот, отступив на узкую веранду, она на мгновение потеряла равновесие. Этого было достаточно. Ван Лун рванулся вперёд, и вместо грубого захвата плавно, почти неумолимо прижал её к резной колонне павильона. Одна его рука легко, но крепко зафиксировала её запястья с мечом над головой, а вторая легла ей на спину, прижимая к себе так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь все слои одежды.

Она замерла. Сердце гулко стучало в ушах, заглушая все остальные звуки. Его лицо оказалось так близко, что она увидела золотистые искры в его светло-карих глазах — те самые, что обычно были скрыты вечной насмешкой. Его дыхание, ровное и горячее, коснулось её губ. Она зажмурилась, готовясь к унижению, к этому «выигранному» поцелую. Тело напряглось в ожидании.

Но поцелуй не последовал.

Вместо этого он медленно, почти с нежностью, провёл свободной рукой по её спине, потом вдоль её бока — от талии до груди, ощущая её напряжение. А затем, так же медленно, отпустил её запястья и отступил на шаг, вдруг дав ей полную свободу.

— Я попрошу вернуть свой выигрыш позже, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества. — Сейчас ... я не хочу.

И, развернувшись, сошёл с веранды тем же безмятежным шагом, каким и появился.

Сиань осталась стоять, прислонившись к колонне. На запястьях всё ещё горел жар его пальцев, а на талии — призрачное прикосновение его ладони. Гнев, только что кипевший в крови, вдруг сменился оглушительным, звенящим удивление: «Что это ещё за игры такие? Что значит — позже? Что значит — не хочу?!»

Вечером того же дня, лёжа в постели и глядя в тёмный потолок, она вдруг ощутила в груди обидную, саднящую пустоту. Он не захотел. Эта мысль жалила больнее, чем любое оскорбление. Её женское самолюбие, та самая гордость, что заставляла её держаться все эти недели, была ранена в самое сердце. Она перевернулась на бок, стиснула край одеяла и заставила себя закрыть глаза, но сон не шёл.

С того дня что-то в её отношении к нему начало очень медленно меняться.

Теперь, когда он проходил по двору, её мимолётный взгляд невольно выхватывал ширину его плеч, уверенную осанку и силу, скрытую в плавных, почти ленивых движениях. Поймав себя на этом, она раздражённо закатывала глаза и отворачивалась, но через минуту снова ловила себя на том, что прислушивается — к его шагам, к звуку его голоса, доносящемуся из-за стены.

Однажды за ужином с приехавшим их навестить господином Ван Сюэ их пальцы случайно соприкоснулись, когда Лун передавал ей чашу с чаем. Она тут же отдёрнула руку, будто обожглась, и вскоре удалилась в свои покои под предлогом внезапной усталости.

В другой раз, придя к нему по какому-то делу в кабинет и застав его спящим над развёрнутым свитком, она на секунду задержала взгляд на его лице, лишённом привычной маски иронии. Тени от длинных ресниц лежали на скулах, дыхание было ровным и тихим. Но едва он пошевелился, она, пылая от стыда за свою минутную слабость, выскользнула из комнаты, ругая себя на чём свет стоит.

Она с жестокостью палача одёргивала себя, хоть и давала себе слово со временем стать ему хорошей женой. Обещание разлюбить принца она держала железной хваткой. Каждую мысль о нём встречала холодным и твёрдым: «Я не люблю его. Он оставил меня».

Но позволить Луну занять это опустевшее место в сердце — она тоже никак не могла. Её разбитое сердце стало крепостью, и она яростно защищала его руины от самого врачевателя.

Глава 28. О том, как богиня-жаба смирилась с драконьей мышью

Однако что бы ни говорила себе Сиань, время и отношение Луна к ней неуклонно её меняли. Перемены эти были тихими, почти незаметными — как весенний лёд, что подтаивает не с грохотом, а с едва слышным потрескиванием. Менялось её восприятие своего нового положения и всех обстоятельств, в которых она оказалась. Ей пришлось осознать своё место и новые роли в этой неожиданно сложившейся семье, и осознание это давалось нелегко, но и не было столь мучительным, как она ожидала.

Лун оказался терпеливым и понимающим мужем. Но самое главное — он был верен своему слову. Даже самому мимолётному, даже брошенному вскользь, за которым другой не уследил бы. Подобно самой Сиань, он не видел смысла во лжи — не из высоких моральных принципов, а из той спокойной, почти ленивой убеждённости, что правда всегда проще. Осознав это, она начала постепенно прислушиваться к нему и — осторожно, шаг за шагом, как ступают по тонкому льду, — доверять.

Когда её плоский, тренированный живот начал округляться, Лун стал называть её не иначе как «моя маленькая богиня-жаба», ссылаясь на трёхлапую жабу — древний символ богатства и плодородия. Это выводило её из себя каждый раз, и каждый раз он с неизменным умилением наблюдал за её реакцией, принимал все её капризы с такой готовностью, будто она оказывала ему величайшую честь, просто позволяя о себе заботиться, и постоянно спрашивал о её желаниях. Она в ответ называла его «надоедливой драконьей мышью» и отвечала, что больше всего на свете хочет, чтобы он наконец оставил её в покое. Но в голосе её уже не было прежней стали, и он это слышал.

Он смирился с тем, что она не видела и не желала видеть в нём мужчину, и не позволял себе ничего лишнего — лишь каждый вечер, перед сном, приходил поцеловать её в лоб. Это стало их ритуалом, тихим и нерушимым, как смена дня и ночи.

Он также не возражал против её дружбы с офицером Чжоу и лично передал тому приглашение в поместье, когда жена немного освоилась. Визиты офицера помогали Сиань отвлекаться от тяжёлых мыслей. Она вновь начала подшучивать над ним и болтать о пустяках, словно с лучшей подругой. Лун не удивлялся этому, зная, что Сиань выросла среди юношей и не вела дружбы ни с кем, кроме них.

Но однажды, сидя у окна после ухода офицера Чжоу, она вдруг поймала себя на мысли, которая поразила её до глубины души. Далеко не с ним ей было легче всего. На любые темы, по любым вопросам и с любыми мыслями — самыми глупыми и самыми горькими, — проще и естественнее ей было разговаривать с собственным мужем. Он делал это с такой простотой, искренностью и лёгкостью, что стал ей даже ближе, чем офицер Чжоу. И настал момент, когда она перестала спрашивать его, не безумец ли он, и раздражённо закатывать глаза на предложения и вопросы, прежде казавшиеся неуместными.

Спустя несколько месяцев после первого визита, по неизвестным Сиань причинам, между офицером и Луном что-то разладилось, и его визиты прекратились. Лун объяснил ей это занятостью офицера в связи с неспокойной обстановкой на границе. Она ему не поверила, но все её дальнейшие расспросы Лун мягко, но настойчиво игнорировал, и вскоре она перестала спрашивать, приняв это как очередную данность их странной, но уже не чужой ей жизни.

Царство Вэй продолжало осаждать приграничные города царства Чу, и конца этой войны не было видно. Где-то там, за стенами поместья, гремели битвы, и мир, который она когда-то знала, всё ещё рушился.

Но здесь, в тишине хорошо охраняемого и богатого поместья, она впервые за долгое время позволила себе не думать о войне. Хотя бы на один вечер.

Глава 29. Равновесие ненависти

За пару месяцев до появления малыша на свет Сиань снова пришлось пережить встречу с госпожой Ван Мэй, но именно забота и трепетное отношение к ней мужа помогли ей с этим справиться.

Тот день был знойным. Солнце заливало рыночную площадь расплавленным золотом, и даже тени от плакучих ив казались вялыми и раскалёнными. Сиань, укрывшись от палящего зноя на втором этаже книжной лавки Луна, сидела за резным столиком из красного дерева. Одна рука её покоилась на уже высоко поднявшемся, круглом животе, другой же она лениво обмахивалась изящным белым веером супруга — тем самым, с вышитыми журавлями, что он оставил ей утром. Перед ней стояла фарфоровая тарелка со спелыми абрикосами, купленными им на рынке на рассвете. В лавке было тихо, пахло новой бумагой и сладкими фруктами, и она почти позволила себе расслабиться.

Именно в этот момент взгляд госпожи Мэй, прогуливавшейся по рыночной площади с целой свитой служанок и стражников, неожиданно упал на неё. Отложив все дела, сестра Луна сочла должным нанести своей невестке визит и поднялась по лестнице с величием, подобающим её статусу. Остановившись у столика, она замерла, ожидая, что Сиань поднимется для почтительного приветствия. Однако та лишь тяжело вздохнула, давая понять, что церемонии излишни.

— Прости, Мэй, — произнесла она, слегка помахивая веером. — Вставать с каждым днём всё тяжелее, давай обойдёмся без формальностей.

— И когда тебе рожать? — без предисловий спросила Мэй, и её взгляд скользнул по животу Сиань, оценивая, высчитывая, подозревая.

— Мой муж сказал мне, что в вашем государстве не принято разглашать даже примерную дату родов. В нашем, кстати, тоже, — парировала Сиань, сохраняя ледяное спокойствие.

— У тебя довольно большой живот.

— Да? — Сиань пожала плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Какой есть.

— Если ты родишь в августе, этот ребёнок не от Луна, — ядовито бросила Мэй.

— И что дальше?

— От кого он?

— Почему тебя это так волнует? Меня это совершенно не волнует. Моего мужа это не волнует. Так почему это волнует тебя?

— Потому что я знаю, что это ребёнок Его Высочества.

— Даже Его Высочество не интересуется, чей это ребёнок, Мэй. Может, успокоишься? Съешь абрикос. Лун купил их сегодня на рынке. Очень вкусные. — Она намеренно сделала паузу, прежде чем нанести ответный удар, и голос её стал почти ленивым, почти безразличным: — Кстати, как у тебя с этим дела? Удалось понести от принца?

— Не твоё дело! — вспыхнула Мэй.

— Верно. Не моё. Просто ты тогда так хвасталась этим. Я уже собралась тебя поздравлять. Жаль, что не с чем.

— Ты прям как Лун стала разговаривать. Никакого почтения!

— Да? Может быть. Мы всё время вместе. Может, и переняла что-нибудь. — Сиань отвернулась и устремила взгляд в бездонную лазурь летнего неба за окном, и на мгновение ей показалось, что там, в этой пронзительной синеве, нет ни войны, ни прошлого — только тишина.

— Ты любишь моего брата? — неожиданно спросила Мэй, и в её голосе впервые прозвучала не злоба, но жгучее любопытство, почти помимо воли.

— Мы стали… близки… насколько возможно в моём положении, — просто ответила Сиань, не отводя глаз от неба.

— Для мужчины этого недостаточно, — фыркнула Мэй, вновь надевая маску превосходства.

— Да, возможно. Тебе виднее, Мэй. Ты куда опытнее меня в этих делах, — сказала девушка спокойно, просто констатируя очевидный для себя факт.

— Неужели? — съехидничала та, вложив в одно слово столько яда, что у Сиань загорчило во рту.

Она медленно повернулась к Мэй, и её взгляд стал твёрдым и ясным. Она заговорила тихо, как будто лениво размышляя над событиями прошлого, не имеющего над ней никакой власти, хотя это было далеко не так:

— Хотя… это же от тебя тогда Его Высочество пришёл ко мне в первый раз. В ту ночь, после твоего приезда на усадьбу. Чем ты ему тогда не угодила? Если бы не ты, если бы ты справилась со своей ролью жены, он бы не провёл со мной ту ночь, и я бы не сидела перед тобой сейчас с этим животом выше носа.

— Что?! — Мэй отшатнулась, будто её ударили. — Ты хочешь сказать, что провела с ним всего одну ночь?! Пытаешься сделать из меня дуру?

— Это ты пытаешься сделать дуру из меня, когда сначала приходишь и рассказываешь, как вы проводите ночи напролёт, делая наследников, а через полгода твой живот предательски плоск.

Мэй смотрела на неё во все глаза, не желая верить, но в глубине души она знала, что это правда. Не найдя лучшего аргумента, она перешла к откровенной грубости:

— Ты — лживая, гулящая девка! Какую сказку ты тут сочиняешь? Решила прикинуться невинной овечкой? Понравилось быть богатой госпожой?

Сиань усмехнулась, и в её усмешке слышалось не раздражение, но усталая жалость — та самая, что появляется, когда долгая вражда вдруг теряет смысл.

— Мэй, дорогая, я — дочь покойного военного министра царства Вэй. Моя семья была того же статуса, что и твоя. Ко мне сватались оба принца моей страны. Его Высочество — мой первый и единственный мужчина, и да, нам хватило одной ночи. Второй раз… когда он взял меня силой… можно не считать. — Она сделала паузу, и её голос приобрёл стальную твёрдость. — И если ты посмеешь оскорбить меня ещё раз, я изуродую твоё прекрасное лицо. Мне не потребуется и полсекунды, чтобы разбить эту фарфоровую тарелку и провести острым осколком по твоей щеке. Я могу не рассчитать и разрезать её до кости, и даже не поморщусь. И пусть мой живот не вводит тебя в заблуждение. Я не стала сентиментальной, медлительной черепахой.

Наступило тягостное молчание. Две женщины измеряли друг друга взглядами, полными неприязни и невысказанной боли, и где-то внизу затих даже обычный рыночный шум, словно весь мир затаил дыхание.

— Почему он взял тебя силой? — наконец прошептала Мэй, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство, затмившее злобу.

— Полагаю, он наказывал меня за то, в чём счёл виновной, — вздохнула Сиань.

— И в чём же он тебя обвинил?

— Что-то мне подсказывает, что ты прекрасно осведомлена об этом, Мэй. Не так ли?

— Понятия не имею, о чём ты! — поспешно отрезала Мэй, поджимая свои алые, накрашенные губы. — Но… как ты вообще позволила ему это? С твоими-то навыками убийцы?

— Позволила, — тихо, с горькой откровенностью ответила Сиань, — потому что доверяла и любила, как дура. А он… он написал Луну, что всё, что между нами было, — ошибка, и попросил меня забрать. Так что хватит донимать меня, Мэй. Всё, что ты нафантазировала обо мне и… — здесь Сиань едва заметно вздрогнула, вынуждая себя произнести эти слова, — …твоём муже, лишь в твоей голове. И вообще, тебе стоит быть мне благодарной. Выйдя за твоего брата, я устранила угрозу для твоего сына — мой ребёнок теперь не претендент на трон. Так что в твоих интересах молчать о правде и верить в то, что мы с Луном страстно любим друг друга, поэтому наш ребёнок родится на пару тройку недель раньше надлежащего после свадьбы срока. Нам обеим выгодна эта ложь. Ты должна радоваться нашему «счастью» громче всех.

Мэй смотрела на неё, и постепенно гнев в её глазах сменился пониманием. Сиань только что призналась, что любила принца. И Мэй видела, что её муж тоже сам не свой с тех пор, как вернулся с усадьбы, — потемневший, осунувшийся, будто состарившийся на несколько лет.

— Девочки, вы тут не ссоритесь, надеюсь? — На балконе, словно из-под земли, возник Лун. Он стремительно подошёл к жене, нежно поцеловал её в лоб, а затем бросил сестре предупредительный взгляд.

— Нет, — ответила Сиань, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала лёгкая, почти невесомая улыбка. — Нам, как выяснилось, совершенно нечего делить. Ну разве что твою любовь.

— Совершенно незачем делить мою любовь, — с готовностью ответил Лун, наклоняясь, чтобы так же чмокнуть в лоб и сестру. Усевшись между ними, он пояснил с той самой неотразимой улыбкой, которая обезоруживала даже врагов: — Я люблю вас совершенно по-разному. Тебя, сестра, — широко, как небо над нашим городом. А тебя, Сянь, — глубоко, как самое тёмное озеро в горном ущелье. — Он игриво подмигнул жене. — Хотелось бы, конечно, поглубже и почаще, но, быть может, после появления нашего сокровища на свет.

— О Боги! — Мэй громко фыркнула, с отвращением закатив глаза.

Сиань же лишь покачала головой, но в уголках её губ играла привычная, смиренная улыбка. Она давно привыкла к дерзкому, но безобидному остроумию своего мужа. И где-то глубоко внутри, куда она сама ещё боялась заглядывать, это остроумие стало ей почти дорого.

Глава 30. О том, как зёрнышко с глазами мудреца принесло в мир новое им

Воздух в усадьбе в конце августа был густым и неподвижным, словно застывшим в ожидании. Даже цикады, обычно безжалостно звеневшие в листве деревьев, притихли, будто и они понимали — этой ночью происходит нечто, ради чего стоит замолчать. Лун на руках внёс бледную Сиань в прохладный полумрак павильона и бережно уложил на приготовленное ложе, застеленное мягким шёлком. Служанки засуетились, разнося горячую воду, полотенца и целебные травы; их движения были отточенными, но в глазах читалась тревога, которую они не смели выдать голосом.

— Сянь, всё будет хорошо. Ты справишься, ты сильная девочка! Я буду рядом, за дверью, хорошо? — Он сжал её ладонь напоследок и хотел встать, но она удержала его руку — не сильно, но с той цепкостью, которая не терпит возражений.

— Останься, — выдохнула она, и в её затуманенных болью глазах вспыхнула мольба. — Не уходи. С тобой… не так страшно.

— Сянь, но я мужчина! Уместно ли…

— Ты мой муж! — Её голос дрогнул на начале новой схватки. — А ещё ты хвастался, что изучил все свитки о родовспоможении и готов сам принять дитя!

— Свитки — это одно, а видеть, как ты страдаешь…

— Молчи и оставайся! — Она вцепилась ему в ладонь так, что суставы хрустнули.

Лун поморщился, но улыбка, чуть растерянная, но неизменно нежная, не сошла с его губ.

— Ну, если хорошо подумать, левая рука мне не так уж и нужна. — Он подбадривающе сжал её пальцы в ответ. — Давай! Делай с ней всё, что пожелаешь.

Часы тянулись мучительно, сливаясь в единый поток боли, тяжёлого дыхания и тихих слов ободрения. Лун ни разу не вышел, ни разу не отдёрнул руку, хотя пальцы его давно онемели. Он гладил жену по влажному лбу, поправлял сбившиеся пряди и говорил — говорил обо всём на свете: о том, как они пойдут на озеро, когда она поправится, как он научит малыша читать по слогам, как они откроют новую книжную лавку. Слова текли рекой, не требуя ответа, и в их потоке ей было чуть легче дышать.

Когда же раздался первый звук — не пронзительный крик, а скорее недовольное, глубокое кряхтение, напряжение в покоях сменилось изумлением. На свет появился здоровый и крепкий мальчик, который никого не обрадовал своим первым криком, а лишь оглядел всех серьёзным взглядом.

Служанки обмыли малыша, завернули в пелёнку цвета утренней зари и с почтительным поклоном поднесли Луну. Тот, не выпуская руки жены, принял драгоценный свёрток. Он начал было разглядывать нового члена семьи, но тут же спохватился и развернул его в сторону Сиань. Малыш сверкнул на мать тёмно-синими глазами-бусинками.

Она увидела его смуглое круглое личико и маленькие, крепко сжатые кулачки — и сердце пронзило острой, знакомой болью. Память услужливо подала образ мужчины, которого она изо всех сил пыталась забыть: высокого, смуглого, с таким же спокойным и уверенным взглядом. Она резко отвернулась к стене и зажмурилась.

— Нет, Сиань, так не пойдёт, — сказал Лун серьёзно, и вся его обычная насмешливость исчезла без следа. — Посмотри на нашего сына. Посмотри, какой он маленький, и он только-только появился на свет. Он совершенно ни в чём не виноват и ещё года три-четыре, что бы он ни творил, не будет ни в чём виноват. — Он попытался шуткой растопить лёд в её сердце, но голос его дрогнул. — Это наш с тобой сын. Всё остальное давно утратило значение. Давай-ка рассмотрим это бобовое зёрнышко вместе.

С этими словами он положил малыша рядом с матерью.

Сиань медленно и нехотя повернулась. Малыш и впрямь был похож на спелое зёрнышко — смуглый, с густыми тёмными волосами и большими, не по-младенчески серьёзными глазами. Он смотрел на неё, не мигая, словно узнавал.

— Разве все новорождённые не должны быть розовыми и вопящими? — слабо спросила она, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на прежнюю иронию.

— Обычные — да. Но наш-то — особенных кровей! Смотри, какой важный, будто уже выслушал с десяток мудрецов. И едва родился, а уже мужчина! — Лун развернул пелёнку полностью, изучая малыша с деловым видом заправского торговца, оценивающего редкий товар.

— Не может такого быть! — несмело улыбнулась девушка. — Интересно, а от меня ему что-нибудь досталось?

— Ну а как же?! Твой волевой характер и этот пронзительный взгляд, способный остановить сердце и обездвижить целую армию.

— Бедный мальчик… — Она помолчала, и улыбка её стала чуть мягче. — Хотя, быть может, для мужчины это и не худшая доля.

— Давай назовём его Вэй. Ван Вэй. — Лун произнёс это имя с той особенной, мягкой интонацией, с какой говорят о самом дорогом, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Принцу заодно насолим.

— Так ведь моё царство так же называется.

— Я об этом и говорю. Ведь именно из-за войны с Вэй он потерял тебя. И сына. — Он выдержал короткую паузу, давая ей осознать. — А ещё Ван Вэй… это «Великий Князь». Пусть носит это имя с достоинством.

— Я согласна, — тихо ответила Сиань, и на сей раз её улыбка стала чуть менее вымученной. — Мне нравится.

Когда молодую маму оставили отдыхать, а ребёнком занялись кормилицы, Лун прошёл в свой кабинет. За окнами сгущались сумерки, и в комнате было тихо — только масляная лампа бросала дрожащий золотистый свет на стопку бумаг. Он сел, взял кисть и несколько мгновений сидел неподвижно, глядя на чистый лист. Потом, решившись, вывел на тонкой бумаге ровные, спокойные строки:

Поздравь меня: у меня родился здоровый и крепкий сын со смуглой кожей и чёрными волосами, совсем как у тебя, но такой же серьёзный и молчаливый, как его мама. Даже не заплакал, когда родился, лишь серьёзно всех оглядел. Мы нарекли нашего сына Ван Вэй.

Лун.

Он дал чернилам высохнуть, перечитал написанное — и не изменил ни слова. Потом позвал доверенного слугу.

— В гарнизон. Передашь это письмо в руки наследному принцу. Лично.

Слуга поклонился и исчез за дверью. Лун ещё долго сидел в тишине, глядя на опустевший стол, и в глазах его не было ни торжества, ни горечи. Только спокойная, выстраданная уверенность человека, который точно знает, что он сделал правильный шаг.

Глава 31. Неумолимая река времени

Время текло неумолимо, подобно Великой Желтой реке, что уносит с собой всё сущее, ломая одни судьбы и шлифуя другие, но никого не оставляя прежним.

Мальчик, носивший в жилах кровь наследного принца, рос не по дням, а по часам, словно бамбук после весеннего дождя. Он обладал богатырским аппетитом и нравом, в котором уже угадывались сталь и своеволие. Сюсюканье кормилиц и служанок вызывало у него гримасу раздражения, и те трепетали перед его пронзительным, взрослым взглядом.

Но стоило в покоях появиться Ван Луну, как суровость мальчика таяла. Они играли и общались практически на равных, а еще Лун начал подбрасывать и кружить его едва тому исполнилось три месяца, отчего у Сиань замирало сердце в груди. Но она молча сносила эти игры, зная — Лун не уронит это дитя.

Когда до первого года жизни оставались считанные недели, Вэй сделал первый неуверенный шаг, а спустя семь дней уже носился по садовым дорожкам усадьбы и ловить его было бесполезно. Падал он редко, а если и шлепался на землю, то не плакал, а лишь отряхивал ладошки с видом философа, постигшего тщетность усилий познать смысл бытия, и вновь устремлялся вперед.

Первый день рождения Вэя праздновала не только усадьба Ванов — ликовала вся улица, и почти вся знать столицы. Двор заполнила разноголосая детвора, а за ней сновали растерянные няньки и служанки, безуспешно пытающиеся уследить за сорванцами.

Сиань, облачённая в парадные одежды, с затаённой болью наблюдала за воротами. Она и боялась, и жаждала одновременно того, что принц переступит порог и увидит наконец, как уже выросло это крепкое бобовое зернышко, но тот, так и не появился.

Не появился он и на второй год рождения сына, когда Вэй уже уверенно декламировал первые стихи. Не приехал и на третий, хотя к тому времени мальчик уже упражнялся с деревянным мечом под одобрительным взглядом родителей.

С каждым годом в сердце Сиань росла горькая уверенность, приносящая одновременно и боль и облегчение: все, даже любовь, растворяется в тумане времени.

Глава 32. Тот, кто приносит тигра в дом

Пятая ночная стража уже сменилась, предвещая серый предрассветный час — час самых глубоких снов и самых страшных пробуждений. Именно в это время тишину покоев Ли Сиань рассекли тяжелые, не терпящие возражений шаги.

Дверь распахнулась, впуская не человека — стихию. Пахнуло дождем, влажной землей и хмельным дыханием поздней пирушки. На пороге, в распахнутом настежь ханьфу цвета лунного света, стоял Лун. Дорогой шелк был безжалостно помят, расшитые золотом драконы на вороте поникли, а у самого горла, словно насмехаясь над всей этой имперской роскошью, копошилось нечто маленькое, мокрое и безнадежно грязное.

— Сянь, — выдохнул он. Голос был хриплым от вина, но глаза, устремленные на нее, горели странным, почти болезненным огнем. — Посмотри.

Он шагнул к постели, и, бережно взяв существо в широкие ладони, протянул ей. Это был котенок. Комочек жизни, с взъерошенной шерстью, прилипшей к тельцу, и огромными, бездонно-испуганными глазами, в которых еще плескалась ночная тьма.

— Котенок? — слово сорвалось с губ Сиань даже не шепотом — выдохом. — Где…

— Там, — Лун мотнул головой в мокрую темень за окном. — Сидел под чайным кустом у самой дороги и взирал на мир с абсолютным презрением. Прямо как ты, когда я впервые принес тебе сюда книги. Я понял — он твой. Я не мог пройти мимо.

Он не спрашивал. Он ставил перед фактом, как и всегда. Но в том, как он держал это дрожащее тельце, было нечто, от чего у Сиань кольнуло под сердцем. Будто он держал не уличного котенка, а хрупкое доказательство чего-то, чего сам еще не мог выразить словами.

— Что ты будешь делать? — спросила она, глядя на грязное пятно, которое расползалось по золотому дракону.

— Не я. Мы, — поправил он твердо. — Мы должны его отмыть. И накормить.

Сиань завороженно кивнула. Впервые за долгое время она не хотела перечить. Вторжение, которое должно было ее разозлить, почему-то принесло облегчение. Служанки засуетились и исчезли, чтобы тут же вернуться с медным тазом. От воды поднимался пар, смешиваясь с ароматом своего сандалового дерева от мыла, которое Сиань с замиранием сердца протянула мужу.

Лун скинул верхний, самый грязный халат и опустился на колени прямо на циновку. Движения его крупных пальцев были до нелепости осторожны. Он окунал котенка в воду, и вода становилась серой от придорожной пыли. Он намыливал его, и в этих уверенных, почти священнодейственных жестах не было места фальши. Котенок замер, только смотрел, не мигая, доверившись силе, которая обещала тепло. Комок грязи на глазах превращался в нечто иное.

Сиань, замерев, смотрела на его руки. Те самые руки, что держали меч и яшмовую печать, сейчас распутывали колтуны, с нежностью, от которой перехватывало дыхание. И ей вдруг стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от крика и внезапности. Она испугалась этой простоты, с которой этот мужчина, ее муж, касался беспомощной жизни. Она боялась, что не сможет устоять перед этим, что ее сердце, как этот шелк, безвозвратно запачкается им. Но не грязью — чем-то более липким и теплым.

— Ну вот, — он поднял котенка, завернутого в сухое полотно, и зарылся лицом в чистую шерстку. — Теперь он пахнет тобой. И сандалом. И, могу поклясться, он голоден так же, как я после битвы при Уюане.

Горшочек с размятой белой рыбой появился вовремя. Пока котенок, смешно тряся головой, поглощал еду, Сиань украдкой смотрела на Луна. Профиль его в полумраке был резок, но в углу губ таяла улыбка. Эта улыбка ранила сильнее меча.

— Смотри, как ему здесь хорошо, — тихо сказал он, когда зверек наелся и Лун перенес его на шелковое покрывало ее постели. Его голос был уставшим до звона, в нем не осталось вина, только глубокая, вселенская усталость. Он гладил котенка, а тот, словно заводной механизм, свернулся в клубок и завел свою песню — тихое, вибрирующее мурлыканье, наполнившее всю комнату.

— Как мы его назовем? — спросил Лун, не поднимая глаз.

— Суэ Мао… — робко начала она, но тут же осеклась. — Или Сяо Бай?

— Сяо Бай… — повторил он, смакуя имя. — Маленький белый… Но он вырастет. Может, Юнь Туань? Облачный комочек, который прибился к нам из грозы? Или… — в его глазах сверкнула прежняя дерзость, — Бай Ху. Белый Тигр Запада. Ах, нет, — он поморщился, словно от боли, и потер переносицу. — Прости. Тигров в этом доме больше не будет.

Тень упала на его лицо и он замолчал. Сиань поняла, что он думает о прошлом. О боли, которую причинил другой тигр императорской крови. Чтобы разбить эту тишину, она мягко, впервые за вечер взяв инициативу в свои руки, сказала:

— Пусть утром его назовет Вэй. Полагаю, это все-таки будет его подопечный.

— Как скажешь, — ответил Лун. — Утром.

Эти два слова легли между ними, как тяжелый камень, завершающий кладку. В них не было уступки. Было доверие. Право решать, которое он безоговорочно отдавал ей.

Он тяжело поднялся, разминая затекшие ноги, и тут тишина лопнула внутри Сиань ледяной волной. Он уйдет. Сейчас он уйдет в свои холодные покои, а она останется здесь с этой вибрирующей пустотой.

— Лун, подожди.

Слова вырвались сами. Ей показалось, что ледяная рука сдавила горло, не давая дышать. Она посмотрела на его измазанный, мокрый халат, на пятно на колене. Повод. Нужен был повод, за который не стыдно.

— У меня никогда не было никого… такого маленького. Что, если он проснется ночью? Я не знаю, что делать. — Она сглотнула колючий ком. — Ты… может быть, ты останешься? На всякий случай. Только… — она отвела взгляд, чувствуя, как горят щеки, — только сними испачканный халат. Он мокрый.

Сердце колотилось где-то у висков. «Супружеские отношения всё портят». Эту мантру она повторяла себе день за днем. Близость — это потеря себя, потеря контроля, боль. Но сейчас она боялась другого — что он уйдет. И этот страх перевесил первый.

Лун замер. Он смотрел на ее опущенную голову, на тонкие пальцы, нервно теребящие край одеяла. Он всё понял. Не про халат. Он понял цену этой просьбы. Медленно, словно боясь спугнуть дикого зверька, он стянул с плеч тяжелый шелк и он с тихим шелестом упал на пол.

Она не смотрела на него. Дрожащими руками достала из шкафа еще одну подушку и протянула ему. Затем аккуратно, двумя ладонями, взяла спящий пушистый комочек, который был теплее печки, и переложила на середину постели, отворачивая для мужа угол одеяла. Жест был красноречивее любых признаний.

Лун взял подушку. Их пальцы не соприкоснулись. Он лег на самый край, на спину, прямой, как струна, и замер. Расстояние между ними было выверенным до мелочей — ни на цунь ближе, чем она могла выдержать.

Сиань погасила светильник. Темнота укрыла их, словно второе одеяло. Она легла, отвернувшись, чувствуя спиной тепло его большого тела. Между ними, свернувшись в клубок, посапывал котенок. Этот маленький зверь стал осью, вокруг которой начал вращаться их новый мир.

Она закрыла глаза, понимая, что перешла черту, которую охраняла все это время. И теперь им троим — ей, этому мужчине и спящему между ними котенку — утром предстояло узнать, что за мир они построят на этих руинах.

Глава 33. Утренний свет нового хрупкого мира

Утренний свет самую малость не дотягивался до подушки, когда Сиань открыла глаза. Первые лучи еще только заливали дальний угол комнаты, превращая напольные циновки в золотистое озеро, но ложе пока оставалось в мягкой тени. Она проснулась резко, как просыпаются люди, привыкшие быть настороже даже во сне. Сердце ударило тревожно — и тут же замерло, встретив пустоту.

Рядом никого не было.

Шелковая подушка слева, та, что еще ночью хранила тепло чужого дыхания, сейчас была холодна. Лишь неглубокая вмятина в центре напоминала о том, что всё это ей не приснилось, да несколько белых кошачьих шерстинок серебрились на смятом одеяле. Сиань медленно, кончиками пальцев коснулась вмятины, провела по ней, стирая очертания. Мир снова обрел привычный вид.

Она выдохнула, и напряжение, с которым она заснула, ослабло. Было спокойно. Было правильно. Было… пусто. Слишком пусто. Сиань вдруг осознала, что прислушивается — не к шагам, не к голосам, а к той самой вибрации, которая наполняла комнату ночью. Мурчания и теплоты, которое оно давало,больше не было.

Она села, пригладила волосы, попыталась мысленно вернуть себя в привычное русло. «Это к лучшему, — подумала она, разглаживая невидимую складку на одеяле. — Ничего не сломалось. Все вернулось на свои круги. Можно снова выстраивать стены». Руки двигались механически, разглаживали шелк, а внутри уже поднималась знакомая холодная ясность. Безопасность. Одиночество, сросшееся с позвоночником.

Она уже почти убедила себя, что все делает правильно, когда дверь бесшумно отворилась.

На пороге стоял Лун. Чистый, причесанный, облаченный в свежий халат цвета утреннего неба — ни следа вчерашнего пира, ни единой складки, ни единого воспоминания о грязи. От него веяло влажной свежестью, словно он только что умылся ключевой водой. В его сложенных лодочкой ладонях, аккуратно свернувшись, сидел тот самый котенок — теперь совершенно белый, пушистый, с розовым носом и глазами, в которых плясали солнечные искры. Существо, еще не названное, но уже умытое и обласканное, смотрело на мир с хозяйским достоинством.

— Я не хотел будить тебя, — тихо сказал Лун, и голос его был чист и тверд, без малейшего следа вчерашнего хмеля. Он вошел, и за ним, словно шлейф, потянулся запах влажных камней и распустившихся в саду цветов. — Мы уже успели справить все утренние дела. Умывались. Он, — Лун чуть наклонил голову к котенку, и в его глазах мелькнуло теплое веселье, — пытался поймать лапой струю воды из фонтана. Вышло на редкость смешно. Мокрый до усов, но поймал только воздух.

Сиань открыла рот, чтобы ответить — и не нашлась. Она смотрела на эту картину: сильный мужчина, бережно держащий пушистого котенка, и тишина между ними вдруг наполнилась невысказанным. Луну не нужно было объяснять, почему он ушел на рассвете. Он дал ей проснуться в безопасности. Он знал, что утро после такой ночи должно быть осторожным, как первый лед.

Прежде чем молчание затянулось, в комнату вихрем ворвался Вэй.

— Мама! Папа! — мальчик, еще запыхавшийся от бега, но уже одетый и умытый, застыл на пороге, увидев в руках Луна белый пушистый комочек. — Мне сказали, у папы есть комошек!

Он бросился к Луну без тени сомнения, без малейшей паузы, которую мог бы породить страх или непривычка. Словно Лун всегда был его отцом — не по крови, а по какой-то высшей, мальчишеской правде. Лун опустился на колени, протягивая котенка, и лицо его озарилось такой открытой, незащищенной нежностью, что у Сиань сжалось сердце. В одну секунду комната наполнилась звонким смехом Вэя, довольным мурлыканьем и низким, грудным смехом Луна — смехом, который она, кажется, слышала впервые.

Мальчик гладил котенка, осторожно, но восторженно, а котенок терся о его ладошки и мурлыкал так громко, словно в груди у него помещался целый колокольный набор. Вэй поднимал глаза на Луна, и в них читалось столько обожания и доверия, сколько не выразить и тысячей иероглифов.

Сиань так и сидела на постели, замерев. Ей казалось, что она смотрит на драгоценный свиток, развернутый перед ней неведомым божеством. Такому простому, шумному, растрепанному счастью в ее жизни никогда не было места. Она росла в тишине, среди манускриптов и одиночества, и любое громкое чувство почитала за угрозу. Сейчас же она боялась пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий миг, не спугнуть его, как бабочку с цветка. Каждое движение, даже вздох, могло оказаться слишком резким.

— Ну что, полководцы, — мягко сказал Лун, поднимаясь с колен и забирая котенка, чтобы дать Вэю отдышаться, — пора завтракать. Но сначала помоем руки и лапки.

Вэй захихикал и побежал к тазу с водой, а Лун, на секунду встретившись взглядом с Сиань, слегка приподнял бровь — тепло, почти заговорщицки. Словно говоря: «Видишь? Все получилось».

