Подземный-Каменный

Подземный-Каменный

Глава 1

Большая туча уверенно сожрала солнце. В один миг все кругом поблекло, потемнело, и знойный летний день прикинулся осенним вечером. Дубы тревожно зашелестели, благодатная тень под ними обернулась зябким сумраком.

Не хватало, чтоб ливанул холодный дождь, принесенный с гор. А то еще и град посыплет – совсем беда. Туча-то – вон какая, в полнеба. И надвигается.

- Зар-раза, – ругнулся Лих.

И покрепче бы сказал, да перед лесным владыкой сдержался. Вытащил из кармана припасенную горсть зерен, бросил под дубы:

- Прими, Лесной-Дарящий, гостинец с полей.

По стволу скользнула юркая белка. Махнула по-летнему невзрачным хвостом – и кинулась подбирать угощение.

Вообще-то лесных владык трое, но дары, по обычаю, несут одному. Неуловимый и Таинственный людьми не занимаются, дела им нет до людей. Зато Дарящий – он Дарящий и есть: накормит, обогреет и кров даст.

Жаль, нет даров для Воздушного-Ветреного; а то попросил бы небесного владыку, чтоб отогнал проклятущую тучу.

Лих зашагал быстрее. Давно неезженая, нехоженая дорога была засыпана прошлогодней листвой, поросла упрямой травкой. Уже едва заметна колея: не досмотришь – потеряешь. А потеряешь дорогу – не дойдешь к каменице.

Хорошо бы туда успеть посуху. А уж домой Лих и сквозь дождь как-нибудь доберется.

Ничего нет хуже ледяной воды. От нее тело немеет, наливается мертвой тяжестью. Руки-ноги не слушаются, сердце затухает в груди, мысли вязнут, будто в болоте. Жить не хочется. Как отец погиб в эту зиму: оступился на обледенелом мостке, обломил ненадежные перильца, да и ухнулся в стылую реку, в Смешанку. Одно название, что река, особенно по зиме: воды по пояс, вброд в семь шагов перейдешь. Курица и та, упав, выпрыгнет. А отец из Смешанки не выбрался. Так его и нашли: руки – на присыпанном снежком берегу, а сам в воде лежит, будто каменный. На мокрой спине ледок схватился…

Лих со стоном выдохнул. Когда-нибудь и сам он найдет свою смерть. Вот так же закаменеет и ляжет на дно – в озере ли, в реке ли, в колодце…

Он встряхнулся, отогнал скверные мысли. Поглядел, как там туча на небе. И обомлел: под брюхом у серой тучи летел черный дракон. Длинный, извилистый, с узкими крыльями; морда была опущена, словно тварь что-то высматривала на земле. Настоящий дракон!

Тьфу, пропасть. Привидится невесть что. Никакой не дракон, а просто завихрение в небе, темное облако. Ну и пусть себе длинное, пусть извилистое; всего-навсего облако. Хоть и быстро летит, куда быстрей тучи. И впрямь словно что-то выискивает. Однако вреда от него никакого, дождем не прольется, да и скрылось уже за дубовыми кронами.

Лих заторопился дальше.

Про каменицу он услышал недавно. Подвыпив, сельчане в кабаке не поладили, расшумелись, до драки дошло. Мужиков развели, а случившийся тут же Лих помогал, чтобы стекла не били. За разбитое стекло он готов в горло вцепиться; драчуны про это не знали, но с Лихом не спорили. Уж больно рука у парня тяжелая; такую оплеуху может закатить – мозги выплеснутся. В общем, разошлись почти тихо, только самый пьяный орал, что возьмет телегу, доедет до каменицы, камней соберет, привезет в село да закидает дорогого соседушку. Чем сосед провинился, дядька уже не помнил, но камнями грозился.

Назавтра Лих явился с расспросами. Замирившиеся соседи в теньке потягивали брагу, а Данка, горемычная супружница Юла-пьянчужки, кричала с огорода, что выгонит непутевого мужа из дома. Пусть, мол, по селу побирается. Либо в работники наймется к колдуну; тот, мол, волшебной брагой расплатится. Сколько ни льешь из кувшина, брага все не кончается; а напьешься – глядь: то не брага была, а коровья моча. Вот как колдун пьянчугу накажет!

Соседушки посмеивались, знай потягивали бражку – обыкновенную, без выкрутасов.

Но когда Лих спросил про каменицу, Юл засмущался, затеребил бороденку, заюлил, оправдывая свое имя:

- Не-е, Лих, напрасно пришел. Какая еще каменица? Я про нее говорил?! Что ты брешешь?! Железень, ну скажи, – воззвал он к соседу, – разве мог я тебе камнями грозить? А? Не мог? Вот видишь! Иди себе, Лих, восвояси. Удумать же надо: камнями кидаться! В соседа! Не совестно меня позорить-то?

Лих пошел на огород, к Юловой супружнице. Забрал у Данки тяпку и поработал немного, хоть на самом деле терпеть не мог в огороде возиться. А потом осведомился насчет каменицы: не слыхала ли чего Данка от мужа? Хитрая тетка помощь приняла, но соврала не задумываясь:

- Отродясь не слыхала. На что нам камни-то? Вон деревья – из них и строй, что хочешь. А то глину бери, на посуду. А не по нраву – езжай на ярмарку, покупай стекло. Либо, коли богатый, серебро с золотом.

Тут Данку смех разобрал, до того глупые речи оказались. Она поправила косынку с простенькими домашними кружевами и полюбопытствовала:

– Лишек, голубчик, на что тебе каменица?

- Забор хочу строить, – бухнул правду Лих.

Данка аж побледнела, оглянулась: нет ли чужих ушей? Лих и сам был не рад, что признался. Полетит молва по селу, загуляет по Большим Смешанам сплетня: нашелся, мол, выскочка, вздумал имуществом Подземного-Каменного попользоваться.

- Забор деревянный построишь, – пробормотала Данка, отнимая у Лиха тяпку. – Иди, малой, иди! Накличешь беду… Шагай!

Он двинулся прочь по меже, мимо скудного ячменя и буйных сорняков.

- Лишек! – окликнула Данка.

Он обернулся, и она торопливо выговорила, почти не разжимая губ:

- Про каменицу спроси у колдуна. Глядишь, он чему научит.

Лих так и сделал.

Дядька Марий вопросу был не рад. Его черные брови сошлись к переносью, бесцветные глаза блеснули опасным ледком, отчего Лиху вспомнилась зимняя речка, в которой погиб отец. Он начал было оправдываться и объяснять, зачем нужен каменный забор, но тут колдун смягчился, откинул за спину свои рыжие космы и присел на корточки посреди чисто выметенного двора, принялся пальцем чертить на земле:

- Вот, гляди. Допустим, это село, а тут речка. – Марий изобразил круг и кривую линию реки Смешанки. – Вот наши холмы. – Он указал туда, где над кронами дубов возвышались два лысых холма под названием Ослиные Уши, и нарисовал их поодаль от села. – За правым Ухом начинается дубрава, – палец очертил широкий полукруг, – а сквозь нее идет дорога. Верней, когда-то шла. – От края полукруга протянулась тонкая, неуверенная полоска. – Начало ее ты найдешь: там растут три старые ели. – Колдун вырисовал их тщательно, словно больше всего ему нравилось рисовать елки. – Пойдешь по дороге, минуешь два распадка, потом будет низина с ручьем. Перейдешь на ту сторону и двинешь вверх по ручью. Дубы сменятся соснами; там и смотри каменицу. – Марий закончил рисовать, выковырнул землю из-под ногтя и поднялся. – Запомнил?

Лих кивнул, и Марий босой ногой затер карту. Ногти у него были красноватые и круглые, похожие на медные монетки. Колдун поглядел Лиху за спину – туда, где за ореховой рощей лежали Большие Смешаны, откуда доносился лай собак и требовательное мычанье коров.

- Каменный забор не спасет, – проговорил он негромко. Бесцветные глаза колдуна на миг показались голубыми, как небо. – Большую беду забор не остановит.

Из дома с наглухо закрытыми ставнями вышла красавица Белана, холодно глянула на Лиха, не ответив на его «Здрассьте, теть-Лана», и обратилась к мужу:

- За лапы вешать или за хвосты?

В доме творилось волшебство, от которого Лиху следовало держаться подальше. Наверное, оттого и Марийка на двор не выглянула, Лиху не подмигнула. Занята с колдовством, и мать ее не отпустила даже на крыльцо.

Лих попрощался с Беланой и Марием – колдун скупо улыбнулся, Белана не снизошла – и поспешно убрался. Как выкупить у подземного владыки каменицу, он спросит в следующий раз.

Если камней не хватит на высокий забор, можно поставить низенькую оградку. Все равно какую, лишь бы каменную. Она защитит, что бы ни говорил колдун Марий. Кто из сельчан отважится попереть через камень? Сколько браги с пивом в глотку ни вольют, все одно не посмеют. Знают, что Подземный-Каменный безобразий не спустит. Верно Лих придумал: дом за каменной оградой – почти как замок у князя, под надежной охраной.

А от деревянных заборов проку уже никакого. У вдовушки Ирги палками стекла побили, у старого Мякиша крыльцо обрушили, у сестер – шести старых дев – кружевные занавески на окнах порезали. Кружево было заморское, красоты неописуемой; не пожалели. Ничего не жалеют. Сносят ворота, калитки, штакетники – не стыдятся Лесного-Дарящего, плюют на него.

И какой вражина выдумал, будто кончилась сила древних владык? Якобы теперь новый владыка есть, один надо всем: над землей, лесом, водой и над воздухом. А прежних надо, мол, в грязь втоптать, опозорить – и позабыть, словно не было. Княжьи гонцы разнесли эту весть, и люди поверили. Колдун говорит: в ложь верят охотней, чем в правду.

Прежде Большие Смешаны и впрямь были Большими Смешанами. На всю округу славились весельчаками да балагурами, песельниками и плясунами. А нынче не Смешаны – Горюны. Стариков обижают, детей бранят, девок таскают за косы. По прошлому году случилось даже, что парни, подвыпив, на дочке старосты юбку пытались задрать; однако этого взрослые дядьки не стерпели, взялись за дубье. Знатно охальников отделали. Девки потом всю осень и зиму за село ходили без боязни. А весной обратно все началось.

Последняя надежда – на каменный забор.

Где бы только узнать, как раствор делают? Может, у того же колдуна? Ему многое ведомо... Лих шагал через распадок. Кругом высились притихшие, помрачневшие под тучей дубы, а ему виделся залитый солнцем дом на окраине, цветник перед окнами, ограда из плотно пригнанных камней. Вдоль ограды мать ползучие розы посадит, их плети по камню раскинутся. Поверху надо чаши поставить, в них сестрицы тоже что-нибудь высадят. Цветы будут из чаш выплескиваться, как фонтаны в княжеском парке.

А у калитки Лих на камнях портреты вырежет. Перво-наперво отца с матерью изобразит, потом Марийку. Да: Марийку, а затем уж сестриц. И бабку Заряну, само собой, Лих не забудет. Заряна – отцова мать, в Малых Смешанах живет. Лих ее крепко любит. А бабку Люту, с материнской стороны, вырезать в камне не станет. Перебьется Лютая бабка. Лиху от нее житья с детства не было, она и отца терпеть не могла. Из-за Лютой бабки мать с отцом плохо ладили, не иначе. Лих, когда маленький был, не раз ночью слышал, как за стенкой мать просила: «Не надо, а? Ну, не надо! Не хочу…» Он не понимал, чего «не надо», но слышал, как стонала кровать, когда отец поднимался, как жаловались под тяжелыми ногами половицы. Отец уходил на крыльцо и сидел там подолгу. А Лих не спал, ждал, когда он вернется в спальню и уляжется, и за стенкой все станет мирно. Он бы побежал мать выручать, но отец ее никогда не обижал. Раз только Лих услышал, как он буркнул, вернувшись: «Дура ты! Чего боишься? Стара уже, не понесешь». Что и куда мать не понесет, Лих не понял, но она заплакала, и Лих примчался. Отец ему наподдал и выставил вон, и наутро его с постелью и игрушками перевели в другую комнату, от родительской спальни подальше.

Сейчас-то Лих разбирает, что к чему. Не желала мать отцовой ласки, гнала его от себя. И детей от него не хотела. А ведь он ли ее не любил! Подарки с ярмарок привозил, работу тяжелую не позволял делать, прилюдно милушкой своей называл, не стеснялся. А она – не любила, видать. Мать свою, Лютую, слушала. А коли на Лиховых сестриц поглядеть… лучше уж не глядеть, право слово. Лих выбил бы зубы, назови кто его мать гулящей. Да от правды не убежишь: сестрицы Лиху не родные – не отцовы дочки. Неспроста Лютая бабка на них не надышится, красавицами да умницами называет. А ничего в них особенного, девки как девки. Всех заслуг – от стороннего дядьки прижиты, не от нелюбимого зятя.

Тетка Белана тоже Лиха не жалует. Мол, незавидный жених для Марийки. Большой, как медведь, неуклюжий, медлительный. Если дождь, из-под крыши не выгонишь. Что за работник? Права она в чем-то, тетка Белана.

Но с другой стороны, еще как посмотреть. Бабка Заряна – отцова мать – недавно сказала: «А пускай Белка другого жениха своей колдуновне поищет. Набегается-то по селам, ноги до колен сносит. Где найдет смельчака, что готов с колдуном породниться?» Лих не считал себя особо смелым, но Мария не боялся, а Марийку любил.

Вот и ручей, про который толковал колдун. Не широк, не глубок, но быстр и с виду страшно холоден. Наверняка ключи из-под земли бьют, ледяные – бр-р-р. Старый мосток сгнил, провалился; бревнышки мхом поросли.

Лих с тоской огляделся. Огромный дуб не заломаешь, чтобы через ручей перебросить. Пару крепких веток срубить можно было б, да топором не запасся. Подумал дома: жалко будет рубить, как-нибудь переправлюсь. Ага! Вот снимай башмаки да штаны, шлепай вброд. А потом и обратно, уже под дождем.

Он задрал голову: что там туча? В просветах меж кронами виднелось тяжкое серое брюхо чудовища. Вот-вот хлынет.

В одном из просветов показалось черное. Извивалось, тянулось давешнее облако. Уж не дракон ли и впрямь? Никто их не видел; вдруг они как раз такие? Лих шагнул к ближайшему дубу, положил ладонь на чуть теплую, грубую, но родную кору, шепотом обратился к Лесному-Дарящему. Не от всякой напасти убережет владыка, но порой нет-нет да и поможет.

Черное ушло – не видать больше. Вот и ладно. У Лиха есть дело важней, чем пугаться дурных облаков.

Спохватившись, он запоздало поклонился ручью, сказал уважительно:

- Здравствуй, Водяной-Текучий.

Быстрая вода журчала вокруг гнилых бревнышек, неслась меж травянистых бережков. Может, и ответил водный владыка, да Лих не разобрал.

Он разулся, закатал штанины повыше и с башмаками в руке шагнул в прозрачный поток.

Ступни ушли в глинистое дно, глина жадно схватила добычу. Лих пошатнулся, уцепился за гнилое бревнышко, сломал, чуть не грохнулся. Ноги свело острой болью. Охнув, он с трудом вытащил наливающуюся каменной тяжестью ногу из глины, переставил вперед. Перенес вес тела. Снова ухнулся вглубь, взмахнул руками, шлепнул башмаками по воде, окатился холодными брызгами. Гадость! Вперед. Шаг. Еще один. Здесь дно повыше. Рывок – и Лих на берегу. Уф-ф.

Он плюхнулся наземь и принялся растирать нестерпимо ноющие ноги.

- Зар-раза! – ругался, кривясь от боли. – Вот же др-рянь!

С языка рвались и другие слова, но Лих удержал их, чтобы не гневить владык.

Он натянул башмаки, со стоном поднялся. Впредь будет умнее: не дубы пожалеет, а себя самого. На едва гнущихся ногах Лих поковылял вверх по течению. Водяной-Текучий ехидно посмеивался в ручье.

Началась болотина, под ногами захлюпало. На душе стало муторно. Благородные дубы остались за спиной, а тут – ивняк да ольшаник. Где сосновый бор, что обещал дядька Марий?

Однако вскоре сделалось суше, вернулись дубы, а там и сосны впереди завиднелись, на высокой гряде. Посветлело, и Лих повеселел, ноги пошли шибче.

Он взобрался на гряду. Мох здесь был белый и сухо хрустел. А ягодник-то какой! Сплошной ковер. Лих сорвал горсть бледно-розовых ягод, бросил в рот. Кислятина недозрелая. Однако плюнуть нельзя: лесного владыку обидишь. Пришлось проглотить, но уж благодарить Лих не стал.

А вот и заветная каменица.

Камни лежали опрятным холмиком, выглядывали из-подо мха. Кругом мох был белый, хрусткий, сухой, а их затянуло зеленым и мягким. Лих приблизился, поклонился сперва каменице, затем – соснам вокруг. Камни молчали, с сосен же упало несколько шишек; одна стукнула Лиха по маковке, и он улыбнулся в ответ на приветствие. Сел на корточки, разглядывая сокровище.

Чудо что за камни. И глазу видно, и подо мхом угадывается: замечательные. Округлые, гладкие, как на подбор. Серые, синеватые, с прозеленью, а вон даже лиловый виднеется, и белых несколько. Славная выйдет оградка, хоть и низенькая. Маловато камней, высокую стену не сложишь…

Лих призадумался. Откуда ей взяться здесь, такой каменице? Ладно еще гряда, на которой сосны выросли: гряду подземный владыка из земли выпятил. Но камни – владыка же их тут не складывал себе на забаву? Нет, конечно. Выходит, люди привезли. Давненько, наверное. Кто теперь разберет, зачем это понадобилось.

Пронесся порыв ветра, сосны зашумели, заскрипели ветками, но Лих не заметил. Затаив дыхание, он коснулся лилового с белыми жилами камня. Камень был ласковый, дружелюбный.

- Здравствуй, приятель, – сказал ему Лих и погладил, как кота.

Камню это понравилось.

Лих погладил шершавые бока еще нескольким, поговорил с ними дружески. Они поняли, что он сказал. Отличные ребята.

Однако пора уходить. Лих окинул каменицу прощальным взглядом. Слов нет как хороша.

Оно и к лучшему, что ее люди сложили, а не Подземный-Каменный. Раз камни эти когда-то взяли, значит, тогда же и выкупили, и подземному владыке они не принадлежат. Людей, бывших хозяев, тоже нет. Поэтому камни может невозбранно взять себе любой. Этим человеком будет Лих.

Он поклонился каменице, прощаясь. И лишь сейчас расслышал, как свистит в кронах ветер, как стучат падающие шишки. Небо было темным, будто к ночи. Надо поспешать.

Лих начал спускаться по крутому склону гряды, стараясь не поскользнуться. Грохнешься тут – костей не соберешь. А с собственными ногами Лих, известное дело, не дружит. Частенько подводят они хозяина: запнутся обо что-нибудь, оступятся, а то бредут еле-еле, когда надо спешить. Да уж, справный муженек достанется Марийке! Лих улыбнулся, придерживаясь рукой за коряжину и тщательно выбирая, куда ставить ногу. Это он сейчас неуклюжий да медленный. А рядом с Марийкой – совсем другой человек. И проворство в нем появляется, и небывалая ловкость, и прыть. Он даже бегать может не хуже Марийки, а уж она-то – быстрокрылая ласточка, ее словно ветром несет…

Зашлепали редкие капли. Хоть бы дала проклятая туча через ручей переправиться, а там бы и проливалась – так нет же, не дотерпела.

Между сосен что-то мелькнуло – белое, блестящее. Лих заметил краем глаза, но рассмотреть не успел. Повернулся. Ничего нет. Тьфу, пропасть. Полдня всякая ерунда чудится.

Ах, хорь! Нога поехала на сухой ветке, Лих покачнулся – и грохнулся на спину, покатился вниз. Благо, невысоко, уж почти спустился.

Он сел, потер затылок. К счастью, затылок крепкий, с одного падения не проломишь. Лих поднялся, сдерживаясь, чтобы не обругать дурную ветку. Все ж таки она в ведомстве Лесного-Дарящего; негоже сердить владыку.

На голову шлепнулась тяжелая капля, другая угодила в плечо. Лих заспешил под дубы на краю болотины. Надо укрыться и переждать. Тучи с гор надолго не задерживаются, неизменно улетают дальше.

Капли мрачно лупили по листьям. Лих прислонился к корявому стволу, погладил его, как родного.

Почудилось: неподалеку брякнул металл. Лих повертел головой, выглянул из-за дуба. Ничего не видать. Однако снова ясно услышалось: звяк металлической цепи.

- Эй, кто здесь?

Разбойники, что ли, к нему подбираются, думают цепью сковать, рабом сделать? Экая чушь. Отродясь в здешних краях разбойников не водилось. Откуда им взяться, коли за порядком следят владыки всего сущего? Да ведь болтали княжьи гонцы: кончилась сила древних владык, новый в силу вошел. Тот, что один за всех теперь будет. Видать, князю новый владыка – покровитель отменный, и всякие безобразия ему по душе. Может, оттого и разбойники завелись?

Лих нашарил на поясе нож, сжал рукоять. Нож-то славный, отцом даренный, да проку что? Кулаками махать Лих горазд, и то не быстро, а ножом только игрушки для сестриц вырезать умеет. Людей резать он не мастак.

В кронах пронесся ветер, и кто-то шепнул: «В твоем доме – беда!» Лих ясно расслышал, не обманулся.

Он бросился бежать. Тяжко топал в своих башмаках, чавкал по сырой болотине. По лицу хлестали мокрые листья, сверху сыпались частые капли – не замечал. Скорей, скорей!

Не успеть. Что бы ни стряслось – никак не поспеть, не помочь, не спасти. Все равно надо бежать что есть сил. К тем, кто останется. Кто встретит его на пороге – в слезах ли, в крови. Скорей!

Обрушился ливень. Мощные струи ударили по кронам дубов, с потерями пробились сквозь листья, посыпались густой капелью. Лих уже вымок до нитки, но было не до того, и он мчался сквозь дождь, словно посуху.

Вот и остатки мостка. Вода рябая от капель. Не помедлив, Лих кинулся в ручей, думал миновать в три прыжка. Ноги увязли в глине. Затем попались лежащие под водой скользкие бревна. Лих запутался в них, потерял равновесие – и бухнулся в ледяную воду плашмя. С головой окунулся, хлебнул отвратительной едкой дряни. Нет, показалось; всего лишь вода. Но какая холодная! Он приподнялся, руками опираясь в дно, глотнул воздуха. Руки разъезжались в жидкой глине. Лих попытался встать. Ноги опять заплелись – теперь уже в сучьях каких-то, в затонувшей коряжине. Водяной-Текучий, отпусти!

Руки пронзило нестерпимой болью. Они подломились, Лих ушел лицом в воду. Страшная боль схватила бока, живот, ноги. Пополам разломила голову. Это смерть. Так и отец погиб… Но Лиху надо домой! К матери, к сестрам. Домой – там беда…

Он рванулся, приподнял голову над водой, слабо отфыркиваясь. Темно: зрение погасло. Боль ушла, однако и силы – тоже. Холодно. Тело безнадежно немеет. Водяной-Текучий, на что тебе моя смерть?!

То ли водный владыка усовестился, то ли вступился Лесной-Дарящий – но что-то случилось. Лиха подняло из воды. Он ничего не видел, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой – однако его упорно тащило вверх, на твердый берег. Вытащило. Он завалился на бок, как деревянный болван – нелепо скрюченный, слепой, едва дышащий. Дышать стало ненужно, и он перестал. Только услышал, как застучал по веткам и земле внезапный град – точно камешки с неба посыпались. Если бы камни, пожалуй, Лих бы очнулся. А коли град – так и незачем жить…

Вдруг стало сладко и горячо, будто сунул в рот ложку с вареньем, которое кипит на плите. Сладкий огонь потек внутрь, разошелся, размягчил окаменевшее тело. Лих задышал, потому что дышать стало легко и естественно. Приоткрыл глаза. Ощутил, как по спине лупят тяжелые градины. Гадость! Он собрался, подтянув под себя руки и ноги, поднялся на четвереньки и вслепую пополз. И полз так, пока не ткнулся головой в дерево. Кое-как развернулся, привалился боком. Замер, впитывая жизненную силу дуба. Благодарю тебя, Лесной-Дарящий.

Хлестал ледяной дождь, сыпали крупные градины, покрывали ошеломленную землю. С Лиха ручьями текла вода, но он был живой и горячий. Согретый. Спасенный. «Домой! – велел кто-то. – Успеешь!» Он поднялся и вновь побежал, хотя в жизни не бегал сквозь дождь с градом. В глазах прояснялось. Лиху даже почудилось, что вдалеке опять мелькнуло белое и блестящее, похожее на стекло.

Град прекратился, с ним и дождь перестал. Туча ушла, и неожиданно открылось солнце – вечернее, низкое, но еще теплое. Оно заискрилось, заиграло на листьях, и даже белая россыпь на зеленой траве показалась не такой уж отвратной штукой.

- Успею, – шептал Лих на бегу, подбадривая сам себя. – Вот увидишь: успею.

Сквозь липы у дома лился золотой закатный свет, когда Лих распахнул калитку.

Перво-наперво: дом цел, постройки тоже. Правда, из будки не выскочил Ясный, не залился радостным лаем; где он? Лих пробежал по дорожке к крыльцу, и лишь тут заметил, что с цветником неладно. Роскошные клумбы, которыми мать занималась больше, чем огородом, были разорены. Прощальный рассеянный свет золотил поломанные стебли, смятые головки, оборванные увядающие плети. Плющ, прежде густо увивавший крыльцо, был безжалостно сдернут, завернувшиеся листья показывали изнанку. Дрожали на земле, словно стыдясь своей беспомощности.

Лих стиснул зубы. Сжал тяжелые кулаки. Поднялся на крыльцо, рванул дверь.

В светлых сенях – на веранде, по-новомодному, – порядок. Здесь не бесчинствовали.

Он ввалился в горницу. Из вечернего сумрака на Лиха уставились две испуганные мордашки с косичками и два белых лица, обрамленных кружевными косынками. Обе сестрицы, мать и бабка Люта молча сидели у пустого стола.

Лих разжал кулаки, расцепил закаменевшие челюсти.

- Что тут у вас?

Из-под стола вылез мохнатый клубок, процокал когтями по половицам. Неуверенно шевельнул хвостом, ткнулся носом в колени – и уплелся обратно под стол.

- Что тут? – повторил Лих севшим голосом, сдерживаясь, чтобы не грохнуть по столу кулаком. Не разнести бы в щепы добрую вещь. – Кто безобразничал?

Семейство молчало. На полу зачесался Ясный, застучал лапой.

Лих зажег масляную лампу – цветного стекла, с завитушками, из самой столицы – и в ее желтом свете вгляделся в лица матери и сестрам. Зареванные, опухшие. Одна бабка Люта не зареванная, а злая.

- Кто приходил? – придушенно вымолвил Лих. На таких-то, зареванных, и не рявкнешь как следует.

- Огневичи, из Малых Смешан, – вполголоса ответила бабка. Странно было слышать от Лютой тихие слова; вообще-то бабка она громогласная.

- Сколько? – Лих уселся на лавку, сложил руки на столе, чтоб были под приглядом. Неладно будет, если взбесятся и натворят бед в доме.

- Толпа, – шмыгнула носом сестрица Румяна, но младшая Карина поправила:

- Четверо.

- И самого меньшого взяли, дубье об них обломать, – добавила бабка. – И сестер привели, хори поганые! – Голос Лютой окреп, ему возвращалась прежняя сила. – Но девки в цветник не пошли, с дороги визжали, б… – Бабка прикусила язык, глянув на внучек.

Румяна приободрилась и зачастила:

- Вот и нагрянули всей толпой. Будем, мол, власть князя укреплять. Через нового владыку, да. Старых, то есть, топтать и отменивать…

- Отменять, – поправила младшая.

- И ну отменять в наших цветах! Рвали, топтали, швыряли. Ясенек, бедный, лаял – надрывался… его пинали! – По круглым щекам Румяны скатились слезинки.

- Два раза пнули. Самый старший и младший, – уточнила Карина.

- Помолчи, умная! – вмешалась мать. – Обе языки придержите!

Она повернулась к сыну, но вдруг отчего-то смутилась, спрятала руки на колени, под вышитый фартук. Лих успел заметить, что руки исцарапаны, на костяшках – ссадины. Неужто мать дралась с дурными мальчишками?!

- А вы что? – спросил он, наливаясь медленной яростью.

- Мы их водой обливали, – сообщила Карина. – Прямо из колодца. Бабушка кнутом стегала и крапивой. Но они не боялись. Хохотали и…

- Помолчи! – оборвала мать и поднялась с лавки. – Пришли и ушли. А цветы новые вырастут. Лишек, обедать будешь?

- Буду. Огневичами. Сейчас пойду и вразумлю поганцев. А после разумными пообедаю.

Сестрицы захихикали, и даже бабка Люта усмехнулась. Однако мать сверкнула глазами, уперла руки в крутые бока:

- Никуда не пойдешь!

- Пойду.

- Ты слыхал, что мать сказала? Не пойдешь!

- Пусть идет, – впервые поддержала внука Лютая бабка.

Если б не пил он сегодня сладкий огонь и не бегал сквозь дождь, то и не понял бы, почему бабка на его стороне. А так смекнул: она думает, что в Малых Смешанах ему наваляют как должно; станет Лих тише да покладистей. Ох, хитрая! А мать испугалась, что сына прибьют.

- Пойду, – сказал он, зная, что лупить мальчишек не будет, а потолкует с их отцом и дедом.

Встал с лавки – высокий, сильный, непривычно гибкий и ловкий.

Песик Ясный тявкнул из-под стола: куда, мол, хозяин, на ночь глядя?

А мать метнулась вон из горницы, загремела чем-то на веранде. Лих ожидал: взяла коромысло, чтобы дать в лоб непокорному, и приготовился отбить удар. Однако едва шагнул через порог, как в лицо шарахнуло водой.

Сестры в горнице завизжали.

- Сказано: дома сидеть! – прикрикнула мать, отставляя пустое ведро.

Лих потряс головой, слизнул воду с губ. Вода в их колодце вкуснющая, но холодная – смерть.

- Мать, зачем ты?..

Она лишь кулаком погрозила – исцарапанным, в ссадинах.

Лих побрел к себе, оставляя мокрый след. Одежда холодила тело, и оно становилось медленным и неуклюжим.

В комнате, не зажигая свет, он плюхнулся на лавку под окном, стянул липкую рубаху. Отстегнул нож с пояса. Руки едва шевелятся. А надо еще разуться и выбраться из мокрых, намертво прилипших штанов. Это уже не по силам. Лих сидел под открытым окном, растерянный, уничтоженный. Снаружи тянуло вечерней прохладой, и его передергивало, от ног вверх ползла ноющая боль.

На что, к хорям, такая жизнь?! Не зря, видно, мать с отцом дали имечко: Лихолет. Не так много лихих лет прожил, а уже тошно. Семью защитить не смог, до обидчиков не добрался, ручей и тот не одолел. Наказание, а не жизнь.

Лих потер слепнущие от холода глаза. Мог бы – заплакал; но на трезвую голову плакать он не умел. Вот коли хватить крепкой браги, перед тем не поев, – тогда что-то в Лихе меняется, и камень, из которого он сделан, превращается в мягкую глину. Тогда поселяется в душе пьяная радость, и умиление, и жалость к себе, и любовь ко всем девкам, что есть их в обоих Смешанах. Так бы и расцеловал каждую, да притиснул в укромном углу. Не обидел бы – обласкал. А коли к девкам нельзя – Марийка обидится! – так хоть всплакнуть можно себе в удовольствие. Слезы наружу и гнать не надо – сами из глаз с охотой катятся… Лих терпеть не мог себя пьяного, потому в рот не брал ни брагу, ни пиво, ни медовуху.

В комнату заглянула сестрица Румяна:

- Лишек, иди обедать. Мамка зовет. А наутро будем цветы поправлять, лады?

Лих промолчал. Занемевшими губами не ответишь по-человечески, незачем и стараться.

- Лишек! – строго окликнула сестрица и, не дождавшись ответа, ушла. – Лих не идет, – доложила она где-то. – Есть не хочет.

И эту-то дурищу бабка Люта кличет умницей, каких свет не видывал. Тьфу.

Цепляясь одной рукой за подоконник, другой – за лавку, Лих повернулся к окну, чтобы глянуть, как там разоренный цветник. В сумерках ничего не различил – словно серые тряпки накиданы на земле. Лих разглядел только забор: ровная светлая полоса. За ним липы стоят, скрывают дома ближайших соседей. И еще одно Лих увидел, смутное и непонятное. Над забором, на темном фоне лип, безмолвно плыло нечто белое, двухголовое. Лих сказал бы: всадник на лошади, да стука копыт совсем не слыхать. Лишь звякнула цепь, как уже было сегодня.

- Эй! – позвал он чуть слышно. Собрался с силами. Громче: – Эй, кто ты?

Белый двухголовец проплыл над забором и исчез.

Глава 2

Наутро стали выяснять: кто раньше света поднялся и прибрался в цветнике? Собрал поломанное, подвязал помятое. Румяна с Кариной и хотели бы похвалиться, но их мать позже всех добудилась. Бабка Люта? У той с вечера в спину вступило, она по клумбам не ползала – не могла. Неужто Лих? Нет: в мокрый цветник он бы до восхода не вылез. Его туда палкой не выгонишь! Ну, не мать же, в самом-то деле. Ей что – забот других нет, кроме как ночью в собственном цветнике тайком шастать? Так и не выяснили.

Лих не стал рассказывать про вчерашнее, чтобы никого зря не пугать. И потихоньку улизнул с огорода, где сестры принялись полоть гряды с зеленью, а Лиха ожидали расплодившиеся улитки. Собирать их – не женское дело, сестрицы от одного вида жирных рогатых тварей визжат. Правда, бабка Люта улиток собирает и давит с удовольствием, но ведь ей в спину вступило, бабка лежит да охает. Поэтому она не видела, как Лих улизнул.

Он двинулся к колдуну. Расспросить надо про каменицу да про стеклянное-белое, цепью звякающее. И заодно посоветоваться, как вообще быть. Нужен, очень нужен Лиху добрый совет.

Его дом стоял на окраине, а дом Мария – еще дальше, за ореховой рощей. Жил колдун на особицу, в дела сельчан без нужды не вмешивался, помогал людям охотно, сам о помощи не просил. Колдун – он и есть колдун, зачем ему человеческая подмога?

Лих шагал по проселку, радуясь ясному небу и теплому солнышку. Вдоль проселка стояли клены, в тени на траве еще лежала роса. Лиху она была не страшна: он надел башмаки. Правда, они сырые после вчерашнего, да это не беда. Главное – дождя нет. Вот он и радовался.

На дорогу выступил белый конь. Чудной: сам ростом не вышел, а грива и хвост – до земли; ноги тонкие, как у жеребенка; глаза большущие, черные и блестят. И сам блестит, будто из стекла сделан. А конского запаха нет, и мухи с оводами над мордой не вьются. Чисто игрушка, большая да бестолковая. Того и гляди, побьется-поломается.

Коняшка остановился, прядая ушами. Лишь тут изумленный Лих заметил, что на спине у коня – всадник. Белый плащ шит серебром – не богато, едва-едва узором сбрызнут. Штаны с камзолом, или как там оно у господ называется, тоже белые; и даже сапоги из тисненой кожи белоснежные, ничуть не замаранные. А вокруг пояса стальная цепь намотана, свободным концом достает до колена.

Как же тонконогое стеклянное чудо еще и наездника держит?

- Приветствую вас, господин Лихолет, – звонко сказал всадник.

Лих решил, что его хотят оскорбить. Затем подумал, что насмехаются. Потом пришло в голову, что это не всадник, а переодетая всадница, и следует быть повежливей. Мало ли, для какой надобности знатная дама парнем прикидывается.

- Здравствуй, гос… – Он чуть не ляпнул: «госпожа», но спохватился: – господин хороший.

Пожалуй, все-таки и впрямь господин.

Молодой. Очень пригожий. На кой хорь такая красота, когда парня за девку можно принять? В тонком, гордом лице – ни кровинки, сквозь кожу на лбу жилки просвечивают. Белые волосы серебряным шнуром прихвачены, чтоб в глаза не лезли. Темные брови точно мастером нарисованы, на верхней губе – светлый пушок пробивающихся усов. А глаза у незнакомца серые, как дождевая туча, и смотрят жестко и холодно. Впрочем, чудной пришелец глядел не на Лиха, а на проселок у него за спиной. Лих обернулся посмотреть, кто там есть. Проселок был пуст, одни клены по сторонам стояли.

- За тобой никто не увязался? – огорошил чужак вопросом.

Простое «за тобой» Лиху пришлось по душе куда больше, чем нелепое «приветствую вас» и «господин Лихолет».

- Я тайком сбежал. Ни одна собака не видела.

- Хорошо, – кивнул незнакомец.

На руке у него был перстень с прозрачным, как вода, камнем, а больше никаких украшений – если не считать серебряного шнура на волосах и цепи на поясе.

- Я искал тебя, – сообщил чужак. – Ты мне нужен.

Любому другому Лих ответил бы, как полагается, и ушел. Но этого чудака на стеклянном коне можно было и выслушать. Тот сообразил, что начал разговор неудачно, представился:

- Меня зовут Эр.

Что за имя такое неслыханное? Откуда он – из-за моря? Но говорит по-здешнему чисто. Тогда – с гор? Люди болтают: в горах хорь знает кто водится; может, там и стеклянные коняшки обитают? Лиха тянуло потрогать диковинную животину, однако он удержался. Спросил:

- Откуда ты?

- С неба, – ответил Эр.

Соврал: по глазам было видно, что врет. Опустил взгляд, не посмел Лиху в лицо прямо смотреть.

И опять от кого другого Лих бы ушел, но сейчас не стал торопиться.

- Что ж тебе надо, Эр с неба?

Чужака задела насмешка.

- Я – Эр-Ветер, – объявил он гордо.

- Ветреный – то есть, до девок охочий?

Пришелец вскипел, грозовая туча в глазах сверкнула молнией. Лих ожидал: гром прокатится.

- Я тебе не… – Эр-Ветер осекся. Потеребил повод коня. – Лих, я пришел за тобой. Я уже год ищу… – он запнулся, умолк.

- Ты целый год разыскивал меня? – переспросил Лих, недоумевая. – Зачем?

- Тебя здесь убьют, – проговорил Эр-Ветер, опустив голову.

Лих рассердился. Двух десятков слов не сказал – а соврал дважды! Так, видно, у вельмож заведено. Что ж, честные селяне им не попутчики.

- Проваливай, – Лих обогнул коня и зашагал своей дорогой.

Да вскоре раскаялся. От стеклянного чуда ушел – не потрогал. И чудака светловолосого не выслушал; хоть бы складным враньем позабавился. А впрочем, Эр-Ветер врал нескладно. Стеснялся, видать.

На краю ореховой рощи, за которой стоял дом колдуна, Лих оглянулся. Стеклянное чудо шло следом. Малорослый коняшка шагал, свесив голову, подметал траву длинной гривой. Так же понуро сидел в седле всадник. Чисто генерал разбитой армии, про которого Лих в книжке читал.

Он подождал, пока Эр-Ветер приблизится. Стука копыт не слыхать – удивительный конь будто не по земле ступает, а плывет в воздухе. Ногами перебирает для виду, чтобы люди не пялились.

- Ну, что тебе? – спросил Лих, жалея нового знакомца. До того уныло они с коняшкой тащились, что не пожалеть было нельзя.

Эр-Ветер снял перстень с прозрачным камнем, протянул Лиху:

- Возьми.

Лих подавился воздухом. На его-то корявые руки – перстень?! Эта цацка даже на мизинец не налезет. И вообще – на кой хорь?

- Ты с ума своротил?

- Возьми, – повторил Эр-Ветер. – Это не простой камень.

- Алмаз, что ли?

Алмазов Лих отродясь не видел, но в книжках читал, как разбойники их у Подземного-Каменного похищали. Разбойники через камни лютую смерть приняли, а алмазы по миру разошлись, принесли людям многое горе.

Поколебавшись, он взял у Эр-Ветра перстень, покрутил в руках. Камень вроде бы и прозрачен, как вода, но не так уж и прост. Подобно глазам колдуна Мария, цвет обретает: то зеленоватым блеснет, то синим, а то внутри красная искорка зародится, подмигнет пару раз – и погаснет. Лиха потянуло принять подарок. Хотя где это видано – от чужаков дары брать? Неизвестно, чем придется отдаривать.

- Это слеза Подземного-Каменного, – сказал Эр-Ветер.

- Подземный-Каменный плакать не может, – возразил Лих. – Ему там, под землей, брагу не дают.

Эр-Ветер удивленно моргнул.

- Вот как? Впрочем, тебе виднее.

Лих засмеялся и простил прежнее вранье.

- Забирай, – он хотел вернуть перстень. – Куда он мне? Людей смешить?

- Подержи немного. И выслушай меня, будь ласков.

Звякнув цепью, Эр-Ветер соскользнул с коня наземь. Юный князь, да и только. Невысокий, но стройный, гибкий, руки холеные.

- Зачем тебе цепь? – полюбопытствовал Лих.

- У земли держит. Чтобы ветром не унесло.

Да: эдакого может и унести, если посильней дунет.

- Я год разыскивал таких, как ты, – начал Эр-Ветер. – Пятерых отыскал, звал с собой. Все отказались. Ты – последний, кто есть… кто остался в живых.

- Погоди. Ничего не разберу. Каких – как я?

- Каменных, – ответил чужак. И умолк, будто сказал все необходимое.

Это Лих – каменный? Ну, да, бывает – от холодной воды. Мало ли, чего с кем бывает. У бабки Люты вон в спину вступает – так она сутками лежит, встать не может, как деревянная.

- И отец твой был каменный, – добавил Эр-Ветер, – и его отец – тоже.

- С чего ты взял?

- С неба многое видно.

- А оттуда не видно, как за вранье зубы вышибают?

Эр-Ветер улыбнулся, коротко и безрадостно; зубы у него были ровные, белые, будто из жемчуга выточенные. Краше, чем у Лиха, хотя у него-то были зубы отменные; Марийка шутила: лучшие в селе.

- Твоя бабка деда видела, а не ведает, куда сгинул. Они свадьбу не играли, не успели. Он огулял ее – и пропал, будто не было. Скорей всего, утонул где-то. Знаешь ведь сам, да? И каково ей пришлось, пока ребенка носила.

Лих знал. Лютая бабка не раз поминала, что Заряна ребенка без мужа прижила и выносила его колдовским способом: варила суп из камней, глину ела, песок. Оттого он и каменный. И Лих такой же, в отца уродился.

- Мало вас, потомков Подземного-Каменного, – продолжал Эр-Ветер. – То есть, в здешних краях было мало, а теперь совсем не осталось. Пятерых, кого я нашел, убили. Этот владыка нынче у князя в немилости. И правнуки его здесь ни к чему.

- Кому от них вред?

- Князю.

- Эр, не смеши! Князь – во-он где, – Лих махнул в сторону далеких гор, у подножия которых лежала столица, – а я – тут. В селе. Чего ему меня бояться?

- А того бояться, что захочешь – дойдешь до Подземного-Каменного.

- На кой хорь?

Эр-Ветер развел руками:

- Не знаю, на кой. Мне дед сказал: отыщи каменного и отведи к подземному владыке. Дальше он сам разберется, что делать.

- Я разберусь?

- Ты, кто ж еще? Говорю тебе: прочих убили. Они ближе к княжьим людям были, те быстрей и добрались. И до тебя доберутся, если будешь сиднем сидеть.

Лих потряс головой. Он не знал, поверить или плюнуть в глаза и уйти.

- Ладно. Княжьи люди убили тех, дальних; а мой отец? Тут чужаков зимой не было, когда он в речку упал.

- Свои были, – неохотно выговорил Эр-Ветер. – Столкнули твоего отца в воду; не сам он на мостке навернулся. И следы на снегу оставались, да их затоптали, когда народ набежал.

Да: лежал снег. Редко он выпадает, а тогда насыпался, как на заказ. Выходит, следы можно было распутать…

- Откуда ты это знаешь?

- Я же сказал: с неба видно. Мой дед – Воздушный-Ветреный. Он все знает, что внизу творится. Только мало рассказывает.

- Кто убил? – спросил Лих, чувствуя, как внутри становится горячо.

Эр-Ветер отвел взгляд.

- Дед не сказал. Ему-то все едино…

- Врешь. Кто?

- Не знаю!

Лих отвесил затрещину. Двинул бы в челюсть – вышиб бы зубы, как полагается за вранье. Однако пожалел, не стал уродовать красавчика. Тот на ногах не устоял – в траву брякнулся, только цепь зазвенела.

Взвился на дыбы стеклянный конь.

Эр-Ветер вскочил с криком:

- Гордец, нельзя!

Коняшка прошелся на задних ногах, болтая передними в воздухе, будто представлял в цирковом шатре. Лих отшатнулся. Копыта стеклянного чуда выглядели очень даже увесистыми.

- Он бы проломил тебе башку! – Эр-Ветер схватил коня под уздцы, погладил, успокаивая: – Тихо, тихо. Хороший зверь. Молодец.

- Разве конь – зверь? – спросил Лих. Он пытался решить, как быть дальше: то ли верить, что бы ни городил светловолосый чужак, то ли не связываться с ним и уйти.

- Гордец – зверь, – сообщил Эр-Ветер. – Если что, он и горло может перегрызть…

Белое, с просвечивающими жилками лицо вдруг сделалось несчастным. Чужак обнял своего коня-маломерку, а коняшка выгнул шею и ласково потыкался мордой хозяину в плечо, будто утешая.

Лиху стало неудобно за то, что распустил руки. К тому же он выронил перстень, который ему дали подержать. Экая незадача. Он обшарил взглядом траву. Не видно безделушку; придется сейчас ползать на брюхе, землю ощупывать.

- Лих, ты… ты меня выслушай, – запинаясь, начал Эр-Ветер. – Я не со злом явился. Ты прав: дед сказал, кто убил твоего отца. Но он не знает, почему убил. Это настолько нелепо… Проще допустить, что дед ошибся.

- Разве воздушный владыка мог ошибиться?

- Не ошибся – так солгал; это он может. Поэтому я не назову тебе имя. Ты пойдешь разбираться кулаками; а вдруг не к тому, к кому надо?

- То есть убивец может жить спокойно, в ус не дуя? И наказания не дождется?

- Дождется, если ты мне поверишь. Слушай. Наш князь не понимает, что делает. Когда он призывает забыть древних владык и обратиться к новому, которого сам же придумал, он воображает, будто древние умрут, а новый народится. Потому что люди станут в него верить, и эта вера якобы даст ему силу. Но князь не властен над всем миром. Под его рукой – одна страна, и та меньше, чем ему кажется. А древние владыки – везде владыки. И в столице, и в твоем селе, и за морем. Они не сгинут оттого лишь, что полстраны их забыло. Ну, пусть даже вся страна. Если княжьи люди повырежут самых ярых противников, оставшиеся поверят во что угодно. Допустим. И что будет с владыками?

- Плюнут и уйдут. – Сам Лих так бы и сделал.

- Верно. Они забудут народ, который от них отказался. Дед сказал: он первый перестанет заботиться, тучи гонять. Водяной-Текучий тоже не сильно к людям близок. Он быстро прекратит за реками да ключами следить; реки обмелеют и затинятся, ключи бить перестанут, колодцы загниют, пересохнут. Лесной-Дарящий, конечно, дольше других будет людей жалеть, лесом да зверьем одаривать. Надолго ли леса хватит? Вырубят, выжгут, зверя дикого выбьют.

- А Подземный-Каменный – он что?

- А за подземного я не знаю. Ты – его прапраправнук – что ты можешь о нем сказать?

Лих развел руками. Ничего толком о предке ему не известно. В книжках одно написано, в сказках говорится другое.

- Может, земля держать перестанет? – предположил он. – Размякнет, станет как мокрая глина или зыбучий песок. Уйдет в нее вся страна, с князем вместе. Затонет по самую крышечку. А сверху новая корка схватится. И на ней будут новые люди жить, которые от соседей придут. Которые владык чтили. – От нарисованной картины самому стало тошно, и он спросил о другом: – Эр, коли ты – человек небесный, почему о земле печалишься?

- Я на ней живу. И мать моя… тоже. И… сестры с братьями…

Эр-Ветер так запинался, так неуклюже врал, что Лиху было неловко слушать. Потоптавшись, он вздохнул, простил вранье и спросил дальше:

- А я что могу сделать? Если приду к Подземному-Каменному?

- Я уже говорил: понятия не имею. Дед велел привести к подземному владыке кого-нибудь из потомков. Дескать, это поможет.

- А дедушка твой не соврал? Ты сам сказал: он горазд шутковать.

Эр-Ветер потряс головой:

- Не в таком деле. Я к нему… я его звал в день, когда… – он смолк, мазнул пальцами по щеке, отирая неожиданную слезу. – Я тебе потом расскажу.

Лих прикинул: парень год разыскивает попутчика, чтобы явиться к подземному владыке. Выходит, уже год как случилось то, о чем он и сейчас плачет.

- Мать с сестрами живы? – Вопрос вырвался – будто скользкий, только что пойманный угорь из рук выпрыгнул.

- Нет, – прошептал Эр-Ветер. – Никого не осталось.

Сил не было на него смотреть. Лих смерть отца уже пережил, переболел. Ему легче было – он каменный. К тому же по весне он Марийку обрел; да и мать с сестрицами, с бабкой Заряной у Лиха остались. И пес Ясный. А у этого бедолаги – один конь.

Сев на корточки, Лих принялся шарить в траве. Надо перстень найти. Эр-Ветер сокровище не для того отдал, чтобы Лих его тут же посеял.

В его небыструю голову пришла следующая мысль, очень важная.

- Эр, но если мне с тобой идти, как же мои-то останутся? Мать с сестрицами пропадут. Вон Огневичи – экую пакость вчера учудили; дальше-то хуже будет.

- А ты вчера чем помог? – отозвался Эр-Ветер. – Тем, что в ручье мало не умер?

- Если б я дома был, Огневичи бы не сунулись.

- Еще как сунулись бы поганцы. Ты просто не знаешь, как бывает… Что ты ищешь?

- Перстень обронил, вот и ищу.

- Растеряха. – Эр-Ветер присел на корточки и принялся быстро-быстро охлопывать траву ладонями. Так у него ловко получалось – словно музыку выбивал; еще и цепь в лад позванивала. – Не пропадут твои, не бойся. Мать замуж выйдет, за отца своих дочек. При тебе постесняется, пока год не прошел со дня смерти. А без тебя выскочит.

Лих перестал искать перстень.

- Эр, будет врать. Я устал слушать.

Эр-Ветер уселся в траву, не беспокоясь за белый плащ и штаны.

- Я говорю правду. Вчера, как вы по кроватям расползлись, твоя матушка шасть за дверь – и к милому. Жаловаться, совета просить, ласки искать. А едва развиднелось, вернулась и стала в цветнике прибираться, у отца твоего прощенья испрашивать.

- Что ты брешешь?! – вскипел Лих, и только близость стеклянного коня уберегла Эр-Ветра от новой затрещины.

- Я слышал, как она причитала над клумбами. А ты бы лучше порадовался, что у матери есть человек, который ее сердцем греет.

С этим Лих не стал спорить. Вновь взялся за поиски, нащупал в траве ободок. Выпростал из травинок. И охнул: чудесного камня в перстне не было. Осталась одна оправа с коготками, которые раньше держали сокровище.

- Камень пропал!

Расстроившись, Лих стал искать заново, пополз на карачках. Да разве камешек сыщешь? Он маленький, плоский. Вывалился и улетел незнамо куда. Может, его уже конь сожрал: вон стоит, траву щиплет.

- Эр, прости. – Отчаявшись найти пропажу, Лих поднялся. – Говорил я: ни к чему мне твой перстень…

- Покажи руку, – попросил Эр-Ветер. – Ту, в которой держал.

Лих протянул ладонь – широкую, жесткую. На ней блестело пятно, точно мокрое. Эр-Ветер вскочил с земли, как будто Лих его дорогим подарком обрадовал.

- Вот где камень, – сказал он, тыча пальцем Лиху в ладонь. – Тебе в руку вошел. Признал за своего.

Лих уставился недоверчиво. Конечно, с утра рука была как рука, безо всяких там пятен. Но чтобы камни такие коленца откалывали? Раз – и скок в человека? А впрочем, сказал же Эр-Ветер: это – слеза Подземного-Каменного. Может, и впрямь за родного признала?

- И что теперь будет?

- Теперь ты точно со мной пойдешь, – просиял улыбкой Эр-Ветер. – Мне перстень отец дал. Говорил: он подскажет, когда я найду того каменного, который сумеет помочь.

Лих сообразил: отец Эра – сын воздушного владыки и вполне может обладать всякими чудесными штуковинами. Кроме того, выходит, его отец жив, раз напутствовал в поисках.

- А это куда? – Лих предъявил осиротевший без камня перстень.

- Сестренкам подаришь, пусть кукол своих наряжают.

Лих сунул цацку в карман. Сестрицы в куклы уже не играют, а из-за безделушки, одной на двоих, лишь поссорятся.

Эр-Ветер, очень довольный, взял коня под уздцы.

- Идем к колдуну? Ты ведь к Марию шел?

Лиху не хотелось вести белоснежного красавчика Марийке на погляд, однако не гнать же прочь. Пускай идет. Марийка на него в один миг не перекинется, а если Эр себе чего позволит, Лих быстро объяснит, что к чему.

Эр-Ветер улыбнулся, словно прочел его мысли, и повел коняшку по тропе через рощу, коротким путем. Так уверенно двинулся, будто не первый раз ходит. А может, и в самом деле не первый, размышлял Лих, шагая позади и глядя на коняшкин хвост, метущий землю. Эр всю ночь караулил: и за матерью подглядел, и к колдуну мог наведаться.

Сегодня у Мария волшебство не творилось. Ставни в доме были распахнуты, и тетка Белана кормила обитавших в выгородке цыплят. Уже не желтые пуховички, а рябые голенастые подростки толпились у плетеной стенки, жадно клевали зерно, всей оравой подавались туда, куда она бросала новую горстку.

- Здрассьте, теть-Лана, – пробормотал Лих, робея перед Марийкиной матерью.

Красавица Белана не спеша повернулась. На русых волосах короной смотрелась кружевная косынка, на белой блузе голубели вышитые цветы, синим водопадом струилась шелковая юбка, из-под которой виднелись белые башмачки. Видать, куда-то собралась, раз такая нарядная.

- Здравствуй, Л… – Белана запнулась, зерно посыпалось цыплятам на спины. – О-о, кто к нам прише-ел! – пропела она. И громко позвала: – Марийка! Поди сюда! У нас гость!

Так и сказала: «гость», а не «гости». Вредная тетка.

Эр-Ветер поклонился хозяйке, назвался. Белана поставила на лавочку плошку с остатками зерна; на лавку тут же откуда-то слетел разноцветный петух, примерился к угощению и принялся нежным «ко-ко-ко» созывать кур. Те поспешили со всех концов двора, пролезая в дырки под забором, словно кошки.

На крыльцо вышла Марийка. Красивая – страсть; у Лиха аж сердце зашлось. Марийка с самой весны день ото дня становилась все краше, а сегодня была особенно хороша. Алый шелк платья прикрыт белым кружевом, на груди сверкают цветы, сделанные из кружева с бисером; смоляные волосы перевиты красной лентой. Увидев Эр-Ветра со стеклянным конем, Марийка изумленно распахнула свои черные, как ночь, глазищи – и кинулась с крыльца.

- Гости-и! – взвизгнула она, подпрыгнула и повисла у Лиха на шее. – Ух, какие гости у нас! – она звонко чмокнула его в подбородок и спрыгнула наземь, обернулась к Эр-Ветру: – Здравствуй, снежный чужак.

- Его зовут Эр-Ветер, – сообщил Лих, потому что Эр молчал: стоял столбом и глядел на Марийку.

В его серых, как дождевая туча, глазах было что-то такое, отчего она смутилась и взяла Лиха за руку.

- Идемте, – Марийка указала на увитую плющом беседку в углу двора. В ней зимой и летом колдун Марий принимал гостей, никогда не приглашая их в дом. – Морс будем пить. Или брагу? – предложила Марийка. – Эрик, хочешь браги?

- Не хочет, – усмехнулась подошедшая Белана, взяла у Эр-Ветра коня. – Чем коника угостить? Хлебом?

- Белым, – отозвался Эр-Ветер, выпуская из рук повод и не отрывая взгляд от Марийки. – Ему черный нельзя.

Белана засмеялась, как будто услышала хорошую шутку, и повела Гордеца к коновязи у ворот.

- Пойдем, пойдем, мой хороший, – ворковала она, и коняшка послушно шел, как за мамкой.

- Марийка – моя невеста, – вполголоса, чтобы не донеслось до Беланы, сообщил Лих. Чуял же, что не след вести сюда чужака. Марийка сразила его наповал; не хватало, чтобы и он ей глянулся. Свадьба-то – дело еще не решенное. Лих с Марийкой между собой сговорились, однако с родителями про то ни слова не было сказано.

- Эрик, что ты так смотришь? – Марийка боком прижалась к Лиху.

- У моей невесты было такое же платье, – отозвался Эр-Ветер.

- Бедный ты мой, – с неожиданной жалостью проговорила Марийка и погладила его по руке. – Идите в беседку. Я сейчас.

Она убежала в дом, и туда же ушла Белана. На лавке вокруг плошки с зерном суетились куры, хлопали крыльями, толкались. Стеклянный конь смирно стоял у коновязи, тянулся мордой к земле, что-то вынюхивал, как собака.

- Идем, – подтолкнул Лих Эр-Ветра. Все же он был здесь если не хозяин, то почти свой, Марийкин будущий муж. А Эр – со всех сторон гость.

- Марийка похожа на мою Даринку, – сказал тот. – Я как увидел, решил: она… Даринка тоже была красивая. Очень.

«Была». Как же случилась у них эдакая беда, что никого не осталось?

Лих первым зашел в беседку.

– Садись, – указал он на скамью, подковой огибающую круглый стол.

Стол, скамья и вся беседка были сработаны из редкого дерева – розового, с золотинкой, и покрыты резьбой: по диковинным цветам и листьям ползали жучки и бабочки, летали стрекозы и птицы. Беседке со скамьей лет было много, а стол – совсем новый, весной сделанный взамен прежнего, и цветы с живностью вырезал на нем Лих. Колдун то ли его пригласил, то ли не возразил, когда Лих сам предложил пособить, – теперь уж не вспомнить. Но как-то так вышло, что Лих на колдуна поработал, а заодно Марийке глянулся, и сам на нее глаз положил. Она по весне еще девчонка была, а потом вдруг как повзрослела, расцвела – не узнать. Лих нарадоваться не мог, что никто вперед него не успел такую красу разглядеть.

На двор вышла Белана с куском хлеба для коня и лукошком, за ней выскочила Марийка с кувшином и кружками. Лукошко Беланы было полно снеди: черный хлеб с пряностями, сыр, рогалики со сладкой начинкой, плюшки с сахаром, сухарики с цукатами, куски пышного белого хлеба и стеклянный кувшинчик светлого, прозрачного меду.

Белана выложила снедь на стол:

- Угощайтесь. Марийка, предлагай. И себя не забудь.

Она указала дочери взглядом место подле снежного чужака, но Марийка уселась возле Лиха, подвинула ему кувшинчик с медом и белый хлеб.

- Лишек, ешь. Макай хлеб прямо в мед. А хочешь – сперва сыр бери. Эрик, не стесняйся.

Лих принялся за угощение, стараясь вести себя скромно. А Эр-Ветер остался к еде равнодушен, ни к чему не притронулся, лишь морс пригубил.

- Вкусно.

- Пей еще, – Марийка хотела подлить из кувшина, но Эр-Ветер прикрыл кружку ладонью:

- Нет. Благодарю.

- Что ты не ешь ни крошки, будто в доме врага? – с шутливой обидой спросила Белана. – Марийка плохо угощает? Или не по нраву что?

- Эр – с неба, – сообщил Лих. – Ему сегодня земную еду нельзя.

Марийка прыснула, схватила сыр и сунула Эр-Ветру:

- Возьми с собой, на завтра. И рогалики тоже.

Он улыбнулся слабой, виноватой улыбкой и покачал головой:

- Нет.

Тогда Марийка деловито сложила снедь в полотенечко, взятое со дна лукошка, и завязала узелок:

- Лишек, возьмешь с собой. Мед не даю – растечется.

Белана поглядела с неудовольствием. Вряд ли пожалела плюшек с сухариками; ей не нравилась склонность дочери к Лиху.

- Теть-Лана, я полотенце верну, – сказал Лих. – Сестриц попрошу постирать и вышить на нем что-нибудь. Шелком.

Марийка захохотала, обняла Лиха за шею.

- Сестры твои – мастерицы аховые. Испортят полотенце такое хорошее. Старенькое, ветхое, в дырках. Станут вышивать – совсем порвут! – Смеясь, она заглянула Лиху в лицо, сделала губами движение, словно целуя. – Ты мне лучше из дерева что-нибудь вырежи. Все равно сидим, пока отца нет. Чем без дела ждать, займись-ка.

- Неси деревяшку. – Лих расцвел, довольный, что может себя показать. Тем более, что рядом с Марийкой он чувствовал себя не каменным, а очень живым и горячим.

Марийка сбегала в кладовку и вернулась с куском такого же дерева, из которого строили беседку – розового, с золотинкой. Шершавый брусочек с виду был неказистый, однако кому как не Лиху знать, какую красоту из него можно сработать. Он снял с пояса нож и принялся за дело.

Белана попыталась выспросить, кто такой Эр-Ветер и откуда. Он отвечал с неохотой, односложно, а потом, чтоб отделаться от расспросов, сунул руку под плащ и вынул украшенную перламутром флейту.

- Я вам лучше сыграю.

Чудесней музыки Лих отродясь не слышал. Флейта пела, смеялась и плакала. Пела о высоком ясном небе, смеялась о солнце с луною и звездами, плакала о земле с непутевыми ее обитателями. В чистых, чарующих звуках Лиху слышалась мечта о несбыточном, боль об утраченном, сон о небывшем. Удивительные переливы заставили разом грустить и радоваться, чего-то желать и бояться желаемого. Внезапно Лих с невероятной ясностью понял, что больше всего на свете он любит Марийку и хочет уберечь ее от всех мыслимых бед. Надо идти к Подземному-Каменному, что-то сделать… Упросить? Уговорить? Заставить? Там разберемся; главное – дойти.

Эр-Ветер отнял флейту от губ, положил на стол.

- Еще! – в один голос вскричали Марийка с Беланой.

- Эрик, пожалуйста! – Марийка протянула через стол загорелые руки, коснулась белых пальцев Эр-Ветра, погладила флейту. – Чудо какое… Сыграй еще, а?

Он убрал флейту под плащ.

Лих вновь принялся за работу. Того и гляди, колдун возвратится, а у Лиха еще не доделано. Крошечные стружки ложились на резной стол, присыпали птиц с бабочками.

- Сыграй со мной, – предложил Эр-Ветер Марийке.

- Я не умею, – отказалась она, обняла Лиха за пояс, показывая, что он ей дороже, чем снежный пришелец.

- Делай, как я.

Пальцами левой руки Эр-Ветер быстро отстучал что-то по столу. Марийка выпустила Лиха из объятий, обеими руками повторила замысловатый стук.

- А теперь – вместе.

Они отстучали в три руки. Марийка засмеялась, ее мать довольно улыбнулась. Ладилось все-таки дело у дочки с пришельцем. Лих сосредоточенно трудился над деревяшкой.

Правой рукой Эр-Ветер взялся за свободный конец своей цепи.

- А теперь – еще раз.

Застучали. Цепь зазвенела, заиграла, как диковинный инструмент.

- Еще! – закричала Марийка.

И пошло-поехало. Быстрый стук легких пальцев, переливчатый звон цепи; к тому же Эр-Ветер начал насвистывать. А свистел он отменно, почти как на флейте играл. Лих заслушался, хоть и разбирала досада, что ничего подобного он сам не умеет и Марийку развлечь так не может.

Наконец Эр-Ветер выпустил цепь, хлебнул морса.

- Славно получилось?

- Чудесно! Эрик, откуда ты такой взялся? – Марийка глядела на гостя во все глаза.

Он пропустил вопрос мимо ушей и обратился к Белане:

- Скажи-ка, добрая хозяйка: жена колдуна сама колдовать умеет?

- Немножко. Как всякая женщина, и чуть больше того. Приворотное зелье я отлично готовлю.

Лих оторвался от работы. Белана не шутила: она искренне предлагала Эр-Ветру сварить зелье для него и Марийки. Лиху кровь бросилась в голову, и руки стали горячие и злые.

Эр-Ветер опустил взгляд; ресницы притушили холодный блеск глаз. Он снова спросил:

- А обратное зелье, чтоб разлюбить, ты умеешь готовить?

- Тоже умею. Но обратное зелье должны пить двое по своей доброй воле. Иначе проку в нем нет.

Лих вернулся к работе. Невеста Эр-Ветра зелье не выпьет, и он ее в один миг не забудет. Но Белана-то какова! Змея, а не тетка.

Марийка сделала вид, будто мать просто так говорила, вообще.

- Я тоже много чего умею, – сообщила она доверительно. – И даже полезного чуточку.

- Человека в мышь превратить можешь? – поинтересовался Эр-Ветер.

- Ага! – радостно закивала Марийка. – Хочешь, сама превращусь?

- Давай.

Она сжалась и пискнула мышью. Снова пискнула и сделалась еще меньше, росточком с ребенка. Лих встревожился: а ну как и впрямь превратится в мышь, а потом назад не сумеет?

- Марийка, перестань.

Он думал обнять ее, помешать колдовству, но она отвела его руку – и пропала. На столе, среди крошек и стружек, сидела серая, с зеленоватым отливом, мышка. Она просеменила к узелку со снедью, мигом прогрызла в полотенечке дырку, вытащила сухарик с цукатами и понесла в пастишке к Эр-Ветру, положила возле руки. Отпрыгнула, когда он хотел накрыть ее ладонью, шмыгнула через стол обратно к Лиху, скакнула вниз, на скамью, – и вновь обратилась Марийкой. Черные глазищи смеялись.

- Здорово получилось?

- Молодец, – похвалила мать. – В следующий раз превратишь Лиха в зайца, чтобы скакал порезвее.

Что он ей сделал дурного? За что насмехается? Лих достал из кармана перстень без камня, примерил к нему свою работу. Почти ладно вышло.

- А если Марийка выйдет замуж, – снова заговорил Эр-Ветер, – она не станет настоящей колдуньей, как отец?

- Стану, – Марийка задрала подбородок. – У меня горшки в пляс пойдут, а веник сам в доме подметать будет!

Белана отнеслась к вопросу серьезно. Задумчиво поглядела на дочь, затем – на Эр-Ветра.

- Если выйдет замуж, она многого не сможет. Так Марий считает. Но я полагаю, что женское счастье важнее колдовских штучек. Хороший муж, здоровые дети… А горшки в пляс она и сейчас легко пустит, – закончила Белана с улыбкой.

Марийка прижалась к Лиху – и будто впервые заметила, чем он занят.

- Лишек! Что это у тебя?

Он закрепил последний коготок оправы и надел перстень Марийке на палец.

- Ах! – только и сказала она.

Вместо чудесного камня переливалась золотинками деревянная роза. Маленькая, но совсем как настоящая, со множеством лепестков.

- Ой, красота… – прошептала Марийка, любуясь перстнем. – Лишек, чудо какое… Вот уж угодил так угодил.

Расцеловать бы ее, такую обрадованную, да Лих не посмел под взглядом Беланы. Очень уж хмуро смотрела на него Марийкина мать.

Донесся перестук резвых копыт, и во двор вкатилась коляска, запряженная гнедой кобылой. На облучке сидел колдун Марий. Коляска с открытым верхом сияла на солнце, будто водой облитая. Лих слышал, что есть такая штука, лак называется, которой можно дерево покрывать, чтобы сверкало и от непогоды не портилось. Вот, значит, как это выглядит.

Колдун бросил поводья, спрыгнул наземь и зашагал к беседке. Белана поднялась мужу навстречу.

- Марий, у нас гости. Лиха ты знаешь, а это – Эр-Ветер…

Колдун стал в проеме, потеснив жену в узком пространстве беседки; Белана неловко плюхнулась на скамью. Марий глядел на Эр-Ветра, и его прозрачные, как водица, глаза обретали цвет ненастного неба.

- Что тебе надо здесь, ветер?

Эр-Ветер поднялся из-за стола, звякнув цепью.

- Я пришел с Лихом. Он хотел говорить с тобой, колдун Марий, – вымолвил он очень отчетливо, и голос при этом странно звенел.

Колдун нагнул голову; рыжие космы струились, будто языки пламени, черные брови шевельнулись сердитыми гусеницами.

- Марий, опомнись, – вмешалась Белана. – Эр-Ветер – наш гость.

- Не обижай Эрика! Не то я превращу тебя в веник! – вскричала Марийка, пытаясь обратить все в шутку.

- Уходи, – велел Марий Эр-Ветру. – И позабудь… – губы беззвучно шевельнулись, произнося заклинание.

- Не смей! – взвизгнула Марийка, срываясь с места. Кинулась на отца, дикой кошкой на нем повисла, вцепившись в рубаху.

Колдун стряхнул ее, бросил в руки оторопевшей Белане.

- Сидеть! – приказал, как собаке. – Молчать.

Белана обхватила дочь, удерживая у себя на коленях.

Колдун снова начал свое заклинание, но тут вскочил опомнившийся Лих:

- Ты что творишь, дядь-Марий?! Прекрати!

- Уходи! – закричала Белана. – Уходи, пока жив!

Марийка выкрикнула какие-то слова. Очевидно, волшебные, потому что колдун вдруг унялся, сник, даже сгорбился.

- Уходи, ветер, – повторил он негромко. – И ты, Лих, иди. – Он отступил, открывая путь из беседки.

Ошарашенный, Лих выбрался первым. Снова ставшие бесцветными глаза колдуна были обращены куда-то внутрь, словно Марий слушал свой внутренний голос.

- Прощайте, – сказал Эр-Ветер Марийке с Беланой. – Гордец, ко мне!

Коняшка потрусил к нему, а веревка, которой он был привязан, сама собой распустилась и упала на землю.

У ворот Лих обернулся. Марийка выглянула из беседки, взмахнула рукой, прощаясь. Он махнул ей в ответ и ушел со двора.

- Слышал, что сказала Белана? – заговорил Эр-Ветер, когда они вышли из ореховой рощи на проселок, обсаженный кленами. – «Уходи, пока жив». Она тоже знает, что тебе тут опасно.

В смятении, Лих потряс головой.

- За что колдун на тебя взъелся? Что ты должен был позабыть?

- Имя того, кто убил твоего отца… и намерен убить тебя тоже.

- Ма… Марий знает? – от изумления Лих заикнулся.

- Это Марий и есть, – печально ответил Эр-Ветер.

Глава 3

Они шли берегом реки к Малым Смешанам. Лих топал по убитой тропке, а Эр-Ветер, с конем в поводу, шагал по траве. Казалось, ему все равно, где идти – по траве ли, по песку, по болоту; его белые сапоги всюду ступали одинаково легко и не оставляли следов. Одно слово – ветер.

Солнце просвечивало речку до дна, выдавая стаи мальков. Над водой носились синие и зеленые стрекозы, присаживались на листья кувшинок, снова срывались и куда-то летели. Луг вдоль реки дрожал от стрекота кузнечиков.

Впереди уже ясно виднелись белые и красные черепичные крыши, густая зелень садов. Огороды тянулись вдоль реки по другую сторону села; отсюда не разглядеть.

- Марию нужна дочь – колдунья, – втолковывал Лиху Эр-Ветер. – Ты слышал: если она выйдет замуж, настоящей колдуньей не станет.

- Но он ни слова не возразил, когда мы с Марийкой друг дружке глянулись. Ей не запрещал, меня не гнал.

- Нужен ты ему – оттого и не гнал.

- Какая с меня польза? Я узор на столе быстро сделал, а после только к Марийке приходил.

- Для того и нужен – за Марийкой ухлестывать. Чтоб влюбилась она, чтобы женщина в ней проснулась.

- Эр, что ты плетешь? Да ежели б мы с ней чего, чтоб она женщиной стала…

- Тут-то Марий бы тебя сразу прикончил, – подхватил Эр-Ветер без усмешки. – Ничего ты не понял. Родители за Марийкой в восемь глаз смотрели, чтоб не забаловала. Похоже, и заклятье-недотрогу наложили для верности. Колдуну надо было, чтоб душа женская в ней встрепенулась, любви запросила. На обычных парней его дочь смотреть не желает, молодых колдунов поблизости нет. Пришлось обратиться к единственному, кто ей подходит. К тебе. Она и влюбилась, хотя мать явно против. Теперь из нее настоящую колдунью можно сделать. А иначе не получается.

Это Лих уразумел. Из девчонки, которая в куклы играет и ни о чем серьезном не думает, колдуньи не выйдет.

- Ладно. В Марийке что-то нужное объявилось. Но людей-то Марию зачем убивать?

Эр-Ветер остановился, и коняшка потянулся к свежей кротовине у тропы. Земля по краям кротовины зашевелилась, показались и заскребли серые кожистые лапки. Из дырки высунулся крот, подался навстречу коняшкиной морде. Носы сблизились, крот и Гордец вежливо друг дружку обнюхали.

- Что сказал бы твой отец, если б ты при нем за Марийкой приударил?

- Он бы запретил. Отец шибко Мария недолюбливал.

- Воспретил бы, – кивнул Эр-Ветер. – А ты бы послушался?

- Н-нет, – ответил Лих не слишком уверенно. Попробовал бы он отца не послушать, когда тот был жив! А с другой стороны – как бы отец стал ему на дороге? Да за Марийкой Лих на край света бы побежал. На крыльях бы улетел, если что. – Нет, – повторил он решительно. – Не послушался бы.

- Сидел бы ты дома на лавке, водой с головы до пят облитый. И к Марийке бы не ходил. Вот что было б, будь жив твой отец. Марий это понимал и от него загодя избавился. А теперь, когда вы с Марийкой о свадьбе задумались, самое время избавиться от тебя.

- Зачем? Если на Марийке – заклятье-недотрога, на кой хорь меня убивать?

- Никакое заклятье против любви долго не выстоит, – промолвил Эр-Ветер, глядя вдаль, где река исчезала за поворотом.

Впереди, шагах в ста, к берегу приближалась ватага мальчишек. Один тащил большую корзину, а остальные скакали вокруг, махали руками, орали и хохотали.

- Эр, вот ты говоришь: Марий убил. Ладно; я верю. И что делать дальше?

- Есть три возможности: отомстить, простить либо ославить. Что выбираешь?

Лих потоптался, размышляя. Мстить отцу Марийки? Принести своей милушке горе? Нет, ни за что. Тогда – простить? Невозможно. Ославить перед односельчанами? Чтоб они сообща решили, к кому из владык взывать о справедливости? Опять же – Марийке горе. Да и кто поверит словам чужака, пусть он хоть трижды внук Воздушного-Ветреного? Марий-то – свой, годами проверенный. Он и людей от хворей исцеляет, и скотину; от пожара дома заговаривает, поля сберегает, волков отгоняет от выпасов. Кто согласится, что такой хороший колдун мог человека сгубить? Люди скажут: каменный сам в речку свалился, нечего на безвинного колдуна напраслину возводить.

- Эр, я не знаю, – сознался Лих.

- Пойдем-ка, – Эр-Ветер двинулся к шумным мальчишкам. – По-моему, они князя славят.

Корзину поставили у воды. Мальчишки скакали рядом, дрыгали ногами, орали и визжали, будто их режут. С полдесятка были в цветных рубахах, ярким шнуром отделанных, – не из бедных семей, из зажиточных. Самый мелкий, в дырявой рубашонке и прохудившихся штанах, не прыгал, а стоял над корзиной, заглядывал внутрь нерешительно.

- Давай-давай! – вопили старшие. – Слава князю! Не трусь! Слава владыке! Новому, всемогущему!

Малец достал из корзины что-то черное.

- Бросай! Как надо бросай, далеко!

- Не сметь! – рявкнул Лих, разглядев, что у мальца в руке. Сорвался бежать. – Башку оторву!

Мальчишка держал за уши черного крольчонка. Крольчонок дергал лапами и тонко визжал; за ором мальчишек его почти не было слышно. Увидев подбежавшего Лиха с Эр-Ветром, малец с перепугу бросил зверька в речку. Ударившись о воду, крольчонок камешком ушел на мелкое, высвеченное солнцем дно. Старшие мальчишки завопили, заулюлюкали. Их было много. Они Лиха не испугались, а уж Эр-Ветра – и подавно.

Смешанка летом теплая, не смертельная. Лих бросился в воду, выловил утопленника, встряхнул его, держа за задние лапы. Зверек задергался, зачихал. Поживет еще, бедолага. Жалкий мокрый скелетик.

Лих выбрался на берег. Вода текла с него ручьями, одежда прилипла к телу. Хоть и прогрело солнце речку, однако ноги быстро наливались тяжестью, шагали неуклюже.

Мальчишки загоготали. Видно, самим себе казались взрослыми и сильными.

В корзине льнули друг к дружке еще три черных крольчонка. Уши прижаты, глаза перепуганные.

- Где взяли кролей, подлецы?! – загремел Лих. – У кого сперли?!

- У твоей мамки! – с хохотом крикнул кто-то.

- У твоей милки! – выкрикнул другой, корча рожи.

- А чего они черные? – начал объяснять малец, которому старшие поручили кроличью казнь. – Все кроли белые, серые. А тут – черные. Таких надо топить.

- А давай я тебя утоплю, – предложил Лих, свирепея.

- Меня-то чего? – Мальчонка попятился.

- Князя восславлю! – Лих поймал его за шиворот.

Малец заверещал; кругом гоготали.

- Топи! Слава владыке! Князю радость! Всех наградит! – вопили паршивцы наперебой.

Малец ругался, молотил воздух кулачонками, пытался Лиха пнуть. Мальчишки помирали со смеху. Один схватил мальца за руку и дернул к речке – Лиху помочь, дело ускорить. Лих отвесил внушительную затрещину; гаденыш с визгом покатился по траве, прочие загоготали пуще. Отменная вышла забава.

Свистнула, рассекая воздух, цепь. Обвилась вокруг шеи самого длинного – в красной рубахе, подпоясанной золотым шнуром с кисточками. Парень выпучил глаза, схватился за горло, захрипел. Эр-Ветер за цепь притянул его к себе. Вмиг стало очень тихо; одни кузнечики кругом стрекотали.

- Это ты научил кролей топить? – проговорил Эр-Ветер в красное, пухнущее лицо.

- Хр-рр… Нн-ня-а…

- Ты научил?

- Он, он, – угодливо сообщил кто-то.

- У соседки кролей взял, – добавил другой.

Мальчишки отодвигались, готовые задать стрекача.

Эр-Ветер чуть отпустил цепь, чтобы не задавить парня насмерть.

- Как зовут соседку?

- Зарх-хр… кха-кха! – тот закашлялся – и вдруг нырнул Эр-Ветру под локоть, думая сбежать.

Цепь натянулась, его рвануло назад. Парень брякнулся наземь, хватая ртом воздух, тараща в небо глаза. Эр-Ветер пнул его в бок:

- Я спрашиваю: как зовут соседку, у которой ты стырил кролей?

- Зерцала, – шмыгнул носом малец, которого Лих все еще держал за шиворот. – Тетка моя. Она богатая, у нее кролей много. И все – белые, серые…

- А эти черные уродились! Негодные! – загомонили мальчишки, на всякий случай желая оправдаться. – Не бывало таких отродясь! И не надо нам в селе черных! Только и топить их…

- Черные – самые красивые, – сказал Эр-Ветер с холодной усмешкой. – Редкостные. Это ясно?

- Ясно… Чего не понять… – согласились двое – из тех, что помладше.

А Лихов малец заныл:

- Пусти-и! Я кролей назад отнесу. Тетка узнает – меня выпорют. Пусти-и…

- И князя, выходит, славить не будем? – прищурил глаза Эр-Ветер.

- Не будем! – подтвердили вокруг.

Мальчишки приободрились, по лицам вновь поползли ухмылки. Заводила в красной рубахе начал подниматься на карачки.

- И чего привязался? – забурчал он, когда цепь соскользнула с горла. – Подумаешь – кроли! Чего тебе чужие кроли? Не свои…

А Эр-Ветер нагнулся, подхватил его поперек тулова, шагнул с берега в воду – и забросил подальше. Парень бухнулся, взметнув тучу брызг. Мальчишки завизжали, засвистели, грохнули хохотом.

- Водяной-Текучий, сделай милость! – звонко крикнул Эр-Ветер. – Унеси глупость и спесь!

Из речки показалась мокрая башка с прилипшими волосами. Ошалелая морда заводилы оборотилась к Эр-Ветру.