Вскоре они все вместе сидели за низким столом. Утренний свет, уже совсем золотой, заливал комнату до краев. Лун, как и всегда подкладывал Вэю лучшие кусочки — тонко нарезанную рыбу, кусочки омлета с зеленью. Мальчик, болтая ногами, что-то оживленно рассказывал про свой будущий флот и про то, какой быстроходный корабль построит вместе с отцом. Котенок, получив свою долю, мурлыкал на маленькой подушке, и от его вибрации, казалось, дрожала даже циновка.

И вот тут, глядя на эту простую сцену, Ли Сиань ощутила, как внутри у нее все сжимается — но не холодом, а чем-то куда более пугающим. Страх вернулся, но теперь он был иным. Она вдруг осознала со всей ясностью, обрушившейся, как удар гонга: она боится не того, что этот миг закончится. Она боится, что он будет длиться вечно. Что он продолжится за этим завтраком, за обедом, завтра, через год. Что ей придется привыкать к этому шумному, теплому, беззащитному счастью. И ее с трудом склеенное сердце — сердце, научившееся биться вполсилы, чтобы не чувствовать боли, — будет вынуждено снова ожить. Полноценно. И больно. Со всей силой, на которую способно только то, что уже однажды было разбито и собрано заново.

Лун, словно почувствовав ее смятение, поднял глаза. Ничего не сказал. Только чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся ей — лично ей, не комнате, не сыну. И в этой улыбке не было ни давления, ни ожидания. Было только терпение человека, готового ждать хоть вечность, пока она сама не решится поверить.

Котенок перевернулся на спинку, махнув лапой в воздухе, и Вэй засмеялся. А она просто сидела и слушала, как сквозь трещины в ее стенах просачивается новый мир.

Глава 34. Белый Тигр в руках дракона

После завтрака Вэй, едва допив чай, унёсся прочь. Ему не терпелось показать новому другу сад, фонтаны и, кажется, даже стражников у ворот. Его звонкий голос ещё какое-то время звенел за окнами, а потом растворился в утреннем солнце. Комната опустела, но тишина, поселившаяся в ней, была особенной: она ещё хранила отголоски недавнего смеха, как раковина хранит шум моря.

Вэю предложили много имён для питомца: и Облачный Комочек, и Снежное Ухо, и даже Маленькая Луна, но Вэй, не колеблясь ни мгновения, выбрал Бай Ху. Белый Тигр. Лун нахмурился было, но мальчик сказал это с такой гордостью, с таким упрямым обожанием, что Сиань не стала возражать. Мир менялся вокруг нее и она решила не сопротивляться этому, потому что чувствовала просто — пришло время сделать это.

Думая об этом, она задержалась взглядом на Луне. Он стоял у двери, провожая мальчика глазами, и в его лице не было ни властности, ни холодной сдержанности генерала. Только тихая, глубокая, совершенно бескорыстная нежность — такая, от которой у неё перехватило дыхание. И тут же, следом за нежностью, её пронзил острый, почти физический стыд.

«Из-за меня,» — подумала она, и эта мысль ее обожгла. — «Из-за моего решения держать дистанцию с Луном я выстраивала стены и вокруг Вэя. Мой сын рос в крепости моего одиночества, а этот мужчина, не связанный с ним кровью, дарил ему то, в чём Вэй нуждался больше всего. Простое, тёплое, безоглядное отцовское участие. То, чего я не могла ему дать, потому что разучилась верить в такую простоту.»

Слова сорвались с её губ прежде, чем страх успел выставить засовы.

— Если у тебя будет возможность… — голос прозвучал неестественно тихо, словно она обращалась не к мужу, а к божеству, которое могло испепелить её за одно неверное движение. Она не смотрела на него, уставившись на в сторону — …Я не была бы против, если бы ты иногда ужинал здесь. Вместе с Вэем.

Она почувствовала, как по щекам разливается жар — медленный, неотвратимый, словно летний рассвет. Это признание стоило ей невероятных усилий. Каждое слово давалось, как шаг по тонкому льду.

— Ему… Вэю полезно проводить время с тобой… — она запнулась, но тут же поспешно, слишком поспешно добавила, отчеканивая слова, будто составляла официальное прошение, которое должно было защитить её саму: — С отцом. Это важно для воспитания мальчика. Речь не обо мне.

Последняя фраза прозвучала как заклинание. Как щит, поднятый в последний момент. «Речь не обо мне. Только не обо мне.»

Она ждала простого согласия. Короткого «да», которое позволило бы ей выдохнуть и снова спрятаться за ролью заботливой матери. Но вместо этого воцарилась тишина и она поняла, что время простых согласий тоже ушло.

Лун не двигался.

А потом он заговорил. Тихо. Спокойно. Осторожно.

— Сянь… — её имя прозвучало у него на губах как всегда. Не как обращение к жене, не как формальность. Как прикосновение. — Чего ты боишься так сильно?

Она замерла. Они оба знали ответ и оба боялись того же самого, но Сиань не была готова говорить об этом.

— Я?… О чём ты? — она попыталась изобразить непонимание, но голос предал её, дрогнув.

— Ты понимаешь. — Он не обвинял. Он просто говорил правду, спокойную и ровную, как водная гладь. — Ты боишься, что если опустишь щит — получишь новую рану. Что если позволишь себе быть счастливой , судьба отнимет это счастье. Но, Сянь.... разве любовь делает больно? Делают больно люди, которые не умеют любить. И это не ты. И не я.

Он не ждал ответа. И в этом было его милосердие.

— Я буду ужинать с Вэем сегодня. И завтра. И послезавтра тоже. Я с удовольствием буду проводить время с Вэем… — он на мгновение задержал на ней взгляд, и в этом взгляде не было ни триумфа, ни жалости. Только спокойное, уверенное тепло. — …и с тобой. Разве не для этого мы создали нашу семью?

Он вышел. Дверь закрылась бесшумно, словно сама ткань мироздания не хотела нарушать тишину, оставшуюся после его слов.

Сиань осталась одна в центре комнаты. За окном щебетали птицы, солнце заливало циновки золотом, и всё вокруг дышало миром. Стены не рухнули. Потолок не обвалился. Но внутри неё рухнуло всё — все её страхи, все защиты, все бастионы, которые она возводила против него все это время. Они оказались бесполезны перед человеком, который не штурмовал их, не ломал ворота, не кричал о своём праве. Он просто стоял у ворот, держа в руках не меч, а маленького грязного котёнка. И ключ к душе её сына. И, как выяснилось сейчас, ключ к её собственной.

Глава 35. Одна чаша вина и глупое сердце

Вечерами Лун стал приходить в покои Сиань и они ужинали втроем, как самая обычная семья.

В один из таких вечеров, после ужина и спокойного разговора о том, как у них троих прошел день, Сиань поднялась, чтобы уложить Вэя. Их священный ритуал прошел как обычно: тихий разговор, ее нежные, размеренные прикосновения к его голове и спине, пока сон не сомкнул его ресницы.

Выйдя из детской, Ли Сиань замерла на пороге. За низким столиком, в мягком свете ночного светильника, сидел Ван Лун. Он не ушел. Он ждал.

— Позволь и мне иногда… укладывать его, — произнес он без упрека, лишь с тихой просьбой. — Я видел, как ты это делаешь. Мне кажется, это… важно.

— Хорошо, — ответила она просто, без сомнений.

Легкая тень облегчения скользнула в его взгляде: — Выпьешь со мной вина? Всего одну чашу.

После почти незаметной паузы она осторожно согласилась и на это.

Они сидели, и Лун наливал ей золотистое вино. Беседа текла плавно, они обсуждали дворцовые дела, общих знакомых. Ничто не выдавало бури под спокойной внешностью Сиань.

И тогда, сделав паузу, Лун тихо сказал: — До меня сегодня дошел слух. Третья жена наследного принца… понесла от него.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Ее лицо не дрогнуло. Она давно научилась не показывать свои истинные эмоции. Оно оставалось прекрасной и бесстрастной нефритовой маской. Она даже поднесла чашу к губам, совершив маленький, вежливый глоток. Казалось, новость не произвела на нее ни малейшего впечатления.

Но в следующее мгновение чаша выскользнула из ее внезапно онемевших пальцев, не успев даже упасть — он поймал ее на лету. Ее правая рука непроизвольно впилась в ткань платья над сердцем. Дыхание остановилось. Не крик, не стон — лишь абсолютная, оглушающая тишина, в которой ее тело отказалось подчиняться. Губы побелели, кожа стала прозрачной, как фарфор. Весь ее строгий контроль был сметен одной лишь вестью, ударившей в самое сердце старой, не зажившей раны.

Лун двинулся мгновенно и схватил ее за плечи. Он все понял без слов. Он видел, как яд памяти парализовал ее изнутри.

— Сиань! — его голос прозвучал резко и властно, нарушая оцепенение. — Кашляй! Сейчас же!

Ее взгляд, остекленевший и удивленный, встретился с его взглядом. Она судорожно, с хрипом вдохнула и слабо кашлянула. Один раз, другой. Воздух с болезненным жжением хлынул в легкие, а сердце, замершее было в ледяном спазме, забилось снова, неровно и гулко, словно готовое остановиться снова.

Не спрашивая разрешения, Лун подхватил ее на руки — легко, как перышко, — и отнес на ложе. Уложил, накрыл одеялом. Она не сопротивлялась, позволив ему это только потому, что у нее не было сил ни на что иное. Ее тело предало ее, и теперь ей приходилось мириться с его заботой.

Он сел на край ложа, его лицо было серьезным. — Сколько уже можно, Сиань? — спросил он тихо. В его голосе не было упрека, лишь усталая горечь.

— Это не я… — прошептала она, и голос ее был слабым, как у ребенка. — Это мое глупое сердце. Оно не хочет слушаться.

Она лежала с закрытыми глазами, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль над каждым мускулом, над каждым вздохом. Ее грудь высоко и резко вздымалась, выдавая внутреннюю бурю, которую она так отчаянно пыталась скрыть.

— Пожалуйста… уйди, — выдохнула она, и голос ее был ровным, но до странности тонким, словно лезвие изо льда.

— Нет, — так же тихо, но непоколебимо ответил он.

Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. В них бушевала война — между желанием оттолкнуть его и страшной, мучительной потребностью в том, чтобы он остался.

— Мне нужно… одной, — настаивала она, но в ее голосе уже не было прежней силы.

— Ты и так слишком долго была одна, — возразил он, не отводя взгляда. — И это ни к чему хорошему не привело. Я останусь. Хотя бы для того, чтобы твое «глупое сердце» не остановилось снова, когда рядом никого не будет.

Он не прикасался к ней. Он просто сидел, заполняя собой пространство комнаты, будучи ее молчаливым стражем. И Ли Сиань, отворачиваясь к стене, понимала, что ее величайшее поражение заключается не в том, что ее сердце снова разбилось, а в том, что в самой глубине души она безумно рада, что ее муж не послушался ее и остался.

Глава 36. Искусство выбирать живое

Солнечный свет был обманчиво мягким в тот день, когда судьба решила напомнить о себе. Он струился сквозь листву, рисовал золотые лужи на мостовой, обещал покой — и солгал.

Сиань с Луном принимали партию новых книг у лавки, когда она вдруг почувствовала чей-то взгляд. Не взгляд случайного прохожего, а тяжёлый, обжигающий, пробирающий до костей. Она подняла голову.

Принц заметил их раньше. Проходя со своими охранниками мимо их улицы, он по давней, неистребимой привычке повернул голову в сторону книжной лавки своего старого друга. И замер.

Они стояли вдвоём — близко, слишком близко друг к другу, в одеждах, что невольно гармонировали, словно их подбирала одна рука. От них веяло общим спокойствием, той особой, сросшейся за годы близостью, которая не кричит о себе, а просто существует. Она, с бамбуковым свитком в руках, выглядела умиротворённой. Цельной. Такой, какой он всегда мечтал её видеть, но видел лишь редкими, ускользающими проблесками. Только теперь эта цельность исходила не от него. Рядом с ней стоял другой.

Их взгляды встретились. Воздух вырвался из её лёгких коротким, прерывистым выдохом. Время споткнулось и замерло, словно все звуки мира разом умолкли. Она не видела улицы, не слышала городского шума — только его лицо, ставшее за эти годы резче, и плечи, ставшие шире. Старая, костная боль, давно утихшая под слоем повседневности, сменилась острым, живым жжением. Тоской. Она скучала. По тому, как звучит его голос. По тому, как темнеют его глаза, когда он смотрит на неё. Внутри что-то кричало, приказывая отвернуться, спрятаться, но воля была парализована.

Он тоже не двигался, застыв в немом диалоге через многолюдную улицу. В его взгляде читалось то же оцепенение — смесь узнавания, боли и того, с чем он так привычно, но безуспешно боролся.

Краем глаза она увидела рядом плечо Луна, надёжное и неподвижное, и неосознанно, инстинктивно вцепилась пальцами в его рукав. Жест был коротким, судорожным, почти детским. Лун удивлённо взглянул на жену, проследил за её взглядом, и их глаза с принцем тоже встретились. Всего на мгновение. Но этого оказалось достаточно.

Словно очнувшись от удара, принц резко отвернулся и зашагал дальше.

Он ускорял и без того быстрый шаг, а перед глазами стояло то, как она схватилась за руку Луна. Искала защиты. От него. Не от врага, от прошлого в котором они были вместе.

«Они почти четыре года женаты,» —думал он, и пальцы сами собой сжимались в кулаки. Она могла привыкнуть к мужу за это время, даже если когда-то не выносила его присутствия. Они могли уже давно делить не только кров, но и ложе. Он всё это понимал. Но то, как она инстинктивно прильнула к Луну, ища опору, когда увидела его, сжало сердце в тесных, безжалостных тисках.

А чего он хотел? Он сам отдал её. Своими руками передал другому. И разве он надеялся, что она запрёт себя в склепе, лишь бы Лун к ней не прикоснулся? Что она сожжёт свою молодость на алтаре их общей трагедии, имея на руках маленького сына? Или, и эта мысль пронзила его с такой силой, что он замер посреди улицы, стиснув зубы до скрежета, или в какой-то тёмной, потаённой глубине души он всё-таки на это надеялся?

Его передёрнуло от ужаса перед самим собой. Нет. Он должен радоваться, что у неё всё хорошо. Она заслужила счастье. Именно ради этого он и принял тогда своё непростое, мучительное решение. Только радость почему-то оказалась неотличимой от пытки.

Когда принц исчез за поворотом, земля ушла из-под ног Сиань. Она едва заметно покачнулась, но устояла. На ватных ногах развернулась, прошла в лавку и села на ближайший стул. Лун тут же торопливо начал отпускать человека, привезшего книги.

Когда Лун вернулся, она так и сидела, уставившись в одну точку на полу перед собой. Лицо её не выражало никаких эмоций, и только застывший взгляд выдавал бурю, кипевшую внутри. Одна мысль билась в её голове, повторяясь снова и снова, как ритуальный колокол: «Даже сейчас. Спустя столько времени. Он не подошёл.»

Лун опустился перед ней на колени прямо на пыльный пол лавки, не думая о дорогом ханьфу. Взял её ледяные, безвольные руки в свои и сказал:

— Сянь. Я знаю, что ты до сих пор любишь его. — Он не спрашивал и не обвинял. Просто говорил правду. — И я не прошу тебя его забыть. Глаза можно закрыть, голову можно заставить думать о чём-то другом. Это сложно, но возможно. Но сердцу не прикажешь перестать любить. Этого не может никто. Но из-за этого ты живёшь прошлым, и надеждами, которым не суждено сбыться. Попробуй отпустить их, Сянь. Ты же видела. Он не приходит за тобой. Он даже сегодня не подошёл. А ведь мог бы. Мог просто подойти, чтобы поздороваться. Спросить, как у нас дела. Просто… подойти. — Последние слова упали тихо, почти шёпотом. — Но он не подошёл.

Она молчала, глотая ком горького, обжигающего прозрения.

Он был прав. О, как он был прав. Каждый день, который принц проживал без неё, был его молчаливым, ежедневным выбором. А она всё это время ждала. Ждала, что он вернётся, вырвет её из этой жизни, придумает невозможное. Ждала, даже не позволяя себе признаться в этом. С Луном они до сих пор не консумировали брак. Когда-то он сказал ей спокойно и без давления, что никогда не придёт к ней сам. Что она должна определить этот момент сама, когда будет готова, и прийти к нему. Стать его женой по-настоящему. И она не приходила. Потому что её сердце всё ещё любило и ждало совсем другого.

— Пойми, — его голос стал ближе, проникая в самое нутро её отчаяния, — каждое утро, просыпаясь, он снова делает этот выбор. А я… — Лун чуть сжал её пальцы. — С той самой первой встречи я выбираю тебя. Каждую секунду. Каждый вдох. Я — твоё настоящее. Твоё единственное будущее. Он — прошлое, с которым ничего нельзя поделать. Просто позволь себе это увидеть. И принять.

С этими словами он поднялся с колен и осторожно обнял её за плечи.

Наступила пауза. Долгая, тягучая, как смола. В ней рушились последние замки её надежд, последние стены её ожидания. И когда тишина стала почти невыносимой, что-то в ней — надломленное, уставшее, но всё ещё живое сделало свой первый шаг.

Её руки медленно, почти неслышно поднялись и так же осторожно ответили на его объятие.

Прошлое не умерло. Боль не ушла, затаившись где-то под рёбрами, но впервые Ли Сиань позволила настоящему прикоснуться к себе. И настоящее оказалось тёплым. Настоящее дышало. Настоящее ждало её всё это время, не требуя, не упрекая, а просто стоя рядом. С самого первого дня.

Глава 37. Глава о страхе, разделённом на двоих

Поздно вечером, несколько дней спустя после того, как они видели принца на рынке, Ли Сиань пришла в дом мужа.

Дверь оказалась не заперта. Она подалась от лёгкого толчка — бесшумно, почти охотно, словно ждала именно её. Всегда ждала. Сиань на мгновение задержалась на пороге, чувствуя, как ночная прохлада ещё цепляется за подол, а впереди — тепло, свет масляной лампы и он.

Лун сидел за столом, склонившись над бумагами. Кисть в его пальцах замерла на полуслове, едва она вошла.

— Лун, ты сильно занят? — её голос прозвучал тише шёпота.

Он отложил кисть — осторожно, словно боялся спугнуть тишину.

— Уже нет. А что?

Она не сразу нашла слова. Её взгляд скользнул в сторону его опочивальни, затем упал на собственные руки, будто ища в них опору. Пальцы сплелись, разжались, снова сплелись в замок. Этот жест — опущенная голова, сцепленные пальцы, был ему знаком. Так она собиралась с духом. Так она стояла перед ним в самые трудные минуты.

— Ты… скоро пойдёшь… в постель? — наконец выдохнула она.

Лун замер. Поднял на неё удивлённые глаза. Она стояла напротив его стола, тонкая, прямая, и эта картина обожгла его узнаванием. Когда-то, несколько лет назад, она точно так же стояла перед столом принца в гарнизоне. Только теперь она пришла к нему. Сама.

Сиань заставила себя поднять глаза.

— Я подумала над твоими словами. Тогда… в книжном. — Голос её звучал тихо, но твердо. — И я… я хочу остаться сегодня с тобой. — Она выдохнула последнее слово, как выдыхают перед прыжком в ледяную воду. — Как твоя жена.

Тишина наполнила комнату до краёв. Лун смотрел на неё, и в его груди что-то большое, горячее медленно переворачивалось, не давая дышать.

— Ты и есть моя жена, Сянь, — проговорил он осторожно, почти хрипло. Он не понимал, как правильнее ответить, чтобы не разрушить этот хрупкий, невероятный миг.

— М-м… да. С этим не поспоришь.— Она замялась, и в её тоне снова прорезалась неуверенность, дрогнула тонкой струной. — Так… мне… уйти?

Это «уйти» резануло его по живому.

— Нет, подожди. — Он встал из-за стола, едва не опрокинув тушечницу. — Я… прости. Я просто растерялся.

Он немного постоял, не решаясь двинуться к ней, боясь спугнуть. А потом медленно, очень медленно пошёл в её сторону.

Ли Сиань зажмурилась. На одно короткое, отчаянное мгновение — чтобы не видеть, как он приближается. Чтобы не побежать прочь.

«Что я делаю? Боги! Зачем мне всё это?! Разве мне, действительно, это нужно?» — пронеслось в голове, но сердце уже знало ответ. Оно колотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди и побежать впереди неё.

Лун подошёл. Медленно, почти невесомо обнял её за плечи и прижал к себе. Так нежно, словно держал не женщину, а свет.

— Ты боишься? — прошептал он ей в волосы.

— А ты? — так же тихо, неожиданно для самой себя, спросила она, слушая, как гулко бьётся его сердце под её щекой.

— Да, — признался он без утайки. — Очень. Ты так много для меня значишь. — Он замолчал на секунду, подбирая слова. — А твой первый опыт… он не внушает доверия. Я не хочу, чтобы тебе снова было больно. — Его голос стал ещё тише. — И я… я так давно не был с женщиной. Очень давно.

Ирония ситуации обожгла её. Она — боящаяся близости, и он — боящийся её ранить. Двое испуганных людей, стоящих на пороге, который оба ждали так долго.

— О… — её испуг казался почти осязаемым. — Теперь мне стало ещё страшнее. Может… тогда… в другой раз?

Он мягко высвободил её из объятий и взял её лицо в свои ладони — бережно, как берут воду из священного источника. Его взгляд был серьёзным и бесконечно нежным.

— Ты правда думаешь, что я тебя сейчас отпущу? После того, как ты наконец пришла ко мне?

Память услужливо подкинула Сиань другой разговор — там, в усадьбе у горного озера, когда принц сказал, что никогда больше не хочет её видеть и слышать. «Уходи», — сказал он тогда. А этот мужчина, стоящий перед ней сейчас, говорил: «Останься». И она ответила совершенно искренне, словами, которые навсегда растопили его сердце:

— Нет. Только не отпускай меня теперь. Ни за что на свете.

И тогда Лун начал целовать свою любимую, свою долгожданную жену — медленно, сдержанно, но с той глубокой, затаённой страстью, которую так долго запирал внутри. Она отвечала ему — трогательно, несмело, обнимая его за шею, касаясь плеч, и каждое её прикосновение было для него как глоток воды после долгой жажды.

Он почувствовал, что ещё немного и он просто не устоит на ногах. Поэтому подхватил её на руки, отнёс на свою постель, ту самую, в которой ждал её почти четыре года, положил на шёлк и замер над ней, не веря происходящему.

— А я уже думала, мне тебя на ручки брать придётся, — сказала Сиань, и слабая, едва заметная улыбка коснулась уголков её губ.

Напряжение разрядилось. Он рассмеялся — тихим, счастливым, чуть надтреснутым смехом человека, который ждал слишком долго и наконец дождался. И лёг рядом, чтобы наконец любить её — не только телом, но и каждой частицей своей израненной, верной души.

И когда в пылу страсти она застонала его имя — его, а не чьё-то другое, он смог выдохнуть. Самый большой его страх, тенью стоявший за плечом все эти годы, не сбылся. Она была с ним. Здесь и сейчас. И это было началом всего.

Глава 38. Победить, не нападая, сдаться, не проиграв

Потом, когда дыхание выровнялось и мир за окном снова обрёл очертания, когда они лежали на скомканных простынях, всё ещё соприкасаясь плечами и не размыкая рук, Лун вдруг спросил:

— Сянь… тебе было хорошо со мной?

Вопрос обжёг её. Не потому, что ответа не существовало, а потому, что он существовал. И был пугающе прост. Ей было хорошо. Так хорошо, что душа до сих пор металась между блаженством и ощущением предательства. Вместо правды захотелось спрятаться за привычную броню — за шутку, за колкость, за всё, что превратило бы этот миг в фарс и спасло бы её от необходимости признаваться.

— Конечно, нет! — выпалила она с преувеличенной бодростью. — Я вырывалась, кричала, чтобы ты меня отпустил, и вздохнула с облегчением, когда всё закончилось.

Лун привстал на локте и в крайнем изумлении уставился на неё.

— Но ведь не было же такого!!!

Повисла короткая пауза. Потом она выдохнула, сдаваясь:

— Не было.

Голос прозвучал тихо, почти виновато.

— Так зачем ты спрашиваешь?

— Боже, Сянь, ну разве так можно! У меня чуть сердце не остановилось. — Лун рухнул рядом с ней на спину и театрально схватился за грудь, но в этом жесте сквозила настоящая, непритворная боль. Она умела ранить даже в шутку.

Сиань скосила на него взгляд, с трудом выдавливая насмешливый тон:

— Какие вы, мужчины, всё-таки впечатлительные.

Он не ответил словами. Вместо этого сгрёб её в охапку, прижал к своей горячей груди — той самой, что всё ещё вздымалась часто, — и в его голосе, низком и чуть охрипшем, прорвалась вся накопившаяся за эти годы смесь боли и нежности:

— А ты… ты несносная, невыносимая, жестокосердная, совершенно невозможная девчонка!

И в этом объятии, в этой шутливой перепалке, было её спасение. Ей позволили быть «невозможной». Позволили отгородиться колкостью, не требуя немедленной открытости. Это был её щит — и он принял его, не пытаясь выбить. Просто прижал к себе вместе со щитом.

— Ну вот, наконец-то! — усмехнулась она, и её голос дрогнул где-то между иронией и благодарностью. — А то всё «фея», «фея».

Они тихо рассмеялись, и смех этот — неровный, прерывистый — помог обоим перевести дыхание и обрести хрупкое равновесие в их новой, ещё не обжитой реальности.

Позже, когда тишина снова стала глубокой и уютной, а его пальцы медленно перебирали её волосы, Сиань задала вопрос, который мучил её уже давно:

— Лун… а ты… пока решил не заводить детей?

— Да, пока решил не заводить, — ответил он тихо, не переставая гладить её по голове. — Давай просто побудем друг у друга, хорошо? Нельзя же всё сразу.

Он понимал, что стоит за этим вопросом. Её страх. Её незажившая рана. Он не хотел торопить.

— К тому же, — продолжил он, и в его голосе зазвучала тёплая, чуть поддразнивающая нота, — я ещё хорошо помню твою первую беременность. Слёзы, тошнота, истерики…

Он откашлялся, набрал воздуха и вдруг заговорил тонким, капризным голоском, пародируя женские интонации:

— «Господин Ван, уйдите с глаз моих, меня от вас тошнит!.. Нет, вернитесь сейчас же, а то мне не над кем издеваться… Нет, уйдите и принесите мне пирожок с яблоком!.. Почему вы так медленно ходите! Вы принесли мне пирожок с яблоком, а я просила с ягодами! И вообще я просила не пирожок!»

— Не придумывай, не было такого, — она прыснула со смеху, уткнувшись лицом в его плечо. — И разве у меня такой писклявый голос?

— Не было?! — искренне удивился он.

— Ну… может быть, совсем чуть-чуть.

— Конечно, чуть-чуть, — добродушно согласился Лун. — Всего каких-то семь с половиной месяцев.

Он сделал паузу, поднял свою правую ладонь, посмотрел на неё с притворным страданием:

— А ещё у меня рука до сих пор болит после твоих родов.

— Лун! Как тебе не стыдно! — она шлёпнула его по плечу. — Я держала тебя за другую руку!

— Ой, ах да! — он рассмеялся. — Но, согласись, мне от тебя тогда здорово доставалось.

— Ты сам хотел всё время быть рядом…

— Я хотел тебя отвлечь, — сказал он уже мягче, без тени шутки. — От твоих печальных мыслей. Беременная девушка не должна печалиться, а то ребёнок родится хмурым и несчастным.

— Да, я помню: никогда не печалиться!

— Угу.

— Спасибо тебе, — прошептала она. И уже тише, будто извиняясь: — Но Вэй всё равно родился хмурым.

— Он не хмурый, — возразил Лун без колебаний. — Он просто очень серьёзный парень. Совсем как ты.

Сиань помолчала. А потом сказала то, что грызло её изнутри:

— Мне так страшно, что принц его увидит и…

— Он давно знает, что это его сын, — перебил Лун спокойно, но твёрдо. — И раз не пришёл за ним раньше — не придёт и сейчас. Тебе не о чем беспокоиться. Я никому не отдам нашего сына. — Он повернул к ней голову. — И тебя тоже.

— Но знать — это одно, — прошептала она, глядя в темноту. — А увидеть своего ребёнка, который так на тебя похож… совсем другое.

— М-м-м, — протянул Лун задумчиво.

— Кстати, насчёт разницы между «знать» и «увидеть». Ты помнишь, бессовестный, как ты подсунул мне ту дурацкую картинку в книжном?

Он удовлетворенно хмыкнул.

— До этого я никогда подобного не видела, — продолжила она, —и это повергло меня в такое смятение! До сих пор его испытываю, между прочим!

— Прости, — сказал он, но в голосе его не было раскаяния. — Я тогда просто хотел проверить, принадлежишь ли ты уже принцу как женщина или ещё нет. Не думал, что для тебя это будет таким большим потрясением.

С этими словами Лун начал мягко, но настойчиво поворачивать её спиной к себе. Она послушно повернулась, всё ещё не ожидая подвоха, а он вдруг в точности повторил то, что было изображено на той самой картинке.

Ли Сиань прерывисто вздохнула и выгнулась под его руками, и всё внутри неё — и смятение, и страх, и зарождающееся желание, слилось в один долгий, сладкий спазм.

— А ты говоришь — смятение, — прошептал он, касаясь губами её шеи, и слегка прихватил зубами нежную кожу сбоку.

Глава 39. Горький колодец желаний

Минуло две недели, когда в кабинет Луна вошел слуга с конвертом. Императорская печать алела на бумаге, как открытая рана. Лун не спешил отпускать слугу, медлил, разглядывая оттиск. Он знал этот почерк, знал, чье имя скрыто под воском, и содержание письма проступило в его сердце прежде, чем он сломал печать. Так и вышло: принц, облекая приказ в форму просьбы, предлагал ему расторгнуть брак с Сиань.

Бумага в его кулаке сжалась в комок, костяшки побелели. Он едва не опрокинул чернильницу — тяжелую, из темного нефрита, подарок отца. Сейчас? Когда спустя четыре года безмолвной жажды она наконец переступила порог его спальни — не как тень, а как жена? Его обязывают отказаться от воды в миг, когда он только коснулся ее губами?

Он взял кисть — не свою, привычную, а новую, жесткую, еще не притершуюся к руке. Тушь легла на бумагу резко, мазками, похожими на следы когтей. «Прости, но ты опоздал. Мы консумировали наш брак. Сиань сама ко мне пришла…»

Он на мгновение задержался на этих словах, снова переживая тот вечер — ее робкий шаг в его комнату, дрожь в ее руках, которую он чувствовал даже сквозь свою собственную. Это была его правда, его победа, выстраданная и оплаченная годами терпения. И, осознав это, он дописал: «…и теперь я не отдам ее тебе. Даже если она сама попросит меня об этом — чего не случится вовек. Мы счастливы вместе. Лун.»

Последняя фраза была самой большой ложью в его жизни, и он это знал. Но это был необходимый удар, щит, который он возводил вокруг своей хрупкой, не до конца принадлежавшей ему жены. Он подписался и запечатал письмо, чувствуя, как тяжелый камень ложится на душу. Это был не триумф. Это было продолжение войны за сердце, которое все еще не было его.

Когда ответ Луна лег на стол Чжу Ди, принц сначала не поверил. Он перечитывал строчки, и иероглифы, как стая черных муравьев, расползались перед глазами. «Сиань сама ко мне пришла»... «... сама..»

Это не были просто слова. Это был клинок, выкованный из ревности и правды. Он вошел в грудь Чжу Ди не через плоть, а через глаза, и застрял в сердце, раскаленный до белого свечения. Он читал и перечитывал строку, и с каждым разом клинок проворачивался в ране.

Он отшвырнул письмо, вскочил. Кабинет вдруг стал тесен и душен, воздух уплотнился, превратился в вязкую, влажную пелену. После той случайной встречи у книжной лавки ее образ преследовал его. Живая, спокойная, до муки красивая в своей отстраненности. Он медлил, изнывая от гордости и сомнений, искал предлоги, боролся с тоской по своему «чудовищу». И проиграл — без боя.

Теперь, стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникала картина: Сиань в постели Луна. Ее светлые волосы разметавшиеся на простынях, полуприкрытые глаза, ее тихие стоны, которые он когда-то слышал сам… Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он сходил с ума. Не от ревности, а от осознания собственной, непоправимой глупости и малодушия. Он сам загнал ее в объятия другого, а теперь пожинал горькие плоды.

Тем временем в доме Луна воцарилась новая, хрупкая реальность. Сиань училась быть хорошей женой в полном смысле этого слова, искренне веря, что физическая близость с Луном сможет выжечь из нее память о другом мужчине, как каленым железом прижигают рану. Но рана не спешила заживать.

Лун был идеальным мужем. Нежным, внимательным, читающим ее желания по одному лишь вздоху. Каждый вечер он целовал ее в лоб, и этот жест был одновременно молитвой и вопросом. И все чаще ее руки в ответ обвивали его шею, притягивая ближе. В эти моменты она отчаянно пыталась убедить себя, что это и есть желание, а не просто попытка забыться в чужом тепле.

Но это было как утолить жажду глотком морской воды. Сладкая на вкус, она обжигала солью, и чем больше Сиань пила, тем нестерпимее становился внутренний сухой жар. Тело ее, мягкое и податливое, раскрывалось навстречу Луну, послушно плакало и замирало в его руках. Но душа... душа ее съеживалась в глухом, темном склепе, где еще теплился призрак иного чувства.

И Лун все чувствовал. Он понимал: в его объятиях она ищет не его самого, а спасение от себя. Это понимание было горше любого отказа, оно отравляло каждый ее ответный поцелуй. Его сердце сжималось от бессильной, молчаливой боли.

А Сиань, лежа без сна рядом со спящим мужем, ловила себя на мысли, от которой ей становилось стыдно и страшно. Она бы отдала все эти нежные ночи с Луном даже за ту самую унизительную и темную ночь с принцем. Эта мысль, подобная яду, разъедала ее изнутри.

Но проходили минуты. Дыхание Луна рядом выравнивалось, становилось спокойным, почти неслышным, и черная кислота внутри нее отступала — не исчезала, но затихала, словно зверь, утомленный собственной злобой.

И Сиань была этому рада.

Глава 40. Серебряная луна и Праздник урожая

Однажды вечером, оставив Вэя на дедушку, который, едва за супругами закрылась дверь, уже доставал внуку запретные сладости, Сиань с Луном отправились ужинать в таверну в самом сердце столицы.

В городе гремел Праздник урожая. Улицы дышали жаренными каштанами и поздними цветами, и повсюду горели фонарики. Сиань то и дело невольно, против воли, вспоминала, как несколько лет назад она проводила этот день с принцем. Каждая лавка, каждый запах праздника - имбиря в меду, благовоний на продажу, отдавались в ней коротким, тупым уколом. К вечеру, совершенно измученная, сидя напротив мужа в шумной таверне, она вдруг заявила, заставляя голос звучать весело и непринужденно: — Лун… а давай напьемся сегодня? По-настоящему.

— А давай, — согласился он без колебаний.

Он видел, что с ней что-то происходит целый день. Она не жаловалась, не объясняла, а он и не спрашивал. Просто оставался рядом.

Но чем больше она пила, тем хуже у нее выходило казаться веселой. Слова становились резче, улыбка выходила кривой и непослушной. Наконец, сложив руки на столе, она уронила на них голову и заплакала — беззвучно, одними плечами.

Лун смотрел на нее, и его разбитое сердце сжималось от боли. Он не посмел прикоснуться к ней в этот миг. Знал - она не примет. Не сейчас. Не от него. Он не пытался успокоить ее словами — пустые слова только ранят, когда болит по-настоящему. Он просто ждал. Дал выплакаться, и когда она с трудом подняла лицо, по-детски пытаясь вытереть слезы ладонями, молча подал салфетку.

— Прости, Лун, — всхлипнула она. — Прости.

— Я знаю, что ты стараешься изо всех сил, Сянь. Я знаю. Но вино тебе не поможет.

— А что тогда поможет?

— Время.

— Время… — повторила она и грустно хмыкнула, растягивая слово, как горькую настойку на языке. — Время. Моему отцу не хватило и двадцати лет, чтобы забыть женщину, которую он любил. Я многое взяла от матери, но это глупое, слепое, упрямое сердце… похоже, досталось мне от него.

Лун, знавший о письме принца, в котором тот просил вернуть ему Сиань, тяжело вздохнул. Эти двое мучились от тоски друг по другу, а он был между ними как ось между двумя колесами, не давая им сойтись.

И тогда у него мелькнула мысль, кольнувшая под ребро нехорошим предчувствием: только его смерть могла бы их соединить. Он отогнал ее прочь, почти испуганно, как отгоняют осеннюю муху, предвещающую зиму.

Сиань тем временем поднялась из-за стола, прихватила кувшин с вином и, махнув Луну рукой, засобиралась к выходу.

— Сянь, не стоит больше пить. Тебе будет плохо! — попытался он было образумить жену.

— Мне уже плохо! — отмахнулась она. — Так какая разница?

Она вышла на улицу первой, нетвердо держа кувшин в руке. Ночной воздух пахнул в лицо сыростью и близкой луной. Сиань вдохнула его, поморщилась и неожиданно предложила:

— А давай пойдем домой пешком?