- Ты урод! – выкрикнул парень под безжалостный хохот товарищей. – Да я тебе… мой батька тебя… – Видно, угрозы сочинялись плохо, и он молча полез на берег.

- А рубаха-то – глянь! – вскрикнул кто-то. – Во чудеса!

Рубаха, которая только что была красной, нарядной, из воды выходила тусклая, полинявшая. Краска бежала с нее, текла на штаны, превращая белое полотно в пятнистое. Золотой шнур с кисточками развязался и уплыл по течению. Над рекой звенел дикий хохот и визг.

Лих отпустил мальца и велел нести кроликов к тетке; вдруг она еще не хватилась? Мальчонка поволок корзину прочь, радуясь, что легко отделался. Старшим мальчишкам было не до него – они животы надрывали, глядя на посрамленного товарища.

Тот поплелся через луг, поддергивая сползающие штаны. Похоже, Водяной-Текучий не один только шнур золотой унес, а еще и веревочку из штанов вытащил. Отойдя подальше, заводила обернулся и крикнул:

- Ты, пришлый, смотри! Мой батька на тебя управу найдет! А тебе, Лих, я красного петуха подпущу! И бабке твоей! – Он бросился бежать к селу. Штаны держал обеими руками.

Красивое, по-девичьи тонкое лицо Эр-Ветра перекосилось, глаза сделались бешеные. Мальчишки порскнули в разные стороны, помчались – только пятки засверкали.

- Эр, стой! – Лих поймал его за руку, понимая одно: коли ветер догонит паршивца – убьет. – Не трожь дурня! Уймись.

Эр-Ветра трясло, белое лицо стало серым, как пепел. Однако он покорился, не стал кидаться в погоню.

- Красного петуха? – процедил он, кривя губы. – Пусть попробует. – Он перевел дыхание, успокоился. – Лих, ты весь мокрый. Дойдешь?

Лих вылил из башмаков воду, прямо на себе обжал одежду.

- Дойду как-нибудь. Не спеша.

Двинулись. Лих ковылял, с тоской размышляя, что путь к Подземному-Каменному долог и всякой воды по дороге встретится немало.

- Я третьего дня проезжал Новые Горенцы, – поведал Эр-Ветер. – Там козу пытали – князя славили.

- Хори поганые! Ты козу отбил?

- Она уже мертвая была, когда я появился. Мальчишки вокруг плясали и песни горланили. А у бабки, чья коза была, сердце схватило. Она к вечеру померла.

- А мальчишки?

- Им-то что? Бабку не они умертвили. За козу одних пожурили, других постегали… легонечко, без души. Новые Горенцы – село большое. Там князя восславлять очень важно. Кроликами, козами, людьми.

- Людьми – тоже? – не поверил Лих.

- Скоро и до них дойдет. – Эр-Ветер передернул плечами, звякнул цепью.

Светило солнце, поблескивало на воде, сушило на Лихе одежду. Из Малых Смешан, уже совсем близких, доносилось блеяние коз, перебранка соседок, смех и визг расшалившихся девок. Потом надсадно залаяла собака, заревели дети, заругались сердитые дядьки.

- Князя славят, – процедил обозленный Эр-Ветер. – Когда к подземному владыке пойдем?

Лиха тянуло присесть, дать отдых тяжелым, ноющим ногам. Как идти, если ноги отказываются служить? Он спросил:

- Эр, твой конь меня выдержит?

- Мне его отец подарил. Гордец может в седле ветер нести… а камень не унесет. Сядь, отдохни.

Лих повалился в траву, скинул мокрые башмаки, принялся растирать ступни. Больно – страсть.

Эр-Ветер полез в мешок, притороченный к седлу. Достал плоскую бутыль черного стекла, с натугой вытащил пробку.

- Глотни. Это поможет.

Лих сделал осторожный глоток. Знакомый сладкий огонь, возвращающий силы и жизнь. Он поболтал бутыль, слушая. В ней плескалась едва ли половина.

- Маловато для длинной дороги. Это все, что есть?

- Увы. – Эр-Ветер тщательно заткнул горлышко пробкой, спрятал драгоценный напиток. – Легче?

Лих кивнул, молча обулся. Надо было потолковать об очень важном, а он не знал, как начать разговор.

Есть старый закон: за спасенную жизнь нужно расплачиваться. Что спаситель захочет, то и отдать, будь это дом, конь, урожай либо деньги. Только людей нельзя отдавать и то, что дороже жизни. Лих так и сяк прикидывал, что может прельстить Эр-Ветра. Нож, отцом даренный? Книжки старые, до дыр зачитанные, которые отец с ярмарок привозил? Душегрейка на меху, почти новая, прошлым годом пошитая? Смешно. До слез смешно, как Лих богат.

- Что тебе покоя не дает? – неожиданно спросил Эр-Ветер.

Мысли подслушивает. Так Марийка умеет, но ведь она – колдунова дочь… зато Эр – внук Воздушного-Ветреного. Смирившись с этим, Лих обреченно спросил:

- Что ты хочешь за спасенную жизнь? – Уточнил: – За мою, – потому что Эр-Ветер сильно удивился.

- За спасенную жизнь разве что-то дают?

- Так положено.

Снежный чужак улыбнулся; слова Лиха его позабавили.

- И что у вас есть, спасенный господин Лихолет? Из чего выбирать?

Придушив уязвленную гордость, Лих собрался назвать самое ценное: нож и песика Ясного. Но сообразил: случись что – дом загорится, к примеру, а Ясный будет внутри – Лих кинется его спасать, о собственной жизни не заботясь. Выходит, нельзя песика отдавать, потому как дороже жизни он получается.

- Ну? – веселился Эр-Ветер. – Что ты предложишь – башмаки или лавку под задницу?

- Лавкой тебе по башке, – не снес Лих обиды. Затем его осенило: – Хочешь, отдам каменицу? Она теперь моя. Потому как была бесхозная, а я ее нашел и ей кланялся.

Эр-Ветер поскучнел, улыбка растаяла. И то правда: на что ветру куча камней?

- Я обязательно должен просить вещь? – осведомился снежный чужак.

- Можешь – службу. Но я и так согласен к Подземному-Каменному идти.

- Я бы твоей дружбы хотел, – проговорил Эр-Ветер, глядя себе под ноги. И, смутившись, быстро добавил: – Глупость ляпнул, наверно?

Лих хорошенько подумал, как ответить, чтобы вдвое глупей не вышло.

- Сейчас к бабке Заряне ввалимся, браги попросим. За дружбу тяпнем по кружечке. Лады?

- Лады, – улыбнулся Эр-Ветер. Улыбка отчего-то вышла грустная.

Дом бабки Заряны стоял на краю села, дальнем от речки. Его построили, еще когда Лихов отец был совсем маленький. Наверно, дом ставили так, чтобы каменный малыш до речки не добежал, не утонул, если мать не досмотрит. Это Лих сейчас так подумал, а раньше ему было просто досадно, что бабке далеко воду с речки таскать. И колодец у себя она почему-то не рыла, копанкой обходилась. Прежде Лих в той копанке часто купался; солнце воду в ней грело, точно в котле.

Сад возле дома был замечательный. Вишни, яблоки, груши у Заряны раньше всех поспевали; и дольше всех висели на ветках, не гнили и не падали. Бабка успевала их собрать, даже если никто не помогал. Впрочем, такой несуразицы почти не случалось: Лих всегда прибегал помогать по хозяйству, кроме как в сильный дождь. Крепко он бабку свою любил.

Бабка Заряна, увидев гостей, обрадовалась, засуетилась, кинулась выставлять на стол угощение. Хлеб, сыр, оладьи на меду, козье молоко, крыжовник.

- Гости дорогие, вот славно, что пришли! Я как раз наготовила, а есть некому. Лишек, родной, садись под окно, там солнцем нагрето… Эрик, где тебе лучше? Садись же к столу, что стоишь? Не бойся: там чисто, не замараешь свой плащ. – Бабка наскоро прошлась по лавке тряпицей, приобняла Эр-Ветра за плечи, подтолкнула к столу: – Садись, детка. Худой да заморенный – чисто конь у дурного хозяина. Сейчас покормлю. Да! О коне. Чем его потчевать? Белым хлебом? Этого нет, не взыщи. Оладушек дать? На меду. Совсем нельзя? Ладно. Тогда сам ешь, порадуй хозяйку.

Бабка Заряна, даром что старая, была быстрая и ловкая, как молодуха. И платье на ней молодке впору – с цветами да с кружевом, и косынка на седой голове – будто синего неба клочок. И глаза молодые, веселые. А что лицо в морщинах – так на то и бабка она, а не девка на выданье.

Эр-Ветер угнездился на лавке, скинул плащ, сложил рядом. Его белый камзол – или как там оно называется – оказался украшен серебряной нитью и мелким жемчугом.

- Бабушка, нам бы браги немного, – попросил Лих Заряну.

Бабка подпрыгнула, будто коза.

- Что-о?! Бра-аги-и? – протянула она, изображая глубочайшее изумление. – Ах ты пьянчуга несчастный! И дружка такого же в дом приволок! – Она засмеялась. Смех у Заряны был – девкам на зависть, звонкий и заразительный. – Лишек, ты же хмельное не пьешь. Или у тебя праздник сегодня?

- У меня друг появился. Это надо отметить.

- Только браги не надо, – вмешался Эр-Ветер. – Хозяюшка, нет ли медовухи?

Она задумчиво почесала кончик носа, коричневого от солнца.

- Медовуха… да, найдется, пожалуй… Сейчас принесу. – Заряна вышла из горницы.

Эр-Ветер поглядел кругом; в первый раз толком глянул.

- Занятно твоя бабка живет.

Дом у Заряны был резьбой изукрашен. Отец Лиха знатный был резчик, Лиху до него ох как далеко. По стенам висели деревянные картины, обстановка – точно из княжьего замка, и повсюду стояли фигурки людей, зверей, птиц. Люди были веселые, зверье – добродушное, птицы пели, каждая на свой лад. Между окон висело зеркало в дубовой раме, а рядом – женский портрет, вырезанный из светлой березы. Женщина улыбалась. На Лиха с Эр-Ветром приветливо глядела молодая Заряна.

- Это все отец делал, – сообщил Лих с гордостью.

- А твоя работа где?

- Моя не такая искусная. Поэтому она где попроще – в сенях, в сараюшке. Крыльцо отделано, если ты заметил.

- Не заметил, – печалясь о чем-то своем, отозвался Эр-Ветер. – Не забудь попрощаться; завтра уходим.

- Куда это вы навострились? – вошла в горницу бабка Заряна. Поставила на стол бутыль, которой Лих прежде в доме не видел: из серой глины, с полосками белой глазури, с пробкой в виде совиной головы. – Вот медовуха. От сына осталась, – поведала она Эр-Ветру, присаживаясь к столу. – Он ее пил изредка… Шутил: заговоренная, не портится. Ей лет уже много… лет восемь, поди.

- Кем заговоренная? – насторожился Эр-Ветер. – Местным колдуном?

- Нет, что ты. От Мария он бы и простой воды не взял. Из столицы привез. Три бутыли было; две он выпил, третья заканчивается. – Заряна разлила напиток по кружкам – деревянным, конечно же, с резьбой. – Ну, молодежь? За что пить будете – за дружбу и за дальний путь? И куда ты наладился, у родной бабки совета не спросив? – обратилась она к Лиху с шутливым укором.

- Сейчас расскажу. Давай, друг, – Лих стукнул кружкой по кружке Эр-Ветра, по бабкиной тоже стукнул, пригубил. По телу заструился сладкий огонь. – Эр! Это оно. Такое же, как у тебя.

Эр-Ветер распробовал, кивнул:

- Правильно. Из столицы. – Он вылил в рот последние капли. – Жаль, хозяюшка, что эдакая благодать закончилась.

Заряна бросила на него острый, насквозь видящий взгляд.

- Ты, детка, кушай как следует. Бери пример с Лишека – вон как он уплетает, за ушами трещит.

Лих как раз взял первую лепешку, еще даже не надкусил, и в пример его ставить было смешно. Он бы и посмеялся, если бы Эр-Ветер вдруг не загрустил. На тонкое лицо будто облако набежало, затуманило; стало видно, что снежный чужак старше, чем Лиху показалось вначале.

- Эрик, у меня в кружке чуток осталось, – сказала бабка Заряна. – Тебе подлить?

Не дожидаясь согласия, она плеснула ему, что было, и выцедила с десяток капель из бутыли.

- Пей. И ешь. Ты не у врага в доме, а почти что у родной бабушки.

Эр-Ветер медовуху выпил, но есть не стал. Отщипнул хлеба, хотел в рот положить – и не смог губ разомкнуть. Так и остался сидеть, сгорбившись над столом. Хлеб к щеке прижал и замер, даже как будто дышать перестал.

- Эрик, – промолвила бабка, – нельзя столько горя в себе носить. Выскажи, отпусти на волю. На троих разделим – как-нибудь вынесем. Что ты один маешься? Не по силам тебе, я же вижу.

Эр-Ветер помотал головой, хрипло выговорил:

- Я… я вам лучше сыграю. – Он разворошил сложенный плащ, вытащил припрятанную флейту. – Если получится…

Флейта запела – негромко, несмело, пробуя голос. Белые пальцы Эр-Ветра держали ее, будто боялись обжечься, касались едва-едва. Потом он взял ее крепче, уверенней, а слабый нетвердый голос обрел силу. Тревожные и одновременно чарующие звуки поплыли по горнице, вылетели в окно, возвратились. Закружили над столом, над бабкой Заряной, над Лихом – жалуясь, плача, повествуя о прошлом…

* * *

Он был подкидышем. Однажды, после ночной бури, мать вышла на крыльцо – а посреди двора, среди обломанных веток, стоит корзина, и ней что-то пищит. Мать решила: щенков подкинули, пожалев утопить. Оказалось – младенца. Как только сумели? Ворота всю ночь были заперты, пес – начеку в своей будке. Ни одна душа не проскользнула бы внутрь, чтоб поставить корзину, а после – вон со двора. Младенца ветер принес, не иначе. Так и назвали кроху: Эр-Ветер.

В семье он был младший. Сестренки его обожали, братья души в нем не чаяли, родители нарадоваться не могли, что нежданное счастье с неба свалилось. С Эр-Ветром и впрямь счастье в дом привалило, заодно и соседей не обошло. Грозы село стороной облетали, тучи град мимо несли, в жару дождь исправно поливал сады с огородами, в сенокос – неизменно воздерживался. Никакая буря деревья в садах не поломала, яблоки не обтрясла, спелую рожь в поле не положила. Все вызревало, выспевало, удавалось. Село расцвело, соседним селам на зависть.

Братья Эр-Ветра женились один за другим, сестренки замуж удачно вышли, дети у них народились. Сам Эр-Ветер Даринку свою встретил. Полюбил – голову потерял. Из семьи она была небогатой, но красавица, каких поискать, умница, рукодельница. А уж Эр-Ветра любила – до сумасшествия. Мать с отцом и радовались, и смеялись, и боялись, что огромное счастье бедой обернется. Так и вышло.

Сначала Эр-Ветер с отцом не поладил. Не с приемным – с родным, сыном Воздушного-Ветреного. Он про этого отца и знать не знал, пока тот сам не объявился. По весне дело было.

Они с Даринкой дремали, утомившись любовью, в затишке под пригорком, в один плащ на двоих завернувшись. Резвый весенний ветер шумел в кронах дубов, трепал молодые листочки, гнал по небу взлохмаченные облака. А в ложбинке, где Эр-Ветер с милой приютились, было тихо, тепло. Но вдруг налетел серый шквал, ударил в лицо ледяными крыльями, взметнул с земли прошлогодние листья, закружил в хороводе. А в середке того хоровода человек показался – не молодой, не старый, не худой, не толстый, не поймешь, какой. Едва видимый. Прозрачный, точно из стекла сделанный.

Эр-Ветер поначалу вздумал: ему снится. Но прозрачный человек насмешливо свистнул, и Даринка проснулась, ахнула в удивлении. Тогда Эр-Ветер выбрался из гнезда, которое они с милой из его плаща устроили, и шагнул к незнакомцу:

- Здравствуй. Кто ты?

- Не узнаешь?

Сухие листья опустились на землю, серый шквал сложил крылья и обратился плащом на плечах незнакомца, а сам чужак обрел четкую видимость. Статный, ладный, лицом пригожий. Наряд – светло-серого шелка, лицо, руки – белые, волосы – темные, глаза – холодно-синие, как зимнее небо. И улыбка на бледных губах – едва теплей снега.

- Здравствуй, сын.

Эр-Ветер смутился. Он знал, что в своей семье – не родной; соседки давно ему тайну раскрыли. Однако он полагал, что сказки о том, будто его ветер принес, сказки и есть, досужие вымыслы. А тут на тебе – эдакие чудеса.

- Здравствуй, Воздушный-Ветреный, – поклонился он сдержанно.

Тот засмеялся:

- Ошибся, сынок! Воздушный владыка – твой дед, а я – никто. Сын летучий, на земле не живучий. – Он помолчал, рассматривая Эр-Ветра; кивнул, словно признавая: «Хорош». Пояснил: – Это ты, внук владыки, можешь землю топтать, а мой дом – небо.

- Скучно там? – подала голос Даринка. Она подошла ближе, кутаясь в плащ Эр-Ветра. Тоненькая, с копной черных волос, которые Эр-Ветер распустил, а она обратно заплести не успела. – Вы заходили бы в гости… – она не придумала, как учтиво обратиться к сыну владыки, и сказала просто: – …отец Эрика.

Холодные глаза стали синим льдом, когда он взглянул на Даринку. Ничего ей не ответил, обратился к Эр-Ветру:

- Твоя мать была княжеской крови, не из простых. Однако это не помогло. Когда стало известно, что она в тягости, ее заточили в темницу. Ты родился под землей, в объятиях камня. Тебя могли удавить прямо там, не вынося на поверхность. Но – вынесли. Поэтому я отнял тебя и унес, и отдал людям, которые мне показались достойней других. Люди вообще – очень скверные твари. Сын, поверь: я ошибся, когда выбрал среди прочих твою мать. Не повторяй моей оплошности. Найди себе другую невесту. Воздушных девок нет, девочки у ветров не рождаются. Водяная тебе не годится, зато лесных по окрестным селам немало. На худой конец, возьми за себя молодую колдунью. А эту – оставь. Не будет вам счастья. Поверь мне: с неба видно.

Даринка молчала, куталась в плащ, словно он мог защитить от беды. Эр-Ветер тоже помолчал, верные слова подбирая. Затем сказал, глядя в синий лед отцовских глаз:

- Даринка – моя жена. Я ее не оставлю.

Сын владыки дернул губами в усмешке:

- Не жена – полюбовница. Свадьбу еще не играли. Но что любились – то не беда. Я за тебя отступного ей дам. С таким богатством ее самый завидный жених охотно возьмет.

- Уходи, – выговорил Эр-Ветер, вздрагивая от придушенного гнева. – Может, ты мне и отец; но я тебя знать не хочу. Улетай в свое небо.

Сын владыки улыбнулся чуть теплей прежнего.

- Упрямый, я погляжу. Это славно. Выходит, не желаешь принять мой совет?

- Не желаю.

- Коли так, не обессудь. Ты уже взрослый, участь свою сам решаешь. Отныне твоя судьба – не моя печаль. Впредь я не стану над твоим домом тучи гонять, град уносить, в жару дождь собирать. Что есть у всех, то и тебе достанется. Бури, град, засуха – уж как твой дед сладит. Я его работу подправлять не буду.

- Не надо, – ответил Эр-Ветер. – Благодарю тебя за то, что делал до сих пор, – он поклонился.

- Решено, – сын Воздушного-Ветреного хлопнул в ладоши, взметнув облако сухих листьев и сора. – Прощай, непокорный сын.

- Стойте! – вскрикнула Даринка, кинулась к нему, уронив с плеч теплый плащ.

Она хотела поймать его руку, но отец Эр-Ветра стал вдруг совсем прозрачный, как дрожащий в зной воздух над скошенным полем. Лишь глаза синели сквозь хоровод кружащихся листьев.

- Говори, – просвистел ветер в кронах дубов.

Даринка бросила на милого отчаянный взгляд. Обратилась к его отцу, к пляшущим листьям:

- А если Эрик передумает? Если он поймет, что вы правы? Найдет другую невесту? Тогда вы его простите? И будете снова?..

- Нет, – прервал налетевший шквал. – Это один раз решают. Прощай.

- Прилетай на свадьбу! – крикнул Эр-Ветер в небо.

И крепко-крепко обнял милую.

Сын владыки выполнил свой посул: кончились небесные чудеса, ушло с полей и огородов счастье благодатной погоды. Теперь как у всех: засуха – значит, засухе быть, дожди в сенокосное время зарядят – не подумают быстро закончиться. Да это бы не большая беда. Все ж таки воздушный владыка за небесным хозяйством присматривал, тучи гонял и ветра направлял, как положено. Беда в другом оказалась: соседи, благодатью избалованные, к родителям Эр-Ветра с жалобами пошли. Дескать, чем владыку прогневали? Отчего он столько лет обеспечивал благодать, а нынче перестал? Градом всходы побило; огородам влаги не хватает, поливать надо. Где это видано – поливать? Что за новая мода? Верните-ка старый порядок, просите у владыки прощения. Как это – невозможно? Вы не хотите! Сами желаете лишней работы – извольте, кто вам запретит? Но соседям верните прежнюю жизнь.

Сладу не было с неугомонными. Не разуверить, не объяснить. Злоба копилась.

Свадьбу играли, не дожидаясь осени. Даринка уже носила под сердцем ребенка, и тянуть не могли. Заметного живота еще не было, но Даринка пополнела, сделалась еще краше, чем прежде. Соседки судачили и предрекали, что шалый приемыш, обрюхативший девку, бросит ее и сбежит. Непременно в столицу – искать жену побогаче. Парень из себя видный, умелый, смекалистый; на что ему Дарина со своей нищей родней? Вот ежели в эту ночь не сбежит, то назавтра уж беспременно…

Хоть лето – время для свадеб неподходящее, готовились тщательно. Мать, бабки, тетки, сестры с невестками, Даринкина семья – все помогали. Дом убирали, сад украшали; варили, пекли, жарили; шили и вышивали – дым коромыслом. Даринка трудилась больше всех, пела, смеялась, бесконечно счастливая. Эр-Ветер носился очумелый. Всего не успеть, особенно когда жара обрушилась несусветная, сжигая посевы, иссушая несчастные огороды. Да еще соседи в уши жужжат: вынь да положь им особую милость владыки, дай хорошего ливня. Где его взять – ливня с милостью? Воздушный-Ветреный и так старается, гонит тучи с гор. Но коли они дождем проливаются, в здешние края не долетев, чем он может помочь? Все идет своим чередом, как положено…

Накануне свадьбы явился отец, с подарками. Эр-Ветру дивного коня преподнес и наряд свадебный, белый, а Даринке – алое платье с шелковым кружевом, красоты несказанной. И еще ей желание подарил:

- Что захочешь, девонька, то и сбудется. Но лишь на земле, не в воздухе. И не торопись желать, хорошенько подумай. Прощай.

Унесся холодный шквал, на миг жару пригасив. Остался после него стеклянный конь и наряды дареные, да в воздухе золотой завиток – тоненький, верткий, в руки не дается и прочь не летит. Даринкино желание. Она хотела его сразу сказать, но раздумала.

- Подожду. – В ее черных глазах будто звезды сияли. – Потом скажу, когда ты не услышишь.

Свадьба отгремела, отплясала; гостей много пришло. С утра до ночи веселились, и жара была нипочем. Столы в саду стояли, под яблонями с вишнями – вот и тень. А кому совсем невмоготу, на того ковш холодной воды – вот и свежесть. Ребятне забава, и взрослым смех. Эр-Ветер на флейте играл – лавки со столами едва в пляс не пускались. Даринка с подружками пела – небо звенело в ответ. Гости плясали – земля вздрагивала, с веток недозрелые яблоки сыпались…

Разошлись поздней ночью, когда дневной зной спал и прохладой повеяло. Разбредались хмельные, усталые. В сон тянуло – глаза на ходу закрывались. Старшие братья с женами по домам не пошли, остались ночевать в родительском доме.

Эр-Ветер с Даринкой в спальню, цветами украшенную, едва добрались. На постель опрокинулись, свадебные наряды не сняв.

- Завтра, – пробормотала Даринка, обняла милого – и уснула мгновенно.

И Эр-Ветер заснул. Как в смерть провалился.

А под утро заполыхало. Огонь по сухому дереву побежал, словно дом от пожара не заговорен. То ли выдохся заговор, то ли новое заклятье наложено было. Полыхнуло от нижнего венца до крыши, вмиг два этажа охватило. И дым едкий клубился, будто кто яд-траву в пламя подбрасывал. Живность бросилась врассыпную: ворота в сараях оказались распахнуты, даже пес с цепи спущен. Коровы, лошади, куры – все уцелели, разбежавшись. А люди беспробудно спали.

Белый конь, родным отцом даренный, носился вкруг дома, ржал, бил копытами стекла. Спали хозяева! И Эр-Ветер с Даринкой, и родители, и братья с женами и детьми.

Но, видно, Даринка успела подаренное желание загадать: Эр-Ветер очнулся, с трудом голову поднял. Сквозь дым разглядел в окне желто-красное зарево, услыхал гуд и треск, расслышал ржание Гордеца. Встал кое-как, Даринку бесчувственную к окну потащил. Конь снаружи в комнату сунулся, зубами ей в платье вцепился, помогал. Огонь бесновался, но белую шкуру коняшки не трогал, мимо тек. И Даринкино платье не тронул, однако волосы сжег, едва ее голова из окна показалась. Эр-Ветер с ней на руках наземь спрыгнул, сквозь пламя, что снизу тянулось и в разбитое окошко заглядывало. Упал, откатился прочь, Даринку за собой поволок, от жара подальше, от ядовитого дыма. Гордец мордой подталкивал. А потом вдруг заржал дико – и пропал, точно в небо взмыл, не в силах больше такое терпеть.

От огня светло было, все кругом видно. Столы не разобранные в саду, венки и гирлянды увядшие, яблоки на ветках. По саду кто-то ходил, закутанный в темное, от дыма покашливал, в огонь что-то бросал мелкими горстками. То ли зерна заговоренные, то ли камешки проклятые. Затем он исчез, а Эр-Ветер все полз и полз, и Даринку за собой тянул, держа за руку.

От горящего дома занялись остальные постройки, и сад тоже. Огонь скакал от дерева к дереву, нагонял Эр-Ветра, накрывая жаром, душа дымом. Эр-Ветер умер бы, но спасло Даринкино желание. Кто-то большой и сильный, ругаясь, подхватил их обоих и потащил, как котят, прочь от огня, в темноту.

И для Эр-Ветра еще долго-долго была темнота. Ничего, кроме пустой темноты…

Когда головешки остыли, из-под них вытащили то, что осталось от матери с отцом, от братьев с женами, с их детьми. Похоронили, как положено, оплакали. И Даринку похоронили. Она в дыму задохнулась, ее Эр-Ветер уже мертвую тащил.

Но словно этого мало, один за одним стали умирать остальные, кто был на свадьбе: родные, друзья и подружки, соседи, кто был в меньшей обиде и пришел поздравлять молодых. Сильное заклятье на них лежало, местный колдун не мог справиться. Сельское кладбище разрасталось, как в чумной мор.

Эр-Ветер очнулся и в первый раз пришел на родные могилы, когда их было еще всего девять. Он не мог ни говорить, ни проклинать, ни плакать. Горло будто сдавило удавкой, и он едва-едва мог дышать. Его жалели. Но когда умерли сестры с мужьями, с детьми, его прокляли. А потом он ушел из села, пока не убили.

Так и ушел в своем белом наряде, от свадьбы оставшемся. Вечный жених. А другой одежды и не было.

В дороге, среди пшеничного поля, его застал ливень, бешено пал на голову. Наконец-то тучи добрались, опоздав безнадежно. Мощные струи лупили по укатанному большаку, превращая пыль в грязь; умывали истомленные, скудно налившиеся колосья. Эр-Ветер едва брел, скользил в грязи. Вдруг повело его вбок, пошатнуло – и он рухнул в чахлую пшеницу, в придорожные сорняки. Собрался с силами, снова поднялся. Удавка, сжимавшая горло, неожиданно порвалась, и он закричал:

- За что?!

Никто не откликнулся. Только ливень шумел в колосьях, плыл грязью по большаку.

- Воздушный владыка, ответь! Как ты допустил?!

Владыка молчал.

- Где был твой дождь, когда соседи месть затевали?

Ливень, словно смутившись, чуть поутих.

- Подземный-Каменный! Что ты делал, когда нелюдь по твоей земле ходил, мой дом поджигал? Почему ты молчишь?! Почему вы молчите – все?!

Налетел серый шквал, расшвырял в стороны дождь, опустился возле Эр-Ветра. Среди помятых колосьев отец появился – растерянный, виноватый.

- Прости меня, сын.

Эр-Ветер отпрянул. Он смотреть на отца не мог.

- Уходи.

- Прости, – повторил тот, склонил голову.

- Я тебя ненавижу, – прошептал Эр-Ветер. Он не хотел с летучим отцом разговаривать. Ветер в поле – какой с него спрос? Но неожиданно для себя закричал: – Что ты наделал?! Ты видел, сколько злобы тут скоплено! Ты меня наказал – а мои-то чем виноваты?! Хоть бы маленький дождик пригнал, успокоил соседей! Они бы порадовались – и денег на ворожбу пожалели! Даринка жива бы осталась, и мать с отцом… все… – Голос сорвался, Эр-Ветер умолк, задыхаясь.

- Я не мог. – Отец поднял взгляд; в померкших глазах дрожала боль. – Я сказал, что не буду больше заботиться, и ты согласился. И на этом все кончилось. Навсегда. Мне пришлось улететь отсюда и жить далеко.

- Но ты явился за день до свадьбы, – напомнил Эр-Ветер. – С подарками. И не предостерег! Почему?

- Я не знал. – Отец-ветер глядел сыну в глаза – говорил правду. – Я упросил владыку, чтоб он позволил мне здесь на короткий миг появиться. Словом с тобой перемолвиться, подарки вручить. Откуда мне было знать, что тут затевается?

- Но Воздушный-Ветреный знал! – воскликнул Эр-Ветер. – Отчего не помешал убийце?

- Спроси у него, – горько ответил отец. – Владыка слишком велик и далек, чтобы заниматься всем сразу. Тем более, люди его плохо чтить стали, законы древние забывают. Чего ради владыке в их заботы встревать? – Он помолчал, сделал шаг к сыну: – Не держи на меня зла. Я прошу.

- Не буду, – пообещал Эр-Ветер. – Скажи, если знаешь: кто из сельчан это дело затеял? Чужому колдуну поручил?

- Тот человек уже умер. С испугу. Когда увидел, чем все обернулось, а люди стали виновных искать. Имя его не скажу, чтобы проклятье на головы детей не пало.

- А где тот колдун?

Отец вынул из-за пазухи полотняный мешочек, серебряной нитью затянутый, и протянул Эр-Ветру:

- Вот его жизнь.

Мешочек шевелился, словно в нем была поймана мышь. Эр-Ветер отшатнулся.

- Что мне с ней делать?!

- Можешь в своей власти держать, службы требовать. Можешь сразу убить. Или выпустить.

- А ты что советуешь? – Эр-Ветер смотрел на мешочек с гадливостью.

- Ты не убьешь – колдун убьет.

Взяв мешочек, он дернул серебряную нить, развязал. Из открывшейся горловины выплыл махонький огонек – темно-красный, цвета запекшейся крови, с яркой искрой в середке. Повис в воздухе, боязливо ежась.

- Зачем ты людей погубил? Ради денег? – Эр-Ветер и не хотел с колдуном разговаривать, но слова сами из горла вырвались.

- Власть свою показать надо было, – мигнул огонек алой искрой. – Силу колдовскую могучую. Я готов тебе служить, сын ветра. Сила моя тебе пригодится…

Дальше Эр-Ветер слушать не стал: хлопнул в ладоши, сжав между ними дурной огонек. Руки болью пронзило, точно уголь горящий поймал, но он стерпел, жизнь колдуна не выпустил.

Откуда-то очень издалека долетел страшный крик, вслед за ним – злобное лошадиное ржание. И стихло все. Эр-Ветер разнял ладони. Они были сожжены до мяса.

- Твой конь его караулил, – сказал отец. – Копытом голову проломил.

Эр-Ветер вдруг загорелся надеждой:

- А жизнь Даринке ты можешь вернуть? Хоть мою забери, но ее…

- Жизнь можно отнять, – покачал головой отец-ветер, – а вернуть не под силу даже владыкам. Прости еще раз, что мало помог. Прощай, сын.

Эр-Ветер сглотнул комок в горле. Отец таял, становился прозрачным; сквозь плащ уже виднелись колоски.

- Ты прилетишь еще?

- Если владыка позволит. – Два синих пятнышка – печальные глаза – исчезли.

Махнул крыльями серый шквал, взвился в небо. Снова ударил ливень – по голове, по плечам; вода текла по рукам, целуя сожженные ладони. Откуда-то примчался Гордец – мокрый, блестящий – ткнулся мордой в шею хозяину, фыркнул тихонько.

- Что дальше? – спросил Эр-Ветер, обращаясь к небу. – Воздушный-Ветреный, ответь: что делать? Чтобы не повторилось такое… Чтобы люди помнили древний закон, не ходили бы к колдунам просить чужой смерти…

Он шептал – сам себя не слышал. А воздушный владыка разобрал и ответил. По мокрым колосьям пронесся шелест, вместе с шумом дождя в слова слился:

- Найди камень, отведи к подземному владыке. Камень поймет, что нужно.

* * *

Может, и не совсем так все случилось, но именно это услышалось Лиху в плаче и пении флейты.

Глава 4

- Отец-ветер правду сказал: люди – поганые существа. – Бабка Заряна отерла слезы. – Особенно когда им твердят, что жить можно без древних законов. Людям надо напоминать старые истины, иначе их легко забывают. А молодые – те не узнают вовсе…

Она посидела, повздыхала.

- Эрик, детка, поешь хоть немного. Мой хлебушек впрок пойдет, не обманет. Стало быть, к подземному владыке собираетесь? Идите, попробуйте. Лишек, ты прадеду-то скажи: на него вся надежда.

- А что он сделает? – навострил уши Лих.

- Кабы все знать наперед – может, и ходить бы не стоило. – Заряна подождала, пока Эр-Ветер через силу сжует ломтик хлеба и пару лепешек, и поднялась из-за стола. – Пойдемте-ка, дети, покажу я вам Черную Мать.

Лих так и охнул.

– К тебе Черная Мать пришла? И ты молчала?!

- А что говорить? Она сама решает, показывать себя или как. Но раз вы к владыке наладились… Эрик, в ваших краях Черную Мать чтят?

- Я о ней впервые слышу. – Эр-Ветер спрятал флейту, накинул плащ.

Бабка Заряна повела их на двор, потом – в узкий ход между курятником и дровяным сараем. С обратной стороны сарая, за кустом калины, был сооружен закуток, прикрытый навесом.

Лих заглянул. Из темноты на него уставились два круглых голубых глаза.

- Здесь, – прошептал он. – Здравствуй, Черная Мать.

Эр-Ветер потеснил его и тоже глянул.

- Здравствуйте, голубые глаза.

- Ты как с Матушкой разговариваешь? – возмутилась Заряна. – К ней уважительно обращаются.

- Так вон же – глаза. Целый выводок.

Лих опять заглянул. В темноте горели четыре пары глаз: два – покрупнее, остальные – помельче.

- У нее котята! Бабушка, и давно?

- Да уж подросли маленько. – Заряна позвала: – Черная Матушка, выйди к нам, сделай милость. Покажись, красота ненаглядная.

Ненаглядная красота показалась. Большая кошка выскользнула из закутка, словно сгусток самой черной ночной тьмы. Ни единого светлого волоска, лишь сияли глаза на черной морде. Крепкие лапы надежно упирались в землю, длинный хвост подрагивал, стелясь над низенькой травкой. Кошка обнюхала ноги Лиха, внимательно поглядела снизу вверх на Эр-Ветра. Отпрянула, когда он сел на корточки и протянул к ней руку, чтобы погладить.

- Черную Мать не ласкают, – сообщила бабка Заряна. – Это же не обычная кошка. Матушка, голубушка, не бойся: Эрик тебя и твоих котят не обидит.

- Эрик сегодня черных крольчат спасал, – усмехнулся Эр-Ветер. – К ним тоже надо было проявлять уважение? Низко кланяться?

Бабка нахмурилась.

- За крольчат не скажу, не знаю. А над Черной Матерью не шути.

- Эр, у нас так положено, – объяснил Лих, беспокоясь, что Мать осерчает на чужака. – Твой конь – с неба, а она – из темноты.

- Как это?

- Если сунешь руку в ее закуток – только этого лучше не делать – обнаружишь, что там пусто. Ни кошки нет, ни котят. Они сквозь темноту уходят туда, где живут. И сквозь темноту возвращаются к людям.

- И что им нужно от нас?

- Ничего, – ответила Заряна. – Они просто являются… очень редко. Но если Мать отдаст котенка – такому подарку цены нет.

Сидя на корточках, Эр-Ветер разглядывал кошку, которая тоже села, обвив хвостом лапы, и не мигая смотрела куда-то мимо него. Голубые глаза явно видели гораздо больше, чем люди могли себе представить.

- Котенка надо попросить?

- Что ты! – замахала рукой бабка. – Даже не думай!

Эр-Ветер упрямо нахмурился.

- Черная Мать, послушай меня.

Кошка дернула ухом. Он продолжал:

- Мы с Лихом пойдем к Подземному-Каменному. Во тьму, темней которой нет ничего. Помоги нам, мудрая Мать. Если мы не дойдем до владыки, люди проклянут твоих черных котят и станут бросать их в огонь.

- Эрик, опомнись! – закричала Заряна. – Что ты несешь, дурачок?!

Эр-Ветер настаивал:

- Я прошу тебя, Черная Мать. Помоги!

Рассерженная бабка схватила его за плечо и с силой толкнула, опрокинув на землю:

- Не смей, глупый мальчишка! Молчи!

Кошка встала, прошла в свой закуток – и исчезла. Лих посмотрел. Там была одна темнота.

Поднимаясь, Эр-Ветер обстрекал руки крапивой. На коже вспухли красные волдыри, зачесались.

- Говорено же: не клянчь котенка, – заворчала бабка, поправляя сбившуюся косынку. – Бестолочь окаянная! Иди в дом, мазь приложу. – Она двинулась в ход между сараюшкой и курятником.

Лих замешкался, чувствуя себя в ответе за снежного чужака. Неладно вышло. Вон какой он несчастный – чуть жив. Зря бабка раскипятилась.

- Эр, пойдем. Черной Матери там уже нет. Она сразу уходит.

Эр-Ветер стоял, понурив голову, потирая саднящие руки.

- Я обидел их – бабку и кошку?

- Наверное… – Видя, как болезненно дрогнуло его лицо, Лих быстро поправился: – Наверное, нет. Ты идешь?

Ветер не трогался с места, лишь голову ниже опустил.

- Эр, друг…

Тот застонал, прижал руки к лицу. И внезапно заплакал – тяжело, глухо, стыдясь и пытаясь сдержаться. Лих думал уйти, оставить его одного, но тут из своего закутка показалась Черная Мать. В зубах она держала угольно-черного котенка. Кроха висел, поджав лапки и тощий хвостишко. Кошка издала негромкое «Мррр» и положила его Лиху к ногам.

- Благодарю тебя, Матушка, – пробормотал Лих ошеломленно.

- Мррр, – повторила она и вновь скрылась в темноту закутка.

Лих подобрал котенка – он весь уместился на ладони – и понес к бабке.

Заряна всплеснула руками:

- Хорь тебя забери! Ты что наделал?!

- Мать сама принесла… – растерялся Лих.

- «Сама»! – передразнила бабка, не на шутку разгневавшись. – Выклянчили младенца, а теперь что? Чем кормить будешь? Окрестных кошек доить? Их молоко ему не годится.

- Медовухой буду вскармливать, заговоренной. У Эр-Ветра есть полбутыли. Вырастет настоящий кот-воин.

- Пьянчуга вырастет, а не воин.

- До генерала поднимется, – стоял на своем Лих.

Бабка не умела долго сердиться и засмеялась. Погладила худую котячью спинку, почесала за ухом. Котенок заурчал, жмуря голубые глазенки. На свету они были гораздо тусклее, чем когда сияли в темноте.

- Воин ты наш, ратоборец, – проворковала Заряна. – Скажи своему горе-хозяину, чтоб не забывал отпускать к Матушке. Она-то накормит как полагается.