Идти до поместья было часа три. Лун кивнул.

Однако довольно скоро она пожалела о своем решении. Они шли мимо лавок, мимо чайных и пряничных магазинчиков — и почти каждая из них отзывалась в ней эхом прошлого. Здесь принц покупал ей засахаренные сливы, здесь она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее. Сиань прикладывалась к кувшину каждый раз, когда очередная лавка обжигала памятью.

Лун смотрел и ждал. Он знал, что пить она не умеет, никогда не умела, редко практиковала этот навык. Ждал, когда организм взбунтуется.

И дождался. В какой-то момент она молча сунула ему в руки кувшин с недопитым вином, остановила его решительным жестом посреди мостовой и отошла к ближайшему забору, где, как он и ожидал, ей стало плохо.

И тогда из тени, из темных углов улочки, к Луну начали осторожно выходить люди. Столичные воры — мелкие, голодные, почуявшие легкую добычу. Он стоял посреди дороги с кувшином в одной руке, в светлых одеждах, и лунный свет, скоро грозящей стать полной, луны делал его похожим на новую, начищенную серебряную монету.

— И кто это тут гуляет так поздно, совсем один и не боится? — прошелестел первый. — Господинчик весь в белом?

— Господинчик в белом гуляет не один! — донесся из темноты нетрезвый, но решительный женский голос.

— О, да у нас тут еще и девушка! — оживились хулиганы. — И наживемся, и развлечемся!

— А вот и не угадали.

Сиань вышла на дорогу,чуть покачиваясь, но с прямой спиной. Рукава воздушного, цвета персикового цветка платья она попыталась закатать по-боевому. Получилось неуклюже.

— Развлекаться сейчас буду я.

— Сянь, стой! — Лун шагнул было вперед. — Я сам разберусь.

— Ты лучше кувшин держи покрепче, — бросила она через плечо.

Первого, не ожидавшего столь теплой встречи, она уронила на дорогу одним резким движением — тот даже вскрикнуть не успел. Не прошло и двух минут, как все они лежали на мостовой, стонали, охали и пытались отползти подальше в тень, из которой недавно имели неосторожность выползти.

Лун смотрел на жену, все еще держа кувшин.

— Боги, Сянь. Ты же на ногах еле стоишь. Я поражен.

— Я тоже, — отозвалась она, дыша ровно и спокойно, как будто ничего не произошло. — Я даже не успела начать развлекаться, а уже не с кем.

Она отняла у него кувшин и сделала несколько глубоких жадных глотков.

Лун молчал. Терпеливо, как всегда.

Чуть позже, когда они снова брели по пустеющим улицам, она заговорила — тихо, без вызова:

— Ты прав, Лун. От вина становится только хуже. А есть какой-нибудь другой способ? Чтобы стало легче?

Лун посмотрел на нее долгим, задумчивым взглядом. Что-то едва уловимо изменилось в его лице — не улыбка, а ее тень.

— Думаю, можно будет попробовать кое-что. Только сегодня у нас это вряд ли получится. Давай через пару-тройку дней, когда тебя это вино отпустит.

— Чтобы напиться снова?

— Что-то типа того.

— Отличное предложение! Я согласна! — в ее голосе мелькнуло что-то почти похожее на радость. — Только, Лун… я теперь хочу простой воды. И уже не хочу идти пешком. Ты можешь с этим что-то сделать?

— А когда я что-то не мог? — вздохнул он, оглядываясь по сторонам.

— Ты — самый замечательный муж на свете, — вдруг призналась Сиань голосом полным невыплаканных слез.

Он обернулся — она стояла, покачиваясь, прижимая к груди пустой кувшин, и смотрела на него как ребенок смотрит на сладость, которая ему никогда не достанется.

— А я у тебя… такая плохая жена! — всхлипнула она.

Лун ничего не ответил. Только подошел ближе, накинул ей на плечи свою накидку и стал высматривать на темной улице позднего извозчика.

Глава 41. Стратагема драконьей мыши

Всё случилось не так скоро, как они задумали. Тело Сиань подчинялось собственному, древнему ритму — её лунные дни пришли, едва они успели выстроить общие планы. Лун не выказал и тени досады, лишь коснулся кончиками пальцев её запястья и сказал: «Значит, подождём. Я умею ждать».

Они выждали, пока всё завершится, и накануне выходного дня, когда лавки на рынке были закрыты, а город погружался в послеполуденную дрёму, Лун предложил съездить в их книжную лавку. Но прежде — омовение. «Не перед сном, а перед дорогой, — заметила Сиань с подозрением. — И ты просил надеть самое красивое ханьфу. Сознавайся». Но он не сознался.

По пути в лавку она продолжила допрос:

— Мы же не книги едем читать?

— М-м-м, — уклончиво промычал Лун, и в этом «м-м-м» было больше тепла, чем в иных признаниях.

— Что-то подозрительно всё это, — Сиань скосила на него взгляд. — И мои дни должны были пройти, и омовение не перед сном, а перед выездом. Давай, рассказывай, что ты там задумал. Что-то явно крайне неприличное!

— Ну, прям уж крайне! — возмутился Лун, надув губы с видом оскорблённого достоинства.

— Да, точно, — она вздохнула с деланной обречённостью. — В книжной лавке мы же ещё этого не делали.

— Непростительное упущение! — подтвердил он, и оба рассмеялись — легко, без тени смущения.

Когда они добрались до лавки, город уже начал погружаться в вечерний покой. Оказалось, что к их приезду на террасе второго этажа накрыли стол — низкий, с дымящимся чаем, свежими фруктами и лёгкими закусками. Вся лавка была в их распоряжении: ни продавцов, ни случайных посетителей, только шорох старых свитков и запах бумаги. Они сидели над почти пустой улицей и смотрели, как солнце медленно опускается за крыши столицы, окрашивая дома в густой, медово-красный цвет. Воздух был тёпел и тих, лишь редкие голоса снизу доносились приглушённо, как сквозь воду.

Они говорили обо всём и ни о чём. О неугомонном Вэе, который, казалось, задался целью свести с ума всю прислугу: то запустит воздушного змея в покои деда, то устроит в пруду флот из деревянных ложек. Все хватались за голову, и только господин Ван, его дед, лишь посмеивался: «Мужчина познает мир. Дайте ему свободу!» — и мальчишка, которому вот-вот должно было исполниться пять, с ещё большим бесстрашием пускался во все тяжкие.

Лун и Сиань обсуждали книжные новинки и переменчивые вкусы столичных читателей, делились тихими придворными сплетнями, старательно обходя любое упоминание наследного принца — словно сговорившись не впускать прошлое в этот вечер. Они говорили о мечте: взять подросшего Вэя и поехать к морю, показать ему бескрайнюю воду и научить запускать кораблики по-настоящему.

Сиань чувствовала, как с каждой минутой внутри разливается глубокое, спокойное тепло. Их никто не тревожил, никто не звал и не искал. Они словно парили высоко над миром — над его проблемами, тревогами, мелкими и крупными неприятностями. И в глубине души, очень осторожно, почти суеверно, она пожелала, чтобы у них было больше таких вечеров. Много. Целая жизнь таких вечеров.

Она смотрела на Луна — на его красивое, живое лицо, на умные глаза, в которых всё ещё плясали искры заката, на вечно улыбающиеся губы. И думала: он ни разу не огорчил её. Ни разу не испугал, не обидел. Все годы, что она его знала, он был рядом — жизнерадостный, добрый, лёгкий, как солнечный луч, и одновременно надёжный, как скала. И от мысли, что этот человек принадлежит ей, что он здесь, что он любит её, у неё перехватывало дыхание.

Она и сама не заметила, как перебила его на полуслове.

— Лун.

— Что? — он обернулся, всё ещё с блаженной полуулыбкой.

— Мне кажется… ты… — слова застряли в горле, будто его и впрямь сдавила чья-то холодная, крепкая рука. — Ты мне… очень нравишься.

Как только последнее слово сорвалось с губ, невидимая хватка исчезла. Стало легко.

Лун вздрогнул. Лицо его на мгновение исказилось — словно она сказала нечто ужасное, чего он боялся и ждал одновременно. А потом он подался вперёд всем телом, вглядываясь в неё так, будто видел впервые.

— Что? Что ты сказала?

— Нравишься, — повторила она тише, чувствуя, как щёки заливает предательская густая краска.

— Ты… не могла бы повторить всё это… снова?

— Снова? — переспросила Сиань, совсем уже смутившись.

— Да, пожалуйста! — взмолился он, и в его голосе прозвенело что-то почти детское, беззащитное.

Она перевела дух, собралась с силами и выпалила — так, как умела только с ним:

— Мне кажется, что… ты мне… очень… нравишься, надоедливая драконья мышь!

Лун засиял. Смотрел на нее во все глаза и не мог насмотреться. А потом ему показалось, что если он сейчас же, сию секунду не поделится этим счастьем с миром, его сердце просто разорвётся от переполнявшей его радости. Он вскочил со стула, перевесился через решетчатые перила веранды и что есть сил закричал в тишину спокойного вечернего города:

— Я нравлюсь своей жене! Очень-очень нравлюсь!

Где-то далеко внизу, с тёмной уже улицы, ему засвистели и закричали в поддержку — пьяный ли гуляка, сторож ли, сама ли судьба. Лун рассмеялся и обернулся к Сиань. Глаза его горели совершенно сумасшедшим, невероятным, невыносимым счастьем.

— Лун, ты сумасшедший, — заворчала она, закатив глаза, но губы предательски дёргались в улыбке. — Совсем умом тронулся. А я знала, что так будет. Знала, что рано или поздно ты окончательно сойдёшь с ума.

— Из-за тебя, — прошептал он, шагнул к ней, рывком поднял её из-за стола и, прижав к себе крепко-крепко, начал целовать — жадно, беспорядочно, словно пытаясь вдохнуть её всю.

Немного успокоившись, он подхватил её на руки и заявил с самым серьёзным видом:

— А теперь — время основного сюрприза. Если, пока я буду спускаться по лестнице, я тебя не уроню.

— Так может быть, в этот раз лучше я тебя на ручки возьму? — спросила Сиань, и они рассмеялись — тем самым смехом, в котором больше не было ни прошлого, ни страха, только они вдвоём.

Глава 42. Глава о счастье, выпитом до дна

— Сиань… только… — голос Луна прозвучал непривычно робко, почти виновато. — Я боюсь, что мой сегодняшний сюрприз может для тебя обернуться… не очень хорошо.

Она приподняла голову, положила подбородок на руку, покоящуюся у него на груди, и посмотрела на мужа, изогнув бровь. В свете догорающих свечей его лицо казалось встревоженным и трогательно беззащитным.

— Ты имеешь в виду, что после твоего неприличного сюрприза теперь у нас ровно через девять месяцев может появиться малыш?

— Да. Именно. Я очень старался быть аккуратным, но… — он запнулся, провёл ладонью по её волосам, — боюсь, всякое может случиться.

После его сюрприза, действительно, могло случиться. Не «всякое» — но малыш точно. Лун подготовил всё заранее, как полководец перед решающей битвой. Свой кабинет на нижнем этаже лавки он превратил в тайное убежище: на небольшой кровати, где порой оставался ночевать, засидевшись за книгами, теперь лежало свежее, хрустящее бельё. Низкий столик у изголовья украшали лёгкие закуски, горка золотистых мандаринов и тёмная бутыль сливового вина. По комнате разливали мягкое сияние несколько свечей, а на тумбочке, словно обещание, покоилась стопка романов с откровенными иллюстрациями. Среди них был тот самый, что Лун когда-то подсунул ей с принцем в их первый визит в лавку — но теперь он не дразнил, не проверял, а приглашал в мир, где стыд отступает перед доверием.

Когда Сиань освоилась и страх отпустил её напряжённые плечи, одна за другой страницы этих книг стали оживать. Это была ни на что не похожая ночь — ночь, когда она наконец, окончательно доверилась мужу и растворялась в каждом его прикосновении, в каждом поцелуе, как сухой лист растворяется в тёплом дожде.

В какой-то момент, лёжа в его объятиях и слушая, как бьётся его сердце — сильно, ровно, надёжно, — она подумала о том, о чём раньше и помыслить боялась: «Возможно. Возможно, со временем я смогу полюбить его всем сердцем. Так же, как любила другого. Нет — иначе. По-своему». И от этой мысли прошлое вдруг отступило ещё на шаг.

— И почему это ты боишься, Лун? — усмехнулась она, возвращаясь в настоящее. — Это мне надо бояться, если на то пошло.

— А ты… не боишься?

Она помолчала, а потом сказала тихо, но с той новой, ещё не окрепшей, но уже настоящей решимостью:

— Если ты снова будешь со мной всё это время… я совсем не боюсь.

— Что? — он привстал на локте, вглядываясь в её лицо. — Ты… ты хочешь сказать, что могла бы… что хотела бы…

Лун осёкся, не в силах подобрать слова. Слишком велика была надежда, чтобы облекать её в звуки.

Сиань смотрела на него и видела всё: его затаённую, почти детскую мечту, его страх попросить о большем, его готовность ждать вечность. И понимала: этот мужчина был бы совершенно счастлив, подари она ему его собственного ребёнка. Не наследника, не продолжателя рода — просто малыша, зачатого в любви. Она взвесила эту мысль, повертела в сердце, как тёплый камешек, и сказала:

— Да, Лун. Давай заведём с тобой малыша. Такого же красивого, шумного и сумасшедшего, как ты.

— Ну… — он растерянно моргнул, — давай… давай подумаем над этим.

— В каком смысле «подумаем»? — Сиань привстала, нависая над ним, и в глазах её блеснул вызов. — Ты что, мне отказываешь?!

— Нет, что ты! Как я могу? — он слабо улыбнулся, поднимая руки в шутливой капитуляции. — Ты же меня тогда побьёшь. Разве я смею тебе отказать?

— Конечно, побью, — подтвердила она с невозмутимым видом. — Поэтому давай, отдыхай — и будем заводить малыша.

— Сейчас?! Здесь?!

— Лун, ещё одно слово — и я правда тебя стукну.

— Хорошо, как скажешь, мой генерал. — Он рассмеялся, и смех этот был полон тихого, переполняющего счастья. — Только не бей. Может быть, это и правда хорошая идея — сделать это здесь и сейчас, среди книг и рукописей. Тогда малыш ещё и умным получится.

Сиань легонько стукнула его кулачком по груди — ровно так, как обещала.

— Это тебе за «может быть».

— Просто, Сиань… — он поймал её руку и прижал к своему сердцу, — это же мой первый раз, когда я буду заводить малыша. Я очень волнуюсь.

Она наклонилась ближе, и в мерцании свечей её лицо смягчилось, стало почти невесомым.

— Не волнуйся, драконья мышка. Твоя фея с тобой.

И, приподнявшись, она нежно поцеловала его в губы — долгим, медленным поцелуем, в котором было больше обещания, чем страсти. Обещания новой жизни — и той, что ещё может зародиться, и той, что уже расцвела между ними, среди книжного шёлка и апельсиновых корок.

Глава 43. Стратагема погасшего света

Сиань гуляла с Вэем во дворе, когда к ней подбежал слуга — и одного взгляда на его лицо хватило, чтобы сердце оборвалось. Он был не похож на себя: бледный, с трясущимися губами, в глазах застыл неподдельный, животный ужас.

— Молодой господин Ван… — выдохнул он и больше ничего не смог.

Она не стала переспрашивать. Пальцы сами собой разжались, отпуская ладошку сына. Поручив Вэя служанке — быстро, почти грубо, она побежала. Подол ханьфу хлестал по ногам, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами уже вставала картина, которую она отказывалась принимать.

Ещё издали она увидела принца. Он возвышался над толпой, собравшейся у главных ворот, — прямой, неестественно прямой, как ритуальный столб. А позади него, чуть поодаль, стояла погребальная тележка, накрытая грубой циновкой. Вокруг неё собиралось всё больше людей — слуг, домочадцев, соседей, и воздух над ними сгущался от беззвучного, ещё не прорвавшегося горя. Луна нигде не было видно.

Сиань остановилась на полпути. Ноги просто отказались нести её вперёд, потому что где-то глубоко внутри, раньше разума, раньше слов, она уже всё поняла. Её жизнь в эту секунду разломилась надвое — на «до» и «после», и она стояла на самой границе, ещё не переступив. Зажмурилась. Сжала веки так сильно, что вспыхнули искры.

Где-то впереди раздались первые горестные крики, чей-то плач прорезал воздух, и она резко открыла глаза с последней, отчаянной надеждой. С надеждой увидеть его, как обычно идущего ей навстречу по дорожке, стремительного, широкоплечего, с вечной улыбкой в уголках губ. Но вместо этого взгляд её упёрся в край телеги. Ветер шевельнул циновку, приоткрывая неподвижное белое лицо под нею, и она узнала его.

Всё рухнуло.

Чтобы не закричать, она подняла руку к губам и вцепилась в неё зубами — сильно, до солёного привкуса крови. «Нет. Нет. Пожалуйста. Только не это. Только не Лун. Только не он». Слова колокольным звоном гудели в голове, заглушая и плач, и голоса, и весь мир вокруг.

Она двинулась к телеге, не чувствуя ног, не видя лиц. Кто-то попытался обнять её — она отстранилась слепо, не глядя, даже не поняв чьи это руки. Весь её мир сузился до одного лица — лица её мужа, который ещё два дня назад был живым. Всего два дня. Они прощались здесь же, у этих самых ворот. Он уезжал сопровождать принца на какую-то важную встрече, сказал: «Я вернусь послезавтра». Поцеловал её в лоб, подмигнул Вэю и уехал. Он должен был вернуться живым. То, что происходило сейчас, она отказывалась воспринимать. Мозг отталкивал эту картину, как тело отторгает яд.

Она сделала последние два шага и протянула руку к его щеке. В этот миг кто-то из рыдающих домочадцев навалился на неё сбоку, она пошатнулась, но чьи-то сильные руки тотчас поддержали её за плечи, не дав упасть, и властным движением отодвинули всех, кто мешал. Она даже не обернулась посмотреть, кто это. Она ничего не видела перед собой, кроме Луна.

Его лицо стало чужим, заострившимся, серым, погасшим. Та кожа, что всегда, казалось, светилась изнутри, теперь была как остывший воск. Губы, обычно полные, готовые вот-вот растянуться в улыбке, сжались в тонкую, строгую линию. На какой-то безумный, спасительный миг ей показалось, что на этой телеге лежит не Лун. Просто кто-то очень похожий. Ошибка. Сейчас всё разъяснится. Сейчас он сам выйдет из-за ворот и скажет: «Сянь, ты чего? Я здесь».

Она так и не решилась дотронуться до лица, чтобы не разбить это последнее, хрупкое прибежище иллюзии. Вместо этого опустила взгляд ниже и увидела его руки, сложенные на груди, не накрытые циновкой. Те самые руки. Которыми он вытирал её слёзы в ту ночь, когда умерла её прошлая жизнь. Которыми несмело, боясь спугнуть, касался её первые три года их брака. Которыми любил её в книжной лавке, среди шёлка и мандаринов. Которыми держал новорождённого Вэя, как своего.

Она дотронулась до его пальцев.

Они были сухими. Холодными. Чужими. Совсем не теми горячими, сильными пальцами, которые она знала. И с этим ледяным прикосновением последняя искра надежды погасла, а вместе с ней погас и мир. Он стал чёрным, беззвучным и рухнул на неё всей тяжестью.

Последнее, что она ощутила, — всё те же сильные руки, что держали её за плечи, не дали упасть на землю, а подхватили и понесли прочь от телеги, прочь от ворот, прочь от Луна. Но она уже этого не знала.

Глава 44. Искусство понимать, теряя

Весь этот день и до глубокой ночи домочадцы, кое-как взявшие себя в руки, проводили необходимые ритуалы. Тело Луна перенесли в главный зал. Воздух там стоял густой от тлеющих благовоний — сандала и алоэ, призванных умилостивить духов предков и указать путь душе усопшего. Его положили на белый шёлковый помост, украсили гирляндами из бледных хризантем и тёмными ветвями кипариса — знаками скорби и вечной жизни.

Весь вечер и до глубокой ночи у тела плакали отец и сёстры. Сиань стояла поодаль — в глубоком, всепоглощающем, упрямом отрицании. «Этого не может быть. Всё это неправда. Просто дурацкая, затянувшаяся шутка Луна, не более того», — твердила она себе, и от этой мысли на краткие, почти невесомые мгновения становилось легче.

Ближе к утру ей дали побыть с мужем наедине. Проститься. Она несмело подошла к погребальному ложу и тяжело опустилась на стул рядом. Ноги не держали. Долго сидела в молчании, вглядываясь в знакомые черты, словно пытаясь усилием воли вернуть в них жизнь, зажечь угасший свет.

— Лун, — прошептала она, и голос сорвался. — Как ты можешь быть таким красивым… даже сейчас?

Слёзы, которые она так яростно сдерживала весь этот бесконечный день, подступили к горлу жгучим, едким комом и сдавили дыхание. Боль — острая, разъедающая, прошла сквозь сердце и опалила лёгкие. Снова стало невозможно дышать.

— Ты знаешь… ты ведь знаешь, как много ты стал для меня значить! — прошептала она, борясь с подступающими слезами. — Так как ты посмел?! Как ты посмел тоже бросить меня?!

Она разрыдалась, закрыв лицо руками.

Память безжалостно развернула перед ней свиток прошлого: их первую встречу у кабинета принца; его приезд за ней в усадьбу в роскошной белой меховой накидке, словно он - небожитель; их работу в лавке, напоённую ароматами чернил, дерева и бумаги; их безумную, полную смеха и шёпота ночь среди книг; рождение Вэя; ночные прогулки по столице, когда огни фонарей отражались в тёмных водах каналов, как звёзды, упавшие с небес… И ещё многое, многое другое — целая жизнь, которую она не ценила, пока она длилась.

— Боже, Лун, — простонала она, сжимая его холодную руку обеими ладонями, пытаясь согреть, — почему я тогда не согласилась? Почему не позволила тебе купить тот домик на краю мира? Мы были бы там счастливы. Мы были бы вместе. И ты… ты был бы сейчас жив! Какая же я дура! Упрямая, слепая, жестокая дура!

А потом, сквозь мутную пелену слёз, в памяти проступило их последнее утро. Его счастливая, беззаботная улыбка. Тёплый, быстрый поцелуй на прощание. Она вспомнила, как утреннее солнце, пробившись сквозь оконную решётку, золотым зайчиком отразилось в его светло-карих глазах. В тех самых глазах, что в последний раз смотрели на неё с такой безмятежной, ничем не омрачённой нежностью. И она с содроганием осознала: отныне и навсегда в её памяти застынет именно это прощальное мгновение. Именно этот свет. Именно эта улыбка.

— Почему ты так долго не видела меня? — спросил он однажды.

И теперь этот вопрос, эхом отозвавшийся в опустевшей, осиротевшей душе, стал самой горькой и невыносимой пыткой. Потому что теперь, когда его не стало, она наконец увидела. Увидела всё, что он для неё сделал. Всё, чем он был. Всё, что она потеряла.

Но было слишком поздно.

Глава 45. Багровый пепел рассвета

Стук в резные двери зала долго пытался пробиться в её сознание — как назойливая муха, бессильная прорвать толщу горя. Лишь когда звук, будто сквозь плотную шёлковую завесу, наконец просочился в ум, Сиань с великим трудом поднялась со стула и, пошатываясь, направилась к выходу.

Она приотворила створки, и ее взору предстал принц. Он походил на грозовую тучу: лицо потемнело, плечи бессильно опустились, а в осанке, обычно столь гордой, читалась несвойственная ему сломленность. За его спиной небо на востоке только начинало тлеть багровым пеплом рассвета. Начинался первый день её новой жизни — жизни без того, кого она считала опорой и щитом для сына.

То, что этот день начался с визита принца, она справедливо сочла дурным предзнаменованием. Внутри всё оборвалось и похолодело, словно в грудь насыпали колотого льда.

«Он пришёл за Вэем. Но почему так скоро?» — пронеслось в голове. От нахлынувшего ужаса в глазах потемнело, и она, зажмурившись, беспомощно покачнулась. Принц резко шагнул вперёд, подхватив её под локти, и несколько мгновений держал, не давая упасть, пока она не пришла в себя и не вырвалась из его рук с молчаливым, ощетинившимся упрямством.

Не дожидаясь приглашения, он прошёл дальше, заставив её сделать несколько неуверенных шагов назад. Его молчаливый взгляд тяжким грузом лёг на ее плечи. Сиань сглотнула подступивший к горлу ком, не в силах поднять глаза.

— Мне искренне жаль, что ты потеряла мужа, Сиань, — голос принца прозвучал хрипло и с непривычной для него трудностью.

Она несмело кивнула. Чувствуя на себе его тяжёлый взгляд и не поднимая головы, она посмотрела в сторону мужа как всегда, ища его поддержки, и тут же осознала: он больше ничего не сможет. Его больше нет. Она сжала зубы и глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

Принц, поняв её состояние, оставил её у дверей и направился к погребальному ложу. Подойдя, он замер и уставился невидящим взглядом в одну точку над головой Луна. Они враждовали, всегда соревновались, сколько он себя помнил, но были ближе друг другу, чем родные братья, и теперь его сердце истекало кровью, разрываемое болью и виной перед близким человеком.

Сиань, собрав остатки сил, несмело подошла с другой стороны и, превозмогая себя, едва слышно спросила:

— Как… как это случилось?

Принц молчал. Лицо его было каменным.

— Он… мучился? — ей нужно было знать, чего бы это ни стоило.

— Он улыбался и говорил о тебе, — тихо, почти беззвучно ответил принц.

— И что… что он сказал? — голос Сиань дрогнул.

— Что очень тебя любит. Что был с тобой счастлив. И… — принц сделал паузу, слова давались ему с трудом, — чтобы я о тебе позаботился.

— Нет… не надо, — поспешно ответила Сиань. — Мне не нужна твоя забота. Мой свёкор…

— Я уже всё решил.

Принц был неумолим — впрочем, как и всегда. Сиань схватилась за край стола, на котором лежал Лун, так сильно, что пальцы мгновенно онемели.

— Я решил насчёт своего ребёнка, — продолжил он, и каждое его слово впивалось в нее острым осколком. — Ты же помнишь, что он и мой тоже?

— Если ты его сейчас заберёшь… если я и его сейчас потеряю… — её голос сорвался почти на шёпот, — я прямо сейчас пойду и ... перережу себе горло.

— Не смей нести эту чушь! — резко оборвал он. — Ты выстоишь, слышишь меня? Выстоишь — ради Вэя, ради господина Ван Сюэ и ради себя. — Он перевёл дыхание и продолжил уже тише: — Я не собираюсь забирать у тебя сына таким образом. Ты переедешь с ним ко мне во дворец, когда закончится основной период траура. Ты не потеряешь его. Но я хочу воспитывать своего сына. Я усыновлю его. Звучит нелепо — усыновлять собственного наследника, но это всё, что я пока могу сделать.

— Не нужно ничего делать. Вэю это не нужно! Мне это не нужно!

— Это нужно мне! — ответил принц твёрдо и поднял на Сиань свои тёмные, полные боли глаза, а потом посмотрел на погибшего друга и вдруг спросил: — Ты полюбила его?

Сиань холодно взглянула на него и промолчала. Но в этом молчании был весь её ответ.

— Ясно, — тихо сказал принц, больше себе, чем ей. — Когда я захотел тебя вернуть, когда жить без тебя стало совсем невмоготу, он сказал мне, что я опоздал. Всего на пару недель. Что ты сама пришла к нему и теперь он ни за что тебя не отдаст. — Принц пристально посмотрел на неё. — Ты была с ним не так долго, около года. Ты не беременна?

— Это не Ваша забота! — огрызнулась она.

Принц тяжело на неё посмотрел.

— Послушайте, Ваше Высочество… — она перевела дух и продолжила уже гораздо спокойнее, — Вам лучше уйти. Я хочу побыть со своим мужем. — Она посмотрела на тело Луна, безучастно лежащее между ними. — Я так поздно поняла, что он хороший человек. Он так много для меня сделал. А я так поздно пришла к нему. Слишком поздно. А теперь его нет.

Каждое её слово было исповедью самой себе, но каждое из них било стрелою прямо в сердце принца и она понимала — она делает это намеренно.

— А разве я в своё время сделал для тебя меньше? — спросил он с глухим отчаянием.

— Возможно, ты сделал даже больше, — ответила она ровно и безжизненно. — Но потом ты всё перечеркнул. И продолжал перечёркивать каждый день, всё это время. А потом я… устала тебя ждать и пришла к нему.

— Ты… ждала меня? — он не верил своим ушам, и в его глазах мелькнула тень, похожая на надежду.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — устало проговорила она. — Уходи. Пожалуйста. — Голос сорвался, и она обессиленно опустилась на стул у ложа мужа. — И ещё. Если на то пошло, насчёт моего ребёнка решать не одному тебе, а ещё моему свёкру и, полагаю, Императору.

— Моё решение уже согласовано с ними обоими, — ответил он устало.

— Меня никто не спросил. Впрочем, как и всегда. — Она горько усмехнулась. — Но мой ответ — нет. Я не хочу этого. И Лун бы этого не хотел. А теперь уходи, умоляю… мне и так… тяжело.

— Мы вернёмся к этому вопросу позже, — произнёс он спокойно и твёрдо. Развернувшись, он в последний раз на несколько мгновений задержал взгляд на лице погибшего друга, словно давая какую-то безмолвную клятву, и вышел.

Она осталась одна в звенящей тишине зала. Принц ушёл, но слова его остались — тяжёлые, как меч, который теперь висел над её сыном. И где-то глубоко внутри, под толщей горя, Сиань впервые почувствовала, как её сердце, только что разбитое вдребезги, начинает собираться заново — но иначе, жёстче, без прежней хрупкости. Она больше не имела права просто горевать. Луна больше нет, и теперь только она стояла между Вэем и дворцом. Только она.

Значит, слезам придётся подождать.

Глава 46. Стратагема проигравшей стороны

Весь следующий месяц Ли Сиань едва находила в себе силы жить. Она заставляла себя просыпаться, заставляла подниматься с постели только ради Вэя. Ему сказали, что папа уехал очень далеко и надолго, по важным государственным делам. Мальчик скучал, но не плакал — он был серьёзным ребёнком.

При сыне Сиань старалась выглядеть спокойной, даже безмятежной. Но стоило малышу уйти на дневной отдых или уснуть вечером, она уходила в домашний храм, садилась перед поминальной табличкой мужа и плакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Она тосковала по человеку, который лишь недавно перестал быть для неё чужим. По его голосу. По его рукам. По тому, как он смеялся. И не могла смириться с тем, что больше никогда его не увидит, не услышит, не обнимет.

Её постоянно клонило в сон. Поначалу она списывала это на измождение от горя и хаоса в душе. Но когда лунный цикл не наступил в положенный срок, она втайне призвала семейного лекаря Ванов. Тот осмотрел её и уверенно подтвердил: она ждёт малыша.

Господин Ван Сюэ был бесконечно счастлив. Сиань умоляла его молчать, но весть, как вода сквозь пальцы, просочилась к принцу почти сразу. Получив донесение, он долго сидел неподвижно, а затем достал из стола последнее из нераспечатанных писем Луна — то, что Лун просил вскрыть лишь в случае его смерти. Долго сидел и смотрел на печать на письме, потом медленно вскрыл. Прочитал. Прочитал еще раз и еще. Потом поднялся и отправился к отцу-императору, а после — к господину Ван Сюэ.

После недолгого разговора со старшим Ваном принц попросил разрешения увидеться с Сиань.

Он застал её в саду, в кресле под сенью старого дерева. Она наблюдала, как Вэй носится над клумбами, ловя бабочек и стрекоз. Мальчик хватал их за крылышки и, деловитый, приносил матери на колени. Многие уже не могли взлететь после этого — они ползали по шёлку, волоча надломленные крылья, и Сиань смотрела на них с тихой грустью. Если в голову сына западала какая-то идея, отговорить его было всё равно что пытаться сдвинуть гору Тайшань.

При виде этой картины сердце принца сжалось. Он подошёл к ребёнку и присел на корточки.

— Привет, малыш. А тебе не жаль этих бабочек и стрекоз?

— Здравствуйте, Ваше Высочество! Нет, — отрезал мальчик, на мгновение встретившись с ним бесстрашным взглядом. — Я впервые их вижу, поэтому и не жаль. И я не малыш! Я — Ван Вэй!

Уголки губ принца дрогнули в улыбке. Когда-то так же ответила ему Сиань — про черепах в супе. Он ещё немного понаблюдал за сыном, затем поднялся и занял место напротив неё за каменным столиком.

— Ваше Высочество? — произнесла она вместо приветствия: от привычки не здороваться с царственными особами она не собиралась избавляться.

— Мы с ним уже виделись.

— Ну, это очевидно.

— Ты против?

Она сжала челюсти и отвернулась. Против? Что она теперь вообще могла? В памяти всплыло, как Лун как-то брал Вэя на прогулку без неё — и не один раз. Теперь сомнений не осталось насчет того, к кому именно он с ним ездил.

В этот миг Вэй подбежал к принцу и водрузил ему на колени свежепойманную бабочку с надломленным крылом. Та беспомощно закачалась, и принц инстинктивно подставил ладонь, чтобы ее поддержать.

— Что это за жестокая забава? — спросил он, откладывая ответ на её немой вопрос о цели визита.

— Вэй оттачивает скорость реакции. - нехотя ответила она. - Увещевать бесполезно. Чем строже запрет, тем неодолимее желание.

— Как интересно. Кого-то он мне напоминает, — проговорил принц, и в его голосе мелькнуло тепло.

— И мне он весьма кое-кого напоминает, — парировала она, бросив на отца ребёнка выразительный взгляд. — Зачем вы пришли? До конца положенного траура осталось двадцать шесть месяцев.

— У него твои глаза, цвета утреннего тумана, но с золотистыми крапинками. Словно тёплые камни на дне горного озера. И, видимо, такой же нрав. Он сказал, что не жалеет букашек, ибо не был с ними знаком, — снова уходя от ответа, заметил принц.

— Да, у него рассудительный разум и холодное сердце. Так зачем Вы пришли?

— Я пришёл поздравить тебя с беременностью, — капитулировал он наконец. — Срок — чуть больше месяца?

От удивления она вскинула бровь, потом вздохнула и решила не отпираться:

— Да, около того.

— Выходит, это случилось почти перед смертью Луна?

Сиань холодно взглянула на него и промолчала.

— Почему у вас так долго не было детей? — настаивал принц.

Она подняла на него удивлённые глаза, но снова передумала что-либо объяснять.

— Это не Ваша забота.

— Лун был тебе… хорошим мужем?

— Да, — тут она не могла смолчать. — А это Ваша поездка отняла его у меня!

— Я горько сожалею о случившемся. Ты не представляешь, как, — тихо проговорил принц.

— Я сожалею куда сильнее, — отрезала она, и голос её дрогнул, но она назло добавила: — И я рада, что от него у меня останется хотя бы дитя.

— И я этому несказанно рад, — неожиданно мягко отозвался принц. — Но для тебя от Луна есть ещё кое-что.

Он достал из рукава письмо, свёрнутое в трубочку, и протянул ей. Сиань взяла его, увидела надломленную печать, мельком недовольно взглянула на принца, развернула и начала читать.

«Сянь,

если ты читаешь это письмо, значит, моя судьба свершилась, а за Вэем пришёл его кровный отец. Мне безмерно горько, что я тебя подвёл. Надеюсь, кончина моя была мучительной во искупление сего.

Вероятно, Его Высочество предложит усыновить Вэя. И так или иначе, рано или поздно, ты отдалишься от сына и потеряешь с ним связь, даже если будешь жить с ним в одном дворце, чего ты едва ли захочешь, предпочтя остаться в нашем поместье.

Но есть и иной путь. Знаю, он тебе сразу не понравится, но я прошу тебя, ради Вэя, хотя бы подумать об этом.

Наш брак аннулируют, а мой отец удочерит тебя. Так он сохранит своего внука. Иначе отец не соглашался на эту идею. Затем… ты сможешь воссоединиться с Ди.

Ему нужны наследники, а тебе нужен твой сын, которого ты так любишь. И я знаю, что Ди ты тоже до сих пор любишь, а он любит тебя. И если вы оба не будете твердолобыми упрямцами, вы ещё сможете обрести счастье. А иначе смерть моя окажется напрасной.

Впрочем, я молюсь, чтобы ты никогда не увидела это письмо и чтобы мы дожили с тобой вместе до глубокой старости. Но на моей душе стало легче, когда я его написал.

Люблю тебя, Сянь. Ты звала себя плохой женой, но ты самая лучшая жена на свете! Благодарю за всё.

Твоя драконья мышка»

Она с трудом дочитала до конца. На мгновение зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Каждое слово жгло душу. Закончив, она начала читать заново — медленно, как заклинание.

Принц сидел напротив и внимательно смотрел на неё. Он и сам перечитал письмо не единожды, пытаясь постичь душевное состояние друга в тот миг.

Наконец она закрыла лицо ладонью. Рука с письмом бессильно опустилась на колени.