- Скажи: мы с хозяином сами с понятием.

На самом деле Лих уже задался вопросом: как быть с нежданной обузой? Конь либо пес в дальнем странствии – понятно, подмога. А эта мелкая шелупень – какой с нее прок? Одна маета.

Он понес котенка на двор, знакомить со стеклянным коняшкой. Может, небесный конь лучше в котятах из тьмы разбирается?

На крыльце сидел Эр-Ветер и тихонько насвистывал. Лих пробрался мимо него с осторожностью, чтобы не наступить на белый плащ да и самому со ступенек не навернуться. Котенок потянулся к снежному чужаку лапой, не достал и обиженно вякнул. Впрочем, он вскоре обнаружил коня: Лих положил его наземь перед Гордецом, который опустил голову, обнюхивая малыша. Котенок выгнул спину, изогнул свой убогий хвостишко и зашипел. Гордец фыркнул, и котенка отнесло в сторону. Бочком-бочком он вернулся обратно, к чуткому носу коняшки.

- Мяв! – выкрикнул он пронзительно, распушив прутик-хвост и вздыбив шерсть на спине.

- Фрх, – миролюбиво отозвался Гордец.

- Мяаа-уу! – заорала кроха не хуже взрослого кота, готового к схватке с врагом.

Коняшка негромко заржал, как будто засмеялся.

Котенок припал к земле, загудел грозно:

- Уууу-ууу!

Гордец топнул ногой; от увесистого копыта пошел звон.

- Мррра-а-а! – с боевым воплем котенок взмыл вверх по белой гриве и угнездился у коняшки на спине. – Мр! – с видом победителя он принялся вылизывать заднюю лапу.

Лих покатился со смеху, а с ним вместе – вышедшая на крыльцо Заряна. Один Эр-Ветер не смеялся; он так и насвистывал что-то печальное, светлое. Долго хохотать, заглушая этот замечательный свист, казалось неловко.

- Эрик, – бабка ласково провела рукой ему по плечам, – зайди в дом, в зеркало поглядишь.

Эр-Ветер досвистел последний щемящий перелив и спросил:

- Зачем это?

- Ты уйдешь, а образ со мной останется. Я буду в зеркало поглядывать и на тебя любоваться.

- Ой, – Эр-Ветер, как смущенная девка, вскинул руки к щекам. Глянул на Лиха: «Это так»?

Лих кивнул, подтверждая. Когда он в детстве прибегал в гости к бабке, она часто его к зеркалу подводила и рожицы просила не корчить. Говорила: «Не балуй: я хочу до следующего раза тебя красивого видеть».

Снежный чужак был даже слишком красивый; только глаза припухшие, заплаканные, и на лице – красные пятна. Он в смятении огляделся, ища колодец. Вот беда: колодца у Заряны нет, холодной водой не умоешься. Гордый ветер не может бабке такую память оставить, а как отказать, не обидев? Лих уже придумал, чем пособить – к соседке сходить, принести ледяной воды ведрышко – но Эр-Ветер сам выкрутился:

- Хозяюшка, не обессудь. Отражение не оставлю, а свист свой – пожалуйста. Еще лучше будет.

И, не дав времени возразить, он снова тихонечко свистнул – трижды, отрывисто, кратко.

В воздухе зародилась мелодия. Сквозь пофыркиванье коня, квохтанье кур, соседские голоса, лай собак пробилась нежная, хрупкая, светлая музыка ветра: посвист в листьях, шелест былинок, перезвон невидимых капель. Чуть слышный, но отчетливый свист гулял над двором, над крышей дома, над верхушками яблонь и вишен, нырял вниз, вился вокруг Заряны, ластился к новой хозяйке.

- Эрик, – растрогалась бабка, – вот уж утешил, порадовал! Владык буду просить, чтобы удачей и счастьем тебя одарили… Лишек, а ты иди, в зеркало глянь, не ленись.

Он пошел. Зеркало в роскошной дубовой раме, что висело рядом с резным портретом Заряны, всегда казалось ему чем-то совершенно загадочным. Во всяком случае, бабка в нем видела куда больше, чем сам Лих.

- Бабушка, на отца я могу поглядеть?

- Ты – нет, не сможешь. – Заряна встала рядом с Лихом, но так, чтобы не отразиться в серебрёном стекле. – Зеркало для меня одной заговорено. Гляди как следует, себе в глаза. Надолго уходишь; образ должен стойкий получиться.

Лих уставился на свое отражение. До красавчика – снежного чужака ему далеко. Глаза темные, как мореный дуб, с рыжими крапинами; из-под густых бровей глядят хмуро, но это когда не на Марийку смотрят. Густые тяжелые волосы как попало пострижены: где – до бровей, а где – до плеча; сестрицы недавно городскую моду узнали и стригли, изгалялись над Лихом. Вся эта грива тоже темная и на солнце отливает красной медью. А лицо – ну, что ж лицо? Как есть каменное. Коричневое от солнца и будто грубым резцом впопыхах высечено. Словно торопился мастер и одни прямые линии наметил: лоб, нос, подбородок – все прямое, без выдумки, без души. Девки на Лиха и не глядят. Лишь Марийка, когда он ей улыбается, с нежностью восклицает: «Ой, Лишек, какой ты красивый!» Ей одной и красивый. Да и хватит; кому еще надо?

- Ну, будет таращиться, – сказала бабка Заряна. – Иди к Эрику.

Лих пошел из горницы, но успел заметить, как бабка рукой перед зеркалом провела и пальцами движение сделала, будто сбрызнула чем-то. Укрепила изображение.

На дворе попрощались. Заряна расцеловала Эр-Ветра и Лиха, благословила их обоих, потом – стеклянного коня и восседавшего на его спине котенка.

На улице Лих спохватился:

- Про Мария не рассказали!

Он хотел повернуть обратно, но Эр-Ветер остановил:

- А зачем?

- Как – зачем?! Раз колдун убил моего отца…

- …горю ничем не поможешь, – подхватил снежный чужак. – Мы-то уходим, а бабке тут оставаться. К чему ей лишнего знать? С Марием хлопот не оберется.

Лих удержал рвущееся с губ «Ты своего колдуна убил – а я что?!» Он не был готов убивать Мария.

Двинулись по улице с цветниками у домов. Эр-Ветер шел, о чем-то задумавшись, а потом вдруг решительно обернулся к Лиху:

- У меня к тебе просьба. Две. Во-первых, не надо меня жалеть. Мне от этого только хуже делается. А второе – не называй меня чужаком.

- Да я ни разу…

- Ты в мыслях все время зовешь меня чужаком. Но я неспроста твоей дружбы просил: останемся чужаками – к подземному владыке не доберемся. Понимаешь?

Лиха взяла досада.

- Я понимаю, что мои мысли – никак не твое дело.

- Мое, если из-за них все сорвется. – Серые глаза Эр-Ветра стали враждебные, словно туча, несущая дождь с градом.

Обиженный, Лих снял котенка со спины у коняшки, посадил себе на плечо и зашагал прочь, не оглядываясь. Хорь его забери! Мало того, что мысли угадывает, еще и попрекать за них вздумал. Ну, разве не чужак? И не жалей его, видишь ли. Запрещает. Да больно Лиху надо жалеть всяких пришлых, на которых как глянешь – так сердце рвется…

Запутавшись, он совсем рассердился и зашагал быстрее, свернул на соседнюю улицу, а оттуда – в проулочек, где жило семейство Огневичей. Тех самых, что вчера приходили разорять материнский цветник.

Жили Огневичи бедно, потому что брагу с медовухой уважали сильно, а работу – не очень. Молодняка у них было тьма, а взрослых мужиков – отец-выпивоха да дед старый, из ума выживший, к кружке приложиться тоже не дурак. Мальчишки со старшими девками могли бы работать, как взрослые, но тяги к этому у них не находилось. Вот и бедствовали.

«От безделья и безобразничают», – подумал Лих мрачно, глядя на убогие сараюшки, завалившийся забор и ветхий дом со мхом на черепичной крыше. А ведь красивый когда-то был дом; вон какая резьба хитрая – кружевные наличники, перильца витые, хоть и древоточцем проеденные.

Лих вошел в заросший крапивой двор, перепугав тощих кур, которые явно больше всего на свете боялись голодных мужчин и супового котла, осторожно взошел на подгнившее крыльцо и постучал.

- А заходи, кто там есть! – донесся изнутри бодрый голос.

Лих потянул мучительно взвизгнувшую дверь, пригнулся, чтобы не встретить лбом какую-нибудь неприятность, и шагнул в темноту сеней. Неприятность поджидала внизу: под ноги попались кривые деревяшки, загремели, и Лих едва не свалился. Котенок спрыгнул с плеча и пропал во тьме.

- Киса! Куда ты?.. Ах, хорь! – Лих наступил в коварно подкатившийся чугунок, не удержался-таки на ногах и опрокинулся на сваленные в углу старые корзины. Они захрустели, ломаясь.

- Да заходи; что копаешься? – радушно пригласили из горницы.

Дверь приоткрылась, и барахтавшийся среди корзин Лих увидел худенькую девчоночку в белой косынке и рваном платьишке.

- Зд’авствуй, дядя, – сказала она. – Ты зачем ко’зины доламываешь?

- У меня тут котенок… – объяснил он, поднимаясь. – Удрал. Поищи, а?

- Поищу, – согласилась девчушка. – Он какой – белый?

- Черный, как ночь. Его здесь не видно.

- А-а, – кивнула она серьезно. – Хочешь, я тебе белого пода’ю? У нас их т’и.

- Мне мой черный нужен.

- Поищу, – повторила девчушка и села на корточки, заглядывая во тьму, в которой тонули покалеченные корзины. – Кис-кис-кис! Не идет. Цып-цып-цып…

Лих оставил дверь приоткрытой, чтобы девчушке в сенях хоть что-нибудь было видно, и прошел в горницу.

Здесь было убого и грязно, стоял тяжкий дух перегара и немытых тел. Старый дед Огень сидел на лавке в обнимку с порожней бутылью; он качал ее и что-то бормотал, баюкая. Отец семейства царил за столом. Еды на столе не было ни крохи, лишь пустые плошки, два горшка, опрокинутый вверх дном чугунок, пара кружек и пузатый кувшин. В нем что-то еще оставалось, судя по тому, как Огневич-старший взбалтывал содержимое.

- Заходи, соседушек дорогой! – обрадовался он Лиху. – Что принес?

- Здравствуй, дедушка Огень, – поприветствовал Лих полоумного деда. Не вспомнил, как главного выпивоху по имени, и просто сказал: – Здоров будь, отец.

- Буду, буду! – закивал тот. – Ты что принес-то? Ставь на стол доброе.

- Ничего я тебе не принес, кроме сраму. Я – Лихолет Радодень из Больших Смешан. Заряна Радоденька – моя бабка, – сообщил Лих.

- Ах вон ты кто – Лихолет-камень, – наконец признал его пьяненький Огневич. Улыбка сползла с лица.

Дед Огень баюкал свою бутыль, напевал, как младенцу:

- Баиньки, заинька, спатиньки, котинька… Придет добрый князюшка, подарит две денежки… – В седой бороде белели осколки яичной скорлупы.

- Твой выводок вчера буянил в цветнике моей матери, – сказал Лих. – Цветник разорили, над бабкой моей насмехались, мать обижали – князя славили.

- Постой-постой, – оживился Огневич и даже отставил кувшин. – Мамку, говоришь, обижали? Это ты брешешь, парень. Стара она больно, чтоб моим орлам ее обижать. – Он захихикал. – Ты про сестриц скажи: юбки на них драли аль нет? Орлы у меня прыткие. Огонь! – воскликнул он с гордостью.

Лих рассвирепел. Вышиб бы зубы пьянчуге поганому – да девчушку, что в сенях котенка кликала, пожалел. И так-то не батька, а горе одно, а будет еще с окровавленной мордой – на всю жизнь дите перепугает.

- Ты на свою пасть замок повесь, – сказал он, сжимая кулаки и стараясь про них не забыть, чтобы сами собой в пляс не пошли, бед лишних не натворили. – Не твоим помелом о моих сестрах мести. И слушай, что я говорю: выводок при себе держи, чтоб духу их не было в нашем селе. Увижу хоть одного – уши оборву сразу!

- Они по одному не ходят, – возразил гордый детищами отец. – В стае вся сила. Мои орлы еще чуть подрастут и зададут вашим девкам отменного перца. Князя восславят как должно!

- Придет добрый князюшка, подарит две денежки, – тянул дед Огень, качая бутыль. – Одну девке заплатишь, с другой бражки прикупишь. Покутишь, погуляешь, в острог попадешь, зарыдаешь…

- А ты, Лих-камень, сам остерегись, – расправил плечи Огневич. – Против камня, известное дело, огонь да вода хороши. Огнем раскалить, водицей полить – камень и треснет, расколется. Иди восвояси, пока цел. Не то мои орлы налетят, расклюют башку твою каменную. Ступай! У меня еще дел навалом. – Он взялся за кувшин, стал пристраивать горлышком к кружке.

У Лиха потемнело в глазах. Выхватив у пьянчуги сосуд, он выплеснул содержимое Огневичу в рожу, а кувшином хватил о стол. Ладно, не о дурную башку, а то убил бы. Глиняные осколки брызнули по всей горнице.

- Придет добрый князюшка, потребует службишку, – завыл дед Огень, встряхивая бутыль, как разоравшегося младенца. – Посулит снова денежку, поплывешь ты за морюшко…

- У-у-ррро-о-од! – взвыл и Огневич, протирая глаза, облизал мокрые губы. – Столько доброго погуби-и-ил!

- Убивать будешь, грабить, да сложишь головушку…

Открылась дверь в соседнюю горницу, и через порог, шаркая босыми ногами, вползла древняя старуха с трясущейся головой. Одной рукой опираясь на клюку, в другой она держала горшок с цветущей геранью.

- Лишек, родненький, не взыщи. Ничего больше нет. Последняя геранька осталась. Поганцы мои горшки перебили, цветочки переломали без жалости. Одну эту спасла. Отнеси ее матери. Пусть простит моих, непутевых…

Лих с трудом признал в старухе тетку Веронику, мать беспутного выводка. Она же не старая еще – с его матерью одногодки.

- Возьми гераньку, – она протягивала Лиху горшок; красные цветы дрожали в нетвердой руке. – Родненький, не держи зла. Возьми. Последняя радость моя осталась…

Лих попятился.

- Теть-Ника, не возьму. Пусть у тебя будет.

- Да чтобы мать твоя нас простила… Забыла уж, как зовут… Отнеси ей. Последнюю! – Из помутневших старческих глаз выкатились слезинки.

- Нет, – Лих забрал из дрожащей руки герань и понес в соседнюю комнату, откуда приковыляла Вероника, поставил на окно. – Мать и так простит как-нибудь. Прощай, теть-Ника, – он поклонился старухе и мимо Огневича с завывающим дедом проскочил в сени.

Здесь были одни корзины: ни котенка, ни девчушки. Лих бесполезно позвал: «кис-кис-кис!» – и вышел из дома. Спустился по гуляющим под ногами ступеням, снова перепугал кур и ушел со двора в проулок. С меньшими бы Огневичами потолковать – да где их сыщешь, орлов этих прытких?

А куда Эр-Ветер запропастился? Лих покрутил головой. Не видать снежного чужака с белым коняшкой. И кота потерял! Сердце заныло, предчувствуя беду.

- Эр! – крикнул Лих. – Эр-Ветер!

- Дядя! – откликнулся тонкий голосок, и девчоночка в белой косынке пробралась сквозь крапиву, которая стояла выше ее головы. Руки и мордашка ошпарены, глаза круглые, перепуганные. – Котенок твой… там вон… – Она указала на высокий покосившийся сарай, к которому с обеих сторон прислонились скособоченные сараюшки помельче. – Ты большой, в ды’у не п’олезешь. Надо к’угом бежать.

Подхватив драный подол, она пустилась бегом, да так скоро, что Лих едва за ней поспевал. Ноги у него хоть и длинные, а небыстрые; когда без Марийки бегут, заплетаются.

- Тебя как зовут? – спросила девчоночка на бегу.

- Лих.

- А я Леся. Огневичи меня Леськой кличут. И еще по-всякому, нек’асиво. А ты как будешь звать?

- Лесенькой.

Они вывернули с проулка на соседнюю улицу, обсаженную серебристыми ивами, и нырнули в прореху в заборе. Пробежали через заброшенный сад, мимо дома с заколоченными окнами, где были углем нарисованы знаки, отгоняющие души обормотов-хозяев, которые закончили свою жизнь в поножовщине. Впереди был тот самый покосившийся сарай, что Леся показывала.

- Туда, – она махнула рукой вбок, на заросли высоченной, на диво, полыни. – Ты не бойся, я с тобой пойду…

Бледно-зеленые верхушки полыни в глубине зарослей покачивались. Лих ринулся было во всю прыть, но сбавил шаг, опасаясь спугнуть котенка. Тихо приблизился и сквозь колышущиеся верхушки увидел свору Огневичей-младших.

На вытоптанной прогалине, в молчании, на полусогнутых ногах, боком продвигаясь встречь солнцу, топтались-приплясывали полдесятка мальчишек от мала до велика и с десяток девах. Девки были как на подбор – красивые, русоволосые, пышные. И одеты не бедно. Не скажешь, что они – из убогого дома, где Лих только что побывал. Не иначе как в соседние села наведываются, мужиков веселят; скорей всего, бегают в Бубенцы, где солдатский полк стоит…

С торжественно-нахмуренными лицами Огневичи безмолвно плясали, потрясая в воздухе пучками убиень-травы, которую кидают в могилы казненным ворам и убийцам. И где раздобыли траву эту мрачную?..

Тут наконец Лих заметил, вокруг чего они пляшут. На прогалине была сложена кучка щепок, по сторонам воткнуты две рогатины, на них положена обгорелая палочка, а на ней – Лих задохнулся – висел черный котенок. Он был подвешен за шею, тельце вытянулось вниз, задние лапы касались щепок. Огонь был загодя подготовлен: в старом чугунке лежали горячие угли.

Лих выметнулся на прогалину, разметал паршивцев оплеухами, не разбирая, достается парням или сочным девкам. Они кинулись кто куда. Мальчишки – наутек, девки-Огневки – к сложенным в стороне плеткам. Одна бросилась к чугунку с угольями, подхватила, зашипев от боли, обернулась к Лиху, думая швырнуть жар в лицо. Он вышиб у нее чугунок; угли рассыпались, достались кому-то. Девки заверещали, подступили, размахивая плетками. Умело махали. Лицо ожгло раз, другой, третий. Прикрываясь рукой, Лих прыгнул на них, двух сшиб своим весом, еще двум пришлось по ногам башмаками. Огневки взвыли, заругались от боли и злости. Но их было не меньше десятка, и дрались они сноровисто. Плетки обвивали руки и шею, стегали лицо, сдирая кожу, грозя выбить глаза. Будь ты хоть сто раз каменный, а больно – жуть. Однако девки все-таки, не парни; не кулаками же их молотить насмерть. Лих поймал одну за плечо, поднял, отбросил в полынь, успев услышать, как что-то хрустнуло. Кость сломал…

Со спины кинулись дикими кошками. Повисли на плечах, с воем вцепились, норовя порвать горло. Лих опрокинулся, подмяв под себя мягкое, воющее. Его пнули в грудь, в живот, между ног. Руки со скрюченными пальцами протянулись к лицу; он едва успел отмахнуться. Перекатился набок, неловко вскочил, приседая от боли в низу живота. Плетка вытянула по глазам, он мгновенно ослеп. Разорвут!

Что-то свистнуло, рассекая воздух, и злобно заржал конь. Яростно лязгнула цепь Эр-Ветра. И снова, и вновь, и опять…

Девки вопили, разбегаясь. Рядом плакала Леся:

- Киса, кисонька!

Лих стоял, прижимая руки к лицу. Боялся отнять ладони от глаз – ну как глаза потекут по щекам? Не вернешь потом, навек ослепнешь…

- Лих? – раздался придушенный голос Эр-Ветра. – Как ты?

Лих честно ответил, как он; Леси не постеснялся. Хотя ей не до него было, она всхлипывала:

- Котинька… маленький…

- Дай сюда, – сказал девчушке Эр-Ветер, – надо веревку распустить. Да он живой, погляди. Ну и котище! Силен, браток. Молодец!

- Котечка! – запричитала Леся. – Че’нышик ты маленький… живой, лапочка!

Эр-Ветер заставил Лиха убрать руки от лица. Присвистнул.

- Так плохо? – спросил Лих. Перед глазами, в кровавой каше, плавали темно-красные круги.

- Совсем никак. Погоди. Дай, медовухой промою, заговоренной.

- Ой, дядя Лих! – вскрикнула Леся. – Как же ты будешь?!

- Слепенький буду, с палочкой, – он растянул губы в усмешке. На самом же деле его охватывал ужас. А если и вправду глаза совсем потерял?

Булькнула медовуха, затем лица коснулось прохладное, мокрое, жгучее. Лих невольно отшатнулся, охнул.

- Потерпи. Ты же каменный. – Эр-Ветер прошелся мокрой тряпицей вокруг глаз, по щекам и лбу. – Полегчало?

- Нет. Глаза на месте?

Эр-Ветер замялся, и у Лиха оборвалось сердце. Вытекли?!

- Я их вообще не вижу – так распухло, – сообщил снежный чужак. Губ коснулось горлышко бутыли. – Глотни.

Лих глотнул сладкого огня, но легче не сделалось.

- Пьянка делу не поможет, – заявила Леся. – Дядя Лих, хочешь, я тебя полечу?

- Давай, – разрешил он, сдерживаясь, чтобы не застонать.

- Тогда сядь на ко’точки, ко мне поближе. К’асивый дядя, поде’жи Че’ныша. Дядя Лих, слушай, что я делать буду. Вот я снимаю косынку… она чистая, я недавно сти’ала… и на кончик я поплюю. Лучше пописать, но тебе это нав’ъяд ли пон’авится. Дальше я п’оведу по глазам и скажу: «Смот’ъите, глазоньки зо’кие, глядите на белый свет». Готово.

Белый свет завиднелся. Сначала был просто свет. Затем медленно, робко проступила озабоченная мордашка Леси, напряженное лицо сидящего с ней рядом Эр-Ветра, черный котенок, распластавшийся у него на плече.

- Вижу… – выдохнул Лих. – Лесенька, вижу!

- Ну, я же гово’ила, – отозвалась довольная Леся.

Лих впервые заметил, что глаза у нее прозрачные и зеленые, как цветное стекло. И коса золотистая, не так чтобы длинная, но толстая.

- Ты, целительница, полечи-ка еще маленько, – попросил Эр-Ветер. – А то Лих у нас вон какой раскрасавец – смотреть страшно.

- Неп’авду гово’ишь, – с укором заметила Леся. – Это ты к’асивый, а Лих доб’ый. Он кисоньку спасал. – Она деловито поплевала на кончик косынки и принялась обтирать Лиху лицо, что-то беззвучно приговаривая.

- Разве я – не добрый? – поинтересовался Эр-Ветер, когда Леся закончила. – Я самого Лиха спасал.

- Он твой б’ат. Б’атика всегда вы’учать надо.

- А ты кто такая будешь?

- Я – Леся, лесная невеста, – сообщила девчоночка, явно повторяя слова взрослых. – А еще Леська, пня бестолкового дочка. П’ъиемыш я. Мамка моя – поблядушка, в столицу подалась, на княжий дво’. Так гово’ят. А я знаю, что ее солдаты насильничали, и она в ’ечке утопилась. Ее уже унесло, потому показать не могу. Я с бабушкой и дедушкой жила, но дом сго’ел. Вон там стоял, недалече. Огневичи баловали, они часто с огнем балуют. Вот и заго’елось. Мы выбежали, и кошка Сонюшка тоже. Но дома не стало, и жить негде. Дедушка пе’вый поме’, у соседей. С го’я. И бабушка за ним. А меня Огневичам отдали. Они из жалости взяли. Думали, че’ез меня им д’ова заготовятся. Но я д’ова не умею делать, хотя лесная. Лечить могу, а им лечиться не надо. Матушку ста’енькую жалко. Я б ее лечила, но она гово’ит: не хочу. Лучше поме’еть поско’ей, чтоб стыда этого не видеть. Детей своих, то есть. Да только она меня жалеет, оттого и живет, никак ей не поми’ается.

Леся оглядела Лиха:

- Вот и славно, ско’о заживет. – Повернулась к Эр-Ветру. – А ты – князюшка?

- Нет. С чего ты взяла?

- К’асивый, – вздохнула Леся. – Может, ты князюшкин б’ат?

- Почти, – ответил ей Лих, помня слова отца-ветра, что его сын – княжеской крови. – Он родственником князю доводится.

Эр-Ветер поморщился. Родство ему было не в радость.

- А ты мне денежку дашь, почти-князюшка? Не за лечение, п’осто так.

- На что тебе денежка, лесная невеста?

- Любовь п’одажной девки купить.

- Чего-о?! – в один голос вскричали Эр-Ветер и Лих.

Леся смутилась.

- Я не так сказала? Ну, любовь… это… ее у девок п’одажных покупают.

Эр-Ветер сел перед ней на корточки, заглянул в лицо.

- Зачем тебе любовь?

- Сейчас я невеста, а с любовью меня замуж возьмут. Не смот’ъи, что я маленькая. Я хозяйственная, по дому все умею. И готовить, и шить.

- Как же ты шить умеешь, а платье в дырах?

- Залатать не успела. Мне б’атик-Огневич юбку д’ал – вот и по’валось. Сегодня меня не попо’тил, но сказал: в д’угой ’аз – обязательно. У него что-то в штанах не заладилось, потому отпустил, не попо’тил. Хотя больно сделал. И кулаком пог’озил, велел помалкивать. Я помалкиваю, но тебе ведь можно сказать?

Лих явственно ощутил, как под рукой мнется упругое горло, ломаются кости малолетнего негодяя. У Эр-Ветра лицо стало пепельное, глаза – бешеные.

- Не се’дись, почти-князюшка, – Леся обвила его шею худыми ручонками, зарылась лицом в белые волосы. – Хочешь – сам меня в жены возьми. Я вы’асту и тебе сыночка ’ожу. Вместо того, кото’ого злой колдун сгубил. А хочешь – дочкой меня возьми. У вет’ов дочки не на’ождаются, а у тебя будет. Ладушки, Э’ик?

Лих скрипнул зубами. Лесная! Диво зеленоглазое. Прошлое угадывает, имя знает, лечить умеет. Годков бы на десять постарше – была бы ветру невеста. Кабы прежде не утопилась в речке, как мать ее, подмятая солдатней…

- Я тебя сестренкой возьму, – Эр-Ветер обнял Лесю, прижал к себе.

- Сест’о-ой? – протянула она, пытаясь освободиться. – Это плохо. На сест’ъе юбку де’ут и по т’аве валяют, когда ей не хочется. Ты тоже будешь?

- Нет. Никогда. – У него подергивались губы: Эр-Ветер сдерживал слова, каких Лесе нельзя было слышать.

- Не будешь, – согласилась она и снова прильнула доверчиво, погладила по волосам. – А почему ты седой, хотя не ста’ый?

Лих присмотрелся. И правда же: ветер седой, а не от природы белый.

- От го’я поседел, – сама себе ответила Леся. – Э’ик, а если еще го’е будет, ты пом’ъешь, как мой дедушка?

- Не помру, – улыбнулся он.

- А почему смеешься, когда плакать хочется?

- Потому что так надо.

- Я тоже всегда смеяться буду, – пообещала лесная невеста. – Если смогу. Э’ик, а где твой дом, чтобы мне там твоей сест’ой быть?

- Это мы у Лиха спросим. Где будет Лесин дом?

Лих прикинул: кабы не уходить к Подземному-Каменному, привел бы девчоночку к своим. Мать уговорил бы, Лютой бабке рот бы заткнул, а сестрицы бы сами с Лесей поладили. Лих бы работал, всех прокормил. А так – куда ее? К бабке Заряне? Кто их двоих кормить будет?

- Я за ней дам приданое. – Эр-Ветер поднялся, подошел к терпеливо ожидавшему Гордецу, из притороченного к седлу мешка выудил увесистый кошель. – Лих, пойдем к твоей бабке? Я деньги отдам, в ноги брошусь, попрошу Лесю взять. Мне она не откажет. Лады?

- Решено. – Упираясь руками в землю, точно старый дед, Лих кое-как поднялся. Голова гудела, тело ныло, будто в ледяной речке выкупался. – Эр, но когда Огневичи прознают, что Леся к Заряне переселилась, им обеим покою не видать. Они же по соседству живут. Эти уроды огнем побалуются и…

- Ах, огнем, – процедил Эр-Ветер. – Ах, я им побалуюсь. Забирай кота, – он снял с плеча лежавшего тряпочкой котенка и сунул Лиху в карман. Велел: – Леся, заткни уши. Лих, ты тоже. Приготовились? Держитесь!

Заложив в рот два пальца, он свистнул так оглушительно, что Лих пригнулся, Леся присела, Гордец шарахнулся прочь.

- Уши не открывать! – крикнул Эр-Ветер.

И свистнул еще раз. И еще. И так – раз пятнадцать, по числу Огневичей-младших.

Хорошо, что их было не полсотни. У Леси по щекам катились слезы, у Лиха раскалывалась голова, и его тошнило. Гордец ускакал, издалека донеслось его возмущенное ржание. Лих проверил котенка в кармане: тот был ни жив ни мертв.

- Этот свист я тоже оставлю, – объяснил Эр-Ветер с ледяным блеском в глазах. – Едва паршивцы дурное замыслят, он им тут же в уши полезет.

- И колдовским заклятьем его не п’огнать? – спросила Леся, утирая слезы. – Э’ик, это навсегда?

- Надолго. Иди-ка, сестренка, домой. С матушкой попрощайся и собери свое имущество. Будешь переселяться.

- Имущество? – удивилась лесная невеста. – Э’ик, что ты такое гово’ишь? Ай-яй-яй.

- Разве у тебя ничего нет? Платья, куклы…

- Имущество – в штанах у мужиков. А у девочек – пожитки, – сообщила Леся назидательно. – Вот ты, Э’ик, вз’ослый, и у тебя – им… – она запнулась: Эр-Ветер и Лих взорвались дружным хохотом. – Что смеетесь? Неужто плакать хочется?

Они хохотали. Не потому, что так уж забавно вышло, а оттого что Лиха едва не убили, и котенка чуть не сожгли, и лесная невеста еще не пристроена, и вообще день выдался сумасшедший – но все-таки они все были живы и могли хохотать.

- Вот мужики! – Леся сокрушенно покачала головой. – Вз’ослые, а глупей никого не найдешь… Даже с имуществом.

Глава 5

Пожитков у Леси набралось – узелок да корзинка. В узелке были вещички увязаны, а в корзинке сидели три белых котенка. Тощенькие, с поникшими усами. О ноги Леси терлась и тревожно взмуркивала серая кошечка, такая же тощая, как ее котята.

- Это Белка, Ласка и Бельчонок, – предъявила лесная невеста содержимое корзинки, когда Эр-Ветер и Лих, с трудом отловившие коня, появились наконец в проулочке у дома Огневичей. – А это Сонюшка, матушка, – представила Леся неказистую кошечку. – У нее молока мало, и котятки совсем голодные. Э’ик, – она просительно заглянула ему в лицо, – возьмем всех? Это мое п’ъиданое.

- Бабка нас метлой пометет.

- Не пометет, – убежденно возразила Леся. – Я сама веник возьму и в доме подмету, а потом еще пол вымою. По всем уголкам чисто будет. А как Сонюшка одна останется? Она плакать будет. И котятки тоже. И я… Нет, я буду смеяться, потому как слово дала.

- Эр, бери все стадо, – сказал Лих. – Бабка разберется, кого куда.

- А ты разве не с нами?

- Домой пойду. Ты догонишь.

- Что так?

Лих потоптался, не зная, как объяснить. Ему было нехорошо, но это бы ладно; а вот сердце щемит – спасу нет.

- Беда у нас там какая-то.

Эр-Ветер подхватил лесную невесту, посадил в седло вместе с корзинкой. Кошку Сонюшку туда же пристроил и повел Гордеца по проулку, в сторону дома Заряны.

- П’ощай, Лишек! – закричала Леся. – Ты Э’ику б’ат, значит, и мне б’атик! Я тебя всегда вы’учать стану!

- Прощай, Лесенька.

- Че’ныша бе’еги! Он тебя тоже вы’учать будет…

Лих вышел из села и двинулся не по тропе вдоль реки, как сюда шли, а прямой дорогой, по большаку, который соединял Большие и Малые Смешаны с прочим миром. Заговоренная медовуха выветривалась, и ноги заплетались все сильней, глаза слепли, слезились. Встречные Лиха не узнавали, хотя он многих отлично знал – соседи! Видно, исстеганное плетками, опухшее лицо стало совсем чужое, раз люди не признают. Шарахаются, как от ночного хоря. Страшный, должно быть, хоть Леся его и лечила.

Из кармана вылез котенок, вскарабкался на плечо и принялся вылизывать хозяину шею. Шея тоже была отменно настегана и располосована ногтями Огневок, саднила. А от прикосновений теплого язычка боль съеживалась, утихала. Лих благодарно поглаживал котенка, пока не спохватился:

- Эй, хватит! Всю боль с меня слижешь – сам не вынесешь. Полезай обратно в карман.

Черныш в карман не полез, остался на плече, однако шею вылизывать бросил.

По сторонам большака тянулись поля с пшеницей, затем пошли луга с перелесками. Солнце уже мыслило поворачивать на закат, и золотисто-медовый свет раннего вечера разливался над головой, стекал по листве дубов и кленов, ложился на молодую, выросшую взамен скошенной, траву. Так было хорошо… Если бы не тревога, что поселилась в душе и не отпускала, подгоняла заплетающиеся ноги.

За спиной раздался легкий посвист, и вперед Лиха вынесся Гордец. Он круто остановился, вскинувшись на дыбы, развевая длиннющую гриву. Звякнув цепью, Эр-Ветер соскользнул наземь.

- Лих, твоя бабка – чудо. Едва Лесю увидела, вмиг все поняла. Сгребла ее вместе с кошачьим царством в охапку и сказала, что теперь еще сто лет не помрет, потому как есть о ком заботиться. Счастлива была – не передать. Деньги брать не хотела, я насилу всучил. Отнекивалась: дескать, куда ей золото? Воров приманивать?

- Ты золото дал?

- Десяток монет, – сознался Эр-Ветер. – Остальное – серебро. Не так уж и много. А потом она меня ругмя ругала, что тебя не привел. Мол, она бы сразу твою рожу страшенную вылечила, обратно красавцем бы стал. Вот, прислала целебную мазь, – Эр-Ветер выудил из-под плаща стеклянный пузырек. – Намажь, а то она меня так костерила, как даже я сам браниться не умею.

Лих обмазал лицо, шею и руки. Пахнущая травами мазь приятно холодила и успокаивала израненную кожу. Он вернул пузырек Эр-Ветру и двинулся дальше. Скорей бы домой попасть…

- Послушай, – заговорил ветер, шагая рядом, с конем в поводу, – я, наверно, неправ был, когда на тебя напустился. Ты не серчай. Я уж потом рассудил: каждый волен жалеть, кого ему вздумается. Черная Мать нас с тобой пожалела, мы – Лесю. Поэтому если я… если вид у меня такой… – он сбился, затем через силу, с неловкостью, выговорил: – Если вид разнесчастный, кто тебе запретит жалеть? Ты же не каменный… то есть, каменный, но не в том смысле…

- Ты, небесный брат, вздор городишь, – прервал Лих. – Скажи прямо: чего добиваешься?

- Постарайся меня не жалеть, – попросил Эр-Ветер, опустив голову. – Иначе я сам себя жалеть начинаю… и Даринку, и всех… Втрое хуже становится.

- Отвяжись, – буркнул Лих, изображая досаду. – Не буду жалеть, никогда. Просить будешь слезно, деньги сулить – и то не стану. За жалостью ко мне явишься, на брюхе приползешь, а я тебе – по ушам, по ушам!

Эр-Ветер засмеялся и через несколько шагов спросил:

- Как ты меня назвал? Небесным братом?

- Опять не годится?

- Сойдет. – Он был откровенно доволен.

Лих порадовался. «Снежного чужака» Марийка придумала; что они с Эр-Ветром братья, Леся сказала; а «небесного брата» он сам сочинил. Славно, что угодил наконец.

Ехавший на плече котенок вдруг подскочил, зашипел, сквозь рубаху когтями впился в кожу.

Эр-Ветер и Лих стали, озираясь, выискивая опасность. Вдоль дороги – луг, по другую сторону – лесок, вдалеке две телеги, на них девки едут, песни поют.

Котенок шипел, устремив мордочку к светлому, славному леску слева от большака.

- Гордец, что там? – обратился к коню Эр-Ветер.

Стеклянный коняшка вытянул шею, нюхая воздух, прядая ушами. Фыркнул, мотнул головой. И двинулся к леску, неслышно переступая своими тонкими ногами. Сошел с дороги, беззвучно поплыл по траве. Эр-Ветер пошел за ним, Лих тоже. Котенок на плече грозно гудел.

Не доходя леска, среди примятой травы, была сложена маленькая каменица. Не такая красивая, как вчерашняя; сложена из камней серых, тусклых, как будто сердитых. Впрочем, Лиху любой камень был по сердцу. Обрадованный, он ускорил шаг, опередив Эр-Ветра. И отпрыгнул назад: из-под камней показались головы потревоженных змей. Не меньше десятка гадюк заскользили прочь, скрылись в траве. Откуда только наползла эдакая прорва?!

Маленький Черныш гудел и ругался, как пара взрослых котов. Лих отступал, придерживая котенка, чтобы сдуру не спрыгнул с плеча. А Эр-Ветер, наоборот, шагнул к каменице.

- Эр, куда тебя несет? Стой!

Тот не обратил на окрик внимания.

- Уйди оттуда! А ну как не все гады расползлись?

- Ушли. – Небесный брат попинал сапогом крайний камень. – Ты глянь как следует. Это жертвенник.

Лих поглядел. На камнях копоть видна, рядом перышки валяются, рыбья чешуя накидана, лягушачьи лапки засохшие. Осмотревшись, он обнаружил тропу, которая шла не прямиком от большака, а петлей, чтобы каменицу-жертвенник народ с дороги не приметил.

Эр-Ветер нагнулся, что-то рассматривая.

- Лих, подойди.

Он подчинился. Черныш на плече орал, как будто его опять сжигать собирались.

- Что это, по-твоему? – ветер указал на бледные знаки, выбитые на камнях неумелой рукой.

- Заклятья? – предположил Лих очевидное.

- Про то я и сам догадался… Кот, уймись наконец! – не выдержал небесный брат котячьего ора.

- Он неспроста кричит, – вступился Лих, – видно, чует неладное. Он же из тьмы, как и Черная Мать.

- Чем сыну тьмы не глянулся дурацкий жертвенник с закорюками?

Лих поймал неосторожно севшего на рубаху овода, оторвал ему голову, подождал, пока затихнут упрямые крылышки, и бросил тельце на камни. Овод запрыгал, хотя ему полагалось лежать неподвижно. Раздался треск, перекрывший отчаянные вопли Черныша. Над жертвенником поднялось черное облачко, в котором просверкивали желтые искры, и дохлый овод вдруг обратился ядовитой жужелицей. Она промчалась по камням и юркнула в щель внизу.

Эр-Ветер ругнулся, а котенок внезапно умолк. Лих даже обеспокоился, не надсадилась ли кроха от воплей. Нет: кроха просто угомонилась.

- Наверно, эта пакость на время силу потеряла. Эр, пойдем скорей.

Небесный брат рассматривал каменицу.

– Представь, что ты бы не овода кинул, а лягушку. Или птицу. Во что бы они превратились?

- В дрянь покрупней жужелицы.

- Верно. А если собаку?

- А человека?

Они поглядели друг на друга. И впрямь: чем может стать человек, брошенный на заклятые камни?

- Это местные балуют, – сказал Лих, размышляя. – Молодняк вроде Огневичей… или не совсем молодняк, но все одно без понятия.

- В смысле – они понятия не имеют, как правильно делать драконов и прочих чудовищ? – уточнил Эр-Ветер, хмурясь.

- Ну да. Кабы знали толк, тут такое бы уже развелось! Хуже ночного хоря. А ведь нет.

- Пока нет, – подтвердил ветер. – Но ждать осталось недолго… Что будем делать? Караулить, пока хозяева змей явятся? И учить уму-разуму?

- Эр! – взмолился Лих. – Дома неладно. А в засаде можно сидеть до скончания века.

- Дома будет еще неладней, когда отсюда всякие твари попрут. Эту мерзость нельзя оставлять.

Лих в смятении огляделся. Как быть? До дома путь неблизкий, а внутренний голос кричит: «Беда!»

- Эр, я не могу. Жертвенник не вчера сложили; он много дней тут стоит. И еще постоит, ничего не сделается. Пойдем!

Эр-Ветер глянул искоса, на скулах шевельнулись желваки.

- Я тебе сегодня опять спас жизнь, – проговорил он тихо.

- Ты хочешь за нее службу? Сейчас?

- Я нашел гадость, которую надо уничтожить. И мне нужна твоя помощь. Сейчас, а не завтра и не через год! – отчеканил Эр-Ветер звеняще.

Посидеть в засаде и набить морду каким-то балбесам – служба нехитрая, со спасенной жизнью в сравнение не идет. Но дома – беда. Мать, сестры, песик Ясный Лиху дороже жизни. А древний закон гласит: нельзя за жизнь требовать то, что самой жизни дороже…

- Вчера тоже была беда: негодники разорили цветник, – добавил ветер с холодной яростью. – А сегодня что – забор поломали? Ужасная неприятность.

Лих повернулся к нему. Так бы и вмазал красавчику… Между ними сунулся захрапевший Гордец; утробно загудел котенок, предупреждая: без драки!

- А, хорь тебя забери! – махнул рукой Эр-Ветер. – Шагай; один справлюсь. – Он вскочил в седло, повернул коня к приветливому леску. – Иди; что застрял?

- Коли ты ветер, слетал бы, взглянул, что происходит. Если забор – одно дело, а если другое…

Небесный брат не дослушал – умчал. Лих только моргнуть успел, а никого уже нет. Лишь вдалеке поют девки, которые на телегах мимо проехали.

Он снял с плеча котенка:

- Ну, сын тьмы, что присоветуешь? Как нам колдовскую снасть извести?

Черные уши печально опустились, усы поникли. Сын тьмы не знал, как справиться.

Лих обошел жертвенник кругом. Наверно, порушить его нетрудно: камни лежат навалом, раствором не скреплены. Он попробовал ногой откатить один сбоку. Не идет. Попытался оттащить руками. Как бы не так! Камни держались друг дружки, скованные заклятьем. Глядели на Лиха со злобой, кривили бледные знаки на боках, будто по-своему щерили зубы.

Марий-то куда смотрит? Неужто про эдакую пакость не ведает?

Черныш на плече взмуркнул и тронул лапкой щеку хозяина.

- Что тебе?

- Мррр.

- А кто будет по-людски разговаривать?

Котенок нахохлился, обиженный на непонимание.

Воздух над жертвенником сгустился и задрожал, очертания камней поплыли. Черныш загудел, выгибая спину.

- Колдовская сила возвращается? – спросил у него Лих.

Котенок издал пронзительный вопль, запустил когти в хозяйское плечо. Лих думал его отцепить, но не тут-то было. Черныш орал, острые коготки впивались все глубже.

- Наказание, а не кот! – Лих дал ему щелчка по головенке.

Наказание сорвалось с плеча и брякнулось наземь. Черное тельце забарахталось в траве, извернулось. Котенок подпрыгнул, издал боевой вопль – и кинулся на крупного кузнечика, который со стрекотом откуда-то вылетел и шмякнулся возле каменицы. Ловкий бросок – и лишь ноги кузнечика дернулись в последний раз. Сын тьмы горделиво поглядел на хозяина.

- Молодец. Охотник что надо! Будешь есть?

Котенок вяло пожевал кузнечику голову и отошел. Лих сунул Черныша в карман. Кузнечика, чтобы не пропадал зря, тоже подобрал и, отступив подальше, бросил на жертвенник. Что будет?

Кузнечик запрыгал по камням, как бешеный. Затрещало, да так громко, словно стая медведей ломилась сквозь валежник. Взвилось черное облако с роящимися желтыми искрами. Черныш взвыл.

С жертвенника пестрой струйкой соскользнула иглица – змейка маленькая, но ядовитая. Ужалит в ногу коня – он хромать будет до самой смерти, если овцу – та ягнят не принесет. А коли не повезет человеку, от яда иглицы у него помрачается разум, и тоже на всю жизнь. Впрочем, после укуса зловредной змейки люди долго не живут.

Иглица устремилась к Лиху. Она извивалась на примятой траве, среди накиданных перьев и рыбьей чешуи, и ползла с явным пониманием цели.

Что-то подсказывало: удирать бесполезно. Побежишь – а она за тобой. Остановишься – настигнет. Домой придешь – она в дом проберется и там найдет. Клятая тварь…

Лих приготовился встретить змею ударом башмака. Башмак тяжелый, большой, а иглица – невеличка; понятно, кто выйдет победителем.

Змея подняла головку. Казалось: приценивается к противнику. Затем она вдруг свернулась в кольцо и заскакала к Лиху, отталкиваясь кончиком хвоста и подпрыгивая, как ни одна змея не делает. Он похолодел. В воздухе прыткую тварь не сшибить. А она скакнет на ногу, мигом ужалит – и дело с концом…

Он рванул с себя рубаху. Жгутом из доброго полотна можно так пришибить, что ни одна змея не опомнится.

Иглица распрямилась и взмыла в воздух. Не успев скрутить жгут, Лих отмахнулся рубахой. Попал и сбил змею наземь, но расплющить башмаком не сумел: она увернулась, покатилась кольцом и шмыгнула в нетронутую траву за пределами утоптанного пятачка. Ищи ее там! А она посмеется. Перегодит и явится, когда не ждешь. Хоть к Марию иди на поклон, проси колдовской защиты...

К Марию? Который не ведает, что возле села творится? И который, если верить Эр-Ветру, только рад будет от Лиха избавиться?

Из кармана выпрыгнул котенок, метнулся в траву, куда укатилось пестрое колечко. Лих ринулся следом. Да разве поймаешь? Пробежав десятка два шагов, он остановился, вслушиваясь. Тишина. Он позвал:

- Черныш, Черныш! Киса-киса-киса!

Кузнечики стрекочут, а больше ничего не слыхать. Может, бедняга уже мертв. Много ли крохе надо? Один укус – и мгновенная смерть.

Кляня себя на чем свет стоит, Лих возвратился к жертвеннику. Камни безмолвно усмехались.

Во внезапном бешенстве, он набросился на каменицу, принялся пинать, не жалея башмаков:

– Хорь, хорь, хорь!

Камни даже не дрогнули. А башмак лопнул; на другом оторвалась подметка. В ярости, Лих вцепился в камни руками, стискивая их, рискуя сломать себе пальцы. Камни стояли насмерть.

- Подземный-Каменный, помоги! Они – твои дети! У тебя их взяли и прокляли! Не позволь им быть на твоей земле.

Два камня, что Лих сжимал, хрустнули под пальцами и раскрошились, как сухая глина. Обломки с перестуком посыпались вниз. Лих впился в два следующих, поднажал. С натугой, через боль, раскрошил. Вот так! И еще! И еще… Торжествуя над врагом, он крушил жертвенник, и камни рассыпались в осколки, в мелкую крошку, в песок. Исчезали выбитые на них знаки, уходила колдовская сила. Гасла бешеная ярость Лиха.

Жертвенник превратился в кучу каменного крошева. Пошарив внутри, Лих вытащил последний камень. Тяжелый, холодный, со знаками на обоих боках. Два вкрапления слюды блестели, как пара злобных глаз. Лих стиснул каменюку, застонал от натуги, пытаясь сокрушить. Не поддается.

Попусту окровавив пальцы, он сдался. Плюнул в блескучие слюдяные глаза и бросил каменюку наземь, хотел наподдать ногой, да заметил, во что башмаки превратились. Едва сдержал слова, которые с губ рвались; только из уважения к Лесному-Дарящему. Ведь светлый лесок – совсем рядом…

- Молодец, – раздалось за спиной.

Лих обернулся и увидел бредущего по траве Эр-Ветра. Небесный брат обнимал за шею своего коняшку и едва переставлял ноги. Гордец тоже еле ковылял, прихрамывал.

Лих поспешил навстречу.

– Ты ранен?

- Нет. – Эр-Ветер без сил опустился в траву.

- Эй, не садись! – Лих думал предостеречь: мол, змея клятая здесь гуляет; но его опередило громкое «Мяу!» где-то поблизости. – Черныш?

Сын тьмы проскользнул меж стеблей и вскарабкался по хозяйской штанине. В зубах была зажата пестрая веревочка – дохлая иглица.

- Воин ты наш, – похвалил его Лих, с внутренней дрожью отнял у Черныша змею и отбросил подальше. – Лезь в карман.

На сей раз котенок послушался. Укрылся в кармане и победно там заурчал.

- Эр, что стряслось?

Эр-Ветер казался измученным, щеки запали.

- Я был у твоих, – он прислонился к ноге Гордеца, как к подпорке. – Там все тихо. Лишь мать тревожится: куда ты запропал? Сестры заняты делом, бабка лежит, спиной мается.

- А у Марийки побывал?

Эр-Ветер покачал головой:

- Туда не прорваться. Дом обложен заклятьями. Сунешься – а тебя шарахает в морду. Гордец чуть ногу не сломал. Видишь, левая распухла. Это нас в первый раз отшвырнуло. Мы оба так оземь грянулись – я думал, костей не соберем. Потом я дважды один пытался. Без толку.

- Что-нибудь слышно было? Из дома?

Ветер усмехнулся.

- Ругались. Тетка Белана вопила как резаная. Марийка визжала, Марий гремел. Ни слова не разобрать, но ссорились отменно. А ты тут как воевал?

Лих в двух словах поведал.

Эр-Ветер, против ожиданий, не стал пенять ему за кузнечика, который превратился в змею.

- Выходит, подземный владыка тебе вовремя подсобил, – проговорил он. – Добрый знак. – Небесный брат поднялся на ноги, погладил коняшку по умной морде. – Больше к Марию не пойдем. Надо отсюда сваливать, пока целы. Да, малыш? Ты согласен?

Стеклянный конь фыркнул и переступил на месте, показывая, что лично он давно готов убираться как можно дальше от заклятых камней и бранчливых колдунов. Лих посмотрел на уцелевший камень. Слюдяные глаза отсвечивали на солнце, горели злобным огнем.

Двинулись к большаку.

- Эр, как может Марий не знать про жертвенник?

- Кто сказал, что Марий не знает? – откликнулся Эр-Ветер.

- Но если ему известно, почему он дозволяет эту пакость?

- Может, она ему самому нужна.

- Змей разводить?

- Лих, я понятия не имею, что у колдуна на уме. Я не способен угадывать его мысли. Однако мы с тобой пришли, овода с кузнечиком кинули – и воображаем, будто поняли, как эта дрянь работает. Марий может на ней что-нибудь совсем другое получать. Кидает лягушку, добавляет к ней заклинание… Мы-то без заклинаний обошлись, по-простому. А он… Ну, мало ли, что он делает.

Выйдя на дорогу, Лих оглянулся. В траве был явственно виден его собственный след, и едва намечен след небесного брата с коняшкой. А бывшую каменицу отсюда не разглядишь. Он снова спросил:

- Но зачем же рядом с дорогой? Тут вон сколько людей – пешком, на лошади, на телеге. А жертвенник трещал, грохотал, пускал черные облака с искрами. Это даже ночью заметят.

- То-то и оно, что у дороги. Народу много, а постоянного присутствия нет. Это как река – вода течет, мельничное колесо крутит, от него жернова вращаются… Вероятно, и здесь прохожие да проезжие свое «колесо» крутили.

- Откуда ты все знаешь, небесный брат? – улыбнулся Лих с тайной завистью.

- Я целый год странствовал и набирался бесценной мудрости, – ответил тот с уморительно-важным видом. – Мне удалось вызнать кое-что о колдунах.

- Поделишься?

Эр-Ветер таинственно понизил голос:

- Протяни свое ухо, и я по секрету шепну.

- Ну? – Лих склонил голову набок.

- Добрые колдуны встречаются так же часто, как двухголовые козы, – сообщил Эр-Ветер страшным шепотом.

Лих засмеялся:

- Да будет тебе! Кабы они все были злые, простые люди помощи бы не дождались. А колдун – в любом деле подмога. И лечит, и строит, и скот бережет...

- ...и еще незнамо чем занимается. Не тебе, сыну убитого Марием, колдунов защищать.

- Я Марийку люблю, – сказал Лих, не найдя других доводов.

Эр-Ветер передернул плечами.

- Не хотел бы я иметь жену-колдунью. Чтоб она, осерчав, меня в мышь превращала.

- Тебя – только в летучую.

- Еще хуже.

- Зато кошка не поймает.

- Почему-то мне хочется всегда оставаться собой.

- Марийка не станет меня превращать.

- Ни за что! – с напускной горячностью согласился Эр-Ветер. И добавил язвительно: – Пока ты у нее под башмаком.

- Эр, ты драки ищешь? Видел Марийку раз в жизни, а языком метешь.

- Зато я разного другого навидался.

- Вот и уймись, пока не разлаялись.

Эр-Ветер умолк, приотстал. Лих зашагал быстрее. Коли обиделся, то и пускай. Впредь неповадно будет Марийкино имя трепать.

Дорогу обступили вековые дубы, протянули над головой мощные ветви. Вечернее солнце, выпрыгивая из-за корявых стволов, выстреливало желтыми лучами, заставляло щурить глаза. Над полями висела золотистая дымка. Среди лугов показалась ореховая роща, за которой стоял дом Мария. Знать бы: как там оно? Чем закончилась перепалка?

- Лих! – окликнул отставший Эр-Ветер.

Взвыл в кармане котенок, дико заржал Гордец.

Лих крутанулся назад – и бросился бежать со всех ног.

Эр-Ветер оседал на дорогу. Он цеплялся за гриву стеклянного коня, но руки скользили, и он падал, падал… Гордец зубами хватал плащ хозяина, пытался удержать, приседал вместе с ним. Эр-Ветер упал ничком. Коняшка вскинул голову, закричал страшно – завыл, как тонущий в трясине зверь.

- Эр, ты что?! – подбежавший Лих перевернул небесного брата лицом вверх. – Что с тобой?!

Белое лицо становилось прозрачно-синеватым. Губы шевельнулись:

- Проклятье Мария… Берегись…

- Чем помочь? Медовухой? – Лих бросился к Гордецу.

- Пей сам… скорее…

Лих не расслышал. Или расслышал, но не послушал. Выпростав бутыль из мешка, он вырвал из горлышка пробку, кинулся обратно к Эр-Ветру. Сунул горлышко в зубы:

- Глотни!

Небесный брат отвернул голову, и драгоценная медовуха плеснулась на землю.

- Пей сам… Погибнешь…

Гордец топнул ногой, взметнув пыль; гудел и сверкал глазами выпрыгнувший на дорогу котенок. Оба требовали: «Подчинись!» Уступая, Лих глотнул сладкого огня.

В то же мгновение что-то холодное ударило в сердце, превратило его в тяжкий камень. Камень этот мечтал об одном: навсегда замереть. Лих задохнулся от смертного ужаса, выронил бутыль с медовухой. Слабея, все же сумел подхватить ее, поставил на донце. Оперся руками о землю. Земля была близко, у самых глаз. Мягкая пыль, сухие травинки. Они приближались, и Лих понял, что падает. Падать было нельзя – потому что как же Эр-Ветер? Умрет, если ему не помочь. Если он еще жив. Жив ли? Не видно. Только пыль перед глазами, да несколько сухих стебельков. И те тускнеют, свет меркнет…

Сладкий огонь – всего-то один глоток успел сделать! – трепетал внутри, боролся, стремясь не угаснуть. Подобрался к мерзлому камню, которым стало сердце в груди. Согрел краешек. Чуть больше. Еще. С трудом, камень вспомнил, что был живым сердцем. Ворохнулся. Ожил. Застучал – едва-едва, почти забыв, как это делается.

Сквозь муть в глазах Лих различил белое пятно. Это небесный брат. Лих ощупал землю вокруг. Нашарил бутыль. Осторожно, чтобы не выронить снова, подтащил к себе, приподнял обеими руками. Донес до рта. Стекло стукнуло по зубам, и от этого сразу сделалось легче. Лих глотнул медовухи. Похолодел от мысли, что ненароком сглотнул все и Эр-Ветру ничего не оставил. Расслышал: плещется что-то внутри. В глазах прояснилось, и Лих опять ужаснулся. Взгляд небесного брата остекленел, губы стали серо-лиловые.

- Эр!

Не слышит.

- Эр-Ветер!

И не услышит уже…

- Гордец, что делать?

Коняшка тянул к хозяину морду, чуткие ноздри трепетали, а в большущих глазах стояли почти человечьи слезы.

- Черныш! Выручай, браток!

Котенок вспрыгнул Эр-Ветру на грудь и потянулся лапкой к Лиху:

- Мяв!

- Что сделать?

Не понимая, Лих протянул к нему обе ладони. Острые коготки впились в правую. Черныш попятился, направляя хозяйскую руку. Тут Лих и сам догадался, положил ладонь Эр-Ветру на грудь, на вставшее сердце. Чем это поможет? Он же не Леся – лесная невеста, исцелять не умеет. Однако сын тьмы, похоже, добивался именно этого. Он принялся усердно топтаться и сквозь камзол когтить грудь небесного брата.

С глупой, безумной надеждой Лих ждал, чем закончится дело. А вдруг?.. Да какое там «вдруг»? Мертвых даже колдуны не оживляют; сам воздушный владыка не мог Эр-Ветру невесту вернуть.

С ладонью что-то творилось. Ей стало тепло, потом начало жечь. Лих испугался: не прожечь бы сердце небесному брату. Хотя мертвому сердцу какая разница…

Он отвернулся, чтобы не видеть безжизненного лица. Невольно глянул в ту сторону, где находился дом Мария.

Над ореховой рощей вздымался огненный столб. Пожар?! Нет – огонь так высоко не взлетает. Дым еще мог бы… Огромный столб колыхался в светлом вечернем небе, обретая очертания человека – голова, плечи, туловище. Ног было не видать за деревьями. Огненная фигура воздела руки; длинные космы реяли в небе, подобно растерзанным облакам, пламенеющим на закате. Марий! Лих узнал его. Обратившийся огнем колдун глядел прямо на него.

Лих подался вбок, прикрывая собой небесного брата.

Огненный столб пришел в ярость, затрясся. Проклятие было послано на двоих – а Лих, нате вам, жив! Языки пламени отрывались от хозяина и разлетались по небу, затухая. Вдалеке будто гром прокатился; дубы вокруг вздрогнули, зашелестели.

- Ты отнял у меня отца и друга, – прошептал Лих, обращаясь к Марию. – Я тоже заберу у тебя самое дорогое!

Словно убоявшись угрозы, огненный столб начал съеживаться и тускнеть. Первыми угасли разметанные космы, потом истончилось огромное тулово. Лицо держалось дольше всех – медно-красное, похожее на солнце, что садится в тучу. Наконец и оно померкло, оставив после себя серое лохматое облачко.

Ладонь пронзило нестерпимой болью. Вскрикнув, Лих прижал руку ко рту. Обернулся. Черныш уже прекратил когтить камзол и вылизывал Эр-Ветру подбородок. Гордец носом толкал хозяина в бок. Небесный брат глядел в небо… и улыбался! Синеватая прозрачность лица никуда не делась, но взгляд не был остекленевшим, а серые губы чуть приметно изгибались.

- Эр? – Лих не смел верить собственным глазам.

- Я.

Он скорей угадал это, чем услышал.

- Живой?!

- Почти.

Не зная лучшего средства, Лих напоил Эр-Ветра медовухой. Небесный брат улыбнулся благодарно, затем погладил прикорнувшего рядом котенка.

- Доблестный сын тьмы… Устал? Лих, отправь его к Черной Матери. Ему нужна еда и отдых.

- Здесь нет хорошей тени.

- Сделай сам.

Дав себе слово, что впредь будет во всем слушаться небесного брата, Лих понес Черныша к ближайшему дубу. Положил у ствола и прикрыл сверху ладонями, соорудив домик. Когда он убрал руки, сына тьмы уже не было.

- Ушел. – Он вернулся к Эр-Ветру. – Как ты?

- Помоги сесть, будь ласков.

Лих поднял его из дорожной пыли и перенес к тому же дубу, у которого делал тень для Черныша. Усадил, прислонив к стволу. Сам тоже уселся; ноги едва держали. Стеклянный конь, прихрамывая, подошел и стал рядом.

- Как ты сумел? – в один голос спросили Эр-Ветер и Лих.

Усмехнулись оба.

– После такого проклятья не выжить, – проговорил небесный брат. – Как ты меня удержал?

- Рукой, – Лих поглядел. Казалось: после той жгучей боли ладонь должна быть сожжена. Однако же ни следа не видать. – Я ее тебе на сердце положил.

- Покажи-ка. – Эр-Ветер изучил его загрубелую от работы, темную ладонь. – Слеза Подземного-Каменного исчезла.

И верно: блестящее, как будто мокрое пятно, оставленное камнем из перстня, пропало.

- Подземный владыка опять вмешался? Или слеза своим умом дошла, что помочь надобно?.. Эр, я видел Мария. – Лих рассказал про огненный столб.

Ветер выслушал недоверчиво.

- Никогда о подобном не слышал. Тебе не привиделось?

- Ну… хорь его знает. Проклятие-то я поймал, едва не помер. Могло и помститься. – На радостях, что оба живы, Лих готов был согласиться с чем угодно. – Послушай, я верю, что Марий хочет угробить меня. Но тебя-то зачем?

- Я опасней, чем ты. Полагаешь, ему невдомек, что про жертвенник я первый догадался? И что он – убийца, тоже знаю… В покое он нас не оставит. – Эр-Ветер подтянул к груди колени, опустил на них подбородок. – Гляди-ка: на дороге давно никого нет. Как будто прохожий люд стал не нужен, раз ты порушил жертвенник.

- Просто время такое – вечернее. Люди по домам сидят. Ты в седле удержишься?

- Вряд ли. И Гордец хромает; надо его поберечь. Сходи в село, возьми телегу. Я здесь дождусь.

- Нет уж. Марий нас двоих чуть не прикончил, а поодиночке точно разделает.

- В поле ночевать будем?

- Я тебя понесу.

Эр-Ветер вопросительно изогнул бровь.

- Не надсадишься? Погляди на себя, Марием проклятый! Тебе бы полежать, а не…

- Если замолчишь, я справлюсь. А будешь пререкаться – уроню.

- Почему?

- Пустые слова тебя тяжче делают.

- А я думал, наоборот – легковеснее. – Эр-Ветер начал вставать, цепляясь за дубовый ствол. За кору было удобно хвататься, и он сладил, не упал. Задыхаясь, прильнул к дубу, попросил: – Лесной-Дарящий, дай сил, сделай милость.

Лесной владыка никак не откликнулся, не подал знака, что слышит. Небесный брат стоял, обнимая дуб, дышал прерывисто. Лиха разобрала досада. Того и гляди, без памяти брякнется, а упорствует. Ну что за человек? Упрямый – слов нет…

Однако Лесной-Дарящий в самом деле дал сил; он всегда помогает хорошим людям. Эр-Ветер отцепился от дерева и ухватился за шею своего коня. Гордец нагнул голову, чтобы хозяину было удобней; Лих подставил плечо.

Так и двинулись. Опираясь на Лиха и на коняшку, Эр-Ветер шаг за шагом одолевал дорогу. Весу в нем было немного; ветер – он ветер и есть. Однако Лих втайне радовался, что не приходится тащить его на себе. Сам-то Лих у лесного владыки сил не выпрашивал и чувствовал себя скверно.

- Эр, тебе не смешно? Мы еще никуда не отправились, а уже бредем, как ветхие деды. А дальше что будет? К Подземному-Каменному нас в гробах принесут?

- Мы набираемся опыта и к концу путешествия превратимся в бывалых бойцов, – изрек небесный брат. – Однако ты прав: смешно – обхохочешься… Скажи-ка: что теперь ты хочешь за мою спасенную жизнь?

- Ничего.

- Но я у тебя два раза просил.

- А я не буду.

- Обижаешь.

- Ладно. – Лих предпочел уступить. – Давай прикинем. Коня не отдашь, плащ твой мне ни к чему. Сапоги пригодились бы, да на ногу не налезут. Цепь, флейта – это не для меня. Что у тебя еще есть?

- Много всяких безделиц. Полный мешок. Что ты любишь?

«Марийку», – подумал Лих.

- Она не «что», а «кто», – указал Эр-Ветер.

- Вот что, спасенный. Ты перестаешь угадывать мои мысли – и мы в расчете.

Небесный брат погрустнел и с сотню шагов прошел молча. Видно было, что совсем уморился, но не сдается из гордости.

- Лих, проси другое. Это – не могу.

- С чего бы так?

- Попробуй сам перестать слышать. Для этого надо уши изувечить – железом проткнуть или плавленый свинец залить.

Лиха передернуло.

- Тогда… – он задумался. – У тебя цветное стекло есть?

- Найдется. Зачем тебе?

- Меня в детстве мать стеклоедом звала. – Лих усмехнулся, припомнив давнишнее. – У бабки Люты была коробчонка со швейной снастью – иголки, нитки разные, пуговицы. И все пуговицы, знаешь ли, простые, деревянные, а три – из стекла. Красоты несказанной. Белые, как туман, полупрозрачные, а внутри – синие и зеленые полоски. И они еще изгибаются эдак таинственно. Я ту коробчонку тайком навещал и пуговицы заветные рассматривал. Со временем осмелел и стал в руки брать. Потом на вкус попробовал.

- И как?

- Не поверишь: лучше леденцов.

- Ты слопал бабкино достояние?

- Постепенно. Я их понемножку облизывал и на место клал. Пуговицы все меньше становились, все прозрачнее. Бабка спохватилась, когда уже были крошечные обглодыши. Ох, и лютовала она! Орала, что я сестринское приданое сожрал. И со временем самих сестриц пожру. И как это еще оконные стекла живы, и лампа красивая, из столицы, каким чудом уцелела…

- А мать с отцом что?

- Отец смеялся. Они с бабкой не ладили, ему ее пуговиц не жалко было. Мать сердилась… Потом бусы стеклянные принесла и по бусине мне выдавала.

- Ел?

- Они были противные. Не передать, что за гадость. Заговоренные, наверно. А она заставляла есть, чтобы меня от стеклоедства отвадить.

- Преуспела?

- Нет. Я бы и сейчас с удовольствием нашей лампы отведал… Но приходится себя сдерживать.

Эр-Ветер так и покатился.

- Я-то гляжу: ты на Гордеца посматриваешь и облизываешься! Он стеклянно блестит… а ты беднягу сожрать хочешь!

Он хохотал от души; цепь на поясе звенела, вторила.

- Разве так смешно? – спросил Лих, когда небесный брат унялся.

- Ты что – опять обиделся? Ну, прости, не буду. Дома выберешь, какое стекло тебе больше глянется.

Лих решил, что ничего брать не станет, однако посмотреть хотелось.

Издалека долетел перестук копыт: их нагоняли пятеро всадников на гнедых конях. Солдаты? Не похоже – те в мундирах.

- С дороги, – велел Эр-Ветер и бросился в сторону, под дубы. Откуда только прыть взялась? – Отбрехаешься, если я исчезну?

- Исчезай.

- Воздушный-Ветреный, защити Лиха!

Небесный брат одним духом взлетел в седло и послал Гордеца вперед. Не стремительным вихрем умчался, как недавно было, а совершенно обычно поскакал через луг. Коняшка прихрамывал. Может, поэтому?

Всадники приближались. Как громко их кони топочут – гул по земле идет. Наверняка княжьи люди. Только на службе у князя можно столь бесстыдно землю топтать.

Первый всадник подскакал к Лиху и осадил коня. Остановились и прочие. Молодцы как на подбор – рослые, крепкие. Одежа добротная, зеленовато-коричневая; в лесу удобно скрываться. Глаза цепкие, настороженные.

- Ты кто таков будешь? – спросил предводитель. Лицо у него было узкое, хищное, как у хоря. И ноздри непрерывно трепетали.

- Лихолет Радодень из Больших Смешан. А вы откуда, господа хорошие? Издалече?

- Угадал, – согласился предводитель. Хорье лицо обратилось вслед Эр-Ветру. – Кто это тут был? И умчался, словно лань от охотника? Милка твоя?

- Невеста, – убедительно соврал Лих.

Эр-Ветра в белом плаще издалека нетрудно было принять за нарядную девку. Лих попервоначалу даже вблизи ошибся…

- Что же она такая пугливая? – ухмыльнулся один из молодцов – с круглой раскормленной ряхой, грузноватый, с палашом на боку. – Не пожелала нам честь оказать, познакомиться?

- Больно много вас. И кони вон грозные. Мы вас за солдат приняли. В Бубенцах полк стоит…

- Отчего же она солдат испугалась? – продолжал допытываться обладатель палаша.

У предводителя оружия не было видно, однако оно явно где-то под рукой пряталось. Он глядел Эр-Ветру вслед, и хорье лицо делалось недобро-задумчивым. Отчего этот луг такой широкий? Ветер никак до края не доберется, за деревьями не укроется.

- Солдат та девка не боится, что деньги за любовь берет, – объяснил Лих, гадая, как долго еще изворачиваться. Во вранье он неловок.

- А твоя, стало быть, до денег не охоча? – вступил самый молодой, еще безусый, но наглый и жизнью балованный.

- Моя – порядочная.

Они захохотали – все, кроме предводителя.

- Как ее зовут? – спросил он резко, пронзая Лиха взглядом хищных и умных глаз.

- Симона Дезире из Альмавира, – выдал Лих без запинки. Он про такую девицу в книжке читал; отчаянная была головушка, разбойникам атаманша. – Это ее домашнее имя, какое она сама себе взяла. А так ее Ярослепой звать.

Всадники грохнули; даже предводитель усмехнулся. Однако продолжал дотошно выспрашивать:

- Что же ты со своей Курослепой гулять вышел, а приличных башмаков не надел? Она девка видная. Зачем срамишь красотку рваньем?

Лих с удрученным видом поглядел на злополучные башмаки, лопнувшие, когда он на жертвенник накинулся.

- Ну дык… Ярушка – девка игривая. На коня вскочила и заставила меня догонять. Какой башмак это выдержит? У коня-то четыре ноги, а у меня всего две…

- И те непригодные, – подхватил наглый юнец. – Сбитень, – обратился он к предводителю, – догоним Курослепую? Поглядим, какова вблизи, на ощупь попробуем. Зачем девке зря пропадать?

- Эй, ты чего?! – вскричал Лих. – Мою невесту не трожь!

Да что же Эр-Ветер никак не уберется, на лугу маячит? Того и гляди, хорево отродье в погоню за ним пустится.

Однако Сбитень поморщился и тряхнул головой: нет. Быть может, кабы не юнец предложил, а другой кто, уступил бы. А этому отказал.

Лих не успел толком порадоваться.

- Скажи мне, Лихолет из Больших Смешан: где местный колдун живет?

- Марий-то? А вон, – Лих махнул в направлении ореховой рощи, которая была уже близко. Что им надо? Не обидели бы Марийку! Хотя Марий дочку в обиду не даст… – Только навряд он с вами разговаривать станет. Он сегодня того… сильно не в духе.

- С нами любой станет беседовать, – усмехнулся обладатель палаша. – Когда мы того захотим. И накормит, и спать уложит, – добавил он, предвкушая добрый ночлег.

- Хорош болтать! – с внезапным раздражением прикрикнул Сбитень и махнул рукой: – Двинули!

Помчали дальше. Гулкий топот долго не стихал. Затем всадники свернули с большака и через овсяное поле вереницей направились к роще. Лих оглянулся: где Эр-Ветер? Не видать. Тьфу, пропасть! Нет того, чтобы раньше исчезнуть, а сейчас объявиться. Лих торопливо зашагал по большаку, а потом свернул по следу княжьих людей.

Уважаемый читатель,

Приношу свои извинения: по условиям договора с издательством, я имею право разместить в сети только фрагмент текста.

Если Вам интересно узнать, что было дальше, Вы можете перейти по ссылке на сайт мультимедийного издательства Стрельбицкого; кроме этой повести, там представлены и остальные мои вещи: https://andronum.com/avtory/voron-elena/

С наилучшими пожеланиями,

Елена Ворон

Глава 1

Большая туча уверенно сожрала солнце. В один миг все кругом поблекло, потемнело, и знойный летний день прикинулся осенним вечером. Дубы тревожно зашелестели, благодатная тень под ними обернулась зябким сумраком.

Не хватало, чтоб ливанул холодный дождь, принесенный с гор. А то еще и град посыплет – совсем беда. Туча-то – вон какая, в полнеба. И надвигается.

- Зар-раза, – ругнулся Лих.

И покрепче бы сказал, да перед лесным владыкой сдержался. Вытащил из кармана припасенную горсть зерен, бросил под дубы:

- Прими, Лесной-Дарящий, гостинец с полей.

По стволу скользнула юркая белка. Махнула по-летнему невзрачным хвостом – и кинулась подбирать угощение.

Вообще-то лесных владык трое, но дары, по обычаю, несут одному. Неуловимый и Таинственный людьми не занимаются, дела им нет до людей. Зато Дарящий – он Дарящий и есть: накормит, обогреет и кров даст.

Жаль, нет даров для Воздушного-Ветреного; а то попросил бы небесного владыку, чтоб отогнал проклятущую тучу.

Лих зашагал быстрее. Давно неезженая, нехоженая дорога была засыпана прошлогодней листвой, поросла упрямой травкой. Уже едва заметна колея: не досмотришь – потеряешь. А потеряешь дорогу – не дойдешь к каменице.

Хорошо бы туда успеть посуху. А уж домой Лих и сквозь дождь как-нибудь доберется.

Ничего нет хуже ледяной воды. От нее тело немеет, наливается мертвой тяжестью. Руки-ноги не слушаются, сердце затухает в груди, мысли вязнут, будто в болоте. Жить не хочется. Как отец погиб в эту зиму: оступился на обледенелом мостке, обломил ненадежные перильца, да и ухнулся в стылую реку, в Смешанку. Одно название, что река, особенно по зиме: воды по пояс, вброд в семь шагов перейдешь. Курица и та, упав, выпрыгнет. А отец из Смешанки не выбрался. Так его и нашли: руки – на присыпанном снежком берегу, а сам в воде лежит, будто каменный. На мокрой спине ледок схватился…

Лих со стоном выдохнул. Когда-нибудь и сам он найдет свою смерть. Вот так же закаменеет и ляжет на дно – в озере ли, в реке ли, в колодце…

Он встряхнулся, отогнал скверные мысли. Поглядел, как там туча на небе. И обомлел: под брюхом у серой тучи летел черный дракон. Длинный, извилистый, с узкими крыльями; морда была опущена, словно тварь что-то высматривала на земле. Настоящий дракон!

Тьфу, пропасть. Привидится невесть что. Никакой не дракон, а просто завихрение в небе, темное облако. Ну и пусть себе длинное, пусть извилистое; всего-навсего облако. Хоть и быстро летит, куда быстрей тучи. И впрямь словно что-то выискивает. Однако вреда от него никакого, дождем не прольется, да и скрылось уже за дубовыми кронами.

Лих заторопился дальше.

Про каменицу он услышал недавно. Подвыпив, сельчане в кабаке не поладили, расшумелись, до драки дошло. Мужиков развели, а случившийся тут же Лих помогал, чтобы стекла не били. За разбитое стекло он готов в горло вцепиться; драчуны про это не знали, но с Лихом не спорили. Уж больно рука у парня тяжелая; такую оплеуху может закатить – мозги выплеснутся. В общем, разошлись почти тихо, только самый пьяный орал, что возьмет телегу, доедет до каменицы, камней соберет, привезет в село да закидает дорогого соседушку. Чем сосед провинился, дядька уже не помнил, но камнями грозился.

Назавтра Лих явился с расспросами. Замирившиеся соседи в теньке потягивали брагу, а Данка, горемычная супружница Юла-пьянчужки, кричала с огорода, что выгонит непутевого мужа из дома. Пусть, мол, по селу побирается. Либо в работники наймется к колдуну; тот, мол, волшебной брагой расплатится. Сколько ни льешь из кувшина, брага все не кончается; а напьешься – глядь: то не брага была, а коровья моча. Вот как колдун пьянчугу накажет!

Соседушки посмеивались, знай потягивали бражку – обыкновенную, без выкрутасов.

Но когда Лих спросил про каменицу, Юл засмущался, затеребил бороденку, заюлил, оправдывая свое имя:

- Не-е, Лих, напрасно пришел. Какая еще каменица? Я про нее говорил?! Что ты брешешь?! Железень, ну скажи, – воззвал он к соседу, – разве мог я тебе камнями грозить? А? Не мог? Вот видишь! Иди себе, Лих, восвояси. Удумать же надо: камнями кидаться! В соседа! Не совестно меня позорить-то?

Лих пошел на огород, к Юловой супружнице. Забрал у Данки тяпку и поработал немного, хоть на самом деле терпеть не мог в огороде возиться. А потом осведомился насчет каменицы: не слыхала ли чего Данка от мужа? Хитрая тетка помощь приняла, но соврала не задумываясь:

- Отродясь не слыхала. На что нам камни-то? Вон деревья – из них и строй, что хочешь. А то глину бери, на посуду. А не по нраву – езжай на ярмарку, покупай стекло. Либо, коли богатый, серебро с золотом.

Тут Данку смех разобрал, до того глупые речи оказались. Она поправила косынку с простенькими домашними кружевами и полюбопытствовала:

– Лишек, голубчик, на что тебе каменица?

- Забор хочу строить, – бухнул правду Лих.

Данка аж побледнела, оглянулась: нет ли чужих ушей? Лих и сам был не рад, что признался. Полетит молва по селу, загуляет по Большим Смешанам сплетня: нашелся, мол, выскочка, вздумал имуществом Подземного-Каменного попользоваться.

- Забор деревянный построишь, – пробормотала Данка, отнимая у Лиха тяпку. – Иди, малой, иди! Накличешь беду… Шагай!

Он двинулся прочь по меже, мимо скудного ячменя и буйных сорняков.

- Лишек! – окликнула Данка.

Он обернулся, и она торопливо выговорила, почти не разжимая губ:

- Про каменицу спроси у колдуна. Глядишь, он чему научит.

Лих так и сделал.

Дядька Марий вопросу был не рад. Его черные брови сошлись к переносью, бесцветные глаза блеснули опасным ледком, отчего Лиху вспомнилась зимняя речка, в которой погиб отец. Он начал было оправдываться и объяснять, зачем нужен каменный забор, но тут колдун смягчился, откинул за спину свои рыжие космы и присел на корточки посреди чисто выметенного двора, принялся пальцем чертить на земле:

- Вот, гляди. Допустим, это село, а тут речка. – Марий изобразил круг и кривую линию реки Смешанки. – Вот наши холмы. – Он указал туда, где над кронами дубов возвышались два лысых холма под названием Ослиные Уши, и нарисовал их поодаль от села. – За правым Ухом начинается дубрава, – палец очертил широкий полукруг, – а сквозь нее идет дорога. Верней, когда-то шла. – От края полукруга протянулась тонкая, неуверенная полоска. – Начало ее ты найдешь: там растут три старые ели. – Колдун вырисовал их тщательно, словно больше всего ему нравилось рисовать елки. – Пойдешь по дороге, минуешь два распадка, потом будет низина с ручьем. Перейдешь на ту сторону и двинешь вверх по ручью. Дубы сменятся соснами; там и смотри каменицу. – Марий закончил рисовать, выковырнул землю из-под ногтя и поднялся. – Запомнил?

Лих кивнул, и Марий босой ногой затер карту. Ногти у него были красноватые и круглые, похожие на медные монетки. Колдун поглядел Лиху за спину – туда, где за ореховой рощей лежали Большие Смешаны, откуда доносился лай собак и требовательное мычанье коров.

- Каменный забор не спасет, – проговорил он негромко. Бесцветные глаза колдуна на миг показались голубыми, как небо. – Большую беду забор не остановит.

Из дома с наглухо закрытыми ставнями вышла красавица Белана, холодно глянула на Лиха, не ответив на его «Здрассьте, теть-Лана», и обратилась к мужу:

- За лапы вешать или за хвосты?

В доме творилось волшебство, от которого Лиху следовало держаться подальше. Наверное, оттого и Марийка на двор не выглянула, Лиху не подмигнула. Занята с колдовством, и мать ее не отпустила даже на крыльцо.

Лих попрощался с Беланой и Марием – колдун скупо улыбнулся, Белана не снизошла – и поспешно убрался. Как выкупить у подземного владыки каменицу, он спросит в следующий раз.