— Зачем, ради всех богов, он поехал с тобой, предчувствуя возможную гибель? Зачем?! — этот вопрос заглушал все остальные мысли, сея хаос в её истерзанной душе.

Подбежавший Вэй увидел письмо в её руках и, заглядывая в глаза, спросил:

— Мамочка, ты плачешь? Папочка написал, что не приедет?

Сиань взглянула на сынишку, схватила ртом воздух и успела осознать: ещё мгновение — и её просто накроет истерика.

Принц это тоже понял. Он подхватил Вэя на руки и понёс к дому, что-то спрашивая у малыша про его охоту на бабочек. Когда он вернулся, оставив ребёнка со служанками, Сиань сидела в прежней позе, глядя на письмо в своих руках и изо всех сил пытаясь собраться. Принц сел напротив и опустил глаза, обдумывая, как подступиться к главной цели своего визита.

— У моего мужа было очень богатое воображение, — нарушила молчание Ли Сиань. — Он прочитал слишком много книг. Отсюда такие… необычные фантазии. Я не знаю, что конкретно он имел в виду под «воссоединиться», но обо всём этом не может быть и речи.

— Почему? — осторожно спросил принц.

— Нельзя так просто аннулировать почти пятилетний брак, да к тому же когда жена уже на сносях. Нельзя, потому что это все равно, что превратить Луна в призрака в его собственной семье. В пустое место для его детей. — Она перевела дыхание. — Потому что в этом случае Вы скажете Вэю, что Вы его настоящий отец, и рано или поздно он забудет Луна. Забудет того, кто считал его родным сыном и дал ему столько внимания и любви, сколько…

Она хотела добавить «сколько ты никогда не сможешь ему дать», но осеклась.

— А этот малыш, — она коснулась ладонью живота, — и вовсе не будет знать, кто его настоящий отец.

Она помолчала и добавила с горечью:

— Я не знаю, что у него было в голове и в сердце, когда он писал это письмо. Возможно, чувство долга и вины перед Вами. Возможно, ваша старая дружба сделала своё дело. Но это всё неправильно. Сожгите это письмо, Ваше Высочество. Сожгите и забудьте о нём, если Вы действительно считали его своим другом.

— Уже слишком поздно, — начал он осторожно. — Твой свёкор уже поехал в архив, чтобы изъять запись о браке…

Она зажмурилась, но промолчала.

— Когда он сделает это, он удочерит тебя задним числом.

Ли Сиань снова закрыла лицо рукой и прошептала:

— Хорошо. Хорошо. Я не против стать дочерью господина Вана. Он очень хороший человек. Пусть будет так. И даже запись можно изъять, конечно… — она хмыкнула. — Но почти вся знать столицы была на нашей свадьбе. Изъять их память об этом совершенно невозможно.

— Мы и не будем делать ничего подобного. Мы просто поясним, что ваш брак с Луном был церемониальным, без консумации, — только для того, чтобы у Вэя был отец.

— И для чего всё это?

— Наша церемония послезавтра, — продолжил принц, вздохнув. — Послезавтра будет очень благоприятное время для заключения брака. Следующее такое же — только через три луны. Для нас это уже поздно.

«Для нас это уже поздно», — сказал он. А она вдруг подумала, что, возможно, он прав. Но именно потому, что поздно, он и не отступится.

Глава 47. Там, где кончаются слёзы и начинается долг

Какое-то время Сиань молчала. Она знала, что Вэй станет яблоком раздора, но свадьба? Так скоро? Мысль эта ударила её, словно пощёчина.

— Ну уж нет! — наконец проговорила она тихо, но твёрдо. — Я во второй раз на такое безрассудство не соглашусь.

— На безрассудство? — принц нахмурился.

— На брак через месяц после кончины мужа! Это немыслимо! Первый раз через месяц после того, как ... ты меня оставил. Оба раза я иду под венец, неся во чреве дитя другого! — Она перевела дыхание, и в голосе её зазвенела горечь. — Боги, да это всё равно что пытаться запрячь дракона в телегу! Что скажет двор? Народ? Они будут в смятении… Никто не поверит ни в какой церемониальный брак! Я понимаю, что Вам плевать на мою репутацию…

— Поверят, Сиань, — проговорил он осторожно. — Все помнят твоё не очень счастливое лицо на свадьбе.

— Ван Мэй прекрасно знает, что со временем всё изменилось, — огрызнулась она.

Принц сдержанно вздохнул:

— Насчёт неё не волнуйся. Скоро я сошлю её, если мне удастся отвести казнь. Боюсь, смерти ещё и дочери господин Ван Сюэ не переживёт.

— О чем ты говоришь?

— Ты помнишь, о каком свадебном подарке попросила Луна? Он всё выяснил и написал мне, но я медлил. Мэй — моя первая жена, мать моего наследника и его родная сестра, но на содеянное ею я не могу закрыть глаза. Это она помогла принцу Ки и всем его людям проникнуть на наши земли. Она указала ему, где тебя искать. И это она была соавтором всех его писем в твой адрес, которые потом прислали мне. — Принц помолчал. — И она же косвенно виновна в смерти Луна. Но, молю, пока не говори об этом свёкру.

— Каким образом она виновна в его смерти? — голос Сиань дрогнул.

— Она провела принца Ки в царство во второй раз. Он хотел тебя выманить и увезти. Лун узнал об этом. — Принц опустил глаза. — По сути, не Лун сопровождал меня, а я его. Когда принц Ки понял, что его ждёт засада, он отчаянно сражался. И Лун… пал.

— Вот как… — она опешила, пытаясь осознать услышанное. — А я всё это время винила в его смерти тебя.

В глазах принца отразилась боль и неподъёмная, непрощаемая вина.

— Ты винила справедливо, Сиань. Так и есть. Я виноват в его смерти. Он спас меня ценою своей жизни. Закрыл меня своей спиной.

Сиань зажмурилась. «Он тоже обманул меня, — пронеслось в ее голове, — говорил, что всегда выбирал меня. А выбрал долг перед наследным принцем».

— Вам не надо было с ним ехать, Ваше Высочество! Чем Вы ему помогли?!

— Я убил принца Ки, — ответил он, скрипнув зубами. — Больше он тебя не побеспокоит.

— О боги… боги… — она не находила слов. — И что теперь будет?

— Полагаю, осада моих городов наконец прекратится. Возможно, удастся договориться о мире с тем, кто унаследует теперь его трон.

— В каком смысле — трон?

— Император почил около трёх месяцев назад. Полагаю, принц Ки хотел вернуть тебя, чтобы ты лично увидела его становление императором. Он ничего не боялся. Был уверен в помощи Мэй.

— И за все её злодеяния — лишь ссылка?

— Я не могу казнить её сейчас. — Принц говорил тихо, но твёрдо. — Фактически это будет тюрьма до конца её дней в далёком и суровом краю.

— Так тот самый домик в диких краях ты всё-таки купишь ей, а не мне, — горько усмехнулась Сиань. Происходящее почему-то начало её веселить — тем страшным, истерическим весельем, за которым прячется отчаяние.

Но принц был серьёзен как никогда:

— Сиань, подумай о детях. Что будет лучше для них? Ты хочешь, чтобы они росли без отца?

— Я уже сказала, что считаю для них лучшей долей! К тому же у них есть замечательный дед!

— Который будет их только баловать и потакать во всём.

— И что в этом плохого? Луна в детстве тоже баловали и во всём ему потакали, и он вырос весёлым и добрым человеком. Но я прекрасно знаю, какое детство обычно у принцев. Его у них нет! От зари до заката — учения и тренировки. Я не желаю такой доли Вэю. — Она с надеждой взглянула на принца. — Или он не будет считаться принцем?

— Будет. — Принц посмотрел ей прямо в глаза. — И, учитывая, что мой единственный сын болен, а его мать отправят в ссылку, скорее всего, в будущем я выберу Вэя наследным принцем этого государства. Он крепок и силён, и я уже вижу его нрав.

— Упрямый, своевольный, неукротимый, жёсткий и бесстрашный! Не слишком ли суров набор этих качеств?

— Лучше и не придумать для правителя, — усмехнулся принц.

— Святые небеса! — От ужаса Сиань пробрала дрожь.

— Ты, как всегда, неподражаема, — вздохнул он.

— Послушайте, Ваше Высочество, Вы же можете ... родить себе ещё кучу детей. Вам не нужны всенепременно мои! — отрицать всё казалось ей единственной спасительной соломинкой.

— Я не могу родить себе кучу детей, как ты изящно выразилась, — голос его стал глуше, тяжелее, — потому что я не могу ни видеть, ни слышать других женщин после того, как потерял тебя.

— Быть этого не может! А как же Мэй? Как Ваша третья жена — она разве уже не родила Вам ребёнка?

— О чём ты? — спросил принц устало.

— Но как же! Ко мне почти сразу после свадьбы приходила Мэй и… а потом Лун сказал… — Она замолчала, осознавая правду. — Он меня обманул? Но он не мог… Он никогда меня не обманывал!

Принц задумчиво посмотрел на неё, вздохнул и ответил:

— Я и правда проводил и провожу много времени со своей третьей женой. Она родила мне трёх дочерей, но сейчас мы друзья и не более того. К тому же она не может родить мне сыновей.

— Почему?

— Потому что я слышал от кого-то, — он слабо улыбнулся, — что если жена любит мужа больше, чем он её, она может родить ему только дочерей. Сыновей родить мне можешь только ты, Сиань.

Она молчала.

— Я знаю, что за меня ты меньше всего хочешь выходить замуж, но…

— Когда-то… в прошлом… ты был единственным, за кого бы я пошла. — Голос её прозвучал совсем тихо. — Но сейчас… сейчас это невозможно.

— Я звал тебя замуж раз пять. Не припоминаю твоего согласия.

— Значит, плохо звал!

— Плохо? — он вскинул бровь. — А как, по-твоему, должно?

— Понятия не имею! Я же не мужчина!

— Сиань, ты невыносима!

— Лун не жаловался!

— Я — не Лун! — отрезал принц.

— Да, я воочию тому свидетель, — ответила она ему в тон.

Принц взглянул на неё и вдруг рассмеялся — устало, тепло, почти счастливо.

— Я скучал по этому. По тебе. Только ты можешь мне так дерзить и при этом оставаться совершенно безнаказанной.

— Я ещё даже не начинала дерзить!

— Потому что ты и не заканчивала. Лун тебя совершенно избаловал.

— Понятия не имею, о чём ты!

— Лун писал мне письма. Ты знала об этом? — Принц подался вперёд. — Он писал мне обо всём. И помимо прочего, кстати, как ты сама к нему пришла, чтобы консумировать ваш брак. И как вы потом провели ночь в книжной лавке и перепробовали там почти все картинки из этих пошлых романов.

— О боги… — Сиань закрыла лицо рукой, сгорая от стыда. — Надеюсь, мы встретимся в следующей жизни и я его обязательно побью.

— Разве он не обещал тебе заставить меня обо всём пожалеть? — тихо спросил принц. — Он выполнил своё обещание. И теперь я не могу упустить шанс всё это исправить. Сиань, мой отец… он меня чуть не убил, когда узнал, что я отпустил тебя тогда, вот так. Сейчас он очень переживает за Вэя. Оставлять мальчика и его мать без официальной защиты и высокого статуса в доме, где только что умер глава, — безрассудно. Враги трона могут воспользоваться вашей уязвимостью.

— Я это понимаю. — Она положила ладонь на живот. — Но что делать с тем, что я беременна уже месяц?

— Мы всем скажем, что Лун благословил нас на смертном одре. Фактически его письмо и то, о чём он просил меня перед смертью, таковым и являются. В это же время, когда он ещё был жив, мы провели тайную церемонию. Твоя беременность — это знак свыше, благословение Неба на наш союз и доказательство того, что дух Луна нас оберегает.

— Это чудовищно, — проговорила Сиань со всей искренностью, на какую была способна.

— Мир жаждет красивых легенд. — Принц не отводил взгляда. — Мы дадим ему одну. О нашей любви и моей глупости, за которую нам пришлось заплатить.

Они долго молчали после этих слов. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как ветер шевелит листву в саду и где-то далеко смеётся Вэй. Наконец Сиань заговорила — медленно, тихо, словно каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий:

— Ваше Высочество, Вы должны понять… Даже несмотря на то, что Луна больше нет, я не хочу разбивать его сердце. Я хочу остаться его вдовой. Как Вы этого не понимаете?

— Понимаю. — Принц посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я дам тебе время — столько, сколько нужно, чтобы оплакать и смириться с потерей. Но ты не можешь думать только о себе. Ты должна подумать о детях.

Сиань ничего не ответила. Она сидела, глядя на мёртвую бабочку у себя на коленях, и думала о том, как быстро рушатся все стены, которые она так старательно возводила. О том, что Лун даже из могилы продолжает её спасать. И о том, что принц прав. Не в главном — но в том единственном, что теперь имело значение: о детях.

Где-то в глубине души, там, куда она сама боялась заглядывать, уже зрело решение — нежеланное, неизбежное, как приход зимы. Но сегодня она ещё не была готова его принять.

Глава 48. Стратагема третьего мужа

Они сидели ещё какое-то время в тяжёлом молчании, и только когда принц уже собрался уходить, прибыл господин Ван Сюэ и позвал обоих обедать.

За столом, когда все немного подкрепились и слуги унесли первые перемены блюд, он обратился к Сиань. Голос его звучал непривычно мягко, почти торжественно:

— Дитя моё…

Девушка вздрогнула от неожиданности. Никто и никогда не обращался к ней с такой отеческой нежностью — так, словно она имела право на защиту и заботу, а не только на вечное выживание.

— Ты читала письмо, оставленное Луном?

Она несмело кивнула.

— Мы говорили с ним об этом как раз перед… — господин Ван Сюэ осёкся, и на мгновение лицо его исказилось горькой тенью, — перед его последним отъездом. Разумеется, изначально следовало устроить всё иначе, ибо Вэй по крови принадлежит Его Высочеству. Но я рад, что судьба распорядилась именно так. Мой сын любил тебя, и я видел, сколь он был счастлив, хотя поначалу ты обходилась с ним довольно… ммм… сурово. — Он позволил себе лёгкую, печальную улыбку. — Ныне ты носишь под сердцем его дитя, и это величайшее утешение для меня как для отца знать, что плоть и кровь моего единственного сына продолжит жить на этом свете.

Господин Ван Сюэ растрогался, сдержанно провёл рукавом по глазам и продолжил уже твёрже:

— Теперь же, я полагаю, будет лучше — для твоих детей в первую очередь… это отступает от обычных правил, но прецеденты в летописях Поднебесной бывали. Да и то, что Вэй — сын Его Высочества, столь очевидно, что оспаривать сие не посмеет никто. Так вот… — он перевёл дух, — я считаю, что тебе надлежит вступить в брак с Его Высочеством. Это будет благом и для Вэя, и для будущего чада Луна. У детей будет отец. И, разумеется, никто не стал бы спешить с брачными обрядами, не окажись ты в положении. Но с другой стороны, чем раньше Вэй начнёт почитать Его Высочество как родного отца, тем лучше.

— И как Вы считаете, стоит ему об этом сказать? — спросил принц.

— Пока лучше не касаться всех подробностей. Надо попробовать объяснить ему в общих чертах, — ответил господин Ван Сюэ.

Они о чем-то еще говорили, но Сиань их уже не слушала. Опустив голову, она сосредоточенно выстраивала башенку из кусочков курицы в своей пиале — одну на другую, аккуратно, точно. Господин Ван Сюэ выжидающе смотрел на невестку, но та, казалось, вся ушла в своё архитектурное упражнение. Когда строение завалилось набок, девушка наконец очнулась и подняла глаза.

— Мой брак с Луном уже аннулирован? — уточнила она ровным, почти деловым тоном.

— Да, — осторожно ответил господин Ван Сюэ.

— А Вы меня удочерили?

— Верно.

— Ясно. — Она вздохнула, и вздох этот был удивительно спокоен. — Я теперь, получается… Ван Сиань?

— Да, Ван Сиань, — подтвердил новоявленный отец.

— И выходит, что на данный момент я — Ваша дочь, которая, не будучи ни разу замужем, родила первенца от одного мужчины и в настоящий момент беременна от другого. Верно?

— Ну, что-то типа того, — смутился господин Ван Сюэ.

— Боже правый, Ваше Высочество! — она обернулась к принцу с холодной, отточенной иронией. — Ну и невесту же Вы себе присмотрели! Даже я пребываю в… смятении.

Принц осторожно хмыкнул, не зная, куда она клонит.

— И послезавтра я должна выйти за отца своего первого ребёнка? — продолжала она задумчиво. — Нет, как-то это слишком просто и лишено изящества.

— В каком это смысле?! — почти в унисон спросили мужчины.

— Ну, я должна сейчас стать супругой кого-то третьего. Кого-то, кто не имеет отношения к моим детям. И кого я, действительно, никогда в жизни не полюблю. — Она помолчала, словно прикидывая детали. — Самое благоприятное время для свадьбы когда? Послезавтра?

— Да, — неохотно подтвердил принц.

— Значит, это должен быть тот, кто живёт недалеко и кто сразу согласится. И он непременно должен быть древен, тучен, лыс и беззуб. И чтобы уже впал в старческое слабоумие и беспамятство.

— Сиань… — принц несмело попытался остановить её.

— Последнее — обязательное условие! — Она величественно подняла палец. — Мой второй супруг должен постоянно забывать, что я соблюдаю траур по своему недавно почившему первому мужу. Пусть в первую же брачную ночь он явится для свершения долга, потом забудет, что уже был, и явится вновь. И вновь. И вновь. Покуда силы земные его не оставят или сердце не устанет биться. — Она сделала короткую паузу и закончила с холодной, убийственной любезностью: — И тогда уж можно будет выдать меня замуж и в третий раз.

Принц сидел, прикрыв глаза рукой. Каждое её слово било точно в цель — он знал, в чей огород летят эти заострённые камни. А господин Ван Сюэ с сочувствием и пониманием смотрел на молодую женщину и даже не пытался остановить её монолог. В конце концов, она имела право.

— Я устала и пойду отдыхать, — вдруг сказала Сиань, зевнула, поднимаясь из-за стола, и, обращаясь к принцу, серьёзно добавила: — А Вы, Ваше Высочество, срочно поищите себе другую невесту, чтобы свадебные приготовления не пропали втуне.

Прихватив с общей тарелки кусочек огурца, она развернулась, чтобы уйти.

— Только кошкам свойственно еду с общего стола воровать, Сиань! — проворчал принц ей вслед.

— Не только, Ваше Высочество! — ответила она, не оборачиваясь, и в голосе её мелькнуло что-то почти весёлое. — Вэй тоже любит так делать!

И ушла — прямая, лёгкая, оставив обоих мужчин в растерянном молчании. Лишь когда дверь за ней закрылась, принц медленно опустил руку от лица и посмотрел на господина Ван Сюэ долгим, почти беспомощным взглядом. А тот лишь покачал головой и вздохнул — то ли с укором, то ли с сочувствием, то ли с тайной отцовской гордостью за девушку, которая умела сражаться даже тогда, когда битва была безнадёжно проиграна.

Глава 49. Когда луна рисует пророчества

Лунный свет — бледный и холодный — просачивался сквозь ажурные деревянные решётки на окнах, рисовал на полу причудливые тени, похожие на письмена, которые смертному не дано прочесть. Сиань сидела на постели, сжимая в ладонях тяжёлую лаковую шкатулку.

Внутри глухо позванивали серебряные ляны — плата за её труды в книжной лавке покойного мужа. Она перебирала их пальцами, и каждый кругляшок казался теплее предыдущего, будто хранил прикосновение его рук. Для неё эти монеты были не просто деньгами. Они были залогом свободы. Последним подарком. Возможностью вырваться.

«Я не позволю, чтобы Вэй стал разменной монетой в дворцовых играх», — крутилась в сознании навязчивая мысль. Она видела эту жизнь слишком ясно: отсутствие детства, жёсткое воспитание, постоянный контроль и дисциплина с рассвета до заката. А потом — вечный страх перед заговорами, страх потерять лицо перед отцом-императором, династийные браки, колоссальная ответственность за каждое решение… Его судьба не должна быть высечена на табличках придворных летописцев. Только не это. Только не её мальчик.

Щемящую боль в сердце, когда она вспоминала взгляд принца, полный немого вопроса и надежды, она гнала прочь. Сейчас не время для слабости. Её план был отчаянным и дерзким: на рассвете, под видом утренней прогулки, взять Вэя и исчезнуть. Найти тихое место, где нет ни дворцов, ни интриг, ни Золотого Дракона. Жить просто. Дышать полной грудью. Растить детей в свободе и тишине.

Это решение, словно бальзам, принесло её душе странное, хрупкое успокоение. И, измождённая внутренней борьбой, она погрузилась в тревожный, беспокойный сон.

И он пришёл.

Не бесплотной тенью — словно живой. Опустился на край её ложа, как делал всегда перед сном: поправить шёлковое одеяло, коснуться губами её лба. В его глазах, обычно насмешливых и лучистых, затаилась бездонная печаль.

— Сиань… — его голос прозвучал с пугающей ясностью, как звук колокольчика в тишине пустого храма. — Не делай этого. Ты погубишь и себя, и их. Лишь искусство дворцовых лекарей сможет защитить их хрупкие жизни в час, когда они явятся в этот мир.

— Их? — спросила она удивлённо. — ИХ?!

Он не ответил. Лишь смотрел на неё, и взгляд его был полон безграничной любви и муки — той муки, с какой смотрят вслед уходящему навсегда.

— Я так тоскую по тебе, — с трудом выговорила она, чувствуя, как слова застревают в горле. Во сне было невыносимо трудно говорить. — Каждый миг без тебя — это пытка.

Он мягко улыбнулся, и в этой улыбке была вся нежность их прошлого, вся лёгкость, которую она так поздно научилась ценить.

— Тебе ко мне ещё невероятно рано, моя фея. Живи.

Она вздрогнула и проснулась. Шкатулка всё ещё лежала рядом с ней на постели, лунный свет всё ещё рисовал на полу свои причудливые узоры. Но в душе её осталось одно-единственное, кристально ясное ощущение: это было не просто сновидение. Это было знамение. Предупреждение.

А может быть — благословение, пришедшее оттуда, куда ей пока не было хода.

Глава 50. Два сердца в такт

Ранним утром, едва первые лучи разбавили предрассветную серость, Сиань вновь призвала семейного лекаря Ванов. Старик пришёл незамедлительно, ещё сонный, но привычный к причудам молодой госпожи. Он опустился рядом, положил тонкие, почти прозрачные пальцы на её запястье и надолго замер, вслушиваясь в таинственный диалог пульсов — тот самый безмолвный разговор, что древнее любых слов.

Наконец он разомкнул веки и покачал головой.

— Госпожа, пульс определённо указывает на новую жизнь. Но столь тонкие нюансы, как количество душ… увы, моё искусство не столь совершенно.

Сиань уже знала, что делать. Узнав, где найти господина Гэ — того самого слугу принца, с которым судьба свела её когда-то в усадьбе у горного озера, она ничего не сказала свёкру и велела подать простую, ничем не примечательную повозку.

Домик господина Гэ примостился на самой окраине столицы — скромный, почти аскетичный, как и его хозяин. Увидев её на пороге, старик не скрыл удивления: её визит накануне свадебного обряда с принцем был более чем странен. Но тут же лицо его осветилось искренней радостью — той, что не зависит от чинов и обстоятельств.

Его проницательный взгляд, казалось, видел её насквозь. Не задавая лишних вопросов, он молча усадил её перед собой, взял запястье в свои сухие и прохладные пальцы и закрыл глаза. Тишина в комнате стояла такая глубокая, что было слышно, как за окном ветер перебирает листья старого чайного куста.

— Два стука, госпожа, — прошептал он, наконец поднимая на неё взгляд. — Два сердца бьются в такт с вашим. Сильный дракон и хрупкая фея. — Он сделал паузу, и голос его стал ещё тише. — Но ваш пульс… он говорит мне не только об этом. Он говорит о вашей решимости снова противостоять судьбе и совершить непоправимое.

Сиань замерла. Предательский холод разлился по жилам.

— Не делайте этого, дитя моё, — старик говорил негромко, но с какой-то невероятной, почти жреческой силой. — Я слышу в вашем сердце не только вашу тоску по свободе. Я читаю и его сердце тоже. Поверьте, оно полно лишь вами — и так было всегда. После того рокового письма, после потери друга он осознал свои ошибки. Осознал цену своего малодушия. — Господин Гэ вздохнул. — Теперь в вас он видит не только любовь, но и искупление. Его душу, истерзанную виной, можете спасти только вы. Если вы уйдёте, он потеряет не просто любимую женщину и сына. Он потеряет последний свет, что не даёт ему упасть во тьму. Он устал от многочисленных обязанностей, от тяжкого бремени власти, от одиночества и необходимости постоянно принимать жёсткие решения. Он никогда в этом не признается. Но я-то знаю.

— Но… Вэй… — отчаянно взмолилась Сиань. — Я не хочу такой же судьбы для Вэя!

— Вэй? — старик тепло улыбнулся и накрыл своей ладонью её сжатые в кулаки руки. — Сколько уже этому мальчику? Около пяти? Вэй справится со всем. Он рождён для великой судьбы. Я смотрел его гороскоп. — Глаза господина Гэ лукаво блеснули. — Намучается он только со своей будущей женой. Но и с ней со временем… тоже совладает.

Ли Сиань вышла от господина Гэ, и каждое его слово продолжало звучать в ней, как далёкий колокол. Она шла по пыльной улочке, не видя ни домов, ни прохожих, а перед глазами вдруг встал совсем другой образ — другой пожилой человек, та самая владелица обувной лавки на рынке, её голос, исполненный простой, выстраданной мудрости: «Мужчины могут ошибиться… но если они потом понимают свою ошибку, их надо прощать. Умение прощать — секрет семейного счастья».

Теперь ей предстояло этому научиться.

Ещё ей предстояло понять, и она уже понимала, с каждым шагом всё яснее, что она прикована к своему будущему цепями материнства и долга. Две крохотные жизни внутри неё, её сын Вэй с его грозным предназначением и сломленная душа Чжу Ди, нуждающаяся в её прощении, всё это звенья одной несокрушимой цепи.

Путь к свободе был отрезан. Оставался лишь один.

В самое сердце золотой клетки. Навстречу судьбе, которую она больше не могла избежать.

Глава 51. Искусство быть рядом

Этим же утром слуги из дворца начали свозить свадебные дары в резиденцию Ванов. Вереница повозок всё тянулась и тянулась, и вскоре просторный внутренний двор стал похож на сокровищницу, куда небеса опрокинули рог изобилия.

Во второй половине дня принц прибыл сам. Сиань он нашёл в семейном храме — она стояла на коленях перед поминальной табличкой Луна, только что вернувшись от господина Гэ и пытаясь осмыслить всё, с чем ей теперь предстояло мириться.

Когда он вошёл, она мельком взглянула на него, промолчала, лишь еле заметно напряглась, как натянутая струна. Принц зажёг благовония перед табличкой и опустился на колени справа от неё. Их плечи почти соприкасались, и Сиань почувствовала, как от его близости по телу поползли мурашки — те самые, неподвластные разуму, которые онавсегда хотела запретить себе чувствовать.

— Ты знаешь, я тоже по нему очень скучаю, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Иногда он был совершенно невыносим, но между нами всегда была какая-то особая связь. Крепче братской. Я не могу этого объяснить, и мне тоже невыносимо тяжело осознавать, что его больше нет.

— Да, я это знаю, — ответила она неохотно. — Он был вам другом гораздо дольше, чем мне.

— А вот вы где! — раздался за спиной голос господина Ван Сюэ. — А я вас везде ищу! Ваше Высочество, вы вообще видели мой двор? Он, конечно, не маленький, но он уже весь заставлен дарами, а ваши слуги всё несут и несут. Куда прикажете мне их ставить? — Он перевёл дух и обернулся к Сиань: — Доченька, ты выходила во двор? Смотрела дары?

— Ещё нет… пока. Я с утра в храме, — ответила девушка. Уши ей до сих пор резало это необычное обращение — «доченька», — но она уже начинала привыкать.

— Ясно. Вы большие молодцы, что нашли время побыть с Луном перед завтрашним обрядом, но, Ваше Высочество, нам надо столько всего обсудить! В моём кабинете нас уже ждёт министр церемоний, и он в отвратительнейшем настроении. А тебе, Сянь, нужно отдохнуть и набраться сил.

— Я ещё зайду к тебе, как только освобожусь, хорошо? — спросил ее принц.

Она неуверенно кивнула и ушла к себе, так и не выйдя во двор.

Когда принц наконец смог вырваться и прийти в её покои, Сиань дремала на софе, подложив локоть под голову в своей обычной, такой знакомой ему позе. Даже во сне черты её лица не были безмятежны: усталость и печаль залегли в них несмываемой тенью, а между бровей проступила тонкая тревожная складочка. Он присел на самый край ложа, не смея нарушить её покой, и невольно протянул руку — едва коснулся кончиками пальцев этой морщинки, словно пытаясь разгладить её боль.

Но она почувствовала прикосновение и мгновенно очнулась. Увидев его так близко, замерла, и в широко распахнутых глазах мелькнуло нечто неуловимое — не испуг, а глубокая, усталая обречённость. Резко отодвинулась, восстанавливая дистанцию, будто близость его обжигала. Он опустил взгляд и сдержанно вздохнул.

— Всё отменяется? — тихо спросила она, и в голосе не было надежды, лишь плоская, вымученная покорность. — Министру церемоний удалось вас вразумить, сколь безумна эта затея?

— Он… выразил своё несогласие. Но ничто не отменяется.

— Ясно.

— И это всё? — в его голосе прозвучала горечь. — Тебе больше нечего мне сказать?

— Что именно я должна сказать? — отозвалась она с бездонной усталостью.

— Может, у тебя есть условия? Пожелания?

— Не вижу в том смысла. — Она горько усмехнулась. — Не припоминаю, чтобы мои пожелания когда-либо имели для вас вес. У меня лишь один вопрос.

— Какой?

— Насколько сильно изменится моя жизнь?

— Ты переедешь во дворец, — его голос стал нарочито спокойным, как у человека, зачитывающего указ. — У тебя будут свои покои, новый гардероб. Вэя начнут готовить к его долгу учителя Академии. Тебе же надлежит лишь беречь себя и дитя. Ты будешь получать от меня содержание, как моя супруга. Со временем… ты родишь мне ещё наследника, как и подобает в браке.

— Что?!

— Я не стану платить тебе содержание просто так, Сиань, — он попытался улыбнуться, но вышло натянуто.

— Можете и не платить, — отрезала она, и в глазах вспыхнул знакомый огонёк, чтобы тут же погаснуть. — Я женщина состоятельная. Лун щедро оплачивал мой труд в книжной лавке.

— Ох уж этот Лун! — с притворным укором покачал головой принц. — Кажется, в следующей жизни мне придётся с ним серьёзно поговорить.

— Ну уж нет! — возмутилась Сиань. — За это я его в обиду не дам!

В комнате повисла тягостная пауза.

— Сиань, — голос принца дрогнул, — скажи… удалось ли тебе разлюбить меня?

Она долго молчала, глядя в пустоту, будто извлекая слова из самой глубины израненной души.

— Моя жизнь до встречи с вами была кромешной тьмой. А вы… вы стали для меня солнцем, которое озарило мой мир. А потом это солнце погасло, и тьма снова поглотила меня. — Она сглотнула. — А Лун… ему удалось… Он не пытался заменить вас, он был иным. Наверное, поэтому у него получилось вытащить меня из этой тьмы. А потом и его свет угас. — Голос сорвался, и она замолчала, сжав кулаки, а потом перешла на ты, даже не заметив. — Люблю ли я тебя сейчас? Не знаю. Если бы не Вэй… я бы последовала за Луном не колеблясь. И если бы я могла вернуться в тот день, в твой кабинет, зная, какую боль ты мне причинишь… — она не договорила. — Но это уже не важно.

— Ты бы выбрала Луна. Я понимаю. — Он опустил голову. — Из-за меня тебе пришлось пройти через столько страданий.

— Ты разбил мне сердце.

— Я знаю. — Голос его был глухим. — Я разбил своё — тоже.

Они сидели в сгущающихся сумерках, и тишина между ними была густой и звонкой.

— Гороскоп господина Гэ — полная чушь, — внезапно, почти с вызовом, произнесла Сиань, пытаясь разрядить напряжение.

— Нет, это не так. Когда я сказал ему то же самое, он ответил, что всё должно было случиться именно так. Нам надлежало пройти через это испытание.

— Ну конечно. — Она иронично улыбнулась. — Теперь он будет доказывать, что всё предвидел в своих звёздах.

— Он будет несказанно рад снова увидеть тебя.

— Он уже видел меня… недавно, — неохотно призналась Сиань.

— Как? Когда? Я ведь ему запрещал! — в его голосе вспыхнула ревность и гнев.

— Что?! Но почему?!

— Чтобы не бередить твои раны. Помнишь, что ты сказала ему тогда? Что худшее, что он мог сделать, оставив мою мать, — это постоянно являться ей на глаза после этого.

— Ясно, — она тихо вздохнула, и в её глазах промелькнуло понимание всей глубины его долгого молчания. — Поэтому и ты не появлялся все эти годы.

— Да. Поэтому.

Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было иным — не враждебным, а почти задумчивым.

— Сиань, завтра мы станем мужем и женой, — наконец сказал он. — И я хочу стать тебе хорошим мужем. Но для этого… говори со мной. Прошу тебя. Не замыкайся в молчании. Я не так прозорлив, как Лун. Я могу что-то упустить. Разговаривай со мной. И… ничего от меня не скрывай, хорошо?

— Прям… мужем? — она нахмурилась, и в глазах мелькнула тень страха и несогласия. — Завтра?!

— Нет, не в том смысле. — Он поспешил её успокоить. — То есть… я не о том.

— А, хорошо, — она с облегчением выдохнула, и в этом выдохе была не радость, а лишь усталая покорность судьбе.

— Тебе нужно будет лишь пережить церемонию. Я не стану торопить тебя ни в чём другом.

— Церемония, о боги! — воскликнула она, и в голосе снова зазвучали знакомые нотки строптивости, словно она цеплялась за них, как за якорь. — Они опять придут и попытаются сбрить мне брови и ресницы? Я не позволю! Ни за что не дамся! Что это вообще за варварский обычай такой?

— Нет, нет, Сиань, это не будет обычной свадьбой. Учитывая все обстоятельства, это лишь короткая ритуальная церемония перед табличками предков моей семьи. Главное — представление Вэя как официально признанного члена императорского дома и принятие тебя под его защиту. Ведь официально мы с тобой уже поженились месяц назад.

— Не везёт мне со свадьбами, — проговорила вдруг девушка с лёгкой грустью и отвернулась.

— Я обещаю тебе: однажды мы сыграем самую роскошную свадьбу на свете, — осторожно заверил её принц. — В моей усадьбе у горного озера. Позовём господина Гэ и Юэ Лина с семьёй…

— Ну вот ещё, — возмутилась она и отвернулась. — Мне вовсе этого не нужно.

— Хорошо, как скажешь, моя принцесса! — ответил он смиренно.

Сиань смерила его удивлённым взглядом, на мгновение задумалась и с напускной суровостью изрекла:

— И никаких «моя принцесса». Я — чудовище.

— Моя чудовищная принцесса! — подвёл он итог.

— Ну, может, ещё всё как-то обойдётся?

— Это маловероятно, — тихо усмехнулся он.

— Что верно, то верно, — с лёгкой, почти неуловимой улыбкой согласилась она.

И в этой улыбке — слабой, как первый луч после долгой ночи, быть может, впервые за всё время мелькнуло нечто, похожее на призрак будущего. Не любовь. Не прощение. Но и не отчаяние. Скорее — хрупкое, осторожное перемирие между двумя людьми, которые слишком долго воевали, чтобы снова научиться просто сидеть рядом.

Глава 52. Два дара и одно возвращённое имя

— Кстати, у меня есть для тебя кое-что, — произнёс принц, и рука его скользнула в складки ханьфу. — Ты, я вижу, так и не полюбопытствовала насчёт свадебных даров. Что ж, их подбирало Министерство ритуалов, и мне это неинтересно. А вот это — от меня лично.

Сначала он протянул ей заколку. Ту самую — деревянную, память о матери. На месте давнего надлома теперь красовался изящный муфтон из бледного нефрита, скрепляющий две половинки воедино. Сиань приняла её в ладони, как принимают нечто священное, и на мгновение прикрыла глаза.

— А это письмо. Угадай, от кого? — В его руках появился свёрнутый свиток, и на губах играла сдержанная, тёплая улыбка человека, которому не терпится разделить чужую радость.

— От кого же? — прошептала она. — От моей сестры?

— Нет. Это письмо Ли Сиань — от Ли Сиань.

Она, затаив дыхание, почти выхватила свиток из его рук. Набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и развернула. Свиток был исписан ровными, старательными иероглифами — в каждом угадывалось робкое усердие и безграничная преданность.

«Моя дражайшая и высокочтимая госпожа!

Слёзы застилают мне очи, когда я пишу эти строки, ибо сердце моё преисполнено безмерной радости, ведая, что Вы живы и пребываете в здравии! Благодарю Вас всеми силами души за драгоценную весточку — она стала для нас лучом солнца в долгие дни тревог.

Мы с моим супругом, господином Фан Доу, возносим хвалу Небесам за Ваше благополучие! Когда господин Фан пришёл в день вторжения в наше поместье, раненый и уставший, он ничего не мог поведать о Вашей участи. Он не видел Вас в городе. Я последовала за ним, дабы ухаживать за его ранами, ибо в доме госпожи Чэнь ему не было бы пристанища. Со временем узы наши скрепились браком, и ныне Небеса даровали нам троих чад — двух дочерей и малого сына. Старшую из дочерей я нарекла в Вашу честь, госпожа, дабы она несла в мир частицу Вашего света и доброты.

С того дня, как Вы ушли, я всякий день возносила молитвы духам предков и будде, дабы уберегли они Вас и даровали Вам возможность вернуться домой. Но если Вы нашли дом в другой стране, будьте там счастливы, и мы будем безмерно счастливы за Вас!

Преданная Вам до гроба, Ваша некогда служанка, Ли Сиань»

Сиань дочитала и замерла. Потом перечитала снова — строчку про старшую дочь, названную в её честь. Крохотная девочка где-то там, в далёких землях, носит её имя. Имя женщины, которую она сама считала почти погибшей. А оно — живёт.

— Я… так счастлива, — выдохнула она наконец, и голос её прерывался. — Так рада, что она жива… что она счастлива с Фан Доу! Знаешь, когда они встретились, мне показалось, будто их души узнали друг друга с первого взгляда. Словно в прошлой жизни они любили так сильно, что сама смерть не смогла их разлучить, и они сумели отыскать друг друга и в этой жизни. — Она подняла на принца сияющие, влажные глаза. — Это… это самые лучшие свадебные подарки, Ваше Высочество. Благодарю вас от всего сердца!

— По правде говоря, от меня лишь заколка, Сиань, — скромно заметил он, но смотрел на её осветившееся счастьем лицо, и в его собственном сердце затеплился тихий, осторожный свет. — Письмо от твоей служанки раздобыл Юэ Лин.

— У меня, наверное, всё-таки будет одна настоящая просьба, — нерешительно проговорила она вдруг, и свет в её глазах сменился тревожной тенью, — если это уже не будет слишком.

— Какая?

— Я бы хотела повидаться с офицером Чжоу. Я очень давно его не видела.

Лицо принца мгновенно окаменело. Желваки заиграли на скулах, взгляд стал тяжёлым и колючим.

— Ты же не ревнуешь меня к нему? Ты же знаешь, он мне как брат! — поспешно заверила его Сиань.

— Твой брат… — начал принц жёстко и осёкся, беря себя в руки. Слишком многое стояло за этими двумя словами.

— Что?

— Я расскажу тебе о нём позже, после церемонии, когда всё уляжется. Сейчас не лучшее для этого время.

— Нет! Я теперь буду переживать! Расскажи сейчас! Пожалуйста! — взмолилась она.

— Сиань, он… в тюрьме, — нехотя выговорил принц, и каждое слово давалось ему с видимым трудом.

— В тюрьме?! Офицер Чжоу? Но за что?! За что он мог туда попасть? Он же всегда весь такой правильный!

— Твой правильный офицер Чжоу совершил государственную измену! — Голос принца сорвался на громкий шёпот, но он тут же осадил себя.

— Что?! Измену?! Этого не может быть! Что это ещё за глупости?

— Глупости?! — Он горько усмехнулся. — Это с его помощью на территорию царства проник принц Ки и его люди. Он искренне считал, что для тебя будет гораздо лучше вернуться и выйти за принца замуж. Ты что, никогда не рассказывала ему о ваших с Ки отношениях?

— Ему, кажется, нет… но я рассказывала об этом тебе, и, помнится, это не сильно помогло, — ответила она как можно ровнее. — Мы с Чжоу всегда больше говорили о нём самом и его семье. Значит, его просто обманули! Кто-то обманул!

— Мэй и обманула, — тяжело вздохнул принц. — Она была основным лицом во всей этой истории, но это не умаляет его вины.

— И что теперь с ним будет?

— Казнят. В нашем государстве за измену казнят. А в вашем — милуют?

Сиань вдруг рухнула перед ним на колени и схватила его за руки с такой силой, что сильные пальцы впились в его кожу.

— Ваше Высочество, я прошу… нет! Я умоляю! Пожалуйста! Сделайте что-нибудь! Он просто сглупил! Никакой он не изменник! Кто угодно, но только не он! Вы же его знаете!

— Слишком много доказательств, Сиань. Да и сам он не сильно всё отрицает. Кроме того, дело уже давно в Министерстве наказаний. И, пожалуйста, встань с колен. Что ты творишь?! — Он попытался поднять её, но она даже не заметила.

— Давно?! Сколько он там? Сколько он уже в тюрьме?

— Почти два года, — проговорил принц устало, и в его голосе прорезалась бесконечная, глубинная усталость человека, который слишком долго носил эту тайну один.

— Что?! О боги! Боги! Как же так?! Почему так долго? — Она была в ужасе. Память услужливо подкинула ей картины собственного заточения, но она понимала: у изменников условия иные. Куда страшнее.

— Его казнили бы уже давно, но тогда и Мэй казнили бы следом. Я тяну время как могу. Я не уверен, что мой сын переживёт смерть матери.

— Его можно… как-то вытащить из тюрьмы?

— Вытащить?! Ты понимаешь, о чём просишь? Всех замешанных в этом казнят! Меня в лучшем случае лишат всех титулов и отправят в ссылку в какое-нибудь гиблое место. Ты этого хочешь? — Он перевёл дыхание, и голос его стал глуше. — Возможно, Лун смог бы что-нибудь придумать, но он вышел из себя, когда понял, что человек, которого ты считала лучшим другом и братом, так с тобой поступил. И не стал даже обсуждать это с тобой. Решил его не спасать.

— Я даже поверить в это не могу… — Сиань так и сидела на полу, с трудом осознавая услышанное. — А можно его повидать? Сегодня? Прямо сейчас?

— Не думаю, что это хорошая идея. Мы выберем день после церемонии и съездим. Я даю тебе слово — я разрешу вам повидаться.

Она медленно подняла на него глаза и кивнула. Где-то в самой глубине души слабо затеплилась искра благодарности. Не за подарки. За правду. За обещание. За то, что он не отмахнулся.

Принц протянул ей руку, помогая подняться, и на этот раз она не отстранилась.

Глава 53. Домик на краю правды

Почти сразу после церемонии, когда ещё не все их с Вэем вещи были перевезены в новые покои во дворце, Сиань умолила принца о встрече с офицером Чжоу.

Студёный воздух тюремного подземелья впивался в лёгкие ледяными иглами. Он пах не просто сыростью, он пах сожалениями, отчаянием и смертью, которая никуда не торопится.

Шёлковые туфли Сиань скользили по влажному камню, и она шла, приподнимая подол тёмно-фиолетового платья — инкрустированного жемчугом и серебряной нитью, самого скромного из тех, что отыскались в её новом гардеробе третьей жены наследного принца. Но здесь, в царстве ожидания казни, даже оно казалось непристойно ярким, как цветок на могильной плите.

Принца она заранее попросила остаться в кабинете начальника тюрьмы. Того самого, что когда-то слал Его Высочеству просьбы разрешить применить к непокорной пленнице порку и пытки. Теперь же более раболепно и благожелательно настроенного к ней человека было не сыскать во всём белом свете.

Её провели в самую глубь коридора, к железной решётке, за которой царил мрак. Когда факелы осветили камеру, сердце Сиань сжалось в тугой, болезненный комок.

Он сидел на тонкой циновке, брошенной прямо на ледяной пол, прислонившись спиной к стене. Она плохо видела его в темноте, но даже то, что удалось рассмотреть, повергло в шок. Его руки, те самые, сильные и ловкие, когда-то умело управлявшиеся с любым оружием, теперь были скованы тяжёлыми цепями. Сине-белые запястья, тонкие, как у подростка, казалось, вот-вот переломятся под их весом. Лицо, всегда такое открытое и красивое, было испещрено свежими ссадинами и следами старых побоев. Глаза, когда-то ясные и живые, теперь смотрели из темноты, как два погасших фонаря, в которых ещё теплился слабый, едва различимый огонёк.

— Чжоу Чже… — позвала она тихо, и голос сорвался.

Она попросила отпереть камеру, и стражники, хоть и знали, что разрешение дано, повиновались неохотно. Сиань сделала им знак, и они отошли подальше, превратившись в безмолвные, глухие тени у стены.

— Чжоу Чже, это я, Ли Сиань.

Она медленно приблизилась и опустилась перед ним на колени прямо на грязный, ледяной пол, не заботясь о жемчугах и шёлке. Вгляделась в его лицо, пытаясь разглядеть за маской страдания прежнего Чжоу — того, кто смеялся с ней, кто защищал её, кто был ей братом.

Он поднял глаза — уставшие, измученные, но в самой их глубине что-то дрогнуло.

— Сиань? Это и правда ты? Ты ко мне пришла? — Голос его был хриплым и слабым, как у человека, который слишком давно не говорил ни с кем, кроме собственных мыслей.

— Прости. Я только недавно узнала, что ты в тюрьме. Мой муж ... господин Ван... всегда говорил, что ты уехал на границу и очень там занят.

— Я бы писал тебе с границы, если бы это было так, — ответил он. В этих словах не было упрёка — лишь бесконечная, измученная догадками печаль человека, который слишком долго ждал.

— Я думала, что ты и писал… но твои письма до меня не доходили.

— Прости. Мне очень жаль, — выдохнул он и отвёл взгляд.

— Всё хорошо, не волнуйся! У меня всё хорошо, и за тебя я буду просить Его Высочество…

— У тебя всё хорошо? — перебил он недоверчиво, склоняя голову и вглядываясь в её лицо. — Хорошо? Насколько я знаю, ты недавно похоронила мужа, господина Ван Луна, и тебе пришлось выйти за Его Высочество через месяц после его смерти, и ты говоришь, что у тебя всё хорошо?

— Откуда ты об этом знаешь?

— Я сижу в тюрьме, Сиань, это правда. Но местным стражникам так скучно… К тому же они знают, что моя дорога отсюда ведёт только на плаху, и не особо берегут мои уши.

— Не говори так! — прошептала она решительно и схватила его ледяные руки в свои. — Его Высочество что-нибудь придумает. Если я потеряю ещё и тебя… — она сглотнула подступающие к горлу слёзы.

— Если он что-нибудь придумает, — перебил её пленник тихо, но твёрдо, — ты можешь потерять и его. И кто у тебя тогда останется? Не проси его ни о чём ради меня. Я не заслуживаю его помощи.

— Я знаю, что ты не виноват!

— Не надо, Сиань, прошу тебя. — Его голос прозвучал глухо и ровно, как у человека, который уже всё для себя решил. — Я очень виноват. Я безмерно виноват перед тобой. Но я хотел как лучше. Я был уверен, что ты будешь счастлива вернуться домой, на родину, к своему жениху, к своей семье. Когда твой муж, господин Ван Лун, рассказал мне всё, я так себя винил… но было уже поздно. — Он помолчал, потом добавил почти шёпотом: — Почему ты никогда мне ничего об этом не рассказывала?

— Это моя вина, Чже. Прости. Я никому ничего о себе не рассказывала. — Она сжала его пальцы крепче. — И я теперь должна хоть как-то всё исправить.

— Ничего уже не исправишь, — он горько усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого плача. — Я был подающим надежды офицером, образованным и искусным бойцом. А кто я теперь? Государственный изменник. Моя семья отвернулась от меня почти сразу. Меня время от времени навещал только господин Ван Лун, но и тот был очень на меня зол.

— Почему ты вообще пошёл на это? — спросила она тихо, уже боясь услышать ответ.

Он перевёл дыхание — долгий, свистящий вдох, словно каждое слово давалось ему ценой боли:

— Помнишь, перед отъездом в усадьбу ты сказала мне, что хочешь уехать? Что тебе совсем не нравится Его Высочество? Я видел, как ты несчастна. Я тогда мало чем мог тебе помочь, но потом… потом я встретил одного человека из твоего царства. Он оказался шпионом принца Ки. Он был готов помочь мне вызволить тебя. А потом мы объединились с госпожой Ван Мэй, и вместе нам удалось быстро провести принца Ки и его людей через разные города на границе.

— Боже мой… — её собственный голос прозвучал чужим и сдавленным. — Боже мой…

— Я не думал тогда, что будет со мной. И уж тем более не думал, что станет с госпожой Мэй. Я думал только о тебе — несчастной пленнице, которую начали разрывать на части сильные мира сего, не особо спрашивая, чего ты сама хочешь. Мне было больно на это смотреть. — Он замолчал, а потом спросил несмело, почти робко: — Скажи мне… ты была счастлива с господином Ван Луном?

— Да, — ответила она не сразу. — Со временем. Не сразу.

— А со мной? — Он вдруг подался вперёд, приблизив к ней своё измождённое лицо. — Могла бы быть счастлива?

— Конечно, — она ответила без колебаний. — С тобой я непременно была бы счастлива.

Он откинулся обратно к стене, и что-то в его лице дрогнуло — будто в погасшем фонаре на мгновение вспыхнул и тут же угас последний огонёк.

— Я буду думать об этом, — проговорил он тихо. — В последние минуты своей жизни. Как будто мы вместе и счастливы. А теперь уходи. Ты легко здесь простудишься.

— Я не могу позволить тебе умереть, Чже! — вырвалось у неё. — Это я во всём виновата! Я думала только о себе — о своих чувствах, о своей гордости, о своей неприступности. Я упрямилась и никому не открывала сердце, и от этого уже пострадало столько людей! Я боялась, что, открыв его кому-то, потеряю себя, то, во что всегда так свято верила. Я была такой дурой!

— Теперь всё по-другому? — спросил он, поднимая на неё уставшие, мудрые, всё понимающие глаза. — Ты открыла своё сердце?

— Да, Чжоу Чже, открыла… — каждое слово давалось ей с трудом, но произнеся их, она почувствовала, как что-то внутри — тугое, скрученное — наконец отпускает. — Ну, почти.

— Кому? Его Высочеству принцу Ди? Или господину Вану?

Она опустила глаза, и тишина в камере стала такой глубокой, что было слышно, как где-то капает вода.

— Мне кажется… им обоим…

Чжоу Чже медленно, почти незаметно кивнул. И в этом кивке было не осуждение, а тихое, горькое понимание человека, который слишком хорошо знал, что сердце не выбирает кого любить — оно просто любит.

— Значит, всё было не зря. Мне только очень жаль, что погиб господин Ван. Очень и очень жаль. — Он перевёл дыхание. — А теперь иди, хорошо? Не думай обо мне.

— Чжоу Чже, пообещай мне, что ты продержишься тут ещё чуть-чуть! Пожалуйста! Пообещай мне! Мы с Его Высочеством что-нибудь придумаем! Обязательно!

— Иди, Сиань, иди. Я очень устал, — проговорил он, тяжело опуская голову на грудь и еле шевельнув пальцами, сложенными на коленях.

Она встала, чувствуя, как сердце сжимается от нехорошего, ледяного предчувствия. Уже на выходе из камеры обернулась в последний раз:

— Я тоже твоя семья, офицер Чжоу, и я никогда от тебя не откажусь! Пожалуйста, потерпи ещё немного!

— Я потерплю, — выдохнул он ей вслед.

---

Рано утром следующего дня Юэ Лин и Чжу Ди стояли над бездыханным телом офицера Чжоу в его камере. Поздно ночью он тихо откусил себе язык и истёк кровью. А перед этим нацарапал на грязном полу всего три слова: «Я счастлив умереть».

— Вот же дурак, — в сердцах выдохнул Юэ Лин и отвернулся. — Это разобьёт ей сердце! Неужели он этого не понимал?!

— Мы не станем ей об этом говорить, — ответил принц тихо, и голос его прозвучал глухо. — Чуть позже я скажу ей, что нам удалось его вытащить. И что я купил ему домик. В самом далёком и диком уголке моего государства. Домик, о котором она всегда так сильно мечтала.

Он замолчал, и в тишине камеры было слышно лишь, как потрескивает факел на стене. За окном занимался серый, безрадостный рассвет. А где-то во дворце Сиань спала, ещё не зная, что стала вдовой не только по мужу, но и по брату. И что домик её мечты наконец-то обрёл хозяина — только совсем не того, для кого она его просила, и совсем не так.

Глава 54. Глава, в которой истина осталась за дверью

После скромной и быстрой церемонии в зале предков императорской семьи, после полного переезда во дворец для Сиань и Вэя началась совсем другая жизнь.

Во дворце её встретили с ледяной вежливостью — той, за которой не прячут ничего, кроме презрения, зависти и ядовитых сплетен. Особенно после того, как по залам, точно чума, разлетелась новость о её скорой беременности. Все видели в ней расчётливую авантюристку без рода и племени, использовавшую трагедию для головокружительного взлёта. Улыбки придворных дам и чиновников были фальшивы и презрительны; они склонялись в почтительных поклонах, но спины их оставались прямыми, полными скрытого вызова.

— Мы рады приветствовать госпожу в стенах дворца. Ваша… стойкость и преданность семье Ванов вызывают всеобщее восхищение, — говорили они, намеренно выделяя голосом её прошлый статус вдовы. Каждое слово было уколом. Каждое «восхищение» — пощёчиной.

За спиной стоял неумолчный шёпот:

«Месяц. Всего месяц прошёл после смерти доблестного Ван Луна. И даже траурных одежд сносить не успела».

«Говорят, принц был одержим ею ещё годами ранее. Возможно, её чары столь сильны, что он забыл и о долге, и о приличиях».

«А новость о беременности… как удобно. Скороспелый плод, поданный как законный наследник. Но кто знает, чья кровь течёт в её утробе?»

Поведение слуг в её новых покоях было образцом подобострастия, лишённого всякого тепла. Они выполняли приказы с механической точностью, но их быстрые и оценивающие взгляды постоянно скользили по её фигуре, выискивая малейшие признаки «положения», чтобы поточнее понять, когда же было зачато дитя. Они шептались у колодцев, в кладовых и в длинных коридорах дворца:

— Видала, как она ходит? Спина прямая, взгляд жёсткий. А должна ходить как опозоренная вдова.

— Бедный господин Ван Лун. И жизнь за Принца отдал, и жену ему оставил. Какой был человек. Она его явно не заслуживала.

Каждый день во дворце превратился для Сиань в пытку. Она была окружена не стенами — тысячью невидимых, осуждающих глаз. Каждый поклон — удар. Каждое почтительное обращение — напоминание о её, в глазах двора, падении.

Однажды, гуляя в саду во время обеденного сна Вэя, она услышала приглушённый разговор двух служанок, набирающих воду у колодца, и замерла, пригвождённая к месту обрывком фразы.

— …вот искренне не понимаю, — говорила молоденькая, с лицом, как у фарфоровой куклы. — Ну взял бы в наложницы, из жалости, раз её муж жизнь ему спас. И ладно. Но в тьетьи жены! Она же… ну посмотри на неё! Какая из неё жена? Кожа обветренная, всё тело в шрамах. Ходит как воин, а не как женщина. И годы уже не те. Что наш Принц в ней нашёл?

Вторая, постарше, вздохнула, и в этом вздохе слышалась уверенность знающей все дворцовые тайны особы:

— Детей, скорее всего. Он же фактически без наследника. Вэй удивительно на него похож. А ещё она плодовитая, раз сразу понесла.

— Понесла-то понесла, но от кого? — язвительно фыркнула первая. — Я уверена, что от господина Ван Луна. Кто же теперь знает, чьё семя проросло? Может, Принц и сам сомневается, потому и не делит с ней сейчас ложе. Я слышала, он только самую первую ночь провёл в её покоях, а потом ни разу. Для такого мужчины, как он, она не чистая. Вдова. Чужое поле. Да ещё и с таким сомнительным урожаем.

— Жалость, — уверенно заключила старшая. — Только жалость. И долг. А ложе её, поверь мне, так навсегда и останется холодным.

Сиань отшатнулась, будто получила пощёчину. Ледяной жар стыда и унижения разлился по телу, поднимаясь от груди к горлу. Каждое слово впивалось в неё, как отравленная игла.

Она дождалась, когда они уйдут, медленно, ничего не видя перед собой, дошла до своих покоев и закрылась в них до самого вечера.

Соглашаясь на союз с принцем, она знала, на что идёт. Откровенно говоря, ей и не оставили выбора. Знала. Но реальность оказалась куда ядовитее и больнее.

К вечеру у нее разболелась голова. Боль раскалывала череп на части, пульсируя в висках мерным, невыносимым стуком. Она позвала одну из своих служанок. Та, хмурясь, приготовила успокоительный отвар из трав, но он не помог — боль лишь нарастала, затуманивая сознание.

— Позови дворцового лекаря, — простонала Сиань, зажмуриваясь от нового приступа.

Лекарь, седой старец с внимательными глазами, только закончил осмотр, когда дверь отворилась и в покои вошёл Чжу Ди. Он был в своём обычном военном платье, словно его застали за важным делом и он примчался, не тратя времени на переодевание.

— Что случилось? — голос его прозвучал резко и тревожно.

Лекарь почтительно склонился:

— Ваше Высочество. Пульс неровный, ци гуляет вспять, поднимаясь к голове. Это от расстройства духа. Госпожу что-то сильно огорчило. — Он сделал небольшую паузу, глядя на принца значительным взглядом. — В положении госпоже необходимо беречь себя. Спокойствие духа важнее любых снадобий. Любое огорчение может помешать правильному развитию ребёнка. Я немедленно приготовлю отвар.

Лекарь вышел, оставив в комнате гулкую тишину. Чжу Ди медленно подошёл к ложу и сел на его край.

— Что случилось, Сиань? — спросил он тихо, осторожно беря её руку в свои ладони. — Что тебя огорчило?

Она лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как под его взглядом боль в висках только усиливается.

— Оставь. Пустяки.

— Лекарь сказал — даже «сильно огорчило». Мы договаривались с тобой, что ты будешь всё мне рассказывать. Не будешь молчать. Говори.

Она с трудом разлепила веки и посмотрела на него. В её взгляде была вся накопившаяся горечь.

— Мне не надо было соглашаться на всё это… — голос предательски дрогнул. Так хотелось расплакаться и чтобы он обнял её, сказал, что всё будет хорошо, что он всё уладит. Она скрипнула зубами, борясь с этой секундной слабостью. — Я слышала, — продолжила она, собравшись с духом, — как служанки говорили… они говорили, как есть, на самом деле… их не за что винить… что я некрасивая, немолодая и нечистая. Что ты взял меня лишь из жалости, а мои дети… — она запнулась, — дети — сомнительного происхождения.

Она выдохнула и отвернулась к стене.

— Я жалею, что согласилась на этот брак, Ди. Лучше бы я осталась в своём поместье вдовой Луна. Там никто не смел бы унижать меня. А здесь… здесь я стала посмешищем.

Он долго молчал. Когда заговорил, лицо его было непроницаемым:

— Ты не должна обращать внимания на сплетни челяди. Твоё дело — что я думаю о тебе. А не они.

— А что… ты думаешь обо мне? — выдохнула она, всё ещё не глядя на него. Ей вдруг отчаянно захотелось услышать. Хоть слово. Хоть намёк.

Он вздохнул, и ответ прозвучал уклончиво:

— Я думаю, что ты всё та же Сиань, что когда-то тренировала моих воинов в гарнизоне. Гордая. Упрямая. Независимая. Ничто не изменилось.

Ни слова о женственности. Ни намёка на желание. Ни тени той страсти, что когда-то бушевала между ними. Только сухая констатация её качеств как воина. Как помощницы. Не как женщины. Это почему-то ранило больнее, чем сплетни служанок. Он видел в ней всё, что угодно — мать его детей, обязанность, старую знакомую, но не ту, кого можно любить. Не ту, ради кого сходят с ума.

Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от горького, непрошеного разочарования.

— Хорошо. Я поняла. Я… хочу отдохнуть.

Он посидел ещё мгновение, словно собираясь сказать что-то ещё, но встал и молча вышел. Дверь за ним тихо закрылась.

А Сиань лежала в постели, слушая, как в тишине снова начинают стучать в висках молоточки боли, и думала, что служанки, возможно, были правы. Её сердце и её статус в этом дворце навсегда останутся холодными.

И она не знала, да и не могла знать, что за дверью Чжу Ди остановился и замер. Прикрыл глаза и стоял так долго, сжимая и разжимая кулаки. Он не сказал ни слова о её женственности не потому, что не видел её. Как раз наоборот. Он видел. Слишком остро. Слишком мучительно. Каждое её движение, каждый поворот головы, каждый взгляд исподлобья заставляли его сердце сжиматься с той силой, о которой она даже не подозревала. Она была для него самой привлекательной женщиной из всех, кого он знал, — и самой недоступной. Самой желанной — и самой пугающей.

Одно неверное слово, один неосторожный жест — и она снова закроется, снова оттолкнёт, снова уйдёт в себя, как уходила все эти годы. Он слишком хорошо помнил, чего стоило вернуть её хотя бы на расстояние вытянутой руки. И теперь он скорее откусил бы себе язык, чем позволил бы этому языку её спугнуть. Пусть лучше считает его холодным. Пусть лучше злится. Пусть лучше думает, что он не видит в ней женщину. Это безопаснее — для неё. Для ребёнка. Для них обоих.

«Но… если у вас не наладится, — вспомнила она слова Ван Луна ещё тогда, в усадьбе, когда он уговаривал её уехать с собой, — твоя жизнь превратится в унылую череду пустых одиноких дней».

И вот они настали.

Она не знала, что в этот самый миг он стоял по ту сторону двери и думал о том, что отдал бы всё, что угодно, чтобы просто остаться. Но боялся. Боялся собственной страсти. Боялся её отказа. Боялся снова всё разрушить.

И поэтому он ушёл.

Глава 55. Глава о тишине, которая лечит

Тишина в покоях принца, наступившая после того, как дверь закрылась за лекарем, была абсолютной. Лекарь доложил: госпожа приняла отвар, ей стало легче, она спит.

Чжу Ди стоял, глядя на сомкнувшиеся створки, но видел не их, а бледное лицо Сиань. Тень унижения в её глазах, когда она шептала ему о сплетнях. И ту пустоту, что осталась после его холодного, уклончивого ответа. Этот ответ стал последней каплей. Каплей, что переполнила чашу её отчаяния и пролилась реальной, физической болью.

Он обещал стать ей хорошим мужем. А сам стал причиной её мучений. Снова.

Той же ночью он сел за стол и начал писать — не указы, не распоряжения по армии. Он писал, что нужно сделать, чтобы сдержать данное ей слово. Прямо как тогда, когда составлял список того, что предпринять для защиты от принца Ки. Только теперь враг был не за границей. Враг гнездился в стенах его собственного дома.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили крыши дворца, по женской половине пронеслась тревожная весть: принц созывает всех. От знатных чиновниц до последней прачки. Всех, кто имел язык и уши.

Они собрались в главном зале, перешёптываясь, в предвкушении скандала или новой милости. Когда вошёл Чжу Ди, толпа замерла. На нём не было парадных одежд — лишь простой тёмный ханьфу, словно он пришёл не на придворное собрание, а на поле боя. Лицо его было бледно от бессонной ночи, но глаза горели холодным, стальным огнём. Такой огонь не предвещает ничего доброго.

Он не кричал. Его голос был тих, но каждый слог падал, впечатываясь в память, как печать в горячий воск.

— Вчера, в стенах моего дома, — начал он, и его взгляд медленно скользнул по рядам опущенных голов, — моя жена, госпожа Ли, услышала о себе такие слова, от которых у честной женщины должна была бы покраснеть от стыда земля под ногами.

В зале воцарилась гробовая тишина. Такая, что было слышно, как за окном кричит одинокая птица.

— Я не буду повторять эту грязь. Я не буду оправдывать свою жену. Её добродетель и её статус не нуждаются в защите перед вами. — Он сделал долгую паузу, давая этим словам просочиться в самые глубокие уголки сознания собравшихся. — Я скажу только одно: оскорбление её есть оскорбление меня. Покушение на её достоинство есть государственная измена.

Он не назвал имён. Он просто отдал приказ своей личной страже, и две женщины, бледные как смерть, были безмолвно выведены из зала. Их участь была решена — изгнание, бесследное и бесповоротное. Никто не посмел вскрикнуть. Никто не посмел переглянуться.

— Пусть этот урок запомнят все, — заключил он. — Ибо моё терпение лопнуло.

Он развернулся и вышел, оставив за собой вздох ужаса и абсолютной, леденящей тишины. Стена сплетен не просто дала трещину, она была сметена одним ударом.

Вечером он снова переступил порог её покоев. В руках он нёс не свиток с указами, а простую чашу с горячим целебным отваром. Сиань лежала, отвернувшись к стене, но по напряжению её спины он понял: она не спит.

Он сел на край её ложа, коснувшись кончиками пальцев её плеча — едва ощутимо, словно спрашивая разрешения.

— Пей, — мягко сказал он, ставя чашу на прикроватный столик. — Это поможет уснуть.

Она не двигалась. Он не настаивал. Просто остался сидеть рядом, давая ей время привыкнуть к своему присутствию.

— Я был слепым и глупым, — тихо начал он, глядя на её неподвижную спину. — Я думал, что, водрузив тебя на золочёный трон и назвав своей женой, я смогу загладить прошлое. Но я лишь построил для тебя новую клетку и позволил стервятникам клевать тебя. Я разобрался с этим сегодня. Прости меня за то, что не сделал этого раньше.

Его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул на последних словах. Это была не просьба — исповедь. Признание в собственном бездействии. В том, что он снова заставил её страдать, но теперь уже своим молчанием, занятостью и недогадливостью.

Она медленно повернулась. Села на постели, глядя на него долгим, изучающим взглядом. Он подложил ей под спину подушки и протянул чашу.

— Спасибо, — сказала она тихо, принимая отвар обеими ладонями. — За всё.

Всего два слова. Но впервые за долгое время её голос прозвучал не холодно.

Следующие дни стали для Сиань странным, почти невесомым сном. Он не требовал её присутствия, но сам приходил к ней. Рассказывал о делах в царстве, о донесениях с границ. Он снова, как в старые времена в гарнизоне, спрашивал её мнение о разных вещах и слушал. Не перебивая. Не поправляя. Он вернул ей украденный статус советницы и воина, с которым она когда-то говорила с ним на равных.

Он приносил ей книги — те самые, что она любила. Иногда он просто сидел в её покоях, занимаясь своими бумагами, пока она читала или рисовала с Вэем. Его присутствие больше не было гнетущим. Оно было… спокойным. Немой страж, давший обет не приближаться, но и не отходить далеко.

Изначально она ждала подвоха. Ждала, что это лишь новая, более изощрённая уловка. Но день сменялся днём, а его поведение оставалось неизменным. Защита, не требующая благодарности. Покаяние, не ждущее прощения.

И лёд вокруг её сердца, копившийся все это время, дал первую трещину.

Она смотрела на него, склонившегося над бумагами, и видела уже не надменного принца, а уставшего мужчину с морщинками вокруг глаз, несущего бремя своей власти и своих ошибок. Мужчину, который когда-то был для неё солнцем, и который теперь заново учился просто быть рядом. Не ослепляя. Не обжигая. Просто находясь рядом.

Глава 56. Глава о двух подарках и искусстве желать

За две недели до назначенного срока, во время обычной послеобеденной прогулки, у Сиань начались роды.

— Его Высочество обещал быть со мной в этот день. Пусть прибудет как можно скорее! — распорядилась она служанке, и та понеслась прочь, не разбирая дороги.

Когда принцу удалось вырваться из тисков государственных дел и примчаться, на свет уже появился первый ребёнок — маленький мальчик с удивительным цветом кожи, в точности как у отца. Он сразу же требовательно и звонко завопил, и измученная родами Сиань, услышав этот голос, улыбнулась. Его отец тоже был шумным и громким и сомнений, в кого он пошёл характером, ни у кого не было.

Едва принц перевёл дыхание, ему вручили первый тёплый свёрток и предупредили: ждут второго. У Сиань по пульсу явственно прослушивалось биение ещё одного, более слабого маленького сердца. Через четверть часа на свет появилась девочка — крохотная, хрупкая, белая как фарфоровая ваза. Она лишь еле слышно пискнула, совсем как мышка, и сосредоточенно засопела, будто уже размышляя о чём-то важном.

Принц, впервые попавший в самую сердцевину таинства появления нового человека, был поражён до глубины души. Сиань при нём держалась изо всех сил, но он видел, чего ей это стоило. Видел капли пота на висках, побелевшие пальцы, комкающие простыню, слышал сдавленное дыхание — и вдруг с пугающей ясностью понял, как тяжело даются женщинам дети.

Он сидел на краю постели жены с двумя маленькими свёртками в руках и не мог оторвать взгляда от этих крохотных, сморщенных лиц. Как вообще можно после такого — улыбаться?

А Сиань улыбалась. Потому что всё позади. Потому что теперь она может увидеть и подержать на руках этих двоих — её и Луна драконьих мышат, не дававших ей покоя ни днём ни ночью последние два месяца. Тех самых, кого она обещала ему в ту ночь среди книжного шёлка и мандариновых корок. И пусть его самого больше нет — вот они, живые, тёплые, громкие.

Ещё до их рождения она решила: если появится мальчик, назовёт его в честь мужа. Так после недолгих раздумий и астрономических подсчётов малыша нарекли Чжу Лун — в честь древнего божества, Дракона со свечой, о котором рассказывают в «Книге гор и морей». А девочке, чтобы посулить ей более спокойную и безмятежную судьбу, чем у матери, дали имя Чжу Аннин: мирная и безмятежная — прекрасное имя для принцессы, которой желали только покоя.

Семья Ванов не могла нарадоваться на внуков. И хотя им положено было носить фамилию Чжу, старики считали их всецело своими и собирались баловать ещё больше, чем Вэя, особенно девочку. Принц только вздыхал, глядя на это безобразие, а Ли Сиань была счастлива. Теперь у неё были её личные, почти копии мужчин, которых она — пусть по-разному, но любила.

Вэй теперь учился почти всё время. Вечерами возвращался уставшим, быстро ел и ложился спать, чтобы рано утром снова встать и продолжать постигать всё, что считали необходимым его наставники. Ей было невыносимо жалко своего серьёзного, ответственного мальчика. Каждый вечер она сидела рядом с ним на постели, гладила его голову, плечи, спину и говорила, что он со всем справится, что он очень сильный и умный, и очень скоро учителям нечему будет его учить — вот тогда-то они наконец оставят его в покое. Они смеялись над этой общей мечтой, она целовала его в лобик и щёчки и уходила только тогда, когда он блаженно засыпал.

С принцем всё это время они жили раздельно, хотя всё свободное время он старался проводить в её покоях. Шёл второй год из трёх лет траура по Луну, и принц не делал никаких попыток сблизиться с ней как мужчина. Только смотрел — тяжёлым, долгим взглядом, когда думал, что она не видит.

Но она видела.

Однажды поздно вечером, когда Сиань сидела перед туалетным столиком и расчёсывала волосы, он пришёл к ней не совсем трезвый. Опустился на край кровати, какое-то время молча смотрел на жену — на то, как гребень скользит по необычного цвета пепельным прядям, как мерцает в свете масляной лампы её бледная шея, — а потом попросил помочь ему снять с головы заколку и распустить волосы.

Она подошла. Осторожно, кончиками пальцев, высвободила заколку, и тяжёлые тёмные волосы рассыпались по его плечам. Он замер на мгновение, а потом вдруг обнял её и притянул к себе, уткнувшись лицом в полы её халата, вдыхая её запах. Прежде чем она успела что-либо сказать, его руки скользнули под шёлк — по голым ногам вверх, к ягодицам, и крепко их сжали.

Сиань оторопела. От такой внезапной, почти хозяйский наглости она застыла, и он поднял глаза — и увидел промелькнувший в её взгляде страх. Самый настоящий. Древний, как мир, страх женщины перед мужской силой, которая не спрашивает.

Он опустил руки. Слегка оттолкнул её от себя — мягко, но решительно, и выдохнул сдавленно:

— Боже, как же я устал!

И тут Ли Сиань вспомнила. Вспомнила, когда ещё он точно так же сказал ей эти слова — в прошлой жизни, в прошлой боли, которую она, казалось, уже отпустила. Но нет — не до конца. И её захлестнула злость — не на него даже, на всё: на эту нелепую, вымученную близость, на его терпение, которое давало трещину, на своё собственное сердце, которое не знало, чего хочет.

— Устал? Уходи! Убирайся из моей спальни, раз ты устал! — прошипела она, отступая на шаг. — Я тебя сюда и не звала!

Он скрипнул зубами и поднял на неё темнеющие, наливающиеся грозой глаза:

— Выгоняешь своего мужа?

— Никакой ты мне не муж! — вырвалось у неё прежде, чем разум успел остановить язык.

Она тут же пожалела. Пожалела, заметив промелькнувшую в его глазах звериную, раненую ярость. Неосознанно сделала два шага назад, и он бросился к ней. Схватил за талию, развернулся, в два шага вернулся к кровати, бросил её на середину и навис сверху, тяжело дыша.