Если камней не хватит на высокий забор, можно поставить низенькую оградку. Все равно какую, лишь бы каменную. Она защитит, что бы ни говорил колдун Марий. Кто из сельчан отважится попереть через камень? Сколько браги с пивом в глотку ни вольют, все одно не посмеют. Знают, что Подземный-Каменный безобразий не спустит. Верно Лих придумал: дом за каменной оградой – почти как замок у князя, под надежной охраной.

А от деревянных заборов проку уже никакого. У вдовушки Ирги палками стекла побили, у старого Мякиша крыльцо обрушили, у сестер – шести старых дев – кружевные занавески на окнах порезали. Кружево было заморское, красоты неописуемой; не пожалели. Ничего не жалеют. Сносят ворота, калитки, штакетники – не стыдятся Лесного-Дарящего, плюют на него.

И какой вражина выдумал, будто кончилась сила древних владык? Якобы теперь новый владыка есть, один надо всем: над землей, лесом, водой и над воздухом. А прежних надо, мол, в грязь втоптать, опозорить – и позабыть, словно не было. Княжьи гонцы разнесли эту весть, и люди поверили. Колдун говорит: в ложь верят охотней, чем в правду.

Прежде Большие Смешаны и впрямь были Большими Смешанами. На всю округу славились весельчаками да балагурами, песельниками и плясунами. А нынче не Смешаны – Горюны. Стариков обижают, детей бранят, девок таскают за косы. По прошлому году случилось даже, что парни, подвыпив, на дочке старосты юбку пытались задрать; однако этого взрослые дядьки не стерпели, взялись за дубье. Знатно охальников отделали. Девки потом всю осень и зиму за село ходили без боязни. А весной обратно все началось.

Последняя надежда – на каменный забор.

Где бы только узнать, как раствор делают? Может, у того же колдуна? Ему многое ведомо... Лих шагал через распадок. Кругом высились притихшие, помрачневшие под тучей дубы, а ему виделся залитый солнцем дом на окраине, цветник перед окнами, ограда из плотно пригнанных камней. Вдоль ограды мать ползучие розы посадит, их плети по камню раскинутся. Поверху надо чаши поставить, в них сестрицы тоже что-нибудь высадят. Цветы будут из чаш выплескиваться, как фонтаны в княжеском парке.

А у калитки Лих на камнях портреты вырежет. Перво-наперво отца с матерью изобразит, потом Марийку. Да: Марийку, а затем уж сестриц. И бабку Заряну, само собой, Лих не забудет. Заряна – отцова мать, в Малых Смешанах живет. Лих ее крепко любит. А бабку Люту, с материнской стороны, вырезать в камне не станет. Перебьется Лютая бабка. Лиху от нее житья с детства не было, она и отца терпеть не могла. Из-за Лютой бабки мать с отцом плохо ладили, не иначе. Лих, когда маленький был, не раз ночью слышал, как за стенкой мать просила: «Не надо, а? Ну, не надо! Не хочу…» Он не понимал, чего «не надо», но слышал, как стонала кровать, когда отец поднимался, как жаловались под тяжелыми ногами половицы. Отец уходил на крыльцо и сидел там подолгу. А Лих не спал, ждал, когда он вернется в спальню и уляжется, и за стенкой все станет мирно. Он бы побежал мать выручать, но отец ее никогда не обижал. Раз только Лих услышал, как он буркнул, вернувшись: «Дура ты! Чего боишься? Стара уже, не понесешь». Что и куда мать не понесет, Лих не понял, но она заплакала, и Лих примчался. Отец ему наподдал и выставил вон, и наутро его с постелью и игрушками перевели в другую комнату, от родительской спальни подальше.

Сейчас-то Лих разбирает, что к чему. Не желала мать отцовой ласки, гнала его от себя. И детей от него не хотела. А ведь он ли ее не любил! Подарки с ярмарок привозил, работу тяжелую не позволял делать, прилюдно милушкой своей называл, не стеснялся. А она – не любила, видать. Мать свою, Лютую, слушала. А коли на Лиховых сестриц поглядеть… лучше уж не глядеть, право слово. Лих выбил бы зубы, назови кто его мать гулящей. Да от правды не убежишь: сестрицы Лиху не родные – не отцовы дочки. Неспроста Лютая бабка на них не надышится, красавицами да умницами называет. А ничего в них особенного, девки как девки. Всех заслуг – от стороннего дядьки прижиты, не от нелюбимого зятя.

Тетка Белана тоже Лиха не жалует. Мол, незавидный жених для Марийки. Большой, как медведь, неуклюжий, медлительный. Если дождь, из-под крыши не выгонишь. Что за работник? Права она в чем-то, тетка Белана.

Но с другой стороны, еще как посмотреть. Бабка Заряна – отцова мать – недавно сказала: «А пускай Белка другого жениха своей колдуновне поищет. Набегается-то по селам, ноги до колен сносит. Где найдет смельчака, что готов с колдуном породниться?» Лих не считал себя особо смелым, но Мария не боялся, а Марийку любил.

Вот и ручей, про который толковал колдун. Не широк, не глубок, но быстр и с виду страшно холоден. Наверняка ключи из-под земли бьют, ледяные – бр-р-р. Старый мосток сгнил, провалился; бревнышки мхом поросли.

Лих с тоской огляделся. Огромный дуб не заломаешь, чтобы через ручей перебросить. Пару крепких веток срубить можно было б, да топором не запасся. Подумал дома: жалко будет рубить, как-нибудь переправлюсь. Ага! Вот снимай башмаки да штаны, шлепай вброд. А потом и обратно, уже под дождем.

Он задрал голову: что там туча? В просветах меж кронами виднелось тяжкое серое брюхо чудовища. Вот-вот хлынет.

В одном из просветов показалось черное. Извивалось, тянулось давешнее облако. Уж не дракон ли и впрямь? Никто их не видел; вдруг они как раз такие? Лих шагнул к ближайшему дубу, положил ладонь на чуть теплую, грубую, но родную кору, шепотом обратился к Лесному-Дарящему. Не от всякой напасти убережет владыка, но порой нет-нет да и поможет.

Черное ушло – не видать больше. Вот и ладно. У Лиха есть дело важней, чем пугаться дурных облаков.

Спохватившись, он запоздало поклонился ручью, сказал уважительно:

- Здравствуй, Водяной-Текучий.

Быстрая вода журчала вокруг гнилых бревнышек, неслась меж травянистых бережков. Может, и ответил водный владыка, да Лих не разобрал.

Он разулся, закатал штанины повыше и с башмаками в руке шагнул в прозрачный поток.

Ступни ушли в глинистое дно, глина жадно схватила добычу. Лих пошатнулся, уцепился за гнилое бревнышко, сломал, чуть не грохнулся. Ноги свело острой болью. Охнув, он с трудом вытащил наливающуюся каменной тяжестью ногу из глины, переставил вперед. Перенес вес тела. Снова ухнулся вглубь, взмахнул руками, шлепнул башмаками по воде, окатился холодными брызгами. Гадость! Вперед. Шаг. Еще один. Здесь дно повыше. Рывок – и Лих на берегу. Уф-ф.

Он плюхнулся наземь и принялся растирать нестерпимо ноющие ноги.

- Зар-раза! – ругался, кривясь от боли. – Вот же др-рянь!

С языка рвались и другие слова, но Лих удержал их, чтобы не гневить владык.

Он натянул башмаки, со стоном поднялся. Впредь будет умнее: не дубы пожалеет, а себя самого. На едва гнущихся ногах Лих поковылял вверх по течению. Водяной-Текучий ехидно посмеивался в ручье.

Началась болотина, под ногами захлюпало. На душе стало муторно. Благородные дубы остались за спиной, а тут – ивняк да ольшаник. Где сосновый бор, что обещал дядька Марий?

Однако вскоре сделалось суше, вернулись дубы, а там и сосны впереди завиднелись, на высокой гряде. Посветлело, и Лих повеселел, ноги пошли шибче.

Он взобрался на гряду. Мох здесь был белый и сухо хрустел. А ягодник-то какой! Сплошной ковер. Лих сорвал горсть бледно-розовых ягод, бросил в рот. Кислятина недозрелая. Однако плюнуть нельзя: лесного владыку обидишь. Пришлось проглотить, но уж благодарить Лих не стал.

А вот и заветная каменица.

Камни лежали опрятным холмиком, выглядывали из-подо мха. Кругом мох был белый, хрусткий, сухой, а их затянуло зеленым и мягким. Лих приблизился, поклонился сперва каменице, затем – соснам вокруг. Камни молчали, с сосен же упало несколько шишек; одна стукнула Лиха по маковке, и он улыбнулся в ответ на приветствие. Сел на корточки, разглядывая сокровище.

Чудо что за камни. И глазу видно, и подо мхом угадывается: замечательные. Округлые, гладкие, как на подбор. Серые, синеватые, с прозеленью, а вон даже лиловый виднеется, и белых несколько. Славная выйдет оградка, хоть и низенькая. Маловато камней, высокую стену не сложишь…

Лих призадумался. Откуда ей взяться здесь, такой каменице? Ладно еще гряда, на которой сосны выросли: гряду подземный владыка из земли выпятил. Но камни – владыка же их тут не складывал себе на забаву? Нет, конечно. Выходит, люди привезли. Давненько, наверное. Кто теперь разберет, зачем это понадобилось.

Пронесся порыв ветра, сосны зашумели, заскрипели ветками, но Лих не заметил. Затаив дыхание, он коснулся лилового с белыми жилами камня. Камень был ласковый, дружелюбный.

- Здравствуй, приятель, – сказал ему Лих и погладил, как кота.

Камню это понравилось.

Лих погладил шершавые бока еще нескольким, поговорил с ними дружески. Они поняли, что он сказал. Отличные ребята.

Однако пора уходить. Лих окинул каменицу прощальным взглядом. Слов нет как хороша.

Оно и к лучшему, что ее люди сложили, а не Подземный-Каменный. Раз камни эти когда-то взяли, значит, тогда же и выкупили, и подземному владыке они не принадлежат. Людей, бывших хозяев, тоже нет. Поэтому камни может невозбранно взять себе любой. Этим человеком будет Лих.

Он поклонился каменице, прощаясь. И лишь сейчас расслышал, как свистит в кронах ветер, как стучат падающие шишки. Небо было темным, будто к ночи. Надо поспешать.

Лих начал спускаться по крутому склону гряды, стараясь не поскользнуться. Грохнешься тут – костей не соберешь. А с собственными ногами Лих, известное дело, не дружит. Частенько подводят они хозяина: запнутся обо что-нибудь, оступятся, а то бредут еле-еле, когда надо спешить. Да уж, справный муженек достанется Марийке! Лих улыбнулся, придерживаясь рукой за коряжину и тщательно выбирая, куда ставить ногу. Это он сейчас неуклюжий да медленный. А рядом с Марийкой – совсем другой человек. И проворство в нем появляется, и небывалая ловкость, и прыть. Он даже бегать может не хуже Марийки, а уж она-то – быстрокрылая ласточка, ее словно ветром несет…

Зашлепали редкие капли. Хоть бы дала проклятая туча через ручей переправиться, а там бы и проливалась – так нет же, не дотерпела.

Между сосен что-то мелькнуло – белое, блестящее. Лих заметил краем глаза, но рассмотреть не успел. Повернулся. Ничего нет. Тьфу, пропасть. Полдня всякая ерунда чудится.

Ах, хорь! Нога поехала на сухой ветке, Лих покачнулся – и грохнулся на спину, покатился вниз. Благо, невысоко, уж почти спустился.

Он сел, потер затылок. К счастью, затылок крепкий, с одного падения не проломишь. Лих поднялся, сдерживаясь, чтобы не обругать дурную ветку. Все ж таки она в ведомстве Лесного-Дарящего; негоже сердить владыку.

На голову шлепнулась тяжелая капля, другая угодила в плечо. Лих заспешил под дубы на краю болотины. Надо укрыться и переждать. Тучи с гор надолго не задерживаются, неизменно улетают дальше.

Капли мрачно лупили по листьям. Лих прислонился к корявому стволу, погладил его, как родного.

Почудилось: неподалеку брякнул металл. Лих повертел головой, выглянул из-за дуба. Ничего не видать. Однако снова ясно услышалось: звяк металлической цепи.

- Эй, кто здесь?

Разбойники, что ли, к нему подбираются, думают цепью сковать, рабом сделать? Экая чушь. Отродясь в здешних краях разбойников не водилось. Откуда им взяться, коли за порядком следят владыки всего сущего? Да ведь болтали княжьи гонцы: кончилась сила древних владык, новый в силу вошел. Тот, что один за всех теперь будет. Видать, князю новый владыка – покровитель отменный, и всякие безобразия ему по душе. Может, оттого и разбойники завелись?

Лих нашарил на поясе нож, сжал рукоять. Нож-то славный, отцом даренный, да проку что? Кулаками махать Лих горазд, и то не быстро, а ножом только игрушки для сестриц вырезать умеет. Людей резать он не мастак.

В кронах пронесся ветер, и кто-то шепнул: «В твоем доме – беда!» Лих ясно расслышал, не обманулся.

Он бросился бежать. Тяжко топал в своих башмаках, чавкал по сырой болотине. По лицу хлестали мокрые листья, сверху сыпались частые капли – не замечал. Скорей, скорей!

Не успеть. Что бы ни стряслось – никак не поспеть, не помочь, не спасти. Все равно надо бежать что есть сил. К тем, кто останется. Кто встретит его на пороге – в слезах ли, в крови. Скорей!

Обрушился ливень. Мощные струи ударили по кронам дубов, с потерями пробились сквозь листья, посыпались густой капелью. Лих уже вымок до нитки, но было не до того, и он мчался сквозь дождь, словно посуху.

Вот и остатки мостка. Вода рябая от капель. Не помедлив, Лих кинулся в ручей, думал миновать в три прыжка. Ноги увязли в глине. Затем попались лежащие под водой скользкие бревна. Лих запутался в них, потерял равновесие – и бухнулся в ледяную воду плашмя. С головой окунулся, хлебнул отвратительной едкой дряни. Нет, показалось; всего лишь вода. Но какая холодная! Он приподнялся, руками опираясь в дно, глотнул воздуха. Руки разъезжались в жидкой глине. Лих попытался встать. Ноги опять заплелись – теперь уже в сучьях каких-то, в затонувшей коряжине. Водяной-Текучий, отпусти!

Руки пронзило нестерпимой болью. Они подломились, Лих ушел лицом в воду. Страшная боль схватила бока, живот, ноги. Пополам разломила голову. Это смерть. Так и отец погиб… Но Лиху надо домой! К матери, к сестрам. Домой – там беда…

Он рванулся, приподнял голову над водой, слабо отфыркиваясь. Темно: зрение погасло. Боль ушла, однако и силы – тоже. Холодно. Тело безнадежно немеет. Водяной-Текучий, на что тебе моя смерть?!

То ли водный владыка усовестился, то ли вступился Лесной-Дарящий – но что-то случилось. Лиха подняло из воды. Он ничего не видел, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой – однако его упорно тащило вверх, на твердый берег. Вытащило. Он завалился на бок, как деревянный болван – нелепо скрюченный, слепой, едва дышащий. Дышать стало ненужно, и он перестал. Только услышал, как застучал по веткам и земле внезапный град – точно камешки с неба посыпались. Если бы камни, пожалуй, Лих бы очнулся. А коли град – так и незачем жить…

Вдруг стало сладко и горячо, будто сунул в рот ложку с вареньем, которое кипит на плите. Сладкий огонь потек внутрь, разошелся, размягчил окаменевшее тело. Лих задышал, потому что дышать стало легко и естественно. Приоткрыл глаза. Ощутил, как по спине лупят тяжелые градины. Гадость! Он собрался, подтянув под себя руки и ноги, поднялся на четвереньки и вслепую пополз. И полз так, пока не ткнулся головой в дерево. Кое-как развернулся, привалился боком. Замер, впитывая жизненную силу дуба. Благодарю тебя, Лесной-Дарящий.

Хлестал ледяной дождь, сыпали крупные градины, покрывали ошеломленную землю. С Лиха ручьями текла вода, но он был живой и горячий. Согретый. Спасенный. «Домой! – велел кто-то. – Успеешь!» Он поднялся и вновь побежал, хотя в жизни не бегал сквозь дождь с градом. В глазах прояснялось. Лиху даже почудилось, что вдалеке опять мелькнуло белое и блестящее, похожее на стекло.

Град прекратился, с ним и дождь перестал. Туча ушла, и неожиданно открылось солнце – вечернее, низкое, но еще теплое. Оно заискрилось, заиграло на листьях, и даже белая россыпь на зеленой траве показалась не такой уж отвратной штукой.

- Успею, – шептал Лих на бегу, подбадривая сам себя. – Вот увидишь: успею.

Сквозь липы у дома лился золотой закатный свет, когда Лих распахнул калитку.

Перво-наперво: дом цел, постройки тоже. Правда, из будки не выскочил Ясный, не залился радостным лаем; где он? Лих пробежал по дорожке к крыльцу, и лишь тут заметил, что с цветником неладно. Роскошные клумбы, которыми мать занималась больше, чем огородом, были разорены. Прощальный рассеянный свет золотил поломанные стебли, смятые головки, оборванные увядающие плети. Плющ, прежде густо увивавший крыльцо, был безжалостно сдернут, завернувшиеся листья показывали изнанку. Дрожали на земле, словно стыдясь своей беспомощности.

Лих стиснул зубы. Сжал тяжелые кулаки. Поднялся на крыльцо, рванул дверь.

В светлых сенях – на веранде, по-новомодному, – порядок. Здесь не бесчинствовали.

Он ввалился в горницу. Из вечернего сумрака на Лиха уставились две испуганные мордашки с косичками и два белых лица, обрамленных кружевными косынками. Обе сестрицы, мать и бабка Люта молча сидели у пустого стола.

Лих разжал кулаки, расцепил закаменевшие челюсти.

- Что тут у вас?

Из-под стола вылез мохнатый клубок, процокал когтями по половицам. Неуверенно шевельнул хвостом, ткнулся носом в колени – и уплелся обратно под стол.

- Что тут? – повторил Лих севшим голосом, сдерживаясь, чтобы не грохнуть по столу кулаком. Не разнести бы в щепы добрую вещь. – Кто безобразничал?

Семейство молчало. На полу зачесался Ясный, застучал лапой.

Лих зажег масляную лампу – цветного стекла, с завитушками, из самой столицы – и в ее желтом свете вгляделся в лица матери и сестрам. Зареванные, опухшие. Одна бабка Люта не зареванная, а злая.

- Кто приходил? – придушенно вымолвил Лих. На таких-то, зареванных, и не рявкнешь как следует.

- Огневичи, из Малых Смешан, – вполголоса ответила бабка. Странно было слышать от Лютой тихие слова; вообще-то бабка она громогласная.

- Сколько? – Лих уселся на лавку, сложил руки на столе, чтоб были под приглядом. Неладно будет, если взбесятся и натворят бед в доме.

- Толпа, – шмыгнула носом сестрица Румяна, но младшая Карина поправила:

- Четверо.

- И самого меньшого взяли, дубье об них обломать, – добавила бабка. – И сестер привели, хори поганые! – Голос Лютой окреп, ему возвращалась прежняя сила. – Но девки в цветник не пошли, с дороги визжали, б… – Бабка прикусила язык, глянув на внучек.

Румяна приободрилась и зачастила:

- Вот и нагрянули всей толпой. Будем, мол, власть князя укреплять. Через нового владыку, да. Старых, то есть, топтать и отменивать…

- Отменять, – поправила младшая.

- И ну отменять в наших цветах! Рвали, топтали, швыряли. Ясенек, бедный, лаял – надрывался… его пинали! – По круглым щекам Румяны скатились слезинки.

- Два раза пнули. Самый старший и младший, – уточнила Карина.

- Помолчи, умная! – вмешалась мать. – Обе языки придержите!

Она повернулась к сыну, но вдруг отчего-то смутилась, спрятала руки на колени, под вышитый фартук. Лих успел заметить, что руки исцарапаны, на костяшках – ссадины. Неужто мать дралась с дурными мальчишками?!

- А вы что? – спросил он, наливаясь медленной яростью.

- Мы их водой обливали, – сообщила Карина. – Прямо из колодца. Бабушка кнутом стегала и крапивой. Но они не боялись. Хохотали и…

- Помолчи! – оборвала мать и поднялась с лавки. – Пришли и ушли. А цветы новые вырастут. Лишек, обедать будешь?

- Буду. Огневичами. Сейчас пойду и вразумлю поганцев. А после разумными пообедаю.

Сестрицы захихикали, и даже бабка Люта усмехнулась. Однако мать сверкнула глазами, уперла руки в крутые бока:

- Никуда не пойдешь!

- Пойду.

- Ты слыхал, что мать сказала? Не пойдешь!

- Пусть идет, – впервые поддержала внука Лютая бабка.

Если б не пил он сегодня сладкий огонь и не бегал сквозь дождь, то и не понял бы, почему бабка на его стороне. А так смекнул: она думает, что в Малых Смешанах ему наваляют как должно; станет Лих тише да покладистей. Ох, хитрая! А мать испугалась, что сына прибьют.

- Пойду, – сказал он, зная, что лупить мальчишек не будет, а потолкует с их отцом и дедом.

Встал с лавки – высокий, сильный, непривычно гибкий и ловкий.

Песик Ясный тявкнул из-под стола: куда, мол, хозяин, на ночь глядя?

А мать метнулась вон из горницы, загремела чем-то на веранде. Лих ожидал: взяла коромысло, чтобы дать в лоб непокорному, и приготовился отбить удар. Однако едва шагнул через порог, как в лицо шарахнуло водой.

Сестры в горнице завизжали.

- Сказано: дома сидеть! – прикрикнула мать, отставляя пустое ведро.

Лих потряс головой, слизнул воду с губ. Вода в их колодце вкуснющая, но холодная – смерть.

- Мать, зачем ты?..

Она лишь кулаком погрозила – исцарапанным, в ссадинах.

Лих побрел к себе, оставляя мокрый след. Одежда холодила тело, и оно становилось медленным и неуклюжим.

В комнате, не зажигая свет, он плюхнулся на лавку под окном, стянул липкую рубаху. Отстегнул нож с пояса. Руки едва шевелятся. А надо еще разуться и выбраться из мокрых, намертво прилипших штанов. Это уже не по силам. Лих сидел под открытым окном, растерянный, уничтоженный. Снаружи тянуло вечерней прохладой, и его передергивало, от ног вверх ползла ноющая боль.

На что, к хорям, такая жизнь?! Не зря, видно, мать с отцом дали имечко: Лихолет. Не так много лихих лет прожил, а уже тошно. Семью защитить не смог, до обидчиков не добрался, ручей и тот не одолел. Наказание, а не жизнь.

Лих потер слепнущие от холода глаза. Мог бы – заплакал; но на трезвую голову плакать он не умел. Вот коли хватить крепкой браги, перед тем не поев, – тогда что-то в Лихе меняется, и камень, из которого он сделан, превращается в мягкую глину. Тогда поселяется в душе пьяная радость, и умиление, и жалость к себе, и любовь ко всем девкам, что есть их в обоих Смешанах. Так бы и расцеловал каждую, да притиснул в укромном углу. Не обидел бы – обласкал. А коли к девкам нельзя – Марийка обидится! – так хоть всплакнуть можно себе в удовольствие. Слезы наружу и гнать не надо – сами из глаз с охотой катятся… Лих терпеть не мог себя пьяного, потому в рот не брал ни брагу, ни пиво, ни медовуху.

В комнату заглянула сестрица Румяна:

- Лишек, иди обедать. Мамка зовет. А наутро будем цветы поправлять, лады?

Лих промолчал. Занемевшими губами не ответишь по-человечески, незачем и стараться.

- Лишек! – строго окликнула сестрица и, не дождавшись ответа, ушла. – Лих не идет, – доложила она где-то. – Есть не хочет.

И эту-то дурищу бабка Люта кличет умницей, каких свет не видывал. Тьфу.

Цепляясь одной рукой за подоконник, другой – за лавку, Лих повернулся к окну, чтобы глянуть, как там разоренный цветник. В сумерках ничего не различил – словно серые тряпки накиданы на земле. Лих разглядел только забор: ровная светлая полоса. За ним липы стоят, скрывают дома ближайших соседей. И еще одно Лих увидел, смутное и непонятное. Над забором, на темном фоне лип, безмолвно плыло нечто белое, двухголовое. Лих сказал бы: всадник на лошади, да стука копыт совсем не слыхать. Лишь звякнула цепь, как уже было сегодня.

- Эй! – позвал он чуть слышно. Собрался с силами. Громче: – Эй, кто ты?

Белый двухголовец проплыл над забором и исчез.

Глава 2

Наутро стали выяснять: кто раньше света поднялся и прибрался в цветнике? Собрал поломанное, подвязал помятое. Румяна с Кариной и хотели бы похвалиться, но их мать позже всех добудилась. Бабка Люта? У той с вечера в спину вступило, она по клумбам не ползала – не могла. Неужто Лих? Нет: в мокрый цветник он бы до восхода не вылез. Его туда палкой не выгонишь! Ну, не мать же, в самом-то деле. Ей что – забот других нет, кроме как ночью в собственном цветнике тайком шастать? Так и не выяснили.

Лих не стал рассказывать про вчерашнее, чтобы никого зря не пугать. И потихоньку улизнул с огорода, где сестры принялись полоть гряды с зеленью, а Лиха ожидали расплодившиеся улитки. Собирать их – не женское дело, сестрицы от одного вида жирных рогатых тварей визжат. Правда, бабка Люта улиток собирает и давит с удовольствием, но ведь ей в спину вступило, бабка лежит да охает. Поэтому она не видела, как Лих улизнул.

Он двинулся к колдуну. Расспросить надо про каменицу да про стеклянное-белое, цепью звякающее. И заодно посоветоваться, как вообще быть. Нужен, очень нужен Лиху добрый совет.

Его дом стоял на окраине, а дом Мария – еще дальше, за ореховой рощей. Жил колдун на особицу, в дела сельчан без нужды не вмешивался, помогал людям охотно, сам о помощи не просил. Колдун – он и есть колдун, зачем ему человеческая подмога?

Лих шагал по проселку, радуясь ясному небу и теплому солнышку. Вдоль проселка стояли клены, в тени на траве еще лежала роса. Лиху она была не страшна: он надел башмаки. Правда, они сырые после вчерашнего, да это не беда. Главное – дождя нет. Вот он и радовался.

На дорогу выступил белый конь. Чудной: сам ростом не вышел, а грива и хвост – до земли; ноги тонкие, как у жеребенка; глаза большущие, черные и блестят. И сам блестит, будто из стекла сделан. А конского запаха нет, и мухи с оводами над мордой не вьются. Чисто игрушка, большая да бестолковая. Того и гляди, побьется-поломается.

Коняшка остановился, прядая ушами. Лишь тут изумленный Лих заметил, что на спине у коня – всадник. Белый плащ шит серебром – не богато, едва-едва узором сбрызнут. Штаны с камзолом, или как там оно у господ называется, тоже белые; и даже сапоги из тисненой кожи белоснежные, ничуть не замаранные. А вокруг пояса стальная цепь намотана, свободным концом достает до колена.

Как же тонконогое стеклянное чудо еще и наездника держит?

- Приветствую вас, господин Лихолет, – звонко сказал всадник.

Лих решил, что его хотят оскорбить. Затем подумал, что насмехаются. Потом пришло в голову, что это не всадник, а переодетая всадница, и следует быть повежливей. Мало ли, для какой надобности знатная дама парнем прикидывается.

- Здравствуй, гос… – Он чуть не ляпнул: «госпожа», но спохватился: – господин хороший.

Пожалуй, все-таки и впрямь господин.

Молодой. Очень пригожий. На кой хорь такая красота, когда парня за девку можно принять? В тонком, гордом лице – ни кровинки, сквозь кожу на лбу жилки просвечивают. Белые волосы серебряным шнуром прихвачены, чтоб в глаза не лезли. Темные брови точно мастером нарисованы, на верхней губе – светлый пушок пробивающихся усов. А глаза у незнакомца серые, как дождевая туча, и смотрят жестко и холодно. Впрочем, чудной пришелец глядел не на Лиха, а на проселок у него за спиной. Лих обернулся посмотреть, кто там есть. Проселок был пуст, одни клены по сторонам стояли.

- За тобой никто не увязался? – огорошил чужак вопросом.

Простое «за тобой» Лиху пришлось по душе куда больше, чем нелепое «приветствую вас» и «господин Лихолет».

- Я тайком сбежал. Ни одна собака не видела.

- Хорошо, – кивнул незнакомец.

На руке у него был перстень с прозрачным, как вода, камнем, а больше никаких украшений – если не считать серебряного шнура на волосах и цепи на поясе.

- Я искал тебя, – сообщил чужак. – Ты мне нужен.

Любому другому Лих ответил бы, как полагается, и ушел. Но этого чудака на стеклянном коне можно было и выслушать. Тот сообразил, что начал разговор неудачно, представился:

- Меня зовут Эр.

Что за имя такое неслыханное? Откуда он – из-за моря? Но говорит по-здешнему чисто. Тогда – с гор? Люди болтают: в горах хорь знает кто водится; может, там и стеклянные коняшки обитают? Лиха тянуло потрогать диковинную животину, однако он удержался. Спросил:

- Откуда ты?

- С неба, – ответил Эр.

Соврал: по глазам было видно, что врет. Опустил взгляд, не посмел Лиху в лицо прямо смотреть.

И опять от кого другого Лих бы ушел, но сейчас не стал торопиться.

- Что ж тебе надо, Эр с неба?

Чужака задела насмешка.

- Я – Эр-Ветер, – объявил он гордо.

- Ветреный – то есть, до девок охочий?

Пришелец вскипел, грозовая туча в глазах сверкнула молнией. Лих ожидал: гром прокатится.

- Я тебе не… – Эр-Ветер осекся. Потеребил повод коня. – Лих, я пришел за тобой. Я уже год ищу… – он запнулся, умолк.

- Ты целый год разыскивал меня? – переспросил Лих, недоумевая. – Зачем?

- Тебя здесь убьют, – проговорил Эр-Ветер, опустив голову.

Лих рассердился. Двух десятков слов не сказал – а соврал дважды! Так, видно, у вельмож заведено. Что ж, честные селяне им не попутчики.

- Проваливай, – Лих обогнул коня и зашагал своей дорогой.

Да вскоре раскаялся. От стеклянного чуда ушел – не потрогал. И чудака светловолосого не выслушал; хоть бы складным враньем позабавился. А впрочем, Эр-Ветер врал нескладно. Стеснялся, видать.

На краю ореховой рощи, за которой стоял дом колдуна, Лих оглянулся. Стеклянное чудо шло следом. Малорослый коняшка шагал, свесив голову, подметал траву длинной гривой. Так же понуро сидел в седле всадник. Чисто генерал разбитой армии, про которого Лих в книжке читал.

Он подождал, пока Эр-Ветер приблизится. Стука копыт не слыхать – удивительный конь будто не по земле ступает, а плывет в воздухе. Ногами перебирает для виду, чтобы люди не пялились.

- Ну, что тебе? – спросил Лих, жалея нового знакомца. До того уныло они с коняшкой тащились, что не пожалеть было нельзя.

Эр-Ветер снял перстень с прозрачным камнем, протянул Лиху:

- Возьми.

Лих подавился воздухом. На его-то корявые руки – перстень?! Эта цацка даже на мизинец не налезет. И вообще – на кой хорь?

- Ты с ума своротил?

- Возьми, – повторил Эр-Ветер. – Это не простой камень.

- Алмаз, что ли?

Алмазов Лих отродясь не видел, но в книжках читал, как разбойники их у Подземного-Каменного похищали. Разбойники через камни лютую смерть приняли, а алмазы по миру разошлись, принесли людям многое горе.

Поколебавшись, он взял у Эр-Ветра перстень, покрутил в руках. Камень вроде бы и прозрачен, как вода, но не так уж и прост. Подобно глазам колдуна Мария, цвет обретает: то зеленоватым блеснет, то синим, а то внутри красная искорка зародится, подмигнет пару раз – и погаснет. Лиха потянуло принять подарок. Хотя где это видано – от чужаков дары брать? Неизвестно, чем придется отдаривать.

- Это слеза Подземного-Каменного, – сказал Эр-Ветер.

- Подземный-Каменный плакать не может, – возразил Лих. – Ему там, под землей, брагу не дают.

Эр-Ветер удивленно моргнул.

- Вот как? Впрочем, тебе виднее.

Лих засмеялся и простил прежнее вранье.

- Забирай, – он хотел вернуть перстень. – Куда он мне? Людей смешить?

- Подержи немного. И выслушай меня, будь ласков.

Звякнув цепью, Эр-Ветер соскользнул с коня наземь. Юный князь, да и только. Невысокий, но стройный, гибкий, руки холеные.

- Зачем тебе цепь? – полюбопытствовал Лих.

- У земли держит. Чтобы ветром не унесло.

Да: эдакого может и унести, если посильней дунет.

- Я год разыскивал таких, как ты, – начал Эр-Ветер. – Пятерых отыскал, звал с собой. Все отказались. Ты – последний, кто есть… кто остался в живых.

- Погоди. Ничего не разберу. Каких – как я?

- Каменных, – ответил чужак. И умолк, будто сказал все необходимое.

Это Лих – каменный? Ну, да, бывает – от холодной воды. Мало ли, чего с кем бывает. У бабки Люты вон в спину вступает – так она сутками лежит, встать не может, как деревянная.

- И отец твой был каменный, – добавил Эр-Ветер, – и его отец – тоже.

- С чего ты взял?

- С неба многое видно.

- А оттуда не видно, как за вранье зубы вышибают?

Эр-Ветер улыбнулся, коротко и безрадостно; зубы у него были ровные, белые, будто из жемчуга выточенные. Краше, чем у Лиха, хотя у него-то были зубы отменные; Марийка шутила: лучшие в селе.

- Твоя бабка деда видела, а не ведает, куда сгинул. Они свадьбу не играли, не успели. Он огулял ее – и пропал, будто не было. Скорей всего, утонул где-то. Знаешь ведь сам, да? И каково ей пришлось, пока ребенка носила.

Лих знал. Лютая бабка не раз поминала, что Заряна ребенка без мужа прижила и выносила его колдовским способом: варила суп из камней, глину ела, песок. Оттого он и каменный. И Лих такой же, в отца уродился.

- Мало вас, потомков Подземного-Каменного, – продолжал Эр-Ветер. – То есть, в здешних краях было мало, а теперь совсем не осталось. Пятерых, кого я нашел, убили. Этот владыка нынче у князя в немилости. И правнуки его здесь ни к чему.

- Кому от них вред?

- Князю.

- Эр, не смеши! Князь – во-он где, – Лих махнул в сторону далеких гор, у подножия которых лежала столица, – а я – тут. В селе. Чего ему меня бояться?

- А того бояться, что захочешь – дойдешь до Подземного-Каменного.

- На кой хорь?

Эр-Ветер развел руками:

- Не знаю, на кой. Мне дед сказал: отыщи каменного и отведи к подземному владыке. Дальше он сам разберется, что делать.

- Я разберусь?

- Ты, кто ж еще? Говорю тебе: прочих убили. Они ближе к княжьим людям были, те быстрей и добрались. И до тебя доберутся, если будешь сиднем сидеть.

Лих потряс головой. Он не знал, поверить или плюнуть в глаза и уйти.

- Ладно. Княжьи люди убили тех, дальних; а мой отец? Тут чужаков зимой не было, когда он в речку упал.

- Свои были, – неохотно выговорил Эр-Ветер. – Столкнули твоего отца в воду; не сам он на мостке навернулся. И следы на снегу оставались, да их затоптали, когда народ набежал.

Да: лежал снег. Редко он выпадает, а тогда насыпался, как на заказ. Выходит, следы можно было распутать…

- Откуда ты это знаешь?

- Я же сказал: с неба видно. Мой дед – Воздушный-Ветреный. Он все знает, что внизу творится. Только мало рассказывает.

- Кто убил? – спросил Лих, чувствуя, как внутри становится горячо.

Эр-Ветер отвел взгляд.

- Дед не сказал. Ему-то все едино…

- Врешь. Кто?

- Не знаю!

Лих отвесил затрещину. Двинул бы в челюсть – вышиб бы зубы, как полагается за вранье. Однако пожалел, не стал уродовать красавчика. Тот на ногах не устоял – в траву брякнулся, только цепь зазвенела.

Взвился на дыбы стеклянный конь.

Эр-Ветер вскочил с криком:

- Гордец, нельзя!

Коняшка прошелся на задних ногах, болтая передними в воздухе, будто представлял в цирковом шатре. Лих отшатнулся. Копыта стеклянного чуда выглядели очень даже увесистыми.

- Он бы проломил тебе башку! – Эр-Ветер схватил коня под уздцы, погладил, успокаивая: – Тихо, тихо. Хороший зверь. Молодец.

- Разве конь – зверь? – спросил Лих. Он пытался решить, как быть дальше: то ли верить, что бы ни городил светловолосый чужак, то ли не связываться с ним и уйти.

- Гордец – зверь, – сообщил Эр-Ветер. – Если что, он и горло может перегрызть…

Белое, с просвечивающими жилками лицо вдруг сделалось несчастным. Чужак обнял своего коня-маломерку, а коняшка выгнул шею и ласково потыкался мордой хозяину в плечо, будто утешая.

Лиху стало неудобно за то, что распустил руки. К тому же он выронил перстень, который ему дали подержать. Экая незадача. Он обшарил взглядом траву. Не видно безделушку; придется сейчас ползать на брюхе, землю ощупывать.

- Лих, ты… ты меня выслушай, – запинаясь, начал Эр-Ветер. – Я не со злом явился. Ты прав: дед сказал, кто убил твоего отца. Но он не знает, почему убил. Это настолько нелепо… Проще допустить, что дед ошибся.

- Разве воздушный владыка мог ошибиться?

- Не ошибся – так солгал; это он может. Поэтому я не назову тебе имя. Ты пойдешь разбираться кулаками; а вдруг не к тому, к кому надо?

- То есть убивец может жить спокойно, в ус не дуя? И наказания не дождется?

- Дождется, если ты мне поверишь. Слушай. Наш князь не понимает, что делает. Когда он призывает забыть древних владык и обратиться к новому, которого сам же придумал, он воображает, будто древние умрут, а новый народится. Потому что люди станут в него верить, и эта вера якобы даст ему силу. Но князь не властен над всем миром. Под его рукой – одна страна, и та меньше, чем ему кажется. А древние владыки – везде владыки. И в столице, и в твоем селе, и за морем. Они не сгинут оттого лишь, что полстраны их забыло. Ну, пусть даже вся страна. Если княжьи люди повырежут самых ярых противников, оставшиеся поверят во что угодно. Допустим. И что будет с владыками?

- Плюнут и уйдут. – Сам Лих так бы и сделал.

- Верно. Они забудут народ, который от них отказался. Дед сказал: он первый перестанет заботиться, тучи гонять. Водяной-Текучий тоже не сильно к людям близок. Он быстро прекратит за реками да ключами следить; реки обмелеют и затинятся, ключи бить перестанут, колодцы загниют, пересохнут. Лесной-Дарящий, конечно, дольше других будет людей жалеть, лесом да зверьем одаривать. Надолго ли леса хватит? Вырубят, выжгут, зверя дикого выбьют.

- А Подземный-Каменный – он что?

- А за подземного я не знаю. Ты – его прапраправнук – что ты можешь о нем сказать?

Лих развел руками. Ничего толком о предке ему не известно. В книжках одно написано, в сказках говорится другое.

- Может, земля держать перестанет? – предположил он. – Размякнет, станет как мокрая глина или зыбучий песок. Уйдет в нее вся страна, с князем вместе. Затонет по самую крышечку. А сверху новая корка схватится. И на ней будут новые люди жить, которые от соседей придут. Которые владык чтили. – От нарисованной картины самому стало тошно, и он спросил о другом: – Эр, коли ты – человек небесный, почему о земле печалишься?

- Я на ней живу. И мать моя… тоже. И… сестры с братьями…

Эр-Ветер так запинался, так неуклюже врал, что Лиху было неловко слушать. Потоптавшись, он вздохнул, простил вранье и спросил дальше:

- А я что могу сделать? Если приду к Подземному-Каменному?

- Я уже говорил: понятия не имею. Дед велел привести к подземному владыке кого-нибудь из потомков. Дескать, это поможет.

- А дедушка твой не соврал? Ты сам сказал: он горазд шутковать.

Эр-Ветер потряс головой:

- Не в таком деле. Я к нему… я его звал в день, когда… – он смолк, мазнул пальцами по щеке, отирая неожиданную слезу. – Я тебе потом расскажу.