— Не муж, говоришь?!

— Прости, я…

— Как ты посмела меня выгонять?!

— Ты сказал, что устал от меня, — смело, хоть и дрожащим голосом, ответила она, глядя ему прямо в глаза. — А раз устал — я тебя не держу.

Он замер. Что-то в её словах пробилось сквозь ярость — какая-то простая, обнажённая правда, на которую нечего было возразить. Он резко выдохнул и произнёс уже тише, почти с болью:

— Какая же ты глупая. Я устал хотеть тебя и не иметь права даже прикоснуться.

С этими словами он резко поднялся с кровати и вышел из спальни, хлопнув створками дверей так, что у неё заложило уши.

— О боги… — простонала она и закрыла лицо руками.

Воздух ещё дрожал от его присутствия, пах им — хмелем, жасмином и яростью. Сиань лежала на кровати, всё ещё чувствуя его хватку на талии, всё ещё слыша его голос: «Я устал хотеть тебя». И не знала, чего ей хочется больше: чтобы он вернулся или чтобы никогда больше так не смотрел.

Глава 57. Глава о том, как умирают драконы

Спустя несколько месяцев зима, которой так боялся принц, всё же пришла и забрала его старшего сына. Хрупкое здоровье мальчика, долгое время боровшегося с недугом, не выдержало очередного приступа без матери, которая на этот момент уже томилась в ссылке, и эта мысль жгла принца изнутри острее любого ледяного ветра.

Дворец погрузился в траур. Чжу Ди закрылся в своих покоях, отгородившись ото всех, включая Сиань. Его горе было безмолвным и всепоглощающим — не для чужих глаз, не для утешений. Он потерял наследника. Своё первое дитя. Того, кого когда-то держал на руках, ещё не зная, что такое настоящая боль.

А потом он уехал. На несколько недель, сославшись на дела за пределами столицы. Сиань понимала: он бежит. От себя, от горя, от этих стен, где каждый уголок напоминал о потере. Где ещё, казалось, звучал слабый, прерывистый кашель мальчика.

Она не мешала. Ждала.

Однажды поздним вечером, когда она уже сменила дневные одежды на просторный шёлковый халат и собиралась отойти ко сну, в дверь тихо постучали.

— Ваше Высочество… — молоденькая служанка опустилась в почтительном поклоне, но голос её дрогнул. — Его Высочество просит вас прийти в купальню. Он желает говорить.

Сиань почувствовала лёгкое беспокойство, холодком пробежавшее по позвоночнику. Просьба, прозвучавшая в такой час, была необычной. Она отложила свиток и медленно, словно ступая по тонкому льду, направилась в покои мужа.

Она застала его в большом мраморном бассейне, наполненном ароматной водой и алыми лепестками пионов. Густой пар стелился над самой поверхностью, окутывая его фигуру, размывая очертания. Он полулежал, закрыв глаза, но по напряжению в плечах, по тому, как пальцы сжимали край бассейна, она поняла: он не спит. Он ждёт.

— Ваше Высочество… — начала она, останавливаясь у самого края. Ей вдруг показалось, что громкие слова здесь неуместны, и она заговорила тише: — Я рада, что Вы вернулись. Я не могу даже представить, каково это — потерять ребёнка. Моя душа не имеет для такой боли никакой меры.

Он открыл глаза. Взгляд был тяжёлым, уставшим — взгляд человека, который не спал слишком много ночей подряд и уже не надеется, что сон принесёт облегчение.

— Прошу, налей мне вина.

Сиань помедлила лишь мгновение, а затем выполнила просьбу, протянув ему полную чашу. Потом, повинуясь его молчаливому жесту, взяла благоухающее мыло и осторожно, почти невесомо, принялась намыливать его напряжённые плечи и спину. Прикосновения её пальцев были робкими — она всё ещё не знала, позволено ли ей касаться его вот так, по-женски, без приказа, но он вздохнул с облегчением, и этот звук сказал ей больше любых слов.

— Как Лун и Аннин? Как Вэй? — нарушил он молчание, и голос его неожиданно смягчился.

— Малыши растут. Вэй каждый день спорит с учителями, доводя их до исступления. Сегодня пришлось снимать его с дерева вместе с Бай Ху, который снова умудрился залезть на самую верхушку…

Сиань не смогла сдержать лёгкой улыбки, но тут же осеклась.

— Откуда вообще у мальчика взялся этот бесстрашный зверь? — спросил принц, чуть повернув голову.

— Его однажды принёс Лун, — ответила Сиань, и имя это повисло в воздухе между ними — невидимое, но осязаемое присутствие.

Принц задумался, глядя на чашу в своих пальцах. Тишина тянулась долго, и когда он заговорил снова, голос его звучал иначе, глубже, тише, словно он шёл по зыбкой тропе воспоминаний, с которой можно сорваться в любой миг.

— Лун… Он всегда был неравнодушен к этим усатым чудовищам. — Слабая, почти болезненная усмешка тронула его губы. — Я помню, как мы впервые встретились. Это было очень, очень давно. Мой отец, ещё будучи принцем, приехал тогда к твоему свёкру, господину Ван Сюэ, и впервые взял меня с собой. Гуляя по саду, я увидел мальчика, который играл с котятами. Он был так красив и изящен, что я поначалу принял его за девочку и решил подразнить. Эта его вечно идеальная причёска, волосок к волоску, и ироничный взгляд из-под длинных ресниц… — Чжу Ди снова усмехнулся, но усмешка тут же растаяла. — Меня так никто не бил — ни до, ни после. Вот так мы и подружились.

Он отпил ещё. Лицо его снова стало серьёзным, на лоб легла глубокая складка. А когда он заговорил вновь, голос упал почти до шёпота:

— Сиань, я уже говорил тебе, что виновен в смерти Луна. Но виновен не по небрежности. А по своему… выбору.

Он открыл глаза и уставился в пар над водой, словно видел в нём ту самую, недавнюю битву.

— Во время схватки с принцем Ки я увидел стрелу. Она летела прямо в меня. И в тот миг я подумал… — Он замолчал, подбирая слова, будто каждое из них весило целую жизнь. — Я вдруг подумал, что так устал. От своих обязанностей. От жизни, в которой не было… не было никакого просвета. Я легко мог бы отбить эту стрелу, но рука с мечом не поднялась. Мой меч стал тяжёлым, как гора. Я просто позволил ей лететь. А потом… потом Лун оказался передо мной.

Сиань замерла. Мыло выскользнуло из ослабевших пальцев и мягко упало ей на колени. Она не заметила.

— Я всё чаще и чаще думаю теперь: почему он не отбил эту стрелу мечом? Зачем он просто встал передо мной?

Тишина в купальне сгустилась до звона в ушах. Она давила на плечи, на грудь, не давала вздохнуть. Вода в бассейне была неподвижна, лишь редкие капли срывались с потолка, падая в неё с тихим, размеренным звуком — как удары сердца.

— Скажи мне, — голос принца прозвучал тише шёпота воды, — ты была бы счастливее, если бы та стрела поразила меня, а не его?

Сиань долго смотрела перед собой — поверх его головы, туда, где в клубах пара дрожал свет масляных ламп. И наконец осознала с той простотой, что приходит лишь в минуты полной, опустошающей ясности: Лун не подвёл её и в этот раз. Он снова выбрал её. Как выбирал всегда. Решив, что смерть Ди принесёт ей большее горе, чем его собственная. И закрыл друга собой — не мечом, а телом. Собой. До конца.

— Нет, — тихо, но чётко сказала она наконец. — Не была бы.

Он почти не дышал, ожидая продолжения.

— Из вас двоих… — продолжила она, и голос её был подобен шелесту листьев за окном — я бы выбрала свою собственную смерть.

Глава 58. О розовых платьях, драконьих мышах и одной лишней жизни

Время шло, и весна успела сменить зиму. Снег за окном растаял, уступив место хрупкой зелени, а в покоях Сиань теперь пахло молоком и детскими проказами. Близнецы, такие маленькие и слабые при рождении, росли и менялись на глазах — крепкие, жизнерадостные, шумные. Вэй продолжал учиться и тренироваться каждый день и, кажется, уже привык к своей новой жизни и не роптал.

У Сиань было всё, что она могла пожелать. Кроме свободы. Она подозревала, что господин Гэ рассказал принцу о её плане побега прямо перед церемонией, и теперь денно и нощно она видела людей господина Юэ Лина, бдящих её покой. О том, чтобы покинуть пределы дворца, не могло быть и речи.

Но душа её всё больше тосковала по прошлому — по возможности вздохнуть полной грудью, заняться чем-нибудь ещё, кроме воспитания детей и соблюдения дворцовых ритуалов.

Однажды утром, когда Чжу Ди завтракал с ней в её покоях — семейная традиция, от которой он теперь не отступал, несмотря на все её молчаливые протесты, она вздохнула и, собравшись с духом, произнесла:

— Ваше Высочество, я хочу навестить лавку. Я имею в виду ... лавку Луна. Она закрыта всё это время. Там, наверное, беспорядок.

Принц отставил чашку. Его взгляд стал тяжёлым и изучающим.

— Зачем? Там пыль и воспоминания. Ничего полезного для тебя.

— После смерти Луна эта лавка … принадлежит мне. Там столько дорогих и редких книг. У меня болит за них душа, — упрямо проговорила Сиань.

Он долго смотрел на неё и молчал, а потом резко кивнул.

— Хорошо. Я отвезу тебя туда завтра.

Он лично сопровождал её в закрытом паланкине, молча сидя напротив и продолжая изучающе на неё смотреть. У дверей лавки принц остановился.

— Я вернусь за тобой через два часа. Мои люди будут у входа.

Он развернулся и ушёл, оставив её одну на пороге того места, где когда-то дышалось хоть немного свободнее.

Воздух внутри был тяжёлым и густым. Пахло бумажной пылью и забвением. Сиань первым делом открыла окна и принялась за работу — сметать паутину, аккуратно протирать полки и книги чуть влажной тряпкой.

Тишина и одиночество, такое невозможное в стенах дворца, развязали ей язык. Сначала она просто бормотала что-то себе под нос, но постепенно голос креп, наполняясь обидой и раздражением, которые она тщательно скрывала все эти месяцы.

— Все эти романы — полная чушь! Если мужчина любит, он так себя не ведёт! Твердолобый упрямец… — ворчала она, проводя тряпкой по корешкам. — Делает всё, что попросишь, только наоборот! Сколько раз говорила не приходить ко мне! Жалование — сколько просила! Домик в глуши! Сколько раз говорила, что не хочу замуж! Спас на улице, когда я хотела погибнуть… В усадьбу утащил, хотя я была против. Не императорский дракон, а самый настоящий осёл!

Она сгребла очередную охапку книг, чтобы переставить их, и продолжала изливать душу безмолвным стеллажам:

— Попросила о дальних покоях во дворце… поселил в смежных с его собственными! Так ещё и двери никак не закрываются! Специально засовы сняли, как пить дать! И теперь заходит, когда хочет. Каждый раз вздрагиваю! Вы думаете, у него ушей нет? Есть! Когда его просит о чём-то Вэй — и уши появляются, и память! Всё помнит и делает, как просит сын. А когда я прошу… всё делает наоборот! Я что? Прошу глупых вещей?!

Она с яростью швырнула тряпку в таз с водой.

— И все платья розовые! Всех мыслимых и немыслимых оттенков розового! Розового!!! Говорила же ему — не буду я розовое носить! Но в покоях почти ни одного платья другого цвета! И туфли розовые, и даже моя постель! Розовая! О боги! Да за что мне это?!

Она вытерла лоб грязной рукой, оставив на нем тёмную полосу.

— Осёл! Самый настоящий! А ещё тиран, деспот и самодур! — выдохнула она в сердцах с окончательным приговором и, обходя стеллаж, замерла от неожиданности и ужаса.

Объект её искренней и пылкой критики стоял, прислонившись к стеллажу у дверей, скрестив руки на груди. Сколько он слушал? И сколько услышал? На его лице не было ни тени эмоций — только в уголках тёмных глаз затаились опасные искорки. Он медленно выпрямился в полный рост и пошёл в её сторону. Сиань резко вздохнула, но с места не сдвинулась. Заслонив собой весь свет из окна, он навис над ней неумолимой горой.

— Женщина, — его голос был тихим и обволакивающим, как шёлковый аркан, — у тебя что — одна жизнь лишняя?

Сиань не могла вымолвить ни слова. Сердце бешено колотилось в груди.

И вдруг её взгляд упал на быстрое движение позади него, поверх его плеча. По верхней полке бежала маленькая юркая мышь.

— Мышь! — выдохнула она, тыча в неё пальцем. — Смотри! Мышь!

Чжу Ди даже не повернул головы.

— Ты пытаешься меня отвлечь? — спросил он с издёвкой.

— Нет же, смотри! — крикнула она уже отчаянно и, не думая более ни о чём, вскочила на цыпочки, схватила его лицо обеими не очень чистыми руками и с силой развернула его голову в нужную сторону.

Он поперхнулся от неожиданности, но убегающую мышь увидел. Мгновенно среагировав, схватил с полки первый попавшийся толстый фолиант и замахнулся.

— Нет! Нельзя! Не убивай её! — вскрикнула Сиань, хватая его за рукав. — Поймай её! Поймай!

— Поймать? Мышь? — он мельком взглянул на неё, продолжая следить за зверьком. — Я тебе что, кот?

Но, с тяжёлым вздохом швырнув книгу обратно на полку, он ринулся в погоню. Несколько нелепых прыжков, и он, к собственному изумлению, сумел накрыть юркое создание ладонями.

— И что мне теперь делать с этой тварью, о повелительница? — с отвращением проворчал он, держа мышь в сомкнутых ладонях.

— Вынеси на улицу, подальше, пожалуйста! И… отпусти.

— Ты совсем с ума сошла, — раздражённо проговорил он, но направился к выходу.

Через мгновение она услышала, как он отдаёт приказ одному из стражников: «Отнеси эту тварь подальше и выпусти. Живой».

Когда он вернулся, его взгляд был полон немого вопроса.

— И почему, скажи мне на милость, я должен был выпустить эту мышь?

Сиань опустила глаза, смутившись.

— Я всегда называла Луна «надоедливой драконьей мышью». А это его лавка. Вдруг… вдруг это был его дух. Я не хотела, чтобы его дух пострадал.

Чжу Ди покачал головой и вдруг улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, что появлялась на его лице лишь тогда, когда он смотрел на неё.

— Только такая женщина, как ты, — сказал он тихо, — могла называть Луна, лучшего бойца государства, мышью, а наследного принца, будущего императора, ослом. — Он сделал паузу, и его глаза блеснули. — И… в розовых платьях ты выглядишь чудесно. Как персиковый цветок.

Он хотел было дотронуться до её щеки, но вспомнил, кого только что держал в руках, и остановился.

— Где мне можно вымыть руки? — спросил он, с отвращением разглядывая ладони. — После того как держал… это.

— В кабинете Луна. Там есть умывальник, — проговорила Сиань осторожно, всё ещё не веря, что буря так легко её миновала.

Она повела его по короткому коридору и отворила дверь в просторное, залитое весенним светом помещение.

Кабинет её покойного мужа был совсем не таким, как она ожидала. Здесь не было затхлости и забвения. Воздух стоял чистый и свежий, словно кто-то недавно проветривал. Солнечные лучи падали на массивный стол из тёмного дерева, за которым Лун, бывало, засыпал над учётными книгами. У стены выстроились аккуратные закрытые шкафчики, а за столом, отгороженная изящной ширмой, виднелась узкая лежанка — то самое место, где он отдыхал, засидевшись допоздна. И где, как теперь с тихим уколом в сердце понимала Сиань, скорее всего, и были зачаты их близнецы.

Она подвела принца к умывальнику. Он сам налил воды из кувшина и с отрешённым видом принялся тщательно намыливать руки — так, будто смывал не только пыль, но и сам факт соприкосновения с грызуном. Сиань молча подала ему полотенце. Её мысли унеслись в прошлое, к другому мужчине, который когда-то сидел за этим столом… К Луну, который с улыбкой подсовывал ей очищенные сочные мандарины и чьё непоколебимое спокойствие и готовность уступить были полной противоположностью властному и порой бурному нраву человека, вытиравшего сейчас руки.

Она так ярко вспомнила их последний приезд в лавку, что ей показалось будто сквозь свежесть в воздухе витает едва уловимый, призрачный аромат тех мандаринов и сладкого сливового вина — отголосок той безумной ночи, навсегда отпечатавшейся в памяти.

Принц молча наблюдал за ней. Видел, как её взгляд стал отсутствующим, скользнул по столу, по ширме… Он всё понимал. Понимал, о ком и о чём она думает в этой комнате.

Внезапно он отложил полотенце. Прежде чем она успела опомниться, одной рукой взял её за подбородок, а другой провёл ей по лбу, вытирая полосу пыли, оставшуюся после её недавней откровенной тирады.

— У тебя всё лицо в пыли, — произнёс он, и в голосе не было ни насмешки, ни гнева. — Похоже на боевую раскраску воинов с юга. Может, всё же попросим слуг закончить уборку?

— Да… Наверное, так будет лучше. За два года здесь всё… покрылось пылью, — согласилась она и быстро продолжила, пока принц был в благодушном настроении: — Ваше Высочество, тут столько книг! Целое состояние. Нехорошо, что всё это пропадает. Может, мы найдём управляющего и продавцов, которые продолжат вести лавку?

Принц, поправив рукав, поднял на неё взгляд:

— «Ваше Высочество»? Уже не «осёл»? — уточнил он с притворной суровостью. — Кажется, однажды я ещё был у тебя «Его свинским высочеством».

Сиань вздохнула, опустила глаза и промолчала.

— Идея с управляющим здравая. Мы найдём кого-нибудь толкового, обещаю, — неожиданно смягчился он. Оглядел чистый, солнечный кабинет, и его взгляд стал насмешливым: — А что мы будем делать с местным населением? Если мы видели одну, значит, их тут целое полчище. Вряд ли они все окажутся духами твоего покойного мужа.

Сиань задумалась.

— Может, привезти сюда Бай Ху? Помните, он как-то ловил бабочек и стрекоз в саду, и даже пытался поймать ту птичку, что залетела в мои покои?

— Да, давай так и сделаем. Когда слуги всё приберут, мы приедем с ним. Ты заберёшь личные вещи Луна, а кот пусть ночью поохотится. Утром вернёмся во дворец.

Сиань удивлённо подняла брови:

— В каком смысле — «утром»? Мы тоже будем здесь? Сидеть всю ночь с котом и ловить мышей? — Она не смогла сдержать смешок. — Хотя… с первой мышью у вас получилось блестяще, Ваше Высочество. Так быстро! Я сомневаюсь, что даже кот справился бы лучше.

Принц сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними.

— О, я уверен, — сказал он тихо и многозначительно, — мы найдём чем заняться здесь ночью. И это будет гораздо интереснее, чем ловить мышей.

Глава 59. Свиток о лжи, что была милосерднее истины

Тишина в кабинете после его слов стала густой и звенящей — такой, какая бывает перед грозой, когда сам воздух, кажется, дрожит в ожидании удара.

— Нет, — в смятении проговорила она. — Нет, мы не можем. Здесь… здесь совсем неудобно. И… нет места. И… это неправильно.

Он не двигался, лишь взгляд его стал тяжелее и холоднее.

— Что неправильно? Быть с мужем?

— Здесь, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Делать это… здесь — неправильно. Я не могу. Это будет… кощунством.

Слово повисло между ними — тяжёлое, острое, ядовитое.

— Кощунством? — принц медленно, словно хищник, сделал шаг к ней. — Кощунством по отношению к кому? К тому, кто знал, что ты носишь моего ребёнка, и всё равно связал тебя узами брака? К тому, кто получил то, что было предназначено мне?

— Ты сам от меня отказался! — вспыхнула она. — Ты оставил меня, а он был рядом! Я привыкла к нему! Доверилась ему! Он вправлял мне вывихнутые суставы души — один за другим. Медленно. Терпеливо. Он заставил моё разбитое сердце снова научиться доверять. Пусть не так, как раньше. Пусть по-другому. Но он дал мне понять, что не все мужчины… что можно снова… — Она перевела дыхание, голос зазвенел сталью. — И он никогда не нарушал своих обещаний! Никогда меня не обманывал! Ты не имеешь права плохо о нём отзываться!

Принц выслушал её молча. А потом заговорил — негромко, глядя куда-то в тёмный потолок, словно читая по нему строки собственной памяти:

— Писать то письмо Луну… Просить его забрать тебя, позаботиться о тебе… Это была самая тяжёлая вещь, которую я когда-либо делал. Каждое слово обжигало. Но я был уверен, абсолютно уверен, что он сможет дать тебе покой и счастье, которых я, затянутый в водоворот дворцовых интриг и обязанностей, дать не смогу. Мне казалось, это самый благородный поступок в моей жизни. Пожертвовать своим счастьем ради твоего.

Он вдруг осёкся и пристально вгляделся в неё — так, будто его что-то осенило.

— Ты говоришь, он никогда не обманывал тебя? — с подозрением спросил он и, помедлив лишь миг, решился: — Тогда скажи мне, Сиань… Говорил ли тебе твой безупречный супруг о письмах, что я слал ему, умоляя вернуть тебя? Признался ли хоть раз, что сразу за первым получил второе послание, где я, забыв о гордости, в отчаянии просил его тебя не забирать?

Сердце Сиань остановилось. А потом рухнуло в бездну. Она всегда видела лишь чистые, честные глаза Луна, слышала его успокаивающий голос — он всё время убеждал её, что принц забыл её и никогда не вернётся. И этот образ — оплот её мира вдруг пошатнулся.

— Он… не ответил тебе? — прошептала она, не узнавая собственный голос.

— Ни единым словом. Он ослушался приказа своего принца и предал доверие друга. И я… я позволил ему это. Потому что знал — вина лежит на мне. Я сам загнал тебя в его объятия.

Её брак — спокойный, идеальный, такой надёжный, затрещал по швам, обнажая бездну чудовищного обмана. Всё, что она считала правдой, оказалось искусной и жестокой подделкой. Она не просто была обманута — она жила внутри лжи, дышала ею, благодарила за неё.

Принц видел, какое разрушительное действие оказывают на неё его слова, как гаснет свет в глазах, и заговорил мягче:

— Я не хотел открывать тебе эту рану. Я вообще не хотел говорить тебе об этом. Но я уже три года жду тебя, Сиань, — со дня его смерти, и восемь лет — со дня нашего расставания. А ты не видишь меня, не идёшь мне навстречу. Его тень всё ещё здесь, между нами. Она жива в твоём сердце и не пускает меня. Он был твоим спасением. Понимаю. Но теперь твой долг и твоя жизнь .. со мной.

Но Сиань уже не слышала его. Она неосознанно попятилась, упёрлась спиной в стену и замерла. В ушах звенело. Все годы жизни с Луном — такие безопасные, тёплые, настоящие, раскалывались и разлетались вдребезги. От его лжи. От его предательства. Лун знал, как она невидит ложь и лгал ей, глядя прямо в глаза.

Её внезапно затошнило — слова принца отравой проникли в самое сердце. Она сглотнула и задышала, хватая ртом воздух.

— Он не мог! — прошептала она в отчаянии, когда немного пришла в себя. — Он не мог всё это время так обманывать меня! Он просто не получал твоих писем! — Она подняла на принца глаза, полные ужаса и последней, отчаянной надежды. — Почему я вообще должна в это верить?

— То есть ты охотно поверила в то, что я оставил тебя, а в то, что он обманывал тебя, поверить не можешь? — Он выдохнул и добавил в сердцах: — До него дошли мои письма. Перед смертью он попросил у меня прощения за то, что сразу же их сжёг.

— Этого не может быть! Не может быть! — повторяла она как заклинание. — Это всё какое-то недоразумение!

«Что теперь правда? Его поддержка? Его полный понимания и сочувствия взгляд? Всё было ложью? Ложью и предательством?!» — билось у неё в голове. Земля буквально уходила из-под ног.

— Он любил тебя, Сиань, — тихо сказал принц. — Но любовь бывает клеткой. Он не смог отпустить, хотя знал, что часть твоего сердца всегда будет со мной. А я… я тогда отпустил тебя, ошибочно веря, что без меня ты будешь счастливее. Мы оба были глупцами. Но только один из нас заплатил за эту глупость жизнью. — Он помолчал. — Не позволяй его памяти отнять у нас то, что осталось между нами.

«Он знал, как я боялась снова быть обманутой, как ценила его честность. Знал и лгал мне с самого начала? Как же так? Как я могла так в нём ошибаться?!» - молоточками стучало у нее в голове.

Силы покинули её. Она сползла вниз по стене, закрыла лицо руками и разрыдалась — глухо, безутешно, как плачут о чём-то навсегда утраченном.

Принц опустился рядом, но не прикоснулся — лишь сидел плечом к плечу, давая ей выплакать эту боль.

— Мы все ошибались, Сиань. Все мы мучили друг друга. — Его голос звучал тихо и ровно. — Не пора ли всё это остановить и попытаться исправить?

Она перестала плакать — не потому, что боль ушла, а потому, что слёзы кончились. Изо всех сил пыталась взять себя в руки, но ответить не смогла.

Тогда он встал, понимая, что ей нужно время:

— Я понимаю, тебе надо подумать. Оставайся здесь сколько потребуется. Я пришлю за тобой.

— Нет, не хочу, — встрепенулась она, поднимаясь. — Не хочу оставаться здесь… одна. Давай уедем. Сейчас же.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, подал ей руку. Она приняла её позволила увести себя из кабинета, где в воздухе ещё витал призрачный аромат мандаринов, а по углам пряталась тень человека, которого она, как оказалось, совсем не знала.

Её мир рухнул в очередной раз. Но теперь, когда они вышли на залитую весенним солнцем улицу и принц бережно усадил её в паланкин, Сиань вдруг поняла: рухнуло прошлое. А настоящее сидит напротив и смотрит на неё усталыми, покрасневшими от бессонницы глазами.

И еще она поняла, что идеальных людей не бывает. Лун не был идеальным. Ди— тем более. И она сама — не была. А значит, и любовь не бывает идеальной — той, что в романах, без шрамов и трещин. Есть только та, что есть. Живая. Настоящая. Которая ошибается, падает и снова поднимается.

Она посмотрела на мужчину напротив — хмурого, молчаливого, упрямого и поняла последнее, но самое важное: он хочет с ним быть. Просто быть. Таким, какой он есть.

А за окном паланкина плыла весна — юная, торопливая, ещё не знающая, что и она отцветёт.

Глава 60. Глава об искусстве заключать союзы без сражений

Правда, открывшаяся в книжной лавке, продолжала жить в ней тихой, разъедающей болью.

Но рядом с этой болью, словно в насмешку, жила другая: жестокая, безнадёжная жалость. Она понимала его. Понимала его страх потерять её, отчаянное желание оставить себе тот лучик света, что она ему принесла. Он был для неё клеткой, но сам же в этой клетке и томился, зная, что часть её сердца навсегда принадлежит другому. И он заплатил за свою «глупость», как сказал принц, самой высокой ценой. Как можно ненавидеть мёртвого? Как можно проклинать того, кто все эти годы был ей щитом и другом? Она металась между чувством горького предательства и вины перед его памятью, и эта внутренняя борьба съедала её изнутри, не оставляя места для покоя.

Первые недели после того разговора Сиань провела в молчаливом смятении. Она избегала мужа, будто он был носителем заразы, способной уничтожить остатки её самообладания. Но скрыться от хозяина дворца в его же владениях было невозможно.

Однажды вечером принц позвал её к себе после долгого и утомительного обсуждения с генералами планов обороны южных границ. Когда она вошла, он сидел за низким столиком, заваленным свитками. Воздух был густ от запаха туши, бумаги и едва уловимого аромата жасмина, что всегда витал вокруг него. За высоким окном в саду медленно гасли краски заката.

— Присядь, Сиань, — его голос звучал устало. Он потянулся, и ткань тёмного ханьфу натянулась на широких плечах. — Утомительный сегодня выдался день.

Она молча принялась помогать ему, и в какой-то момент их пальцы случайно соприкоснулись. Мимолётное, едва уловимое прикосновение. Сиань замерла, не отдёрнув руки, но и не продолжив движения. Он тоже остановился. В воздухе между ними повисло что-то невысказанное — ни вопрос, ни ответ, а напряжённое, почти осязаемое понимание. Они оба чувствовали его, но ни один не решался ни разрушить, ни продлить этот миг.

Принц отвёл взгляд первым. Потянулся к кувшину и, не спрашивая больше, наполнил нефритовые чаши тёмным вином.

— Выпьешь со мной? — спросил он ровно, словно ничего не произошло.

Сиань молча кивнула, опускаясь на стул напротив. Вино было терпким и согревающим. Они молча пили, угощаясь лакомствами, что принесли слуги.

— Сегодня среди бумаг я нашёл одно письмо Луна, — его голос нарушил тишину, он звучал ровно, без привычной властной твёрдости.

Сиань насторожилась, встревоженно глянув на него.

— Не бойся, там нет ничего дурного, — он слабо улыбнулся. — Он писал: «Моя жена воспринимает любой запрет как вызов. Запретишь — получишь нарушение. Разрешишь — удивишься её рассудительности». Мудрый был человек.

Она опустила глаза. Эти слова, написанные рукой Луна, вдруг напомнили ей о том, о чём она старалась не думать: с того дня, как его не стало, минуло ровно три года. Двадцать семь месяцев траура истекли, а за ними потянулись долгие месяцы тягостного молчания — не между ней и памятью, а между ней и тем, кто сейчас сидел напротив. Сиань знала, что этот разговор неизбежен. Знала с того самого дня, как в последний раз поклонилась поминальной табличке. Но, глядя на принца, она всё ещё не представляла, как будет себя вести.

Когда вино согрело кровь и притупило осторожность, он наконец поднял этот камень со дна их общего колодца.

— Траур окончен, Сиань, — голос его, обычно такой твёрдый, сейчас был низким и густым. — И не только положенный ритуалом.

Она не подняла глаз, её пальцы бессознательно вцепились в нефритовую чашу. Внутри плескалось недопитое вино, отражая мерцающий огонёк светильника.

— Я знаю счёт дням, Ваше Высочество, — ответила она ровно.

— Тогда, может быть, настало время… — он запнулся, что было ему несвойственно, — время нам стать… по-настоящему… мужем и женой?

Она медленно поставила чашу на стол, не доверяя своим рукам, и подняла на него серые прозрачные глаза.

— Сейчас? Сегодня? Но… — она не знала, что сказать.

— Ты же не хочешь сказать мне, что ты этого… боишься? — решил помочь ей принц.

— Конечно, нет! — заявила она. — У меня трое детей. Я не боюсь этих глупостей, но…

— Что — но?

— Я… не хочу этого.

Её слова прозвучали как гром среди ясного неба. Они оба замерли, уставившись друг на друга. Даже пламя светильников, казалось, замерло.

— Не хочешь. — он откинулся назад, и в его голосе прозвучало скорее недоумение, чем гнев. — К Луну, значит, ты сама пришла. Даже сама попросила у него ребёнка. — Он помолчал, провёл пальцем по краю чаши. — Почему же со мной, твоим законным мужем, ты не желаешь этого? Я что-то делаю не так? Скажи мне. Я хочу понять.

— Дело не в этом!

— Тогда в чём? — он наклонился вперёд, его тень на стене стала огромной и угрожающей.

— В том, что случилось после! — заявила она твёрдо. — Между нами всё было хорошо. Ровно до того дня, когда ты решил сделать меня своей. — Она сглотнула ком, вставший в горле, и впилась в него жёстким взглядом. — А потом… всё рухнуло. То, что было между нами, стало ядом, который отравил всё вокруг. Ты решил, что я — твоя собственность. Что я должна делать, чувствовать и даже думать только так, как ты прикажешь!

Она замолчала, продолжая бесстрашно смотреть на него.

— Я не хочу, чтобы это повторилось, — продолжила она спокойнее. — Мне дороже то, что у нас есть сейчас. Мы снова начали общаться как близкие люди. Пусть лучше мы останемся друзьями и соратниками, чем станем мужем и женой, чья страсть снова обратится в огонь, который нас сожжет до тла.

Он медленно вздохнул, и на его плечи, казалось, легла невидимая тяжесть. Её слова повисли в воздухе — безжалостные и неоспоримые. Он не мог отрицать правды в них. Его решение сделать её своей, поскорее зачать ребёнка — всё это было продиктовано желанием сломить её сопротивление, подчинить себе, как военный трофей. Это стало не началом, а концом всего светлого, что зарождалось между ними.

Он долго молчал, его взгляд был прикован к тёмному квадрату окна, за которым уже вовсю царила ночь.

— Тогда пусть теперь всё будет иначе, — наконец произнёс он тихо, но настойчиво. — В первый раз я всё сделал неправильно. Я торопился, боялся тебя потерять, был ослеплён желанием. Но теперь всё изменилось. Мы — муж и жена. Связаны не только указом, но и общей судьбой. И то, что будет между нами отныне, мы будем строить вместе. Как соратники. Как друзья. — Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде было обещание. — И иметь нам или не иметь больше детей, мы будем решать вместе. Я не стану на тебя давить.

Сиань смотрела на него, и сердце билось часто-часто. Он не требовал. Он предлагал. Новый договор. Основанный не на страсти, что когда-то сожгла их дотла, а на уважении, которое они с таким трудом начали выстраивать.

— Хорошо, — тихо сказала она, опуская глаза. — Мне нужно подумать.

Чжу Ди не стал настаивать. Он просто поднял свою чашу — не чтобы выпить, а в немом салюте. Салюте их новому, хрупкому и неизведанному перемирию.

Глава 61. Свиток о притяжении, которое сильнее обид

После того вечера Сиань пыталась жить как обычно, но слова мужа застряли в ней тихой, ноющей болью. Он ждал. Не давил, не требовал — просто ждал. Ждал, что она переступит этот порог сама, как когда-то пришла к Луну. И от этого спокойного, терпеливого ожидания ей было только тяжелее. То, что она когда-то считала «глупостями», теперь обернулось задачей, с которой она не знала, как справиться.

Она ведь уже любила. Один раз — до потери себя. Другой — с благодарностью и нежностью. Но сейчас всё было иначе. Она не могла ни оттолкнуть его, ни сделать шаг навстречу. И это «зависшее» состояние выматывало сильнее любой войны.

Однажды вечером он, как часто бывало теперь, пришёл в её покои с кипой запоздалых докладов. Устроился за её столиком, погрузился в свитки. Она, уже переодетая в ночной халат, сидела напротив и заплетала косу. Обычная, почти семейная сцена. Спокойная. Молчаливая.

Она смотрела на его руки, когда он ставил печать на очередной свиток. Длинные пальцы, крепкие костяшки, мелкие шрамы. И вдруг поймала себя на мысли: интересно, какие они на ощупь? Не в бою, не в мимолётном прикосновении у этажерки, а когда касаются медленно, никуда не спеша. Когда гладят плечо, запястье, щёку. Она засмотрелась, и он это заметил.

— У тебя ко мне вопрос? — спросил он, не поднимая головы.

— Да.... нет.... — ответила она, поспешно отводя взгляд. — Просто задумалась.

Он кивнул и вернулся к свиткам. А она ещё долго сидела, понимая: когда-то давно, в другой жизни, такие взгляды были между ними естественны. Они и сейчас были — просто оба разучились на них отвечать.

С тех пор она стала замечать его чаще. Не как принца. Не как мужа по указу. А как мужчину, с которым её связывало гораздо больше, чем она готова была признать.

Утром, за чаем, она поймала себя на том, что смотрит на его губы. Обычно сжатые в твёрдую линию, сейчас они чуть расслабились после глотка горячего чая. И она подумала: интересно, изменился ли вкус его поцелуев за эти годы? Стал ли он осторожнее? Или всё такой же — требовательный и нетерпеливый?

Он перехватил её взгляд. Она вздрогнула, но не стала отводить глаза. Вместо этого выгнула бровь с самым невозмутимым видом:

— Что? Я просто думаю ... не пора ли снова начать с тобой спорить? А то ты последнее время слишком спокойный. Подозрительно спокойный. Как затишье перед бурей.

Он чуть прищурился, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Спорить? Со мной? — он отпил чай. — А есть повод?

— Повод всегда найдётся, — фыркнула она. — Вот, например, опять чай остыл. Ты вечно его недопиваешь вовремя.

— Может, я специально, — сказал он, глядя на неё поверх края пиалы. — Чтобы ты обратила на меня внимание.

Она чуть не поперхнулась. Собралась было ответить колкостью, но колкость застряла где-то в горле.

— Глупости, — буркнула она, утыкаясь в свою пиалу.

Он ничего не сказал. Но когда она подняла глаза, он всё ещё смотрел на неё — без насмешки, без упрёка. Просто тепло. Так, словно ему нравилось сидеть вот так, с ней, даже когда она пытается его задеть.

И от этого ей стало совсем неловко.

В другой раз она шла по галерее и увидела его с офицерами. Он стоял к ней спиной — широкие плечи, прямая осанка, привычный разворот головы. Кто-то пошутил, и он рассмеялся, запрокинув голову и обнажая крепкую загорелую шею. И Сиань поймала себя на том, что улыбается. Просто глядя на него. Просто радуясь, что он есть.

Он обернулся, заметил её. Их взгляды встретились, и она не отвела глаз. Не потому, что решилась на что-то. А потому, что в этот миг ей не хотелось прятаться.

Вечером того же дня она сидела у себя и думала: вот оно, значит, как. Когда любишь — хочешь прикоснуться. Это не слабость. Это не «предательство тела». Это самое естественное, что может быть между двумя людьми, которые прошли через столько, что хватило бы на десять жизней. Она хотела коснуться его руки. Просто положить ладонь поверх его пальцев. Почувствовать их тепло. И чтобы он понял без слов: она перестала воевать. Она вернулась.

Но она всё ещё не знала — как. Как подойти к мужчине, с которым прожила столько лет бок о бок и которого всё это время держала на расстоянии вытянутой руки?

По ночам она лежала без сна и честно, впервые за долгое время, говорила с собой. Лун был добрым. Нежным. Он дал ей покой и чувство безопасности. Но с ним не было того, что было когда-то с Ди — той искры, от которой всё внутри оживало и пело. Тогда они потеряли друг друга, совершая одну ошибку за другой, но теперь она здесь. Уставшая, растерянная, но живая. И он здесь. Сидит в соседних покоях, тоже уставший, тоже растерянный. И тоже живой.

Ей вдруг подумалось: а что, если просто подойти? Не для великого примирения, не для новых обещаний. Просто сесть рядом. Взять его за руку. И сказать то, что она поняла только теперь: «Я больше не хочу быть одна. Ты нужен мне. Как тогда. Как всегда».

За окном стояла глубокая ночь. Сиань вдруг подумала, я , сколько ещё таких ночей им отпущено. И поэтому решила: завтра. Завтра она подойдёт. Возьмёт его за руку. И, может быть, впервые за все эти годы просто позволит себе прикоснуться. Без страха. Без прошлого. Без стен.

Просто потому, что пришло время.

Глава 62. Тревожные вести с юга

Но на следующий день им не удалось поговорить. Он уехал.

С южных границ приходили тревожные донесения — войска царства Чу пришли в движение, стычки с племенами У участились. Угроза зрела, и присутствие наследного принца стало необходимостью. Он уехал на рассвете, бросив ей на прощание долгий взгляд. В нём было всё: невысказанное, обещанное, отложенное. «Я вернусь, и мы договорим», — говорили его глаза. Она кивнула. Ничего не сказала. И он ушёл.

Дни без него потянулись медленно, густо, тревожно. Сиань пыталась заниматься детьми, бытом, дворцовыми делами, но мысли её то и дело соскальзывали к нему. Где он сейчас? Цел ли? Вспоминает ли о ней? Перед глазами с мучительной настойчивостью, как предвестники беды, всплывало одно и то же: последний отъезд Ван Луна. Его спина в распахнутом ханьфу цвета лунного света. Его улыбка через плечо. А потом погребальная тележка, накрытая грубой циновкой, и белое неподвижное лицо.

Она гнала эти мысли. Но они возвращались.

А потом пришла весть.

Гонец из личной стражи Юэ Лина, покрытый дорожной пылью и потом, ворвался во дворец и рухнул перед ней на колени. Он едва мог говорить — губы пересохли, голос срывался:

— Ваше Высочество! Принц ранен в стычке у перевала! Клинок был отравлен. Состояние… состояние очень тяжёлое… безнадёжное. Обычно воины умирают за сутки, но он держится уже несколько дней. Он в военном стане у перевала Мэйгуань.

Мир не поплыл перед ее глазами и не потемнел. Напротив, он вдруг обрёл пугающую, кристальную чёткость. Всё, что мучило её, все внутренние метания, все сомнения, всю боль, словно ураганом смело с души. Осталась лишь ледяная, всепоглощающая ясность.

Он умирал.

Тот, кто восемь лет ждал её. Тот, кто пытался вернуть её — пусть и слишком поздно. Тот, чья вина и чья боль были теперь так понятны её израненному сердцу.

Не думая, не анализируя, не взвешивая, она отдала приказ:

— Готовьте карету и лошадей. Самых выносливых и быстрых. Сменных лошадей по всему маршруту, чтобы ни мгновения простоя. Сейчас же. И пошлите за господином Гэ: пусть возьмёт все свои травы и снадобья, всё, что может помочь от яда.

Она повернулась к служанке и добавила уже на ходу:

— Детей — собрать и отвезти в поместье моего отца, господина Ван Сюэ. Немедленно.

Пока слуги бросились выполнять приказ, Сиань сама зашла к детям. Времени не было, и она не стала будить Аннин — только поцеловала спящую дочь в лоб, вдохнула её молочный запах, провела ладонью по мягким волосам. Луну поправила одеяльце — мальчик спал, раскинувшись во сне так же вольно, как когда-то его отец. Вэя она нашла уже проснувшимся, он сидел на постели и смотрел на неё серьёзными, всё понимающими глазами.

— Матушка, что-то случилось?

— Твой отец… — она запнулась, подбирая слова, — твой отец заболел. Я должна к нему поехать. Ты побудешь с братом и сестрой у дедушки. Присмотришь за ними. Хорошо?

Вэй молча кивнул. Ему шёл девятый год, и он уже давно не был ребёнком. Она быстро и крепко обняла его, поцеловала в макушку и вышла, не оглядываясь. Если бы оглянулась — не смогла бы уехать.

И вот она уже в карете. Колёса грохочут по дороге, за окном мелькают поля и перелески, а она не замечает ничего. Мышцы ноют от тряски, в горле пересохло, но она не позволяет вознице сбавить ход. Каждая потерянная минута может стать роковой.

Перед глазами стоит его лицо — такое, каким она видела его в последний раз. Лучи раннего солнца. Долгий взгляд. Тихий голос, обещающий: «Я вернусь».

«Нет. Нет. Только не сейчас. Только не снова. Я не переживу этого. Не после того, как мы так и не договорили».

Сиань мчалась не просто к раненому мужу. Она мчалась прочь от иллюзий, прочь от теней своего прошлого, навстречу своему настоящему и, возможно, последнему шансу обрести любовь, которую она сама когда-то отвергла, и которую теперь была готова отвоевать у самой смерти.

Глава 63. Глава о том, как сердце степи встретило северный лёд

Когда карета Сиань, подняв тучи рыжей пыли, врезалась в военный стан у подножия мрачных гор Мэйгуань, первым, кого она увидела, был господин Джинг Ду. Его лицо, всегда бесстрастное, сейчас казалось высеченным из серого камня.

— Ваше Высочество, принц жив, — сказал он сразу, перехватив её отчаянный взгляд. — Рана была неглубока, но яд… мы не можем его обезвредить. Нужно противоядие. Иначе он может не дожить до утра.

Она не ответила. Просто прошла мимо него в палатку.

Принц лежал на походной койке, бледный как полотно. Его могучее тело, всегда излучавшее несокрушимую силу, теперь казалось хрупким, почти прозрачным. Дыхание — обычно глубокое и ровное, было едва слышно. Повязка на груди туго стянута, на ней проступало темно багровое пятно, с одного взгляда на которое было ясно — дела, как никогда, плохи . Губы, всегда твёрдые, сейчас были сухими и потрескавшимися, а под глазами залегли глубокие тени. Он уходил — прямо здесь, прямо сейчас, и она ничего не могла с этим сделать.

Сиань нашла его руку — холодную, безжизненную, и сжала изо всех сил. Наклонилась к самому уху и зашептала — не ласково, не умоляюще, а с той яростной, нерастраченной нежностью, что копилась в ней все это время:

— Ты… — голос сорвался, и она начала снова, тихо, но с такой силой, что, казалось, её слова должны были дойти до него даже за гранью этого мира. — Ты не смеешь! Слышишь меня? Не смей умирать. Ты дождёшься меня. Дождёшься противоядия. И ты выживешь. Если ты умрёшь — я не прощу тебя. Ни в этой жизни, ни в тысяче следующих. Я сама тебя убью, если ты умрёшь. Ты понял меня? Неженка!

Она вышла из палатки и столкнулась взглядом с Юэ Лином. Он выглядел не лучшим образом: такой же бледный, осунувшийся, с тёмными кругами у глаз. Несколько его людей стояли поодаль.

— Ты что, не можешь добыть противоядие? — накинулась она на него. — В вашем управлении не умеют пытать людей?

— Они все молчат, — ответил он глухо. — Даже когда их воля выжжена дотла и они на грани смерти. Мы взяли даже одного шамана, но это фанатики — от него мы вообще ничего не добились.

— Значит, нужен кто-то другой. Не простой запуганный воин и не фанатичный шаман. Кто-то повыше, со статусом и с тем, что жалко терять.

— Пожалуй, есть такой. — Юэ Лин выпрямился. — Временный военный лагерь кочевников в десяти ли к западу. Если я не ошибаюсь, сын одного из вождей. Говорят, гордый и дерзкий, но с ним можно попробовать договориться.

— Хорошо, надо попробовать. Его нужно добыть. Срочно.

— Понял. Будет сделано.

Юэ Лин развернулся и бросился прочь.

Она вернулась в палатку принца. Села рядом, взяла его руку, прижалась губами к холодным пальцам. Он еще дышал, но каждый вдох давался ему с трудом, каждый выдох мог стать последним. Время утекало, как вода сквозь пальцы. Где-то там, за стенами палатки, сгущались сумерки. Она смотрела на его лицо и считала удары сердца. Если она опоздает… если эти упрямые степняки не заговорят…

Прошло несколько часов. Сиань места себе не находила — то возвращалась в палатку к принцу, то выходила к воротам лагеря, всматриваясь в темноту. Наконец со стороны западных холмов послышался шум: крики, топот, звон оружия. Она бросилась к пыточной палатке.

Туда уже втаскивали пленника. Вернее — пытались втащить.

Даже оглушённый, даже со связанными руками и ногами, он сопротивлялся, как дикий зверь, и четверо воинов Юэ Лина, крепких, опытных, едва удерживали его. Ремни из сыромятной кожи, стянутые в несколько слоёв, скрипели от напряжения — мышцы пленника под ними вздувались, угрожая разорвать путы. Один из стражей, с разбитым в кровь лицом, рассказывал потом, что этого человека не смогли взять в бою. Его выманили хитростью — подбросили ложную весть от имени отца, заставили выйти из лагеря одного, без охраны, а потом ударили сзади. Даже падая, он успел раскидать пятерых. Связали его, только когда он окончательно потерял сознание, и то вчетвером, навалившись всем весом, и дважды он почти разорвал путы, прежде чем их затянули окончательно.

Теперь его привязали к столбу посреди палатки. Он стоял, слегка пошатываясь, но не от слабости — от ярости. Это был не просто воин — это было воплощение дикой, необузданной силы. Даже сейчас, даже после такого жесткого захвата, он излучал опасность, как раскалённый уголь излучает жар. Его длинные волосы, заплетённые в боевые косы, скрывали лицо, но когда он вскинул голову, Сиань увидела глаза — ясные, серо-синие, полные не страха, а вызывающей, почти весёлой насмешки. Словно это не его связали, а он сам позволил себя связать, забавы ради.

Он был красив — той грубой, хищной красотой, от которой у степных женщин наверняка подкашивались ноги. Широкие скулы, твёрдая линия челюсти, и губы, созданные не для молитв. Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде не было ни мольбы, ни трепета — только оценивающий интерес, неприязнь и ярость.

— Наконец-то прислали кого-то посмотреть на мужчину, ханьская сука, — его голос был низким и густым, с гортанным акцентом. — Эти твои тени, — он кивнул на молчаливых стражей, — боятся даже подойти. А ты… ты пахнешь страхом и дорогими благовониями. Сними с меня эти верёвки, и я покажу тебе, что значит быть с воином долины. Может, оставлю тебя себе в рабыни, когда мы вырежем твой лагерь.

Сиань не ответила. Она смотрела на него и видела не мужчину, а песочные часы. Каждая секунда его молчания и ее промедления - это секунда, которую она отнимала у принца. Там, в палатке, его дыхание становилось всё тише, губы синели, а повязка набухала кровью. У неё не было времени на долгие пытки, на тонкую игру, на обхаживание. Только грубая, прямая сила.

— Рецепт противоядия, — потребовала она, опуская все предисловия. — Говори. Сейчас же. И твоя смерть будет быстрой.

Он громко, от души рассмеялся. Это был не нервный смех — искренний, раскатистый, словно он только что услышал самую удачную шутку за весь год.

— Или что? Ты будешь меня пытать? Девочка, я видел кровь — и свою, и чужую. Я резал глотки раньше, чем ты научилась держать кисть. Ты думаешь, твои уколы испугают меня?

Сиань медленно подошла ближе. Её взгляд скользнул вниз по его мощному телу и задержался между ног.

— Есть другие виды боли, — сказала она почти задумчиво, но пальцы её уже сжимались в кулак от нетерпения. — Они бьют по духу. По тому, кем человек себя считает. — Она подняла на него глаза. — У меня нет времени на долгие пытки. Мой муж умирает. Прямо сейчас. Пока ты тут ухмыляешься, он, возможно, делает последний вдох. Поэтому я не буду с тобой церемониться.

Он замолчал. Впервые с момента их встречи он не нашёлся с ответом. Он смотрел в её глаза и видел там не браваду — спокойную, ледяную уверенность. И что-то ещё. Что-то, похожее на отчаяние, превращённое в сталь.

— У тебя такие светлые глаза, женщина, — произнёс он уже совсем другим тоном, без насмешки. — И волосы светлые. Ты совсем не похожа на северянок. Откуда ты?

— Как я уже сказала, у меня нет времени знакомиться с тобой, — устало проговорила Сиань. — Мне нужно противоядие. Или я начну отрезать от твоего мужского достоинства по кусочку, пока от него не останется лишь жалкий, окровавленный обрубок. Я тороплюсь, а оно у тебя не бесконечное. — Она помолчала. — Поверь, я умею обращаться с ножом. Ты даже не заметишь, как лишишься того, чем так гордишься.

Он фыркнул, но в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение.

— Ты блефуешь. Ты не посмеешь.

Сиань повернулась к стражникам.

— Разденьте его.

Приказ был отдан так спокойно и буднично, что воины, не колеблясь, выполнили его. С него сорвали одежду, не разрезая верёвок. Через мгновение он стоял обнажённый. Его тело было высечено из самой сути степи — мощные плечи, грудная клетка, испещрённая паутиной ритуальных татуировок, изображающих волков, птиц и природные стихии; плотные мышцы живота, прочерченные старыми шрамами. Дикая, первобытная красота, доведённая до совершенства в каждом мускуле, в каждом натянутом сухожилии.

Но поза его, такая уверенная, едва заметно изменилась. Не страх — шок. Голая, уязвимая плоть перед этой одетой, холодной как северный камень женщиной была пыткой иного рода, унизительной в своей простоте. Он не привык быть голым перед той, кто не дрожит от желания.

Сиань подошла вплотную. Она чувствовала исходящий от него жар, видела, как напряглись мышцы его живота. В её правой руке появился тонкий, острый как бритва кинжал. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни стыда, ни гнева — лишь абсолютная, леденящая решимость. Решимость женщины, которой нечего терять.

— В последний раз, — прошептала она. — Противоядие.

Он сжал челюсти, пытаясь сохранить маску презрения, но на его виске забилась жилка. Он не верил, что она способна на это, но сомнение уже просочилось в кровь, отравляя его уверенность.

Сиань не стала ждать. Её левая рука с молниеносной, безжалостной точностью схватила его за самое уязвимое место. Он едва заметно дёрнулся и скрипнул зубами — больше от неожиданности и дикого унижения, чем от боли. Её правая рука с кинжалом замерла в одном цуне от плоти. Она чуть нажала, чтобы он почувствовал холод стали, и на коже выступила алая капля.

— Говори. Сейчас. Мой муж умирает, и каждая твоя секунда молчания — это его шаг к смерти. Ты меня понял?

В его широко раскрытых глазах отразился уже не гнев, не вызов. Это был животный, первобытный ужас перед уничтожением самой сути его бытия — его мужской силы, его наследия, его права владеть. Каменная маска надменности дала трещину. Но даже сейчас, даже на грани, он не сломался до конца. Он посмотрел на неё — на эту бесстрашную, невозможную женщину, посмевшую сделать то, на что не решался ни один палач, и вдруг улыбнулся. Криво, зло, почти восхищённо.

— Хорошо! — слово вырвалось хрипло, сдавленно, но без мольбы. — Ты достойный противник, сероглазая. Я скажу. Но это тебе не поможет. Яд, которым наше племя пользуется в бою, не имеет простого противоядия. Твой князь умрёт раньше, чем ты найдёшь хоть травинку!

— Продолжай, — холодно приказала Сиань. Лезвие не дрогнуло.

Он заговорил медленно, с едва уловимым акцентом, и в его голосе звучала ядовитая, почти сочувственная усмешка:

— Этот яд наши старики не зря называют смертельной песней. Он поёт в крови, пока не доведёт до тишины. Противоядие — сказка для глупцов. Но раз уж ты так хочешь… — он бросил на неё взгляд, полный мрачного торжества, — нужен корень Гань Цао. Но не тот, что на рынке. Тот, что три года рос в тени Ядовитого Плюща У, на северном склоне ущелья Трёх Ветров. Плющ отравляет землю, а солодка впитывает яд, чтобы выжить. Найдёшь такую — будешь первой за сто лет.

Сиань не дрогнула, но пальцы на рукояти кинжала побелели.

— Желчь нужна, — продолжал он, наслаждаясь безнадёжностью задачи. — Но не просто медведя. Того, что ел только мёд диких горных пчёл и их личинки. Чистейший мёд очищает желчь. Видел ли ты такого зверя, северянка? Он ходит там, где твои люди с их шумом и железом и ногой не ступят.

Она придвинула лезвие ещё на волос, и он резко вдохнул, но не от боли — от ярости. Его глаза сверкнули.

— И последнее! Хуан Лянь! Корень коптиса! Но настоянный не на воде. На вине, в котором три полных луны вымачивались побеги бамбука, тронутого грибком «Кровавые Слёзы»! Только такое вино сможет донести суть корня до нервов, куда заполз яд!

Он еле слышно выдохнул, закончив, но в глазах горел злорадный огонь.

— Ищи. Потрать дни. Он умрёт в муках, пока ты будешь гоняться за призраками. — Он усмехнулся и добавил тише, почти интимно: — Мне жаль. Ты красивая женщина. Но твой муж — труп.

Сиань секунду изучала его лицо, искала ложь. Увидела лишь горькую правду рецепта и торжество в уверенности, что она проиграла. Она медленно разжала пальцы, отступила, пряча кинжал.

— Связать. Сторожить вдесятером. Если он солгал, если я опоздаю… — она обернулась к выходу, бросая слова через плечо, — я вернусь. И на этот раз закончу.

Он не стал кричать сразу. Он дождался, пока она почти скроется в проёме, и тогда его голос — низкий, густой, как смола, налитый новой, холодной яростью, догнал её:

— Ищи, сероглазая ведьма! Ищи! А я… я буду ждать. Когда ты останешься ни с чем, с одной лишь смертью в руках, я приду. И заберу тебя. Ты сама вручишь мне себя, когда твой мир рассыплется в прах. Из тебя вышла бы отличная степная жена — злая и упрямая. Я сделаю так, что ты забудешь его имя. Будешь выть от ярости и боли, которую я превращу в наслаждение. Это моя клятва — на моей крови и на твоём страхе. А я своих клятв не нарушаю.

Сиань остановилась у входа и медленно обернулась. Её взгляд скользнул по его голому, беспомощному телу с ледяным, уничтожающим презрением.

— Благодарю, — сказала она с убийственной вежливостью. — Но, к счастью, я замужем. И мой муж, — она намеренно сделала небольшую паузу, — давно умеет дарить наслаждение без боли. Желаю тебе когда-нибудь этому научиться, зверь. Если ты, конечно, доживёшь.

Она вышла и тут же забыла о нём. А Такур — вождь племени Горных Орлов, сын хана царства У, шаман и воин, не знавший поражений, стиснул зубы и проводил её тяжелым насмешливым взглядом.

Пока воины связывали его крепче, он уже строил планы. Не мести. Месть — это быстро и скучно. Он вырвется. Он выживет. И он найдёт её. Не чтобы убить. Чтобы доказать. Чтобы эта ледяная, бесстрашная тварь, посмевшая усомниться в его силе, однажды смотрела на него не как на врага, а как на единственную неизбежность своей жизни. Это стало его новой целью — опаснее и слаще любой войны.

Глава 64. Стратагема мёртвого дерева и живого корня

Услышав рецепт, Сиань внешне не дрогнула. Но внутри, под этой ледяной маской, всё оборвалось и рухнуло в бездну. Корень, растущий в тени ядовитого плюща… желчь медведя-пасечника… коптис, настоянный на бамбуковом вине с грибком «Кровавые слёзы»… Это были не просто редкие ингредиенты. Это был сложный, почти ритуальный механизм, на который ушли бы дни, недели поисков. А у Ди, возможно, оставались лишь часы. С каждым вдохом принца, слабым и прерывистым, время утекало, как вода в песок.

Но разум Сиань, закалённый годами выживания, уже отбросил панику. В её голове уже выстраивалась логистическая цепь. Она резко повернулась к Юэ Лину, который стоял рядом, сжимая зубы и, судя по его побледневшему лицу, так же остро осознавая глубину их отчаянного положения.

— Господин Юэ, вы не захватывали в последнее время повозок кочевников? Может, среди их припасов были травы?

Взгляд Лина прояснился.

— Мы взяли всё, что смогли унести, когда похищали шамана. Несколько мешков и даже коробов, — бросил он уже на бегу, устремившись прочь и на ходу выкрикивая приказы своим людям.

Следующий компонент. Сиань оглянулась. Недалеко от пыточной палатки сидела группа воинов, что точили оружие, и она бросилась к ним.

— Нам нужна желчь медведя! — её голос перекрыл шум лагеря. — Кто знает, где водятся медведи в этих горах?

Вперёд выступил широкоплечий воин со шрамами на руках.

— Я, госпожа. В ущелье, в пяти ли к северу, есть пещера. Там берлога. Но медведь…

— Никаких «но»! — оборвала она. — Бери десяток лучших и самых быстрых лошадей. Убейте первого же медведя, которого встретите. О его рационе сейчас некогда думать. И неситесь назад так, будто за вами по пятам скачет сама смерть. Потому что это так и есть!

Воины, зажжённые её яростью и решимостью, сорвались с места. Земля задрожала от топота копыт.

Оставался последний, самый коварный компонент — Хуан Лянь, настоянный на специфическом вине. Найти такое казалось невозможным. Сиань на секунду закрыла глаза, заставляя себя думать. «Шаманы… они должны были быть готовы к тому, что их воины могут быть ранены своим же оружием. У них должно быть противоядие… или его основа.»

Она резко открыла глаза и побежала к шатру, где под строгой охраной содержали захваченного шамана. Воздух здесь был густым и пряным, он словно обволакивал, замедляя мысли. Пахло сушёными травами, смолами и чем-то горьким, напоминающим полынь. Внутри, среди разбросанных в хаосе мешков и развороченных коробов, сидел на земле Боро. Его имя означало «Волк» на наречии его народа, и в его облике было что-то от старого, опытного вожака.

Это был не просто шаман — живой узел традиций и тайн своего племени. Его лицо, изборождённое глубокими морщинами, хранило отпечатки всех ветров степей. Длинные седые волосы были заплетены в тонкие косы, перевитые кожаными шнурками и мелкими птичьими косточками. На поношенной одежде из шкур висели амулеты — когти каких-то хищников, высушенные травы в мешочках, крошечные резные фигурки духов. Он не смотрел на ворвавшихся людей — Юэ Лина и лекаря Гэ, которые с методичной, отчаянной энергией перетряхивали его священные запасы. Его губы, почти скрытые седой щетиной, беззвучно шевелились, произнося что-то древнее и монотонное — то ли заклинание, то ли погребальную песнь своей свободе.

Сиань, остановившись в дверном проёме, перевела дух. Её взгляд скользнул по корню солодки в руках у Гэ, затем упал на Боро.

— Ты слышал? Твой соплеменник - сын вашего вождя, выдал рецепт, — она не стала тратить время на угрозы.

Боро медленно, словно пробуждаясь от векового сна, поднял на неё глаза. Глаза у него были цвета старого мёда — мутные и в то же время невероятно острые. В них не было страха. Была тихая, всевидящая усталость и бездонная глубина знаний, которых ей, простой смертной, не дано было постичь.

— Знать путь — не значит пройти его, Женщина-С-Серыми Волосами, — произнёс он хрипло, и его голос напоминал скрип старого дерева, раскачиваемого ветром. — Духи яда не любят спешки. Они смеются над теми, кто бежит.

— У нас уже есть Гань Цао, — парировала Сиань, игнорируя его тон. Она шагнула ближе, заслоняя собой суетящихся людей. — Мы добываем желчь. Но вино… вино с бамбуковым грибком. У тебя оно точно есть. Ты не пошёл бы в бой, не имея при себе ключевого компонента противоядия для своих вождей и воинов.

Он долго смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде мрачного интереса. Она говорила не на языке грубой силы — она говорила на языке понимания его долга.

— Я не буду тебя пытать, — сказала Сиань, и её голос внезапно стал тихим и смертельно усталым. — Я предлагаю сделку. Дай мне вино, и когда наш принц очнётся, я прикажу отпустить тебя и того мужчину — сына вашего вождя. Вы вернётесь к своему народу. Твоя смерть здесь ничего не изменит. Его смерть — тоже. Но ваша жизнь, обменянная на жизнь моего мужа… это честно.

Воздух в шатре застыл. Юэ Лин замер, сжимая в руке пучок кореньев. Лекарь Гэ перестал рыться. Все взгляды были прикованы к старику.

Боро медленно перевёл взгляд с Сиань на разгром вокруг, на свои разорванные связки трав, на амулеты, валяющиеся в пыли. Его взгляд упал на три маленькие деревянные фигурки, лежащие между ним и ног женщины: орла, волчицы и солнца между ними. В его старых глазах на мгновение вспыхнуло осознание чего-то грядущего и неизбежного. Он вздохнул, и этот вздох был таким же древним, как холмы вокруг.

— Ты хитра, как лиса, и пряма, как копьё. Настоящая волчица.— пробормотал он, не сводя глаз с фигурок на полу. Сиань тоже опустила взгляд и увидела их, но не придала значения. — И говоришь о чести там, где её давно растоптали. — Он помедлил, взвешивая невидимые гири на весах судьбы. Война войной, но долг шамана — беречь жизнь своего народа. А жизнь наследника - жизнь солнца … это будущее всего рода.

Наконец, почти невесомым движением головы он кивнул в сторону своего походного алтаря — невысокого деревянного ящика, покрытого выцветшей росписью духов неба и земли.

— Там, под свитком с песнями предков. Маленькая тыква-горлянка, оплетённая конским волосом. Не тряси её. Дух вина капризен.

Сиань не бросилась к ящику. Она кивнула Юэ Лину. Тот осторожно достал указанный сосуд — небольшую тёмную лакированную тыковку, горлышко которой было плотно заткнуто воском и обмотано тонкой проволокой и волосом.

— Спасибо, — тихо сказала Сиань, глядя на Боро.

— Не благодари, — глухо отозвался шаман, снова опуская взгляд в землю, но теперь в его позе читалась не только покорность, а странное принятие. — Благодари духов, если они решат услышать твой зов. И помни сделку, Женщина-С-Серыми Волосами. Наше племя помнит долги.

Она взяла горлянку из рук Юэ Лина. Сосуд был на удивление тёплым, будто в нём и вправду спал живой дух. Не теряя ни секунды, она развернулась и выбежала из шатра.

А Боро остался сидеть среди разгрома. Его старые губы снова зашевелились, но теперь он, казалось, шептал что-то уже не о смерти, а о запутанных нитях судьбы, что свели его путь с путём этой бесстрашной и отчаявшейся северянки.

Глава 65. Глава о вратах, что открываются лишь на рассвете

Охотникам повезло, или сами духи гор, сжалившись над отчаянием смертных, направили их оружие. Молодой самец, привлечённый запахом еды из лагеря, бродил неподалёку, и воины успели настичь его прежде, чем он скрылся в предрассветном тумане.

Господин Гэ, получив все три компонента — и корень, и желчь, и тёплую тыкву-горлянку с драгоценным вином, немедленно удалился в походную палатку лекаря Джинг-Ду. Двое стариков, склонившись над жаровней, принялись за приготовление противоядия. Их голоса, тихие и сосредоточенные, доносились из-за полога, но Сиань не слушала их слов. Она стояла у входа в шатёр принца и не могла заставить себя войти.

Страх — липкий, холодный, животный, держал её за горло. Она боялась откинуть полог и увидеть то, чего видеть не хотела: неподвижное тело. Заострившиеся черты. Тишину. Ту самую тишину, что навсегда поселилась в её душе после смерти Луна и которую она только-только начала оттуда изгонять. Несколько долгих мгновений она просто стояла, прижав ладонь к грубой ткани входа, собираясь с духом, как воин перед последней атакой.

Потом решилась.

Он был ещё жив. Дыхание — поверхностное, едва уловимое, срывалось с его губ короткими, неровными толчками. Черты лица заострились, и в них проступило что-то потустороннее, что-то от той предсмертной маски, которую она уже видела однажды над краем погребальной тележки, накрытой циновкой. Сердце её сжалось в тугой, болезненный комок, но она заставила себя двигаться. Подошла. Села на край его ложа. Взяла его руку — холодную и безжизненную, и сжала обеими ладонями, пытаясь передать хоть каплю своего тепла.

— Ди… ты слышишь меня? — голос её сорвался на первом же слове, и она заговорила тише, но быстрее, словно боялась не успеть. — Противоядие уже готовят. Скоро оно будет готово. Пожалуйста, умоляю тебя, продержись. Ты же такой упрямый. Не как осёл. Как целое стадо ослов. Так будь упрямым до конца и не сдавайся! Докажи, что ты сильнее этого яда. Борись, умоляю тебя.

Она наклонилась ближе, и заговорила тверже и упрямее.

— Мы только начали… мы только начали с тобой говорить. По-настоящему. Это не конец. Это не может быть концом. — Она прижалась лбом к его ледяной ладони. — Ты должен проснуться. Должен. Вернись ко мне. Просто вернись. И я… — она всхлипнула, не узнавая собственный голос, — я никогда-никогда больше не назову тебя ослом. Вслух. Обещаю.

Она прижала его холодную ладонь к своей щеке и закрыла глаза. Время потеряло смысл. Она сидела так час, может, два — шепча ему обвинения, мольбы, обещания, всё, что не успела сказать, когда он был в сознании, всё, что копила, сама того не ведая. Она держала его руку, как якорь, не позволяющий его душе уплыть в темноту. Вкладывала в это прикосновение всю свою накопленную тоску, весь гнев и ту хрупкую, едва проклюнувшуюся надежду на вторую жизнь — на новую жизнь вместе с ним.

Когда первый свет зари начал пробиваться сквозь дымку гор и серый полог палатки, в шатёр ворвались господин Гэ и лекарь Джинг-Ду. Гэ держал в руках небольшую чашу с тёмной, густой и, судя по запаху, невероятно горькой жидкостью. Его лицо было серым от усталости, но в глазах теплился слабый, осторожный огонёк.

— Это всё, что мы смогли приготовить за такое короткое время, — произнёс он, переводя дыхание. — Эффект не гарантирован, госпожа. Но это наш единственный шанс.

Сиань молча встала и отошла от кровати, уступая место лекарю. Она стояла у изголовья, молясь про себя всем богам, которых знала, и тем, в которых сомневалась, и тем, в которых давно перестала верить. Принца с трудом напоили отваром. Его губы почти не размыкались, и целителям пришлось проявить всё своё умение, чтобы драгоценная жидкость не пролилась мимо.

Господин Гэ долго сидел, держа запястье Чжу Ди, вслушиваясь в таинственный монолог его пульса. Минуты тянулись, как капли яда, и каждая следующая могла стать последней. Но постепенно его лицо, напряжённое и острое, начало смягчаться. Морщины на лбу разгладились. Он поднял глаза на Сиань.

— Кажется, противоядие действует, госпожа Ли. Пульс становится сильнее. Яд отступает. — Он выдохнул с тихим, почти неслышным облегчением. — Теперь нам осталось только ждать и уповать на волю Небес. А вам надо отдохнуть. Набраться сил. Вы не спали толком уже столько ночей.

— Я не уверена, что смогу заснуть, — проговорила она тихо, не сводя глаз с лица мужа. — У меня так болит сердце. И кажется, уже давно болит голова, но я только сейчас это заметила.

— Я приготовлю вам отвар. Отдохните. — Гэ поднялся, бросил короткий взгляд на Джинг-Ду, передавая ему наблюдение за больным, и добавил мягко, почти по-отечески: — Когда принц придёт в себя, ему понадобятся ваши силы, госпожа. А они у вас сейчас на исходе.

Сиань кивнула. Но прежде чем уйти, она снова подошла к ложу и коснулась губами его лба. Кожа была влажной и горячей — возвращалась жизнь, выжигая яд. Она закрыла глаза и позволила себе один короткий, жадный вдох. Он будет жить. Должен.

Глава 66. Искусство понимать гнев

Первым ощущением стало тепло. Тяжёлое, густое, пьянящее тепло, разливающееся по жилам и пригвождающее к ложу. Сознание возвращалось к Сиань медленно, толчками, сквозь плотную завесу истощения, и телесного, и душевного, и действия успокоительного отвара. Она попыталась пошевелить рукой, но тело не слушалось, будто налитое свинцом.

Потом пришло обоняние. Пахло им. Не кровью и смертью, как ещё вчера, а чистотой — дорогим мылом, свежестью белья. Этот запах, знакомый и чуждый одновременно, заставил её сердце сжаться.

Она заставила себя открыть глаза. Повернула голову в его сторону. Слуги уже хлопотали вокруг его ложа. Они сменили постель, искупали его, переодели в чистое. А она всё это проспала.

С трудом сев на своём узком походном ложе, она почувствовала, как закружилась голова, как застучало в висках. Инстинктивно потянулась пальцами к вискам.

— Не торопись, — прошептал он. Голос был хриплым и слабым, но в нём звучала та самая, знакомая до боли повелительная нотка.

Она проигнорировала его слова. Встала, опираясь на край кушетки. Ноги дрожали. Три года. Три года она выстраивала стену. Три года носила траур по доброму, спокойному человеку, ставшему ей убежищем. Три года прятала боль, гнев и любовь под маской благодарности и долга. И вот теперь, одним своим видом — живым, дышащим, смотрящим на неё с тем же невыносимым напряжением, он разрушал всё это.

— Ты… — её голос звучал скрипуче. — Вы в порядке, Ваше Высочество?

— Благодаря тебе, — ответил он, не отводя взгляда. — Как я понимаю.

Она сделала несколько нетвёрдых шагов и села на край его ложа, у ног. Близко, но не касаясь.

— Ты… ты вернулся, — прошептала она. Дикое, неконтролируемое желание броситься к нему, обнять, прижаться к тёплой груди, вдохнуть его запах, убедиться, что это не сон, боролось в ней с годами жёсткой самодисциплины.

Он смотрел на неё и молчал. Не как на объект, как на задачу. Лицо было бледным, черты заострены болезнью, но в глазах горел привычный, острый как бритва ум. И что-то ещё. Что-то тяжёлое и невысказанное.

Облегчение Сиань длилось недолго.

— Что ты здесь вообще делаешь? — его хриплый шёпот ударил страшнее любого крика. — Как ты посмела приехать сюда? — Он перевёл дыхание и упрямо продолжил, не давая ей вставить ни слова: — Это… опасно! Здесь гибнут люди! Ты с ума сошла?!

— Я…

— А где дети? — перебил он, и глаза его горели лихорадочным блеском. — Ты бросила их одних во дворце? Примчалась сюда без моего разрешения?! Без охраны?!

— Я оставила их с господином Ван Сюэ! — ответила она, чувствуя, как её собственная усталость и страх за него закипают в ответ на его нападки. — Он лично присматривает за ними! Они в большей безопасности, чем…

— Чем ты здесь! — рявкнул он и закашлялся. — Какая же ты… безмозглая… безрассудная дура! Неуправляемая, как… У тебя вообще в голове есть хоть капля разума?!

Она молчала, сжимая губы, и принимая его гнев. Он боялся за нее.

— Мне доложили, что ты выкрала и пытала ... Ты хоть знаешь, кто он? Сын хана царства У! Мне доложили, что ты пытала его, раздев догола и схватив его… за… за… — принц осёкся, не в силах подобрать слов.

— Нет разницы, за что я его там держала, — огрызнулась Сиань. — Он выдал рецепт противоядия!

— Это немыслимо! Я никогда не слышал, чтобы кого-нибудь так пытали!

— Вот именно! — она вздёрнула подбородок. — Уверена, это потому, что мужчины пытают мужчин, и… в общем, неважно. — Она махнула рукой.

— Как ты вообще до этого додумалась?

— Он угрожал мне расправой… определённого характера, и я подумала, что инструмент этой расправы — самое дорогое, что у него есть.

Принц замолчал. Долго смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то среднее между ужасом и невольным восхищением.