Лих прикинул: парень год разыскивает попутчика, чтобы явиться к подземному владыке. Выходит, уже год как случилось то, о чем он и сейчас плачет.

- Мать с сестрами живы? – Вопрос вырвался – будто скользкий, только что пойманный угорь из рук выпрыгнул.

- Нет, – прошептал Эр-Ветер. – Никого не осталось.

Сил не было на него смотреть. Лих смерть отца уже пережил, переболел. Ему легче было – он каменный. К тому же по весне он Марийку обрел; да и мать с сестрицами, с бабкой Заряной у Лиха остались. И пес Ясный. А у этого бедолаги – один конь.

Сев на корточки, Лих принялся шарить в траве. Надо перстень найти. Эр-Ветер сокровище не для того отдал, чтобы Лих его тут же посеял.

В его небыструю голову пришла следующая мысль, очень важная.

- Эр, но если мне с тобой идти, как же мои-то останутся? Мать с сестрицами пропадут. Вон Огневичи – экую пакость вчера учудили; дальше-то хуже будет.

- А ты вчера чем помог? – отозвался Эр-Ветер. – Тем, что в ручье мало не умер?

- Если б я дома был, Огневичи бы не сунулись.

- Еще как сунулись бы поганцы. Ты просто не знаешь, как бывает… Что ты ищешь?

- Перстень обронил, вот и ищу.

- Растеряха. – Эр-Ветер присел на корточки и принялся быстро-быстро охлопывать траву ладонями. Так у него ловко получалось – словно музыку выбивал; еще и цепь в лад позванивала. – Не пропадут твои, не бойся. Мать замуж выйдет, за отца своих дочек. При тебе постесняется, пока год не прошел со дня смерти. А без тебя выскочит.

Лих перестал искать перстень.

- Эр, будет врать. Я устал слушать.

Эр-Ветер уселся в траву, не беспокоясь за белый плащ и штаны.

- Я говорю правду. Вчера, как вы по кроватям расползлись, твоя матушка шасть за дверь – и к милому. Жаловаться, совета просить, ласки искать. А едва развиднелось, вернулась и стала в цветнике прибираться, у отца твоего прощенья испрашивать.

- Что ты брешешь?! – вскипел Лих, и только близость стеклянного коня уберегла Эр-Ветра от новой затрещины.

- Я слышал, как она причитала над клумбами. А ты бы лучше порадовался, что у матери есть человек, который ее сердцем греет.

С этим Лих не стал спорить. Вновь взялся за поиски, нащупал в траве ободок. Выпростал из травинок. И охнул: чудесного камня в перстне не было. Осталась одна оправа с коготками, которые раньше держали сокровище.

- Камень пропал!

Расстроившись, Лих стал искать заново, пополз на карачках. Да разве камешек сыщешь? Он маленький, плоский. Вывалился и улетел незнамо куда. Может, его уже конь сожрал: вон стоит, траву щиплет.

- Эр, прости. – Отчаявшись найти пропажу, Лих поднялся. – Говорил я: ни к чему мне твой перстень…

- Покажи руку, – попросил Эр-Ветер. – Ту, в которой держал.

Лих протянул ладонь – широкую, жесткую. На ней блестело пятно, точно мокрое. Эр-Ветер вскочил с земли, как будто Лих его дорогим подарком обрадовал.

- Вот где камень, – сказал он, тыча пальцем Лиху в ладонь. – Тебе в руку вошел. Признал за своего.

Лих уставился недоверчиво. Конечно, с утра рука была как рука, безо всяких там пятен. Но чтобы камни такие коленца откалывали? Раз – и скок в человека? А впрочем, сказал же Эр-Ветер: это – слеза Подземного-Каменного. Может, и впрямь за родного признала?

- И что теперь будет?

- Теперь ты точно со мной пойдешь, – просиял улыбкой Эр-Ветер. – Мне перстень отец дал. Говорил: он подскажет, когда я найду того каменного, который сумеет помочь.

Лих сообразил: отец Эра – сын воздушного владыки и вполне может обладать всякими чудесными штуковинами. Кроме того, выходит, его отец жив, раз напутствовал в поисках.

- А это куда? – Лих предъявил осиротевший без камня перстень.

- Сестренкам подаришь, пусть кукол своих наряжают.

Лих сунул цацку в карман. Сестрицы в куклы уже не играют, а из-за безделушки, одной на двоих, лишь поссорятся.

Эр-Ветер, очень довольный, взял коня под уздцы.

- Идем к колдуну? Ты ведь к Марию шел?

Лиху не хотелось вести белоснежного красавчика Марийке на погляд, однако не гнать же прочь. Пускай идет. Марийка на него в один миг не перекинется, а если Эр себе чего позволит, Лих быстро объяснит, что к чему.

Эр-Ветер улыбнулся, словно прочел его мысли, и повел коняшку по тропе через рощу, коротким путем. Так уверенно двинулся, будто не первый раз ходит. А может, и в самом деле не первый, размышлял Лих, шагая позади и глядя на коняшкин хвост, метущий землю. Эр всю ночь караулил: и за матерью подглядел, и к колдуну мог наведаться.

Сегодня у Мария волшебство не творилось. Ставни в доме были распахнуты, и тетка Белана кормила обитавших в выгородке цыплят. Уже не желтые пуховички, а рябые голенастые подростки толпились у плетеной стенки, жадно клевали зерно, всей оравой подавались туда, куда она бросала новую горстку.

- Здрассьте, теть-Лана, – пробормотал Лих, робея перед Марийкиной матерью.

Красавица Белана не спеша повернулась. На русых волосах короной смотрелась кружевная косынка, на белой блузе голубели вышитые цветы, синим водопадом струилась шелковая юбка, из-под которой виднелись белые башмачки. Видать, куда-то собралась, раз такая нарядная.

- Здравствуй, Л… – Белана запнулась, зерно посыпалось цыплятам на спины. – О-о, кто к нам прише-ел! – пропела она. И громко позвала: – Марийка! Поди сюда! У нас гость!

Так и сказала: «гость», а не «гости». Вредная тетка.

Эр-Ветер поклонился хозяйке, назвался. Белана поставила на лавочку плошку с остатками зерна; на лавку тут же откуда-то слетел разноцветный петух, примерился к угощению и принялся нежным «ко-ко-ко» созывать кур. Те поспешили со всех концов двора, пролезая в дырки под забором, словно кошки.

На крыльцо вышла Марийка. Красивая – страсть; у Лиха аж сердце зашлось. Марийка с самой весны день ото дня становилась все краше, а сегодня была особенно хороша. Алый шелк платья прикрыт белым кружевом, на груди сверкают цветы, сделанные из кружева с бисером; смоляные волосы перевиты красной лентой. Увидев Эр-Ветра со стеклянным конем, Марийка изумленно распахнула свои черные, как ночь, глазищи – и кинулась с крыльца.

- Гости-и! – взвизгнула она, подпрыгнула и повисла у Лиха на шее. – Ух, какие гости у нас! – она звонко чмокнула его в подбородок и спрыгнула наземь, обернулась к Эр-Ветру: – Здравствуй, снежный чужак.

- Его зовут Эр-Ветер, – сообщил Лих, потому что Эр молчал: стоял столбом и глядел на Марийку.

В его серых, как дождевая туча, глазах было что-то такое, отчего она смутилась и взяла Лиха за руку.

- Идемте, – Марийка указала на увитую плющом беседку в углу двора. В ней зимой и летом колдун Марий принимал гостей, никогда не приглашая их в дом. – Морс будем пить. Или брагу? – предложила Марийка. – Эрик, хочешь браги?

- Не хочет, – усмехнулась подошедшая Белана, взяла у Эр-Ветра коня. – Чем коника угостить? Хлебом?

- Белым, – отозвался Эр-Ветер, выпуская из рук повод и не отрывая взгляд от Марийки. – Ему черный нельзя.

Белана засмеялась, как будто услышала хорошую шутку, и повела Гордеца к коновязи у ворот.

- Пойдем, пойдем, мой хороший, – ворковала она, и коняшка послушно шел, как за мамкой.

- Марийка – моя невеста, – вполголоса, чтобы не донеслось до Беланы, сообщил Лих. Чуял же, что не след вести сюда чужака. Марийка сразила его наповал; не хватало, чтобы и он ей глянулся. Свадьба-то – дело еще не решенное. Лих с Марийкой между собой сговорились, однако с родителями про то ни слова не было сказано.

- Эрик, что ты так смотришь? – Марийка боком прижалась к Лиху.

- У моей невесты было такое же платье, – отозвался Эр-Ветер.

- Бедный ты мой, – с неожиданной жалостью проговорила Марийка и погладила его по руке. – Идите в беседку. Я сейчас.

Она убежала в дом, и туда же ушла Белана. На лавке вокруг плошки с зерном суетились куры, хлопали крыльями, толкались. Стеклянный конь смирно стоял у коновязи, тянулся мордой к земле, что-то вынюхивал, как собака.

- Идем, – подтолкнул Лих Эр-Ветра. Все же он был здесь если не хозяин, то почти свой, Марийкин будущий муж. А Эр – со всех сторон гость.

- Марийка похожа на мою Даринку, – сказал тот. – Я как увидел, решил: она… Даринка тоже была красивая. Очень.

«Была». Как же случилась у них эдакая беда, что никого не осталось?

Лих первым зашел в беседку.

– Садись, – указал он на скамью, подковой огибающую круглый стол.

Стол, скамья и вся беседка были сработаны из редкого дерева – розового, с золотинкой, и покрыты резьбой: по диковинным цветам и листьям ползали жучки и бабочки, летали стрекозы и птицы. Беседке со скамьей лет было много, а стол – совсем новый, весной сделанный взамен прежнего, и цветы с живностью вырезал на нем Лих. Колдун то ли его пригласил, то ли не возразил, когда Лих сам предложил пособить, – теперь уж не вспомнить. Но как-то так вышло, что Лих на колдуна поработал, а заодно Марийке глянулся, и сам на нее глаз положил. Она по весне еще девчонка была, а потом вдруг как повзрослела, расцвела – не узнать. Лих нарадоваться не мог, что никто вперед него не успел такую красу разглядеть.

На двор вышла Белана с куском хлеба для коня и лукошком, за ней выскочила Марийка с кувшином и кружками. Лукошко Беланы было полно снеди: черный хлеб с пряностями, сыр, рогалики со сладкой начинкой, плюшки с сахаром, сухарики с цукатами, куски пышного белого хлеба и стеклянный кувшинчик светлого, прозрачного меду.

Белана выложила снедь на стол:

- Угощайтесь. Марийка, предлагай. И себя не забудь.

Она указала дочери взглядом место подле снежного чужака, но Марийка уселась возле Лиха, подвинула ему кувшинчик с медом и белый хлеб.

- Лишек, ешь. Макай хлеб прямо в мед. А хочешь – сперва сыр бери. Эрик, не стесняйся.

Лих принялся за угощение, стараясь вести себя скромно. А Эр-Ветер остался к еде равнодушен, ни к чему не притронулся, лишь морс пригубил.

- Вкусно.

- Пей еще, – Марийка хотела подлить из кувшина, но Эр-Ветер прикрыл кружку ладонью:

- Нет. Благодарю.

- Что ты не ешь ни крошки, будто в доме врага? – с шутливой обидой спросила Белана. – Марийка плохо угощает? Или не по нраву что?

- Эр – с неба, – сообщил Лих. – Ему сегодня земную еду нельзя.

Марийка прыснула, схватила сыр и сунула Эр-Ветру:

- Возьми с собой, на завтра. И рогалики тоже.

Он улыбнулся слабой, виноватой улыбкой и покачал головой:

- Нет.

Тогда Марийка деловито сложила снедь в полотенечко, взятое со дна лукошка, и завязала узелок:

- Лишек, возьмешь с собой. Мед не даю – растечется.

Белана поглядела с неудовольствием. Вряд ли пожалела плюшек с сухариками; ей не нравилась склонность дочери к Лиху.

- Теть-Лана, я полотенце верну, – сказал Лих. – Сестриц попрошу постирать и вышить на нем что-нибудь. Шелком.

Марийка захохотала, обняла Лиха за шею.

- Сестры твои – мастерицы аховые. Испортят полотенце такое хорошее. Старенькое, ветхое, в дырках. Станут вышивать – совсем порвут! – Смеясь, она заглянула Лиху в лицо, сделала губами движение, словно целуя. – Ты мне лучше из дерева что-нибудь вырежи. Все равно сидим, пока отца нет. Чем без дела ждать, займись-ка.

- Неси деревяшку. – Лих расцвел, довольный, что может себя показать. Тем более, что рядом с Марийкой он чувствовал себя не каменным, а очень живым и горячим.

Марийка сбегала в кладовку и вернулась с куском такого же дерева, из которого строили беседку – розового, с золотинкой. Шершавый брусочек с виду был неказистый, однако кому как не Лиху знать, какую красоту из него можно сработать. Он снял с пояса нож и принялся за дело.

Белана попыталась выспросить, кто такой Эр-Ветер и откуда. Он отвечал с неохотой, односложно, а потом, чтоб отделаться от расспросов, сунул руку под плащ и вынул украшенную перламутром флейту.

- Я вам лучше сыграю.

Чудесней музыки Лих отродясь не слышал. Флейта пела, смеялась и плакала. Пела о высоком ясном небе, смеялась о солнце с луною и звездами, плакала о земле с непутевыми ее обитателями. В чистых, чарующих звуках Лиху слышалась мечта о несбыточном, боль об утраченном, сон о небывшем. Удивительные переливы заставили разом грустить и радоваться, чего-то желать и бояться желаемого. Внезапно Лих с невероятной ясностью понял, что больше всего на свете он любит Марийку и хочет уберечь ее от всех мыслимых бед. Надо идти к Подземному-Каменному, что-то сделать… Упросить? Уговорить? Заставить? Там разберемся; главное – дойти.

Эр-Ветер отнял флейту от губ, положил на стол.

- Еще! – в один голос вскричали Марийка с Беланой.

- Эрик, пожалуйста! – Марийка протянула через стол загорелые руки, коснулась белых пальцев Эр-Ветра, погладила флейту. – Чудо какое… Сыграй еще, а?

Он убрал флейту под плащ.

Лих вновь принялся за работу. Того и гляди, колдун возвратится, а у Лиха еще не доделано. Крошечные стружки ложились на резной стол, присыпали птиц с бабочками.

- Сыграй со мной, – предложил Эр-Ветер Марийке.

- Я не умею, – отказалась она, обняла Лиха за пояс, показывая, что он ей дороже, чем снежный пришелец.

- Делай, как я.

Пальцами левой руки Эр-Ветер быстро отстучал что-то по столу. Марийка выпустила Лиха из объятий, обеими руками повторила замысловатый стук.

- А теперь – вместе.

Они отстучали в три руки. Марийка засмеялась, ее мать довольно улыбнулась. Ладилось все-таки дело у дочки с пришельцем. Лих сосредоточенно трудился над деревяшкой.

Правой рукой Эр-Ветер взялся за свободный конец своей цепи.

- А теперь – еще раз.

Застучали. Цепь зазвенела, заиграла, как диковинный инструмент.

- Еще! – закричала Марийка.

И пошло-поехало. Быстрый стук легких пальцев, переливчатый звон цепи; к тому же Эр-Ветер начал насвистывать. А свистел он отменно, почти как на флейте играл. Лих заслушался, хоть и разбирала досада, что ничего подобного он сам не умеет и Марийку развлечь так не может.

Наконец Эр-Ветер выпустил цепь, хлебнул морса.

- Славно получилось?

- Чудесно! Эрик, откуда ты такой взялся? – Марийка глядела на гостя во все глаза.

Он пропустил вопрос мимо ушей и обратился к Белане:

- Скажи-ка, добрая хозяйка: жена колдуна сама колдовать умеет?

- Немножко. Как всякая женщина, и чуть больше того. Приворотное зелье я отлично готовлю.

Лих оторвался от работы. Белана не шутила: она искренне предлагала Эр-Ветру сварить зелье для него и Марийки. Лиху кровь бросилась в голову, и руки стали горячие и злые.

Эр-Ветер опустил взгляд; ресницы притушили холодный блеск глаз. Он снова спросил:

- А обратное зелье, чтоб разлюбить, ты умеешь готовить?

- Тоже умею. Но обратное зелье должны пить двое по своей доброй воле. Иначе проку в нем нет.

Лих вернулся к работе. Невеста Эр-Ветра зелье не выпьет, и он ее в один миг не забудет. Но Белана-то какова! Змея, а не тетка.

Марийка сделала вид, будто мать просто так говорила, вообще.

- Я тоже много чего умею, – сообщила она доверительно. – И даже полезного чуточку.

- Человека в мышь превратить можешь? – поинтересовался Эр-Ветер.

- Ага! – радостно закивала Марийка. – Хочешь, сама превращусь?

- Давай.

Она сжалась и пискнула мышью. Снова пискнула и сделалась еще меньше, росточком с ребенка. Лих встревожился: а ну как и впрямь превратится в мышь, а потом назад не сумеет?

- Марийка, перестань.

Он думал обнять ее, помешать колдовству, но она отвела его руку – и пропала. На столе, среди крошек и стружек, сидела серая, с зеленоватым отливом, мышка. Она просеменила к узелку со снедью, мигом прогрызла в полотенечке дырку, вытащила сухарик с цукатами и понесла в пастишке к Эр-Ветру, положила возле руки. Отпрыгнула, когда он хотел накрыть ее ладонью, шмыгнула через стол обратно к Лиху, скакнула вниз, на скамью, – и вновь обратилась Марийкой. Черные глазищи смеялись.

- Здорово получилось?

- Молодец, – похвалила мать. – В следующий раз превратишь Лиха в зайца, чтобы скакал порезвее.

Что он ей сделал дурного? За что насмехается? Лих достал из кармана перстень без камня, примерил к нему свою работу. Почти ладно вышло.

- А если Марийка выйдет замуж, – снова заговорил Эр-Ветер, – она не станет настоящей колдуньей, как отец?

- Стану, – Марийка задрала подбородок. – У меня горшки в пляс пойдут, а веник сам в доме подметать будет!

Белана отнеслась к вопросу серьезно. Задумчиво поглядела на дочь, затем – на Эр-Ветра.

- Если выйдет замуж, она многого не сможет. Так Марий считает. Но я полагаю, что женское счастье важнее колдовских штучек. Хороший муж, здоровые дети… А горшки в пляс она и сейчас легко пустит, – закончила Белана с улыбкой.

Марийка прижалась к Лиху – и будто впервые заметила, чем он занят.

- Лишек! Что это у тебя?

Он закрепил последний коготок оправы и надел перстень Марийке на палец.

- Ах! – только и сказала она.

Вместо чудесного камня переливалась золотинками деревянная роза. Маленькая, но совсем как настоящая, со множеством лепестков.

- Ой, красота… – прошептала Марийка, любуясь перстнем. – Лишек, чудо какое… Вот уж угодил так угодил.

Расцеловать бы ее, такую обрадованную, да Лих не посмел под взглядом Беланы. Очень уж хмуро смотрела на него Марийкина мать.

Донесся перестук резвых копыт, и во двор вкатилась коляска, запряженная гнедой кобылой. На облучке сидел колдун Марий. Коляска с открытым верхом сияла на солнце, будто водой облитая. Лих слышал, что есть такая штука, лак называется, которой можно дерево покрывать, чтобы сверкало и от непогоды не портилось. Вот, значит, как это выглядит.

Колдун бросил поводья, спрыгнул наземь и зашагал к беседке. Белана поднялась мужу навстречу.

- Марий, у нас гости. Лиха ты знаешь, а это – Эр-Ветер…

Колдун стал в проеме, потеснив жену в узком пространстве беседки; Белана неловко плюхнулась на скамью. Марий глядел на Эр-Ветра, и его прозрачные, как водица, глаза обретали цвет ненастного неба.

- Что тебе надо здесь, ветер?

Эр-Ветер поднялся из-за стола, звякнув цепью.

- Я пришел с Лихом. Он хотел говорить с тобой, колдун Марий, – вымолвил он очень отчетливо, и голос при этом странно звенел.

Колдун нагнул голову; рыжие космы струились, будто языки пламени, черные брови шевельнулись сердитыми гусеницами.

- Марий, опомнись, – вмешалась Белана. – Эр-Ветер – наш гость.

- Не обижай Эрика! Не то я превращу тебя в веник! – вскричала Марийка, пытаясь обратить все в шутку.

- Уходи, – велел Марий Эр-Ветру. – И позабудь… – губы беззвучно шевельнулись, произнося заклинание.

- Не смей! – взвизгнула Марийка, срываясь с места. Кинулась на отца, дикой кошкой на нем повисла, вцепившись в рубаху.

Колдун стряхнул ее, бросил в руки оторопевшей Белане.

- Сидеть! – приказал, как собаке. – Молчать.

Белана обхватила дочь, удерживая у себя на коленях.

Колдун снова начал свое заклинание, но тут вскочил опомнившийся Лих:

- Ты что творишь, дядь-Марий?! Прекрати!

- Уходи! – закричала Белана. – Уходи, пока жив!

Марийка выкрикнула какие-то слова. Очевидно, волшебные, потому что колдун вдруг унялся, сник, даже сгорбился.

- Уходи, ветер, – повторил он негромко. – И ты, Лих, иди. – Он отступил, открывая путь из беседки.

Ошарашенный, Лих выбрался первым. Снова ставшие бесцветными глаза колдуна были обращены куда-то внутрь, словно Марий слушал свой внутренний голос.

- Прощайте, – сказал Эр-Ветер Марийке с Беланой. – Гордец, ко мне!

Коняшка потрусил к нему, а веревка, которой он был привязан, сама собой распустилась и упала на землю.

У ворот Лих обернулся. Марийка выглянула из беседки, взмахнула рукой, прощаясь. Он махнул ей в ответ и ушел со двора.

- Слышал, что сказала Белана? – заговорил Эр-Ветер, когда они вышли из ореховой рощи на проселок, обсаженный кленами. – «Уходи, пока жив». Она тоже знает, что тебе тут опасно.

В смятении, Лих потряс головой.

- За что колдун на тебя взъелся? Что ты должен был позабыть?

- Имя того, кто убил твоего отца… и намерен убить тебя тоже.

- Ма… Марий знает? – от изумления Лих заикнулся.

- Это Марий и есть, – печально ответил Эр-Ветер.

Глава 3

Они шли берегом реки к Малым Смешанам. Лих топал по убитой тропке, а Эр-Ветер, с конем в поводу, шагал по траве. Казалось, ему все равно, где идти – по траве ли, по песку, по болоту; его белые сапоги всюду ступали одинаково легко и не оставляли следов. Одно слово – ветер.

Солнце просвечивало речку до дна, выдавая стаи мальков. Над водой носились синие и зеленые стрекозы, присаживались на листья кувшинок, снова срывались и куда-то летели. Луг вдоль реки дрожал от стрекота кузнечиков.

Впереди уже ясно виднелись белые и красные черепичные крыши, густая зелень садов. Огороды тянулись вдоль реки по другую сторону села; отсюда не разглядеть.

- Марию нужна дочь – колдунья, – втолковывал Лиху Эр-Ветер. – Ты слышал: если она выйдет замуж, настоящей колдуньей не станет.

- Но он ни слова не возразил, когда мы с Марийкой друг дружке глянулись. Ей не запрещал, меня не гнал.

- Нужен ты ему – оттого и не гнал.

- Какая с меня польза? Я узор на столе быстро сделал, а после только к Марийке приходил.

- Для того и нужен – за Марийкой ухлестывать. Чтоб влюбилась она, чтобы женщина в ней проснулась.

- Эр, что ты плетешь? Да ежели б мы с ней чего, чтоб она женщиной стала…

- Тут-то Марий бы тебя сразу прикончил, – подхватил Эр-Ветер без усмешки. – Ничего ты не понял. Родители за Марийкой в восемь глаз смотрели, чтоб не забаловала. Похоже, и заклятье-недотрогу наложили для верности. Колдуну надо было, чтоб душа женская в ней встрепенулась, любви запросила. На обычных парней его дочь смотреть не желает, молодых колдунов поблизости нет. Пришлось обратиться к единственному, кто ей подходит. К тебе. Она и влюбилась, хотя мать явно против. Теперь из нее настоящую колдунью можно сделать. А иначе не получается.

Это Лих уразумел. Из девчонки, которая в куклы играет и ни о чем серьезном не думает, колдуньи не выйдет.

- Ладно. В Марийке что-то нужное объявилось. Но людей-то Марию зачем убивать?

Эр-Ветер остановился, и коняшка потянулся к свежей кротовине у тропы. Земля по краям кротовины зашевелилась, показались и заскребли серые кожистые лапки. Из дырки высунулся крот, подался навстречу коняшкиной морде. Носы сблизились, крот и Гордец вежливо друг дружку обнюхали.

- Что сказал бы твой отец, если б ты при нем за Марийкой приударил?

- Он бы запретил. Отец шибко Мария недолюбливал.

- Воспретил бы, – кивнул Эр-Ветер. – А ты бы послушался?

- Н-нет, – ответил Лих не слишком уверенно. Попробовал бы он отца не послушать, когда тот был жив! А с другой стороны – как бы отец стал ему на дороге? Да за Марийкой Лих на край света бы побежал. На крыльях бы улетел, если что. – Нет, – повторил он решительно. – Не послушался бы.

- Сидел бы ты дома на лавке, водой с головы до пят облитый. И к Марийке бы не ходил. Вот что было б, будь жив твой отец. Марий это понимал и от него загодя избавился. А теперь, когда вы с Марийкой о свадьбе задумались, самое время избавиться от тебя.

- Зачем? Если на Марийке – заклятье-недотрога, на кой хорь меня убивать?

- Никакое заклятье против любви долго не выстоит, – промолвил Эр-Ветер, глядя вдаль, где река исчезала за поворотом.

Впереди, шагах в ста, к берегу приближалась ватага мальчишек. Один тащил большую корзину, а остальные скакали вокруг, махали руками, орали и хохотали.

- Эр, вот ты говоришь: Марий убил. Ладно; я верю. И что делать дальше?

- Есть три возможности: отомстить, простить либо ославить. Что выбираешь?

Лих потоптался, размышляя. Мстить отцу Марийки? Принести своей милушке горе? Нет, ни за что. Тогда – простить? Невозможно. Ославить перед односельчанами? Чтоб они сообща решили, к кому из владык взывать о справедливости? Опять же – Марийке горе. Да и кто поверит словам чужака, пусть он хоть трижды внук Воздушного-Ветреного? Марий-то – свой, годами проверенный. Он и людей от хворей исцеляет, и скотину; от пожара дома заговаривает, поля сберегает, волков отгоняет от выпасов. Кто согласится, что такой хороший колдун мог человека сгубить? Люди скажут: каменный сам в речку свалился, нечего на безвинного колдуна напраслину возводить.

- Эр, я не знаю, – сознался Лих.

- Пойдем-ка, – Эр-Ветер двинулся к шумным мальчишкам. – По-моему, они князя славят.

Корзину поставили у воды. Мальчишки скакали рядом, дрыгали ногами, орали и визжали, будто их режут. С полдесятка были в цветных рубахах, ярким шнуром отделанных, – не из бедных семей, из зажиточных. Самый мелкий, в дырявой рубашонке и прохудившихся штанах, не прыгал, а стоял над корзиной, заглядывал внутрь нерешительно.

- Давай-давай! – вопили старшие. – Слава князю! Не трусь! Слава владыке! Новому, всемогущему!

Малец достал из корзины что-то черное.

- Бросай! Как надо бросай, далеко!

- Не сметь! – рявкнул Лих, разглядев, что у мальца в руке. Сорвался бежать. – Башку оторву!

Мальчишка держал за уши черного крольчонка. Крольчонок дергал лапами и тонко визжал; за ором мальчишек его почти не было слышно. Увидев подбежавшего Лиха с Эр-Ветром, малец с перепугу бросил зверька в речку. Ударившись о воду, крольчонок камешком ушел на мелкое, высвеченное солнцем дно. Старшие мальчишки завопили, заулюлюкали. Их было много. Они Лиха не испугались, а уж Эр-Ветра – и подавно.

Смешанка летом теплая, не смертельная. Лих бросился в воду, выловил утопленника, встряхнул его, держа за задние лапы. Зверек задергался, зачихал. Поживет еще, бедолага. Жалкий мокрый скелетик.

Лих выбрался на берег. Вода текла с него ручьями, одежда прилипла к телу. Хоть и прогрело солнце речку, однако ноги быстро наливались тяжестью, шагали неуклюже.

Мальчишки загоготали. Видно, самим себе казались взрослыми и сильными.

В корзине льнули друг к дружке еще три черных крольчонка. Уши прижаты, глаза перепуганные.

- Где взяли кролей, подлецы?! – загремел Лих. – У кого сперли?!

- У твоей мамки! – с хохотом крикнул кто-то.

- У твоей милки! – выкрикнул другой, корча рожи.

- А чего они черные? – начал объяснять малец, которому старшие поручили кроличью казнь. – Все кроли белые, серые. А тут – черные. Таких надо топить.

- А давай я тебя утоплю, – предложил Лих, свирепея.

- Меня-то чего? – Мальчонка попятился.

- Князя восславлю! – Лих поймал его за шиворот.

Малец заверещал; кругом гоготали.

- Топи! Слава владыке! Князю радость! Всех наградит! – вопили паршивцы наперебой.

Малец ругался, молотил воздух кулачонками, пытался Лиха пнуть. Мальчишки помирали со смеху. Один схватил мальца за руку и дернул к речке – Лиху помочь, дело ускорить. Лих отвесил внушительную затрещину; гаденыш с визгом покатился по траве, прочие загоготали пуще. Отменная вышла забава.

Свистнула, рассекая воздух, цепь. Обвилась вокруг шеи самого длинного – в красной рубахе, подпоясанной золотым шнуром с кисточками. Парень выпучил глаза, схватился за горло, захрипел. Эр-Ветер за цепь притянул его к себе. Вмиг стало очень тихо; одни кузнечики кругом стрекотали.

- Это ты научил кролей топить? – проговорил Эр-Ветер в красное, пухнущее лицо.

- Хр-рр… Нн-ня-а…

- Ты научил?

- Он, он, – угодливо сообщил кто-то.

- У соседки кролей взял, – добавил другой.

Мальчишки отодвигались, готовые задать стрекача.

Эр-Ветер чуть отпустил цепь, чтобы не задавить парня насмерть.

- Как зовут соседку?

- Зарх-хр… кха-кха! – тот закашлялся – и вдруг нырнул Эр-Ветру под локоть, думая сбежать.

Цепь натянулась, его рвануло назад. Парень брякнулся наземь, хватая ртом воздух, тараща в небо глаза. Эр-Ветер пнул его в бок:

- Я спрашиваю: как зовут соседку, у которой ты стырил кролей?

- Зерцала, – шмыгнул носом малец, которого Лих все еще держал за шиворот. – Тетка моя. Она богатая, у нее кролей много. И все – белые, серые…

- А эти черные уродились! Негодные! – загомонили мальчишки, на всякий случай желая оправдаться. – Не бывало таких отродясь! И не надо нам в селе черных! Только и топить их…

- Черные – самые красивые, – сказал Эр-Ветер с холодной усмешкой. – Редкостные. Это ясно?

- Ясно… Чего не понять… – согласились двое – из тех, что помладше.

А Лихов малец заныл:

- Пусти-и! Я кролей назад отнесу. Тетка узнает – меня выпорют. Пусти-и…

- И князя, выходит, славить не будем? – прищурил глаза Эр-Ветер.

- Не будем! – подтвердили вокруг.

Мальчишки приободрились, по лицам вновь поползли ухмылки. Заводила в красной рубахе начал подниматься на карачки.

- И чего привязался? – забурчал он, когда цепь соскользнула с горла. – Подумаешь – кроли! Чего тебе чужие кроли? Не свои…

А Эр-Ветер нагнулся, подхватил его поперек тулова, шагнул с берега в воду – и забросил подальше. Парень бухнулся, взметнув тучу брызг. Мальчишки завизжали, засвистели, грохнули хохотом.

- Водяной-Текучий, сделай милость! – звонко крикнул Эр-Ветер. – Унеси глупость и спесь!

Из речки показалась мокрая башка с прилипшими волосами. Ошалелая морда заводилы оборотилась к Эр-Ветру.

- Ты урод! – выкрикнул парень под безжалостный хохот товарищей. – Да я тебе… мой батька тебя… – Видно, угрозы сочинялись плохо, и он молча полез на берег.

- А рубаха-то – глянь! – вскрикнул кто-то. – Во чудеса!

Рубаха, которая только что была красной, нарядной, из воды выходила тусклая, полинявшая. Краска бежала с нее, текла на штаны, превращая белое полотно в пятнистое. Золотой шнур с кисточками развязался и уплыл по течению. Над рекой звенел дикий хохот и визг.

Лих отпустил мальца и велел нести кроликов к тетке; вдруг она еще не хватилась? Мальчонка поволок корзину прочь, радуясь, что легко отделался. Старшим мальчишкам было не до него – они животы надрывали, глядя на посрамленного товарища.

Тот поплелся через луг, поддергивая сползающие штаны. Похоже, Водяной-Текучий не один только шнур золотой унес, а еще и веревочку из штанов вытащил. Отойдя подальше, заводила обернулся и крикнул:

- Ты, пришлый, смотри! Мой батька на тебя управу найдет! А тебе, Лих, я красного петуха подпущу! И бабке твоей! – Он бросился бежать к селу. Штаны держал обеими руками.

Красивое, по-девичьи тонкое лицо Эр-Ветра перекосилось, глаза сделались бешеные. Мальчишки порскнули в разные стороны, помчались – только пятки засверкали.

- Эр, стой! – Лих поймал его за руку, понимая одно: коли ветер догонит паршивца – убьет. – Не трожь дурня! Уймись.

Эр-Ветра трясло, белое лицо стало серым, как пепел. Однако он покорился, не стал кидаться в погоню.

- Красного петуха? – процедил он, кривя губы. – Пусть попробует. – Он перевел дыхание, успокоился. – Лих, ты весь мокрый. Дойдешь?

Лих вылил из башмаков воду, прямо на себе обжал одежду.

- Дойду как-нибудь. Не спеша.

Двинулись. Лих ковылял, с тоской размышляя, что путь к Подземному-Каменному долог и всякой воды по дороге встретится немало.

- Я третьего дня проезжал Новые Горенцы, – поведал Эр-Ветер. – Там козу пытали – князя славили.

- Хори поганые! Ты козу отбил?

- Она уже мертвая была, когда я появился. Мальчишки вокруг плясали и песни горланили. А у бабки, чья коза была, сердце схватило. Она к вечеру померла.

- А мальчишки?

- Им-то что? Бабку не они умертвили. За козу одних пожурили, других постегали… легонечко, без души. Новые Горенцы – село большое. Там князя восславлять очень важно. Кроликами, козами, людьми.

- Людьми – тоже? – не поверил Лих.

- Скоро и до них дойдет. – Эр-Ветер передернул плечами, звякнул цепью.

Светило солнце, поблескивало на воде, сушило на Лихе одежду. Из Малых Смешан, уже совсем близких, доносилось блеяние коз, перебранка соседок, смех и визг расшалившихся девок. Потом надсадно залаяла собака, заревели дети, заругались сердитые дядьки.

- Князя славят, – процедил обозленный Эр-Ветер. – Когда к подземному владыке пойдем?

Лиха тянуло присесть, дать отдых тяжелым, ноющим ногам. Как идти, если ноги отказываются служить? Он спросил:

- Эр, твой конь меня выдержит?

- Мне его отец подарил. Гордец может в седле ветер нести… а камень не унесет. Сядь, отдохни.

Лих повалился в траву, скинул мокрые башмаки, принялся растирать ступни. Больно – страсть.

Эр-Ветер полез в мешок, притороченный к седлу. Достал плоскую бутыль черного стекла, с натугой вытащил пробку.

- Глотни. Это поможет.

Лих сделал осторожный глоток. Знакомый сладкий огонь, возвращающий силы и жизнь. Он поболтал бутыль, слушая. В ней плескалась едва ли половина.

- Маловато для длинной дороги. Это все, что есть?

- Увы. – Эр-Ветер тщательно заткнул горлышко пробкой, спрятал драгоценный напиток. – Легче?

Лих кивнул, молча обулся. Надо было потолковать об очень важном, а он не знал, как начать разговор.

Есть старый закон: за спасенную жизнь нужно расплачиваться. Что спаситель захочет, то и отдать, будь это дом, конь, урожай либо деньги. Только людей нельзя отдавать и то, что дороже жизни. Лих так и сяк прикидывал, что может прельстить Эр-Ветра. Нож, отцом даренный? Книжки старые, до дыр зачитанные, которые отец с ярмарок привозил? Душегрейка на меху, почти новая, прошлым годом пошитая? Смешно. До слез смешно, как Лих богат.

- Что тебе покоя не дает? – неожиданно спросил Эр-Ветер.

Мысли подслушивает. Так Марийка умеет, но ведь она – колдунова дочь… зато Эр – внук Воздушного-Ветреного. Смирившись с этим, Лих обреченно спросил:

- Что ты хочешь за спасенную жизнь? – Уточнил: – За мою, – потому что Эр-Ветер сильно удивился.

- За спасенную жизнь разве что-то дают?

- Так положено.

Снежный чужак улыбнулся; слова Лиха его позабавили.

- И что у вас есть, спасенный господин Лихолет? Из чего выбирать?

Придушив уязвленную гордость, Лих собрался назвать самое ценное: нож и песика Ясного. Но сообразил: случись что – дом загорится, к примеру, а Ясный будет внутри – Лих кинется его спасать, о собственной жизни не заботясь. Выходит, нельзя песика отдавать, потому как дороже жизни он получается.

- Ну? – веселился Эр-Ветер. – Что ты предложишь – башмаки или лавку под задницу?

- Лавкой тебе по башке, – не снес Лих обиды. Затем его осенило: – Хочешь, отдам каменицу? Она теперь моя. Потому как была бесхозная, а я ее нашел и ей кланялся.

Эр-Ветер поскучнел, улыбка растаяла. И то правда: на что ветру куча камней?

- Я обязательно должен просить вещь? – осведомился снежный чужак.

- Можешь – службу. Но я и так согласен к Подземному-Каменному идти.

- Я бы твоей дружбы хотел, – проговорил Эр-Ветер, глядя себе под ноги. И, смутившись, быстро добавил: – Глупость ляпнул, наверно?

Лих хорошенько подумал, как ответить, чтобы вдвое глупей не вышло.

- Сейчас к бабке Заряне ввалимся, браги попросим. За дружбу тяпнем по кружечке. Лады?

- Лады, – улыбнулся Эр-Ветер. Улыбка отчего-то вышла грустная.

Дом бабки Заряны стоял на краю села, дальнем от речки. Его построили, еще когда Лихов отец был совсем маленький. Наверно, дом ставили так, чтобы каменный малыш до речки не добежал, не утонул, если мать не досмотрит. Это Лих сейчас так подумал, а раньше ему было просто досадно, что бабке далеко воду с речки таскать. И колодец у себя она почему-то не рыла, копанкой обходилась. Прежде Лих в той копанке часто купался; солнце воду в ней грело, точно в котле.

Сад возле дома был замечательный. Вишни, яблоки, груши у Заряны раньше всех поспевали; и дольше всех висели на ветках, не гнили и не падали. Бабка успевала их собрать, даже если никто не помогал. Впрочем, такой несуразицы почти не случалось: Лих всегда прибегал помогать по хозяйству, кроме как в сильный дождь. Крепко он бабку свою любил.

Бабка Заряна, увидев гостей, обрадовалась, засуетилась, кинулась выставлять на стол угощение. Хлеб, сыр, оладьи на меду, козье молоко, крыжовник.

- Гости дорогие, вот славно, что пришли! Я как раз наготовила, а есть некому. Лишек, родной, садись под окно, там солнцем нагрето… Эрик, где тебе лучше? Садись же к столу, что стоишь? Не бойся: там чисто, не замараешь свой плащ. – Бабка наскоро прошлась по лавке тряпицей, приобняла Эр-Ветра за плечи, подтолкнула к столу: – Садись, детка. Худой да заморенный – чисто конь у дурного хозяина. Сейчас покормлю. Да! О коне. Чем его потчевать? Белым хлебом? Этого нет, не взыщи. Оладушек дать? На меду. Совсем нельзя? Ладно. Тогда сам ешь, порадуй хозяйку.

Бабка Заряна, даром что старая, была быстрая и ловкая, как молодуха. И платье на ней молодке впору – с цветами да с кружевом, и косынка на седой голове – будто синего неба клочок. И глаза молодые, веселые. А что лицо в морщинах – так на то и бабка она, а не девка на выданье.