— Я боюсь тебя, Сиань, — проговорил он наконец, но в его глазах страха не было — лишь констатация факта.

— Раньше надо было бояться, — фыркнула она, понимая, что буря миновала. — Сейчас уже поздно.

Он вдруг усмехнулся — слабо, едва заметно, и сразу весь расслабился, выдохнул. Какое-то время молчал, набираясь сил, а Сиань с опаской на него поглядывала.

— Я… — он запнулся, и слово «прости» застряло в горле колючим комом. Оно было для него чужим, непривычным. Неподъёмным. — Я не должен был кричать.

— Вы всегда кричите, когда бываете не правы, — парировала она, глядя куда-то мимо него. — Это ваша фирменная тактика.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как шов на груди натягивается.

— Когда я понял, что ты здесь… — он искал слова, избегая прямого взгляда. — Я… не беспокоился. Я испытал ужас. Чистый, животный ужас. Мысль, что ты в этом аду, где каждую минуту может случиться беда… — Он замолчал, глотая невысказанное «я не пережил бы этого».

Сиань молчала. Её поза смягчилась — едва уловимо, на волосок.

— Зачем? — наконец выдохнул он, и в этом вопросе была не ярость, а почти недоумение. — Зачем ты рисковала? Дороги небезопасны, лагерь — тем более. Зачем?

Она не отвела взгляд.

— Я не могла дать тебе умереть. Твоя жизнь принадлежит мне. Как и ты сам. Ты забыл?

Он протянул ей руку. После мгновения нерешительности она подсела ближе, и её пальцы оказались в его ладони. Они были холодными и сухими, но живыми.

— В другой раз… не делай так, — прошептал он, глядя на их сплетённые руки. — Не мчись очертя голову. Не оставляй детей. И… — он поднял на неё взгляд, и в его глазах она прочла ту самую, неприкрытую правду, которую он не мог выговорить, — …не заставляй меня снова просыпаться с мыслью, что я мог тебя потерять, даже не успев… ничего не успев.

Он не сказал «вернуть тебя». Не сказал «любить тебя». Но Сиань услышала это между слов. Она не ответила. Просто наклонилась и, подняв его руку, прижалась к ней щекой, зажмурившись на мгновение. Этот жест был красноречивее любой клятвы. Он был здесь. Он был жив. Она вернула его. И это было главное.

Глава 67. Стратагема бессовестного выздоровления

В этот день он уже мог пить бульон — и она, осторожно, с ложечки, подносила его к его губам. Рука её была удивительно твёрдой, взгляд сосредоточенным, словно от этого нехитрого действия зависела судьба государства.

— Не так быстро, — мягко журила она, когда он делал слишком большой глоток. — Господин Джинг-Ду сказал: желудок должен привыкнуть.

Он послушно кивал, наслаждаясь заботой в её голосе. А ещё он быстро понял — сработал старый полководческий инстинкт, что её отношение к нему после его краткосрочного пребывания за гранью разительно переменилось. И, как всякий уважающий себя стратег, он тут же начал бессовестно этим пользоваться.

— Холодная, — брезгливо морщился он, едва прикоснувшись губами к чаше с водой.

Сиань вздыхала, ставила чашу, брала другой кувшин, согретый у жаровни.

— Теперь?

Он делал крошечный глоток, задумчиво смаковал, словно пробовал редкое вино.

— Тёплая. Безвкусная.

— Она и не должна иметь вкус, — спокойно заметила Сиань. — Это вода.

— Вот именно, — он слабо повёл рукой, — совсем безвкусная.

Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, но молча разбавляла воду тёплой, потом снова прохладной, добиваясь какой-то одной ей ведомой температуры. Ему нравилось, как она хлопочет вокруг него, так нравилось, что он даже не пытался это скрыть.

— Неудобно, — слабым голосом произносил он, пытаясь повернуться. — Что-то давит.

Сиань немедленно подходила, её пальцы осторожно прощупывали тюфяк и подушки.

— Где давит? Здесь?

— Нет… Выше. Левее. Кажется, там складка.

Она поправляла подушки — раз, другой, третий, пока он с театральным вздохом облегчения не закрывал глаза, бормоча: «Теперь сносно».

И как только она отходила, он тайком устраивался поудобнее, с видом глубочайшего удовлетворения. Лекарь Джинг-Ду, зашедший проверить повязку, застал эту картину и только покачал головой:

— Ваше Высочество, складок на этих подушках отродясь не бывало. Они сшиты таким образом, что ...

— Ступайте, господин Джинг-Ду, — перебил принц, не открывая глаз. — Вы ничего не понимаете в стратегии.

К вечеру в палатку внесли большой медный таз с горячей водой. За ним поставили высокую ширму, украшенную изображениями летящих журавлей, и Сиань, превозмогая смущение, скрылась за нею. Он лежал и слушал: шелест ткани, спадающей на пол, плеск воды, тихое её дыхание. Закрыл глаза — и тут же открыл. Потому что понял: слушать с открытыми глазами гораздо интереснее.

Потом она вышла, уже в чистом светлом ханьфу, и села на низкую скамью у жаровни. Мокрые волосы тяжёлыми прядями падали на спину, и она принялась расчёсывать их, подставив лицо теплу. Огонь золотил контуры её щеки, капли воды сверкали на кончиках волос.

Принц смотрел, не отрываясь. Потом вздохнул — на этот раз без всякого театра.

— Ты знаешь, что я не могу встать? — спросил он.

— Знаю, — ответила она, не оборачиваясь.

— Это единственная причина, по которой я лежу и просто смотрю, а не подхожу и не делаю то, что хочу.

Она повернулась, и на губах её мелькнула тень улыбки.

— По-моему, Ваше Высочество, Вы и так делаете всё, что хотите. Особенно в последние два дня.

— О, ты даже не представляешь, — пробормотал он, — насколько мои желания превосходят мои текущие возможности.

— Вот и выздоравливайте быстрее, — посоветовала она, снова отворачиваясь к жаровне.

Когда она закончила и волосы лёгким облаком легли на плечи, она замерла. Повернулась к нему. Взгляд серьёзный и вопрошающий.

Он не сказал ни слова. Лишь откинул свою половину одеяла и отодвинулся, освобождая место.

Сиань подошла и села на край ложа.

— Иди ко мне, — прошептал он.

Она легла, повернувшись к нему лицом. Он сделал то же самое. Они лежали близко-близко, и в тишине палатки, нарушаемой лишь потрескиванием углей, сердца их стучали тихо и робко.

Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся её волос. Провёл ладонью по щеке. Она зажмурилась.

— Очень давно, — выдохнул он.

— Ты про подушки или про нас? — уточнила она, не открывая глаз.

Он тихо рассмеялся, впервые за долгое время, и смех этот был лучше всяких слов.

— Про нас, Сиань. Про нас.

А потом он её обнял — не страстно, не жадно, а так, как обнимают самое дорогое и хрупкое сокровище, которое едва не разбилось. Она прижалась к его груди, уткнувшись лбом в шею, и её рука обняла его спину.

— Я всё ещё считаю тебя ослом, — пробормотала она куда-то ему в ключицу.

— Я знаю, — прошептал он в её волосы. — Но хотя бы любимым?

— Хотя бы терпимым, — ответила она, и он почувствовал, как она улыбается.

Они не говорили больше ни слова. В этом объятии — долгом, исцеляющем, бесконечно нежном растворилось всё: боль прошлого, страх будущего, гордыня и обиды. Они нашли друг друга. Не принц и его мятежная жена. Просто мужчина и женщина, которые наконец вспомнили, как это — быть домом друг для друга.

Глава 68. Повышение за спасение наследника Драконьего Трона

Утром они просыпались несколько раз. Первый раз — когда первый луч солнца упал на полог палатки, и Сиань, инстинктивно потянувшись к месту, где обычно лежал ее кинжал, наткнулась вместо этого на его руку. Он не спал, просто лежал и смотрел на нее, и когда их взгляды встретились, он потянул ее обратно, к себе на грудь. Ни слова не было сказано. Они снова заснули, сплетенные воедино.

Второй раз их разбудили крики и шум лагеря. Она попыталась привстать, но он лишь обвил ее талию рукой и прошептал ей в волосы: «Еще немного». И она, сдаваясь, утонула в его тепле, в его запахе, в непривычном чувстве полного, абсолютного покоя.

Третий раз был от настойчивого, но почтительного шепота за пологом: «Ваше Высочество… Его Величество Император прибыл и ожидает…»

Чжу Ди не ответил. Он просто прижал Сиань крепче, словно пытаясь остановить время. Они лежали, притворяясь спящими, слушая, как за пологом мечутся слуги, и наслаждаясь последними мгновениями своего уединенного мира.

Но реальность была неумолима. Наконец, они поднялись. Молча, избегая глаз слуг, которые занесли умывальники и свежие одежды, они совершили утренние ритуалы. Вода была холодной, но щеки Сиань горели.

Их только-только успели привести в вид, достойный императора, как полог откинулся. В палатку вошел Император Поднебесной. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по принцу, который полу сидел, облокотившись на подушки, с непривычно мягким выражением лица, а затем перешел на Сиань, стоявшую рядом, чье смущение было таким плотным, что его можно было потрогать.

В воздухе витало нечто осязаемое — тихое, счастливое, только что рожденное и еще хрупкое. Император уловил это мгновенно и легкая улыбка едва тронула уголки его губ.

— Я так рад, сын, — произнес он, подходя к принцу. — Рад видеть тебя живым. — Его взгляд снова вернулся к Сиань, стоявшей чуть поодаль, склонив голову. — И, как я понимаю, мы обязаны этим госпоже Ван Сиань.

Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе. — Напомни мне, сын, в каком статусе она пребывает при твоем дворе? Благородная наложница? Вторая или третья жена?

— Да, отец, обстоятельства… — начал он, запинаясь, но Император мягко поднял ладонь.

— Обстоятельства таковы, — его голос приобрёл стальные официальные нотки, — Что женщина, спасшая жизнь Наследника Драконьего Трона и проявившая при этом беспрецедентную преданность, должна быть повышена. До главной жены, - он хмыкнул, и сменил тон, - Я также слышал, что пока ты тут прохлаждался без сознания, она руководила твоим войском, как своим. Носились тут все, как ошпаренные кипящим маслом.

Принц удивленно глянул на Сиань и она ответила ему невинным взглядом. Император это заметил и изменился. Строгие черты его лица смягчились, а в уголках глаз заплясали те самые хитрющие огоньки, что заставляли трепетать весь Тайный Совет.

— Хотя, — тихо сказал он, словно доверяя великую тайну, — будь моя воля, я бы возвёл её в этот сан лишь за одно. — Он кивнул в сторону Сиань. — За то, что я не видел твоего лица таким… безмятежным и счастливым, с тех пор как ты перестал играть в саду с деревянным мечом.

Принц Чжу Ди раскрыл рот, но не нашел слов. Он посмотрел на Сиань. И увидел, что она смотрит на него, и в ее глазах не было ни страха, ни надежды на повышение. Было только понимание и то самое чувство, что согревало их всю ночь. Он взглянул на отца и почтительно склонил голову.

— Благодарю тебя, отец. Твое решение… мудро…и долгожданно.

Император кивнул, довольный, развернулся и вышел, оставив их одних в неожиданно ставшей огромной палатке.

Глава 69. Глава о фурии, что оказалась женой

Вечером, когда Сиань, уставшая после долгого дня, обтирала ему лицо и шею прохладной тканью, он вдруг поймал её руку. Пальцы сомкнулись вокруг запястья — слабо, но уверенно.

— Сиань, — голос его к концу этого дня был уже гораздо крепче. — Пока я был без сознания, мне приснился странный сон.

Она насторожилась, замерев с мокрой тряпицей в руке.

— Какой?

— Будто какая-то фурия стояла над моим ложем и кричала на меня, — сказал он с притворной задумчивостью. — Ругала последними словами. Называла… дай вспомнить… неженкой? Тираном? Упрямым ослом? — Он приподнял бровь, не выпуская её руки. — И клятвенно обещала меня прикончить, если я умру. Очень… впечатляющий сон. Почти как наяву.

— О, — проговорила она, осторожно пытаясь высвободить пальцы, — какой интересный сон. Я уверена, это всё действие яда.

— Возможно, — согласился он, глядя на неё с тем же невинным выражением. — Но голос был очень знакомый. И рука… которая сжимала мою… была точь-в-точь как твоя.

Он потянулся и снова поймал её ладонь, теперь уже не отпуская.

— Эта фурия, — прошептал он, улыбаясь, — также сказала, что никогда больше не назовёт меня ослом. Вслух. — Он сделал многозначительную паузу. — То есть про себя ты продолжишь меня так называть?

— Как Вам будет угодно, Ваше Высочество, — ответила она мягко. — Как скажете, так и буду Вас называть… про себя. Кажется, я даже называла Вас не просто ослом, а целым стадом ослов.

— О, это совершенно меняет дело! — он улыбался и не сводил с неё счастливых глаз.

— Определённо, — согласилась она, тоже улыбаясь.

Лекарь, меняя принцу повязку на следующий день, поднял на него вопрошающий взгляд. Рана затягивалась удивительно быстро, силы возвращались.

— Ваше Высочество, Вам уже можно понемногу вставать, чтобы кровь не застаивалась…

— Ни слова, — тихо, но властно приказал принц, бросив быстрый взгляд на дверной полог, за которым только что скрылась жена. — Ещё несколько дней вы будете докладывать, что я «очень слаб» и «нуждаюсь в полном покое». Понятно?

Лекарь понимающе кивнул и удалился, пряча улыбку.

На пятый день, когда утренний туман ещё цеплялся за вершины палаток, Чжу Ди впервые открыл глаза с полным, ясным сознанием. Слабость была вселенской, каждая кость ныла, но в груди больше не бушевал чужой, ледяной огонь. Он лежал, прислушиваясь к ровному стуку своего сердца, когда в пологе палатки мелькнула тень и послышался тихий, но отчётливый голос Сиань, говорившей с кем-то снаружи.

Через мгновение она вошла, держа в руках небольшой свиток, перевязанный грубой бечёвкой и запечатанный знакомым оттиском в виде волчьей головы. Лицо её было напряжено.

— От хана царства У, — коротко сказала она, положив свиток ему на одеяло. — Гонец ждёт ответа у входа.

Чжу Ди с трудом приподнялся на локте, разломал печать. Письмо было кратким, выдержанным в жёстких, ультимативных формулировках, но суть ясна: «Верни моего сына. Взамен — три года мира на южной границе. Отказ — война до последнего воина».

Он откинулся на подушки, прикрыл глаза, обдумывая. Три года передышки на самом взрывоопасном рубеже… Это был дар Небес, о котором он мог только мечтать неделю назад.

— Ты обещала шаману, — негромко напомнил он, глядя в потолок палатки, — что отпустишь его и Такура, когда я приду в себя.

— Обещала, — подтвердила Сиань, стоя у его ложа. — Отпустить обоих, если ты очнёшься. Слово дано.

— Слово дано, — повторил он, и в уголке его губ дрогнула тень усталой усмешки. Он повернул голову к ней. — Но одно дело — просто отпустить. И совсем другое — отпустить и получить за это три года спокойствия. Это уже не милость, а выгодная сделка. Что скажешь?

В её серых глазах мелькнуло понимание, а затем — лёгкое, едва уловимое облегчение. Она кивнула.

— Согласна. Эта сделка гораздо выгоднее.

Приказ был отдан. Через час Такура и его шамана вывели из заточения. Шаман еле волочил ноги, но сын хана держался с подчёркнутой, высокомерной стойкостью. Прежде чем уйти под конвоем к ожидавшему его отряду сородичей, он потребовал встречи с принцем.

Когда Такура ввели в шатёр, он не походил на пленника. Он вошёл как владыка, инспектирующий захваченные земли. Шаг твёрдый, взгляд — оценивающий и надменный, скользнувший по скромному убранству с лёгкой усмешкой. Остановился, не кланяясь, даже не взглянув на принца. Его взгляд, горячий и тяжёлый, как расплавленный свинец, упёрся в Сиань, неподвижно стоящую у изголовья, словно страж.

Она выдержала этот взгляд спокойно, равнодушно, даже не моргнув.

— Ну что, северный князь, — начал Такур, и его голос прозвучал с издевкой и презрением, полный непоколебимой уверенности, что наказания не последует. — Ты жив. — Его взгляд снова перешёл на Сиань. В нём не было ненависти пленника — был голодный, хищный интерес коллекционера, изучающего редкий экспонат. — А твоя волчица оказалась с острыми зубами. Неожиданно. Где ты её нашёл? Она явно не из твоих земель.

— Теперь она из моих земель, Такур, — спокойно ответил принц. — Давай не отвлекаться от дела.

— Мой отец предлагает вам сделку, — продолжал Такур, не меняя тона. — Вы называете это миром. Мы называем это передышкой. Три года, чтобы вы зализали свои раны и насладились спокойствием на жалком клочке пограничья. — Он усмехнулся. — Но есть нюанс.

Такур медленно провёл рукой по поясу, где обычно висел кинжал. Оружия при нём не было, но жест получился привычным, демонстративным. Чжу Ди, бледный, но с непроницаемым лицом, следил за ним. Сиань не шелохнулась, но взгляд её стал острым, как лезвие.

— Благодаря вашей… настойчивой госпоже секрет нашего яда раскрыт. Для вас он больше не угроза. Вы украли наше оружие. — Он снова уставился на Сиань, и в глазах его вспыхнул азарт, словно он нашёл новую, сложную игру. — А значит, плата должна быть выше. Я требую компенсацию.

Он выпрямился, и голос его зазвучал как ультиматум:

— Отдай её мне. Она дотронулась до меня, как жена. Смела угрожать мне, как мой отец. Она должна принадлежать мне. Она будет ходить в моём шатре, который гораздо роскошнее твоего. Это достойная цена за утраченное преимущество. И это моё условие для вашего трёхлетнего мира. — Он откровенно разглядывал Сиань с ног до головы, будто оценивая не только её стойкость, но и каждую линию тела.

Воздух в палатке стал ледяным. Стражи Юэ Лина стиснули оружие. Чжу Ди медленно, с видимым усилием, приподнялся, опираясь на стойку ложа. Слабость исчезла, осталась лишь абсолютная, стальная решимость.

— Ты ошибаешься, Такур, — произнёс он, и его тихий, но властный голос повис над сыном вождя как тысяча лезвий. — Не ты диктуешь условия в моём лагере. Я принимаю решение. Твоя свобода и свобода твоего шамана обменяны на три года без войны. Это милость, а не торг. Ибо я мог просто отрубить тебе голову и отослать её твоему отцу, а потом встретить его армию на границе. И я в любой момент готов это сделать. — Его взгляд стал таким же тяжёлым и неумолимым. — Сиань — не вещь, не трофей и не предмет переговоров. Она — моя жена. Моя первая главная жена. Будущая императрица. Мать моих наследников. Её ценность для меня неизмерима. И ни один человек, будь то сын хана или сам император, не сможет потребовать её для себя.

Сиань, слегка повернув голову, посмотрела на мужа при этих словах. Всё её лицо, всё её тело на мгновение преобразилось. Из острого холодного клинка она на глазах превратилась в мягкую, любящую и нежную женщину. В её быстром взгляде на принца Такур прочёл столько любви, сколько не видел за всю свою жизнь. А когда она опустила глаза и подняла их снова на него самого, уже холодные и пустые, он сжал кулаки.

В этот миг он вспомнил другие глаза, очень похожие на эти. Глаза, что смотрели на него с безусловной любовью. Глаза его матери. Погибшей, когда ему было семь. Он отогнал далёкие болезненные воспоминания и пожал плечами, словно отбрасывая досадную помеху.

— Что ж, князь, — проговорил он лениво, — попробуй сохранить свою драгоценность. Ты слаб, дороги долги, а леса полны не только зверей… В них водятся и орлы, которые помнят свою добычу.

Бросив последний долгий, обещающий взгляд на Сиань, он развернулся и, не дожидаясь разрешения, вышел из палатки.

Позже Чжу Ди призвал к себе Юэ Лина и тихо приказал:

— Присмотри за Такуром. Мне не понравилось, как он смотрел на мою жену. Как охотник, который лишь на время упустил дичь из виду. Как бы этот орел не вздумал лететь за нашим обозом.

— Да он сумасшедший! — поразился Лин. — Видел бы ты, как она с ним обошлась! Я бы на его месте твою жену за тысячу ли стороной обходил. — Он нахмурился и добавил: — Нет, хорошо, что ты всё-таки этого не видел.

Поклонившись, Лин вышел из палатки, чтобы отдать тихие, чёткие распоряжения. Тень угрозы, теперь уже личной и оттого ещё более зловещей, легла на их путь домой.

Глава 70. Искусство перестать притворяться

Дорога в столицу заняла бы несколько дней даже на быстрых лошадях и с минимальными остановками. Но принц был ещё слишком слаб для такой скачки, а Сиань не любила этот способ передвижения в принципе. Лекарь, провожая их до кареты, сурово наказывал избегать тряски и утомления. Принц кивал с видом, полным стоического терпения и оптимизма, но Сиань видела: полноценно силы к нему еще не вернулись.

Императорская карета была роскошна и удобна — подрессорена, устлана мягкими подушками. Принц занял одно сиденье, откинувшись на спинку и прикрыв веки. Сиань выбрала место напротив, у самого окна. Она уставилась на проплывающий пейзаж — жёлтые поля, серые горы в дымке, крестьянские домики, но украдкой наблюдала за мужем. Как его широкая грудь равномерно поднимается и опускается в такт дыханию. Как густые ресницы отбрасывают тень на исхудавшие щёки. Как пальцы, лежащие на коленях, временами непроизвольно сжимаются, выдавая скрытую боль. Она изучала его, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту этого живого, дышащего человека, которого едва не потеряла.

Путь был долгим. Монотонное покачивание, гул колёс, пережитые волнения и усталость делали своё дело. Они почти не разговаривали. Время от времени засыпали, опираясь друг на друга, а вечером останавливались на проверенных постоялых дворах.

На третий день пути принц проснулся в хорошем настроении и более полным сил, чем раньше. Всю дорогу он смотрел на неё, и Сиань чувствовала его взгляд на своей коже, как физическое прикосновение. Она догадывалась, о чём он молчит. И это молчание становилось невыносимым.

В какой-то момент она не выдержала.

— Спрашивайте, Ваше Высочество, — тихо, но чётко произнесла она. — Иначе это невысказанное повлияет на ваше здоровье куда хуже, чем любая лихорадка.

— Я не уверен, что ты готова услышать мои вопросы, — начал он осторожно.

— А вы уверены, что готовы услышать ответы? — парировала она, поднимая на него взгляд. В её светло-серых, как летний туман, глазах он не прочёл ничего. Лишь выстраданное спокойствие. — Но продолжайте копить их в себе. Посмотрим, что убьёт вас раньше — яд в вашей крови или ревность в вашем сердце.

— Хорошо, — он вздохнул. — Твой муж… Лун… Он делал тебя счастливой? Ты находила в его обществе… утешение?

Сиань смотрела на него. Лицо её было невозмутимой маской.

— Господин Ван был добропорядочным и предсказуемым мужем. В его доме царили порядок и спокойствие. Я ни в чём не знала нужды.

Это был удар ниже пояса, прикрытый вежливыми словами. «Предсказуемым.» Не как ты. «Спокойно.» Не как с тобой.

Принц сжал челюсти.

— А с ним ... наедине ... по вечерам, — спросил он с вызовом. — Ты находила большее… удовольствие, чем со мной?

Она сделала вид, что не понимает.

— У Луна была обширная библиотека, — сказала она с притворной наивностью. — Вечерами ... мы часто читали вместе. Это доставляло мне огромное удовольствие.

— Сиань! — выдохнул он, начиная закипать. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я!

Она выдержала паузу, держа его на крючке его же собственной агонии. Потом медленно отвернулась к окну.

— Нет, — сказала она, устало вздохнув. — Я не помню.

Он смотрел на неё, не понимая.

— Что ты не помнишь?

— Я не помню, каково это — быть с Вами. — Её голос был ровным и спокойным. — Всё, что было между нами тогда… это было так давно и так… противоречиво. И это было с другим человеком. С другой женщиной. С молодой и глупой девушкой. Она умерла в тот день, когда прочитала Ваше послание Луну. Я не помню. И не хочу вспоминать, — закончила она твёрдо.

— Не хочешь вспоминать?! — возмутился он.

И прежде чем она успела изречь новое лезвие, он совершил единственный поступок, способный разом перерубить гордиев узел их противостояния. Схватил её за подбородок и прижал свои губы к её.

Этот поцелуй не был нежным. Это была атака. Молчаливая, отчаянная попытка остановить водопад взаимных унижений. Сиань застыла. Глаза расширились от удивления. Она не ожидала этого. Её руки, сжатые в кулаки, так и остались лежать на коленях. Она его не оттолкнула.

Он оторвался и вгляделся в ее глаза, выискивая в глазах гнев, отвращение, — но увидел лишь ошеломление и ту самую хрупкую уязвимость, что была ей свойственна так редко.

И тогда он поцеловал её снова, нежно взяв лицо в ладони.

На этот раз иначе. Медленнее. Глубже. Это был уже не гневный порыв — вопрос. Признание. Попытка дотянуться до того, что осталось в её сердце под грудой обломков.

И случилось невероятное. Её губы дрогнули и ответили.

Сначала неуверенно, едва заметно. Потом медленно, по нарастающей в её ответе стала звучать та же ярость, что только что звенела в их голосах. Но теперь эта ярость была направлена в другое русло. Это был поцелуй-битва, поцелуй-ссора и примирение, где не было слов, но было всё: все годы боли, разбитых сердец, злости, тоски и того невыносимого напряжения, что висело между ними все это время. Её руки поднялись и впились в его шею, в его волосы, притягивая к себе и ища опоры, потому что мир вокруг неё закружился бешеным вихрем.

— Сиань, — прошептал он ей в открытые губы, голос хриплый от напряжения. — Я больше не могу притворяться.

— Не притворяйся, — выдохнула она, открывая глаза. В её взгляде больше не было страха. Был вызов. Была та самая, знающая, женская страсть, которую она так долго прятала.

Он глухо застонал, прижимая её к себе, пальцы запутались в её волосах, срывая шпильки. Они дышали друг другом, забыв обо всём — о ссоре, о дороге, о прошлом.

И только когда карета вдруг подпрыгнула на ухабе, резко их встряхнув, они очнулись и пришли в себя. Их сердца колотились где-то в горле и в висках. Они огляделись, словно впервые видя тесное пространство кареты: узкие сиденья, маленькие окна, полное отсутствие уединения.

Они не могли позволить себе большего здесь и сейчас, а до ближайшего безопасного постоялого двора еще было далеко и тогда он принял решение остановиться в первом, что попадется им на пути.

Глава 71. Цена восьми лет ожидания

Он резко ударил кулаком в потолок кареты. Багряный свет заката ложился на её лицо, обращённое к нему, и он не мог отвести глаз. Восемь лет он носил этот образ в памяти, но реальность оказалась острее, мучительнее и желаннее всего, о чем он мог только мечтать.

— Остановиться! — голос прозвучал громко и властно. — Следующий приличный постоялый двор. Мы останавливаемся.

Взгляд его, брошенный на неё, был тяжёлым и непререкаемым. В нём не было просьбы. Было решение. Она не отвела глаз. Не возразила. И это молчаливое согласие было красноречивее любых слов.

Вскоре карета свернула к ухоженному, но неброскому постоялому двору. Слуги засуетились, но принц жестом отослал их прочь — никого лишнего, никаких церемоний. Он сам отворил дверь в покои и пропустил Сиань вперёд. Она быстро огляделась. Это была простая, но просторная комната, с огромной кроватью под балдахином посередине и с большими резными окнами, в которое били лучи заходящего солнца. Едва задвижка с тихим щелчком встала на место, воздух между ними сгустился, стал густым и горючим, как масло перед вспышкой.

Они стояли друг напротив друга и молчали. И в этом молчании висел весь груз их разлуки, их покалеченные судьбы, все сказанные и несказанные слова. Дыхание их было прерывистым, сердца колотились так, будто оба падали с высоты. Земля уходила из-под ног, и единственным спасением в этом падении было дотронуться друг до друга.

Они осознали это одновременно. Он шагнул к ней. Она кинулась навстречу.

Его губы нашли её с такой жадностью, что у неё перехватило дыхание. Она ответила с той же силой — впилась пальцами сначала в его шею, потом в плечи, понимая, что не хочет ни слоя шёлка, ни цуня между ними. Слишком долго между ними было столько всего ненужного. Она сорвала с него пояс и стянула с одного плеча ханьфу; он помог скинуть его на пол, переступил через упавшую ткань, и его руки обхватили её талию, прижимая к себе так, что кости затрещали. Она издала звук — не то стон, не то рычание, и впилась зубами в его нижнюю губу.

Их затянуло в водоворот. Вихрь, где не было ни прошлого, ни будущего, ни обид, ни упрёков. Было только голое, животное желание — долго сдерживаемое и наконец вырвавшееся на свободу. Он срывал с неё платье, она помогала ему как могла. Она вцепилась в его спину сильными пальцами через тонкую ткань рубахи, слыша, как он хрипло ругается ей на ухо.

Они не шли к кровати. Они двигались к ней, спотыкаясь, сталкиваясь с мебелью, не размыкая губ. Он приподнял её, и она обвила его ногами, чувствуя, как вся твёрдость его тела жжёт её через одежду. Он сделал несколько нетвёрдых шагов и рухнул на кровать вместе с ней, едва не сломав ножки старого ложа.

Последняя одежда слетела с них, падая на пол клочьями. Не было нежности, не было ласк. Была только ярость плоти, мстящей за годы разлуки, за дни мучительного напряжения. Он вошёл в неё резко, почти жёстко, и она встретила его движение с таким же отчаянным натиском, выгибаясь навстречу, словно промедление ещё на секунду стоило ей жизни.

Они не искали удовольствия. Они искали друг друга. И находили — в гуле крови в ушах, в яростных поцелуях, в синхронном древнем ритме их голодных тел.

Она не позволяла ему задавать весь ритм. Отвечала с той же силой — поднимаясь навстречу, её пальцы впивались в его бёдра, её губы находили его губы, шею, грудь. В её страсти не было ничего наигранного или неумелого. Она отдавалась ему до последней частички души, с отчаянной щедростью женщины, знающей, что завтра может и не наступить. И брала свою долю — жадно, без извинений, заставляя его терять голову, терять контроль.

И он терял. В этом водовороте — знакомой и одновременно новой страсти, в гуле крови, в прерывистом шёпоте её имени, которое он повторял как мантру. Они не просто любили друг друга. Они заново открывали, пожирали, впитывали друг друга, стремясь восполнить каждую пустую ночь, каждый одинокий рассвет за восемь долгих лет.

Когда вихрь наконец стих, они лежали на спине, рядом друг с другом, в центре смятого белья, едва дыша, не в силах пошевелиться. Но они не отпустили друг друга. Одновременно протянув руки, сцепили пальцы и сжали их из последних сил. Бешеный стук сердец медленно затихал. Пыль танцевала в луче заходящего солнца, подглядывающего за ними сквозь щель в ставнях.

Никто не говорил ни слова. Говорить было не о чем. Всё, что они хотели сказать и не могли, или боялись, было высказано на языке тел, на языке взрослой, трудной, всепоглощающей страсти, которая стоила восьми лет ожидания.

Глава 72. Клятва, данная без слов

Предрассветная тишина, ещё хранившая тепло их сплетённых тел и мирного, счастливого сна, длилась недолго. Покой разбили не утренние трели птиц, а знакомый, леденящий душу перезвон — лязг стали о сталь, хриплые возгласы, тяжёлые удары и глухие стоны падающих тел.

Чжу Ди проснулся быстрее, чем открыл глаза. Тело напряглось, сон покинул сознание с одним резким вдохом. Его взгляд встретился со взглядом Сиань — уже не сонным, а острым и сосредоточенным. Он приложил палец к её губам, прислушиваясь. Шаги во дворе — чужие, тяжёлые, многочисленные.

— Останься, — выдохнул он, и это прозвучало не как приказ, а как мольба. Мольба человека, уже терявшего её слишком много раз.

Он вскочил, натянул штаны и белую нижнюю рубаху, схватил свой цзянь. У порога обернулся. В мгновенном беззвучном диалоге взглядов он передал ей всё: предостережение, тревогу, обещание. Потом растворился в полумраке коридора.

Сердце Сиань колотилось не от страха, а от ясного, холодного гнева. Опять. Никогда не дадут покоя. Её пальцы сами нашли тёмное платье, пояс, а затем рукояти ее парных мечей. Она не могла остаться. Не теперь, когда между ними наконец не было ни стен, ни лжи, ни прошлого.

Она вышла следом. И замерла на пороге.

Картина во дворе, озарённом тусклым светом начинающегося рассвета, показалась ей возвращением в прошлое — страшным, окрашенным в кровь и смерть дежавю. На земле, в неестественных позах, лежали люди из их охраны — почти все убитые стрелами. В честный бой с ними даже не вступили. Рядом ещё несколько мёртвых тел в пёстрой одежде, чужеродной коже и мехах. Воздух горько пах кровью и пылью.

А в центре этого мёртвого поля стоял Такур.

Тот, чью гордость она растоптала. Он возвышался, окружённый десятком своих воинов — рослых, свирепых, с лицами, раскрашенными боевой охрой. Все до зубов вооружены: кривые клинки, секиры, составные луки за спинами. Сам Такур выглядел не как разъярённый мститель, а как уверенный в себе хищник. Его доспех из чёрной кожи и бронзовых пластин отливал кровавым багрянцем в слабом утреннем свете. В руке он небрежно держал тяжёлый изогнутый клинок, похожий на волчий клык. Взгляд его, холодный и насмешливый, скользнул по двору и остановился на ней — Сиань, застывшей в дверном проёме.

— Ну что, сероглазая ведьма? — произнёс он с лёгкой усмешкой, и голос его был спокоен, почти ленив. — Теперь у тебя есть время для настоящего знакомства?

Сиань почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Это было предвкушение. Она сделала шаг вперёд, к краю ступеней, где стоял Чжу Ди, заслонив её собой.

— Вся жизнь — знакомство, дикарь, — бросила она равнодушно. — Жаль, твоё будет коротким.

— С чего бы? — усмехнулся кочевник, и в его глазах заплясали насмешливые искры. — Твой муж ещё слаб, а ты всего лишь женщина. Или ты одна справишься с моими людьми, пока я буду его убивать?

Она двинулась вперёд, но Чжу Ди снова преградил ей путь. Не рукой — просто своим телом. Он не оборачивался, не сводил глаз с Такура и его воинов, но всё его существо кричало «нет».

И в этот миг она поняла. Они не будут обсуждать тактику. Страх за другого, превосходящий страх за себя, вот что двигало ими, и с этим невозможно было спорить.

Сиань медленно обошла его с другой стороны, встала бок о бок и посмотрела на него. Его профиль, очерченный багряным отсветом зари и предстоящей битвы, был спокойным и сосредоточенным.

Он повернул голову. Их взгляды встретились и замерли.

В этом секундном молчании промелькнула целая вечность, которую они едва успели обрести за одну ночь. Тепло его кожи под её ладонями. Вкус его губ. Шёпот в темноте, не требовавший ответа - впервые за восемь лет.

Они смотрели друг на друга, впитывая черты: каждый изгиб губ, каждую морщинку у глаз, оттенок радужки. «Запомни меня, — говорил его взгляд. — Если не здесь, то в следующей жизни. Я найду тебя по твоим невозможным глазам и упрямой линии губ». «Запомни меня, — отвечал её. — Я буду искать тебя по твоей тигриной походке и по этой непоколебимой твердости в плечах».

Они не произнесли ни слова. Не пошевелились. Просто стояли, плечом к плечу, на пороге своего нового мира, собираясь сразиться с тем, что могло его уничтожить.

Потом Чжу Ди едва заметно кивнул и улыбнулся одними глазами. Сиань ответила тем же.

Это значило всё. Согласие. Доверие. Единство. Готовность умереть друг за друга — и друг за друга выжить, несмотря ни на что.

— Она моя, — произнёс Такур, и в его голосе не было ярости, лишь холодная уверенность человека, привыкшего брать своё. — Отдай её мне, северный князь, и твоя смерть будет лёгкой.

Чжу Ди медленно поднял свой цзянь. Сиань развела мечи в стороны, приняв безупречную стойку «Летящего журавля».

— Попробуй, — сказал Чжу Ди. Голос его прозвучал на удивление тихо, но так, что его услышали в каждом углу двора. — Забери.

Он не дал жене команды. Они просто шагнули вперёд — одновременно, как будто их тела управлялись одной волей.

Такур, не меняя насмешливого выражения лица, взмахнул изогнутым клинком, подавая знак своим воинам, и те ринулись вперёд с диким рёвом.

И последнее, что Ди и Сиань увидели перед тем, как мир сузился до бликов стали, свиста клинков и адского грохота боя, был рассвет. Кроваво-красный, заливающий двор постоялого двора. Двое против десяти вступали в свой последний, самый важный бой не за жизнь, а за право на будущее, которое они только-только осмелились назвать своим.

Конец второй книги. Выход третьей запланирован на 01/07/26.