Эр-Ветер угнездился на лавке, скинул плащ, сложил рядом. Его белый камзол – или как там оно называется – оказался украшен серебряной нитью и мелким жемчугом.

- Бабушка, нам бы браги немного, – попросил Лих Заряну.

Бабка подпрыгнула, будто коза.

- Что-о?! Бра-аги-и? – протянула она, изображая глубочайшее изумление. – Ах ты пьянчуга несчастный! И дружка такого же в дом приволок! – Она засмеялась. Смех у Заряны был – девкам на зависть, звонкий и заразительный. – Лишек, ты же хмельное не пьешь. Или у тебя праздник сегодня?

- У меня друг появился. Это надо отметить.

- Только браги не надо, – вмешался Эр-Ветер. – Хозяюшка, нет ли медовухи?

Она задумчиво почесала кончик носа, коричневого от солнца.

- Медовуха… да, найдется, пожалуй… Сейчас принесу. – Заряна вышла из горницы.

Эр-Ветер поглядел кругом; в первый раз толком глянул.

- Занятно твоя бабка живет.

Дом у Заряны был резьбой изукрашен. Отец Лиха знатный был резчик, Лиху до него ох как далеко. По стенам висели деревянные картины, обстановка – точно из княжьего замка, и повсюду стояли фигурки людей, зверей, птиц. Люди были веселые, зверье – добродушное, птицы пели, каждая на свой лад. Между окон висело зеркало в дубовой раме, а рядом – женский портрет, вырезанный из светлой березы. Женщина улыбалась. На Лиха с Эр-Ветром приветливо глядела молодая Заряна.

- Это все отец делал, – сообщил Лих с гордостью.

- А твоя работа где?

- Моя не такая искусная. Поэтому она где попроще – в сенях, в сараюшке. Крыльцо отделано, если ты заметил.

- Не заметил, – печалясь о чем-то своем, отозвался Эр-Ветер. – Не забудь попрощаться; завтра уходим.

- Куда это вы навострились? – вошла в горницу бабка Заряна. Поставила на стол бутыль, которой Лих прежде в доме не видел: из серой глины, с полосками белой глазури, с пробкой в виде совиной головы. – Вот медовуха. От сына осталась, – поведала она Эр-Ветру, присаживаясь к столу. – Он ее пил изредка… Шутил: заговоренная, не портится. Ей лет уже много… лет восемь, поди.

- Кем заговоренная? – насторожился Эр-Ветер. – Местным колдуном?

- Нет, что ты. От Мария он бы и простой воды не взял. Из столицы привез. Три бутыли было; две он выпил, третья заканчивается. – Заряна разлила напиток по кружкам – деревянным, конечно же, с резьбой. – Ну, молодежь? За что пить будете – за дружбу и за дальний путь? И куда ты наладился, у родной бабки совета не спросив? – обратилась она к Лиху с шутливым укором.

- Сейчас расскажу. Давай, друг, – Лих стукнул кружкой по кружке Эр-Ветра, по бабкиной тоже стукнул, пригубил. По телу заструился сладкий огонь. – Эр! Это оно. Такое же, как у тебя.

Эр-Ветер распробовал, кивнул:

- Правильно. Из столицы. – Он вылил в рот последние капли. – Жаль, хозяюшка, что эдакая благодать закончилась.

Заряна бросила на него острый, насквозь видящий взгляд.

- Ты, детка, кушай как следует. Бери пример с Лишека – вон как он уплетает, за ушами трещит.

Лих как раз взял первую лепешку, еще даже не надкусил, и в пример его ставить было смешно. Он бы и посмеялся, если бы Эр-Ветер вдруг не загрустил. На тонкое лицо будто облако набежало, затуманило; стало видно, что снежный чужак старше, чем Лиху показалось вначале.

- Эрик, у меня в кружке чуток осталось, – сказала бабка Заряна. – Тебе подлить?

Не дожидаясь согласия, она плеснула ему, что было, и выцедила с десяток капель из бутыли.

- Пей. И ешь. Ты не у врага в доме, а почти что у родной бабушки.

Эр-Ветер медовуху выпил, но есть не стал. Отщипнул хлеба, хотел в рот положить – и не смог губ разомкнуть. Так и остался сидеть, сгорбившись над столом. Хлеб к щеке прижал и замер, даже как будто дышать перестал.

- Эрик, – промолвила бабка, – нельзя столько горя в себе носить. Выскажи, отпусти на волю. На троих разделим – как-нибудь вынесем. Что ты один маешься? Не по силам тебе, я же вижу.

Эр-Ветер помотал головой, хрипло выговорил:

- Я… я вам лучше сыграю. – Он разворошил сложенный плащ, вытащил припрятанную флейту. – Если получится…

Флейта запела – негромко, несмело, пробуя голос. Белые пальцы Эр-Ветра держали ее, будто боялись обжечься, касались едва-едва. Потом он взял ее крепче, уверенней, а слабый нетвердый голос обрел силу. Тревожные и одновременно чарующие звуки поплыли по горнице, вылетели в окно, возвратились. Закружили над столом, над бабкой Заряной, над Лихом – жалуясь, плача, повествуя о прошлом…

* * *

Он был подкидышем. Однажды, после ночной бури, мать вышла на крыльцо – а посреди двора, среди обломанных веток, стоит корзина, и ней что-то пищит. Мать решила: щенков подкинули, пожалев утопить. Оказалось – младенца. Как только сумели? Ворота всю ночь были заперты, пес – начеку в своей будке. Ни одна душа не проскользнула бы внутрь, чтоб поставить корзину, а после – вон со двора. Младенца ветер принес, не иначе. Так и назвали кроху: Эр-Ветер.

В семье он был младший. Сестренки его обожали, братья души в нем не чаяли, родители нарадоваться не могли, что нежданное счастье с неба свалилось. С Эр-Ветром и впрямь счастье в дом привалило, заодно и соседей не обошло. Грозы село стороной облетали, тучи град мимо несли, в жару дождь исправно поливал сады с огородами, в сенокос – неизменно воздерживался. Никакая буря деревья в садах не поломала, яблоки не обтрясла, спелую рожь в поле не положила. Все вызревало, выспевало, удавалось. Село расцвело, соседним селам на зависть.

Братья Эр-Ветра женились один за другим, сестренки замуж удачно вышли, дети у них народились. Сам Эр-Ветер Даринку свою встретил. Полюбил – голову потерял. Из семьи она была небогатой, но красавица, каких поискать, умница, рукодельница. А уж Эр-Ветра любила – до сумасшествия. Мать с отцом и радовались, и смеялись, и боялись, что огромное счастье бедой обернется. Так и вышло.

Сначала Эр-Ветер с отцом не поладил. Не с приемным – с родным, сыном Воздушного-Ветреного. Он про этого отца и знать не знал, пока тот сам не объявился. По весне дело было.

Они с Даринкой дремали, утомившись любовью, в затишке под пригорком, в один плащ на двоих завернувшись. Резвый весенний ветер шумел в кронах дубов, трепал молодые листочки, гнал по небу взлохмаченные облака. А в ложбинке, где Эр-Ветер с милой приютились, было тихо, тепло. Но вдруг налетел серый шквал, ударил в лицо ледяными крыльями, взметнул с земли прошлогодние листья, закружил в хороводе. А в середке того хоровода человек показался – не молодой, не старый, не худой, не толстый, не поймешь, какой. Едва видимый. Прозрачный, точно из стекла сделанный.

Эр-Ветер поначалу вздумал: ему снится. Но прозрачный человек насмешливо свистнул, и Даринка проснулась, ахнула в удивлении. Тогда Эр-Ветер выбрался из гнезда, которое они с милой из его плаща устроили, и шагнул к незнакомцу:

- Здравствуй. Кто ты?

- Не узнаешь?

Сухие листья опустились на землю, серый шквал сложил крылья и обратился плащом на плечах незнакомца, а сам чужак обрел четкую видимость. Статный, ладный, лицом пригожий. Наряд – светло-серого шелка, лицо, руки – белые, волосы – темные, глаза – холодно-синие, как зимнее небо. И улыбка на бледных губах – едва теплей снега.

- Здравствуй, сын.

Эр-Ветер смутился. Он знал, что в своей семье – не родной; соседки давно ему тайну раскрыли. Однако он полагал, что сказки о том, будто его ветер принес, сказки и есть, досужие вымыслы. А тут на тебе – эдакие чудеса.

- Здравствуй, Воздушный-Ветреный, – поклонился он сдержанно.

Тот засмеялся:

- Ошибся, сынок! Воздушный владыка – твой дед, а я – никто. Сын летучий, на земле не живучий. – Он помолчал, рассматривая Эр-Ветра; кивнул, словно признавая: «Хорош». Пояснил: – Это ты, внук владыки, можешь землю топтать, а мой дом – небо.

- Скучно там? – подала голос Даринка. Она подошла ближе, кутаясь в плащ Эр-Ветра. Тоненькая, с копной черных волос, которые Эр-Ветер распустил, а она обратно заплести не успела. – Вы заходили бы в гости… – она не придумала, как учтиво обратиться к сыну владыки, и сказала просто: – …отец Эрика.

Холодные глаза стали синим льдом, когда он взглянул на Даринку. Ничего ей не ответил, обратился к Эр-Ветру:

- Твоя мать была княжеской крови, не из простых. Однако это не помогло. Когда стало известно, что она в тягости, ее заточили в темницу. Ты родился под землей, в объятиях камня. Тебя могли удавить прямо там, не вынося на поверхность. Но – вынесли. Поэтому я отнял тебя и унес, и отдал людям, которые мне показались достойней других. Люди вообще – очень скверные твари. Сын, поверь: я ошибся, когда выбрал среди прочих твою мать. Не повторяй моей оплошности. Найди себе другую невесту. Воздушных девок нет, девочки у ветров не рождаются. Водяная тебе не годится, зато лесных по окрестным селам немало. На худой конец, возьми за себя молодую колдунью. А эту – оставь. Не будет вам счастья. Поверь мне: с неба видно.

Даринка молчала, куталась в плащ, словно он мог защитить от беды. Эр-Ветер тоже помолчал, верные слова подбирая. Затем сказал, глядя в синий лед отцовских глаз:

- Даринка – моя жена. Я ее не оставлю.

Сын владыки дернул губами в усмешке:

- Не жена – полюбовница. Свадьбу еще не играли. Но что любились – то не беда. Я за тебя отступного ей дам. С таким богатством ее самый завидный жених охотно возьмет.

- Уходи, – выговорил Эр-Ветер, вздрагивая от придушенного гнева. – Может, ты мне и отец; но я тебя знать не хочу. Улетай в свое небо.

Сын владыки улыбнулся чуть теплей прежнего.

- Упрямый, я погляжу. Это славно. Выходит, не желаешь принять мой совет?

- Не желаю.

- Коли так, не обессудь. Ты уже взрослый, участь свою сам решаешь. Отныне твоя судьба – не моя печаль. Впредь я не стану над твоим домом тучи гонять, град уносить, в жару дождь собирать. Что есть у всех, то и тебе достанется. Бури, град, засуха – уж как твой дед сладит. Я его работу подправлять не буду.

- Не надо, – ответил Эр-Ветер. – Благодарю тебя за то, что делал до сих пор, – он поклонился.

- Решено, – сын Воздушного-Ветреного хлопнул в ладоши, взметнув облако сухих листьев и сора. – Прощай, непокорный сын.

- Стойте! – вскрикнула Даринка, кинулась к нему, уронив с плеч теплый плащ.

Она хотела поймать его руку, но отец Эр-Ветра стал вдруг совсем прозрачный, как дрожащий в зной воздух над скошенным полем. Лишь глаза синели сквозь хоровод кружащихся листьев.

- Говори, – просвистел ветер в кронах дубов.

Даринка бросила на милого отчаянный взгляд. Обратилась к его отцу, к пляшущим листьям:

- А если Эрик передумает? Если он поймет, что вы правы? Найдет другую невесту? Тогда вы его простите? И будете снова?..

- Нет, – прервал налетевший шквал. – Это один раз решают. Прощай.

- Прилетай на свадьбу! – крикнул Эр-Ветер в небо.

И крепко-крепко обнял милую.

Сын владыки выполнил свой посул: кончились небесные чудеса, ушло с полей и огородов счастье благодатной погоды. Теперь как у всех: засуха – значит, засухе быть, дожди в сенокосное время зарядят – не подумают быстро закончиться. Да это бы не большая беда. Все ж таки воздушный владыка за небесным хозяйством присматривал, тучи гонял и ветра направлял, как положено. Беда в другом оказалась: соседи, благодатью избалованные, к родителям Эр-Ветра с жалобами пошли. Дескать, чем владыку прогневали? Отчего он столько лет обеспечивал благодать, а нынче перестал? Градом всходы побило; огородам влаги не хватает, поливать надо. Где это видано – поливать? Что за новая мода? Верните-ка старый порядок, просите у владыки прощения. Как это – невозможно? Вы не хотите! Сами желаете лишней работы – извольте, кто вам запретит? Но соседям верните прежнюю жизнь.

Сладу не было с неугомонными. Не разуверить, не объяснить. Злоба копилась.

Свадьбу играли, не дожидаясь осени. Даринка уже носила под сердцем ребенка, и тянуть не могли. Заметного живота еще не было, но Даринка пополнела, сделалась еще краше, чем прежде. Соседки судачили и предрекали, что шалый приемыш, обрюхативший девку, бросит ее и сбежит. Непременно в столицу – искать жену побогаче. Парень из себя видный, умелый, смекалистый; на что ему Дарина со своей нищей родней? Вот ежели в эту ночь не сбежит, то назавтра уж беспременно…

Хоть лето – время для свадеб неподходящее, готовились тщательно. Мать, бабки, тетки, сестры с невестками, Даринкина семья – все помогали. Дом убирали, сад украшали; варили, пекли, жарили; шили и вышивали – дым коромыслом. Даринка трудилась больше всех, пела, смеялась, бесконечно счастливая. Эр-Ветер носился очумелый. Всего не успеть, особенно когда жара обрушилась несусветная, сжигая посевы, иссушая несчастные огороды. Да еще соседи в уши жужжат: вынь да положь им особую милость владыки, дай хорошего ливня. Где его взять – ливня с милостью? Воздушный-Ветреный и так старается, гонит тучи с гор. Но коли они дождем проливаются, в здешние края не долетев, чем он может помочь? Все идет своим чередом, как положено…

Накануне свадьбы явился отец, с подарками. Эр-Ветру дивного коня преподнес и наряд свадебный, белый, а Даринке – алое платье с шелковым кружевом, красоты несказанной. И еще ей желание подарил:

- Что захочешь, девонька, то и сбудется. Но лишь на земле, не в воздухе. И не торопись желать, хорошенько подумай. Прощай.

Унесся холодный шквал, на миг жару пригасив. Остался после него стеклянный конь и наряды дареные, да в воздухе золотой завиток – тоненький, верткий, в руки не дается и прочь не летит. Даринкино желание. Она хотела его сразу сказать, но раздумала.

- Подожду. – В ее черных глазах будто звезды сияли. – Потом скажу, когда ты не услышишь.

Свадьба отгремела, отплясала; гостей много пришло. С утра до ночи веселились, и жара была нипочем. Столы в саду стояли, под яблонями с вишнями – вот и тень. А кому совсем невмоготу, на того ковш холодной воды – вот и свежесть. Ребятне забава, и взрослым смех. Эр-Ветер на флейте играл – лавки со столами едва в пляс не пускались. Даринка с подружками пела – небо звенело в ответ. Гости плясали – земля вздрагивала, с веток недозрелые яблоки сыпались…

Разошлись поздней ночью, когда дневной зной спал и прохладой повеяло. Разбредались хмельные, усталые. В сон тянуло – глаза на ходу закрывались. Старшие братья с женами по домам не пошли, остались ночевать в родительском доме.

Эр-Ветер с Даринкой в спальню, цветами украшенную, едва добрались. На постель опрокинулись, свадебные наряды не сняв.

- Завтра, – пробормотала Даринка, обняла милого – и уснула мгновенно.

И Эр-Ветер заснул. Как в смерть провалился.

А под утро заполыхало. Огонь по сухому дереву побежал, словно дом от пожара не заговорен. То ли выдохся заговор, то ли новое заклятье наложено было. Полыхнуло от нижнего венца до крыши, вмиг два этажа охватило. И дым едкий клубился, будто кто яд-траву в пламя подбрасывал. Живность бросилась врассыпную: ворота в сараях оказались распахнуты, даже пес с цепи спущен. Коровы, лошади, куры – все уцелели, разбежавшись. А люди беспробудно спали.

Белый конь, родным отцом даренный, носился вкруг дома, ржал, бил копытами стекла. Спали хозяева! И Эр-Ветер с Даринкой, и родители, и братья с женами и детьми.

Но, видно, Даринка успела подаренное желание загадать: Эр-Ветер очнулся, с трудом голову поднял. Сквозь дым разглядел в окне желто-красное зарево, услыхал гуд и треск, расслышал ржание Гордеца. Встал кое-как, Даринку бесчувственную к окну потащил. Конь снаружи в комнату сунулся, зубами ей в платье вцепился, помогал. Огонь бесновался, но белую шкуру коняшки не трогал, мимо тек. И Даринкино платье не тронул, однако волосы сжег, едва ее голова из окна показалась. Эр-Ветер с ней на руках наземь спрыгнул, сквозь пламя, что снизу тянулось и в разбитое окошко заглядывало. Упал, откатился прочь, Даринку за собой поволок, от жара подальше, от ядовитого дыма. Гордец мордой подталкивал. А потом вдруг заржал дико – и пропал, точно в небо взмыл, не в силах больше такое терпеть.

От огня светло было, все кругом видно. Столы не разобранные в саду, венки и гирлянды увядшие, яблоки на ветках. По саду кто-то ходил, закутанный в темное, от дыма покашливал, в огонь что-то бросал мелкими горстками. То ли зерна заговоренные, то ли камешки проклятые. Затем он исчез, а Эр-Ветер все полз и полз, и Даринку за собой тянул, держа за руку.

От горящего дома занялись остальные постройки, и сад тоже. Огонь скакал от дерева к дереву, нагонял Эр-Ветра, накрывая жаром, душа дымом. Эр-Ветер умер бы, но спасло Даринкино желание. Кто-то большой и сильный, ругаясь, подхватил их обоих и потащил, как котят, прочь от огня, в темноту.

И для Эр-Ветра еще долго-долго была темнота. Ничего, кроме пустой темноты…

Когда головешки остыли, из-под них вытащили то, что осталось от матери с отцом, от братьев с женами, с их детьми. Похоронили, как положено, оплакали. И Даринку похоронили. Она в дыму задохнулась, ее Эр-Ветер уже мертвую тащил.

Но словно этого мало, один за одним стали умирать остальные, кто был на свадьбе: родные, друзья и подружки, соседи, кто был в меньшей обиде и пришел поздравлять молодых. Сильное заклятье на них лежало, местный колдун не мог справиться. Сельское кладбище разрасталось, как в чумной мор.

Эр-Ветер очнулся и в первый раз пришел на родные могилы, когда их было еще всего девять. Он не мог ни говорить, ни проклинать, ни плакать. Горло будто сдавило удавкой, и он едва-едва мог дышать. Его жалели. Но когда умерли сестры с мужьями, с детьми, его прокляли. А потом он ушел из села, пока не убили.

Так и ушел в своем белом наряде, от свадьбы оставшемся. Вечный жених. А другой одежды и не было.

В дороге, среди пшеничного поля, его застал ливень, бешено пал на голову. Наконец-то тучи добрались, опоздав безнадежно. Мощные струи лупили по укатанному большаку, превращая пыль в грязь; умывали истомленные, скудно налившиеся колосья. Эр-Ветер едва брел, скользил в грязи. Вдруг повело его вбок, пошатнуло – и он рухнул в чахлую пшеницу, в придорожные сорняки. Собрался с силами, снова поднялся. Удавка, сжимавшая горло, неожиданно порвалась, и он закричал:

- За что?!

Никто не откликнулся. Только ливень шумел в колосьях, плыл грязью по большаку.

- Воздушный владыка, ответь! Как ты допустил?!

Владыка молчал.

- Где был твой дождь, когда соседи месть затевали?

Ливень, словно смутившись, чуть поутих.

- Подземный-Каменный! Что ты делал, когда нелюдь по твоей земле ходил, мой дом поджигал? Почему ты молчишь?! Почему вы молчите – все?!

Налетел серый шквал, расшвырял в стороны дождь, опустился возле Эр-Ветра. Среди помятых колосьев отец появился – растерянный, виноватый.

- Прости меня, сын.

Эр-Ветер отпрянул. Он смотреть на отца не мог.

- Уходи.

- Прости, – повторил тот, склонил голову.

- Я тебя ненавижу, – прошептал Эр-Ветер. Он не хотел с летучим отцом разговаривать. Ветер в поле – какой с него спрос? Но неожиданно для себя закричал: – Что ты наделал?! Ты видел, сколько злобы тут скоплено! Ты меня наказал – а мои-то чем виноваты?! Хоть бы маленький дождик пригнал, успокоил соседей! Они бы порадовались – и денег на ворожбу пожалели! Даринка жива бы осталась, и мать с отцом… все… – Голос сорвался, Эр-Ветер умолк, задыхаясь.

- Я не мог. – Отец поднял взгляд; в померкших глазах дрожала боль. – Я сказал, что не буду больше заботиться, и ты согласился. И на этом все кончилось. Навсегда. Мне пришлось улететь отсюда и жить далеко.

- Но ты явился за день до свадьбы, – напомнил Эр-Ветер. – С подарками. И не предостерег! Почему?

- Я не знал. – Отец-ветер глядел сыну в глаза – говорил правду. – Я упросил владыку, чтоб он позволил мне здесь на короткий миг появиться. Словом с тобой перемолвиться, подарки вручить. Откуда мне было знать, что тут затевается?

- Но Воздушный-Ветреный знал! – воскликнул Эр-Ветер. – Отчего не помешал убийце?

- Спроси у него, – горько ответил отец. – Владыка слишком велик и далек, чтобы заниматься всем сразу. Тем более, люди его плохо чтить стали, законы древние забывают. Чего ради владыке в их заботы встревать? – Он помолчал, сделал шаг к сыну: – Не держи на меня зла. Я прошу.

- Не буду, – пообещал Эр-Ветер. – Скажи, если знаешь: кто из сельчан это дело затеял? Чужому колдуну поручил?

- Тот человек уже умер. С испугу. Когда увидел, чем все обернулось, а люди стали виновных искать. Имя его не скажу, чтобы проклятье на головы детей не пало.

- А где тот колдун?

Отец вынул из-за пазухи полотняный мешочек, серебряной нитью затянутый, и протянул Эр-Ветру:

- Вот его жизнь.

Мешочек шевелился, словно в нем была поймана мышь. Эр-Ветер отшатнулся.

- Что мне с ней делать?!

- Можешь в своей власти держать, службы требовать. Можешь сразу убить. Или выпустить.

- А ты что советуешь? – Эр-Ветер смотрел на мешочек с гадливостью.

- Ты не убьешь – колдун убьет.

Взяв мешочек, он дернул серебряную нить, развязал. Из открывшейся горловины выплыл махонький огонек – темно-красный, цвета запекшейся крови, с яркой искрой в середке. Повис в воздухе, боязливо ежась.

- Зачем ты людей погубил? Ради денег? – Эр-Ветер и не хотел с колдуном разговаривать, но слова сами из горла вырвались.

- Власть свою показать надо было, – мигнул огонек алой искрой. – Силу колдовскую могучую. Я готов тебе служить, сын ветра. Сила моя тебе пригодится…

Дальше Эр-Ветер слушать не стал: хлопнул в ладоши, сжав между ними дурной огонек. Руки болью пронзило, точно уголь горящий поймал, но он стерпел, жизнь колдуна не выпустил.

Откуда-то очень издалека долетел страшный крик, вслед за ним – злобное лошадиное ржание. И стихло все. Эр-Ветер разнял ладони. Они были сожжены до мяса.

- Твой конь его караулил, – сказал отец. – Копытом голову проломил.

Эр-Ветер вдруг загорелся надеждой:

- А жизнь Даринке ты можешь вернуть? Хоть мою забери, но ее…

- Жизнь можно отнять, – покачал головой отец-ветер, – а вернуть не под силу даже владыкам. Прости еще раз, что мало помог. Прощай, сын.

Эр-Ветер сглотнул комок в горле. Отец таял, становился прозрачным; сквозь плащ уже виднелись колоски.

- Ты прилетишь еще?

- Если владыка позволит. – Два синих пятнышка – печальные глаза – исчезли.

Махнул крыльями серый шквал, взвился в небо. Снова ударил ливень – по голове, по плечам; вода текла по рукам, целуя сожженные ладони. Откуда-то примчался Гордец – мокрый, блестящий – ткнулся мордой в шею хозяину, фыркнул тихонько.

- Что дальше? – спросил Эр-Ветер, обращаясь к небу. – Воздушный-Ветреный, ответь: что делать? Чтобы не повторилось такое… Чтобы люди помнили древний закон, не ходили бы к колдунам просить чужой смерти…

Он шептал – сам себя не слышал. А воздушный владыка разобрал и ответил. По мокрым колосьям пронесся шелест, вместе с шумом дождя в слова слился:

- Найди камень, отведи к подземному владыке. Камень поймет, что нужно.

* * *

Может, и не совсем так все случилось, но именно это услышалось Лиху в плаче и пении флейты.

Глава 4

- Отец-ветер правду сказал: люди – поганые существа. – Бабка Заряна отерла слезы. – Особенно когда им твердят, что жить можно без древних законов. Людям надо напоминать старые истины, иначе их легко забывают. А молодые – те не узнают вовсе…

Она посидела, повздыхала.

- Эрик, детка, поешь хоть немного. Мой хлебушек впрок пойдет, не обманет. Стало быть, к подземному владыке собираетесь? Идите, попробуйте. Лишек, ты прадеду-то скажи: на него вся надежда.

- А что он сделает? – навострил уши Лих.

- Кабы все знать наперед – может, и ходить бы не стоило. – Заряна подождала, пока Эр-Ветер через силу сжует ломтик хлеба и пару лепешек, и поднялась из-за стола. – Пойдемте-ка, дети, покажу я вам Черную Мать.

Лих так и охнул.

– К тебе Черная Мать пришла? И ты молчала?!

- А что говорить? Она сама решает, показывать себя или как. Но раз вы к владыке наладились… Эрик, в ваших краях Черную Мать чтят?

- Я о ней впервые слышу. – Эр-Ветер спрятал флейту, накинул плащ.

Бабка Заряна повела их на двор, потом – в узкий ход между курятником и дровяным сараем. С обратной стороны сарая, за кустом калины, был сооружен закуток, прикрытый навесом.

Лих заглянул. Из темноты на него уставились два круглых голубых глаза.

- Здесь, – прошептал он. – Здравствуй, Черная Мать.

Эр-Ветер потеснил его и тоже глянул.

- Здравствуйте, голубые глаза.

- Ты как с Матушкой разговариваешь? – возмутилась Заряна. – К ней уважительно обращаются.

- Так вон же – глаза. Целый выводок.

Лих опять заглянул. В темноте горели четыре пары глаз: два – покрупнее, остальные – помельче.

- У нее котята! Бабушка, и давно?

- Да уж подросли маленько. – Заряна позвала: – Черная Матушка, выйди к нам, сделай милость. Покажись, красота ненаглядная.

Ненаглядная красота показалась. Большая кошка выскользнула из закутка, словно сгусток самой черной ночной тьмы. Ни единого светлого волоска, лишь сияли глаза на черной морде. Крепкие лапы надежно упирались в землю, длинный хвост подрагивал, стелясь над низенькой травкой. Кошка обнюхала ноги Лиха, внимательно поглядела снизу вверх на Эр-Ветра. Отпрянула, когда он сел на корточки и протянул к ней руку, чтобы погладить.

- Черную Мать не ласкают, – сообщила бабка Заряна. – Это же не обычная кошка. Матушка, голубушка, не бойся: Эрик тебя и твоих котят не обидит.

- Эрик сегодня черных крольчат спасал, – усмехнулся Эр-Ветер. – К ним тоже надо было проявлять уважение? Низко кланяться?

Бабка нахмурилась.

- За крольчат не скажу, не знаю. А над Черной Матерью не шути.

- Эр, у нас так положено, – объяснил Лих, беспокоясь, что Мать осерчает на чужака. – Твой конь – с неба, а она – из темноты.

- Как это?

- Если сунешь руку в ее закуток – только этого лучше не делать – обнаружишь, что там пусто. Ни кошки нет, ни котят. Они сквозь темноту уходят туда, где живут. И сквозь темноту возвращаются к людям.

- И что им нужно от нас?

- Ничего, – ответила Заряна. – Они просто являются… очень редко. Но если Мать отдаст котенка – такому подарку цены нет.

Сидя на корточках, Эр-Ветер разглядывал кошку, которая тоже села, обвив хвостом лапы, и не мигая смотрела куда-то мимо него. Голубые глаза явно видели гораздо больше, чем люди могли себе представить.

- Котенка надо попросить?

- Что ты! – замахала рукой бабка. – Даже не думай!

Эр-Ветер упрямо нахмурился.

- Черная Мать, послушай меня.

Кошка дернула ухом. Он продолжал:

- Мы с Лихом пойдем к Подземному-Каменному. Во тьму, темней которой нет ничего. Помоги нам, мудрая Мать. Если мы не дойдем до владыки, люди проклянут твоих черных котят и станут бросать их в огонь.

- Эрик, опомнись! – закричала Заряна. – Что ты несешь, дурачок?!

Эр-Ветер настаивал:

- Я прошу тебя, Черная Мать. Помоги!

Рассерженная бабка схватила его за плечо и с силой толкнула, опрокинув на землю:

- Не смей, глупый мальчишка! Молчи!

Кошка встала, прошла в свой закуток – и исчезла. Лих посмотрел. Там была одна темнота.

Поднимаясь, Эр-Ветер обстрекал руки крапивой. На коже вспухли красные волдыри, зачесались.

- Говорено же: не клянчь котенка, – заворчала бабка, поправляя сбившуюся косынку. – Бестолочь окаянная! Иди в дом, мазь приложу. – Она двинулась в ход между сараюшкой и курятником.

Лих замешкался, чувствуя себя в ответе за снежного чужака. Неладно вышло. Вон какой он несчастный – чуть жив. Зря бабка раскипятилась.

- Эр, пойдем. Черной Матери там уже нет. Она сразу уходит.

Эр-Ветер стоял, понурив голову, потирая саднящие руки.

- Я обидел их – бабку и кошку?

- Наверное… – Видя, как болезненно дрогнуло его лицо, Лих быстро поправился: – Наверное, нет. Ты идешь?

Ветер не трогался с места, лишь голову ниже опустил.

- Эр, друг…

Тот застонал, прижал руки к лицу. И внезапно заплакал – тяжело, глухо, стыдясь и пытаясь сдержаться. Лих думал уйти, оставить его одного, но тут из своего закутка показалась Черная Мать. В зубах она держала угольно-черного котенка. Кроха висел, поджав лапки и тощий хвостишко. Кошка издала негромкое «Мррр» и положила его Лиху к ногам.

- Благодарю тебя, Матушка, – пробормотал Лих ошеломленно.

- Мррр, – повторила она и вновь скрылась в темноту закутка.

Лих подобрал котенка – он весь уместился на ладони – и понес к бабке.

Заряна всплеснула руками:

- Хорь тебя забери! Ты что наделал?!

- Мать сама принесла… – растерялся Лих.

- «Сама»! – передразнила бабка, не на шутку разгневавшись. – Выклянчили младенца, а теперь что? Чем кормить будешь? Окрестных кошек доить? Их молоко ему не годится.

- Медовухой буду вскармливать, заговоренной. У Эр-Ветра есть полбутыли. Вырастет настоящий кот-воин.

- Пьянчуга вырастет, а не воин.

- До генерала поднимется, – стоял на своем Лих.

Бабка не умела долго сердиться и засмеялась. Погладила худую котячью спинку, почесала за ухом. Котенок заурчал, жмуря голубые глазенки. На свету они были гораздо тусклее, чем когда сияли в темноте.

- Воин ты наш, ратоборец, – проворковала Заряна. – Скажи своему горе-хозяину, чтоб не забывал отпускать к Матушке. Она-то накормит как полагается.

- Скажи: мы с хозяином сами с понятием.

На самом деле Лих уже задался вопросом: как быть с нежданной обузой? Конь либо пес в дальнем странствии – понятно, подмога. А эта мелкая шелупень – какой с нее прок? Одна маета.

Он понес котенка на двор, знакомить со стеклянным коняшкой. Может, небесный конь лучше в котятах из тьмы разбирается?

На крыльце сидел Эр-Ветер и тихонько насвистывал. Лих пробрался мимо него с осторожностью, чтобы не наступить на белый плащ да и самому со ступенек не навернуться. Котенок потянулся к снежному чужаку лапой, не достал и обиженно вякнул. Впрочем, он вскоре обнаружил коня: Лих положил его наземь перед Гордецом, который опустил голову, обнюхивая малыша. Котенок выгнул спину, изогнул свой убогий хвостишко и зашипел. Гордец фыркнул, и котенка отнесло в сторону. Бочком-бочком он вернулся обратно, к чуткому носу коняшки.

- Мяв! – выкрикнул он пронзительно, распушив прутик-хвост и вздыбив шерсть на спине.

- Фрх, – миролюбиво отозвался Гордец.

- Мяаа-уу! – заорала кроха не хуже взрослого кота, готового к схватке с врагом.

Коняшка негромко заржал, как будто засмеялся.

Котенок припал к земле, загудел грозно:

- Уууу-ууу!

Гордец топнул ногой; от увесистого копыта пошел звон.

- Мррра-а-а! – с боевым воплем котенок взмыл вверх по белой гриве и угнездился у коняшки на спине. – Мр! – с видом победителя он принялся вылизывать заднюю лапу.

Лих покатился со смеху, а с ним вместе – вышедшая на крыльцо Заряна. Один Эр-Ветер не смеялся; он так и насвистывал что-то печальное, светлое. Долго хохотать, заглушая этот замечательный свист, казалось неловко.

- Эрик, – бабка ласково провела рукой ему по плечам, – зайди в дом, в зеркало поглядишь.

Эр-Ветер досвистел последний щемящий перелив и спросил:

- Зачем это?

- Ты уйдешь, а образ со мной останется. Я буду в зеркало поглядывать и на тебя любоваться.

- Ой, – Эр-Ветер, как смущенная девка, вскинул руки к щекам. Глянул на Лиха: «Это так»?

Лих кивнул, подтверждая. Когда он в детстве прибегал в гости к бабке, она часто его к зеркалу подводила и рожицы просила не корчить. Говорила: «Не балуй: я хочу до следующего раза тебя красивого видеть».

Снежный чужак был даже слишком красивый; только глаза припухшие, заплаканные, и на лице – красные пятна. Он в смятении огляделся, ища колодец. Вот беда: колодца у Заряны нет, холодной водой не умоешься. Гордый ветер не может бабке такую память оставить, а как отказать, не обидев? Лих уже придумал, чем пособить – к соседке сходить, принести ледяной воды ведрышко – но Эр-Ветер сам выкрутился:

- Хозяюшка, не обессудь. Отражение не оставлю, а свист свой – пожалуйста. Еще лучше будет.

И, не дав времени возразить, он снова тихонечко свистнул – трижды, отрывисто, кратко.

В воздухе зародилась мелодия. Сквозь пофыркиванье коня, квохтанье кур, соседские голоса, лай собак пробилась нежная, хрупкая, светлая музыка ветра: посвист в листьях, шелест былинок, перезвон невидимых капель. Чуть слышный, но отчетливый свист гулял над двором, над крышей дома, над верхушками яблонь и вишен, нырял вниз, вился вокруг Заряны, ластился к новой хозяйке.

- Эрик, – растрогалась бабка, – вот уж утешил, порадовал! Владык буду просить, чтобы удачей и счастьем тебя одарили… Лишек, а ты иди, в зеркало глянь, не ленись.

Он пошел. Зеркало в роскошной дубовой раме, что висело рядом с резным портретом Заряны, всегда казалось ему чем-то совершенно загадочным. Во всяком случае, бабка в нем видела куда больше, чем сам Лих.

- Бабушка, на отца я могу поглядеть?

- Ты – нет, не сможешь. – Заряна встала рядом с Лихом, но так, чтобы не отразиться в серебрёном стекле. – Зеркало для меня одной заговорено. Гляди как следует, себе в глаза. Надолго уходишь; образ должен стойкий получиться.

Лих уставился на свое отражение. До красавчика – снежного чужака ему далеко. Глаза темные, как мореный дуб, с рыжими крапинами; из-под густых бровей глядят хмуро, но это когда не на Марийку смотрят. Густые тяжелые волосы как попало пострижены: где – до бровей, а где – до плеча; сестрицы недавно городскую моду узнали и стригли, изгалялись над Лихом. Вся эта грива тоже темная и на солнце отливает красной медью. А лицо – ну, что ж лицо? Как есть каменное. Коричневое от солнца и будто грубым резцом впопыхах высечено. Словно торопился мастер и одни прямые линии наметил: лоб, нос, подбородок – все прямое, без выдумки, без души. Девки на Лиха и не глядят. Лишь Марийка, когда он ей улыбается, с нежностью восклицает: «Ой, Лишек, какой ты красивый!» Ей одной и красивый. Да и хватит; кому еще надо?

- Ну, будет таращиться, – сказала бабка Заряна. – Иди к Эрику.

Лих пошел из горницы, но успел заметить, как бабка рукой перед зеркалом провела и пальцами движение сделала, будто сбрызнула чем-то. Укрепила изображение.

На дворе попрощались. Заряна расцеловала Эр-Ветра и Лиха, благословила их обоих, потом – стеклянного коня и восседавшего на его спине котенка.

На улице Лих спохватился:

- Про Мария не рассказали!

Он хотел повернуть обратно, но Эр-Ветер остановил:

- А зачем?

- Как – зачем?! Раз колдун убил моего отца…

- …горю ничем не поможешь, – подхватил снежный чужак. – Мы-то уходим, а бабке тут оставаться. К чему ей лишнего знать? С Марием хлопот не оберется.

Лих удержал рвущееся с губ «Ты своего колдуна убил – а я что?!» Он не был готов убивать Мария.

Двинулись по улице с цветниками у домов. Эр-Ветер шел, о чем-то задумавшись, а потом вдруг решительно обернулся к Лиху:

- У меня к тебе просьба. Две. Во-первых, не надо меня жалеть. Мне от этого только хуже делается. А второе – не называй меня чужаком.

- Да я ни разу…

- Ты в мыслях все время зовешь меня чужаком. Но я неспроста твоей дружбы просил: останемся чужаками – к подземному владыке не доберемся. Понимаешь?

Лиха взяла досада.

- Я понимаю, что мои мысли – никак не твое дело.

- Мое, если из-за них все сорвется. – Серые глаза Эр-Ветра стали враждебные, словно туча, несущая дождь с градом.

Обиженный, Лих снял котенка со спины у коняшки, посадил себе на плечо и зашагал прочь, не оглядываясь. Хорь его забери! Мало того, что мысли угадывает, еще и попрекать за них вздумал. Ну, разве не чужак? И не жалей его, видишь ли. Запрещает. Да больно Лиху надо жалеть всяких пришлых, на которых как глянешь – так сердце рвется…

Запутавшись, он совсем рассердился и зашагал быстрее, свернул на соседнюю улицу, а оттуда – в проулочек, где жило семейство Огневичей. Тех самых, что вчера приходили разорять материнский цветник.

Жили Огневичи бедно, потому что брагу с медовухой уважали сильно, а работу – не очень. Молодняка у них было тьма, а взрослых мужиков – отец-выпивоха да дед старый, из ума выживший, к кружке приложиться тоже не дурак. Мальчишки со старшими девками могли бы работать, как взрослые, но тяги к этому у них не находилось. Вот и бедствовали.

«От безделья и безобразничают», – подумал Лих мрачно, глядя на убогие сараюшки, завалившийся забор и ветхий дом со мхом на черепичной крыше. А ведь красивый когда-то был дом; вон какая резьба хитрая – кружевные наличники, перильца витые, хоть и древоточцем проеденные.

Лих вошел в заросший крапивой двор, перепугав тощих кур, которые явно больше всего на свете боялись голодных мужчин и супового котла, осторожно взошел на подгнившее крыльцо и постучал.

- А заходи, кто там есть! – донесся изнутри бодрый голос.

Лих потянул мучительно взвизгнувшую дверь, пригнулся, чтобы не встретить лбом какую-нибудь неприятность, и шагнул в темноту сеней. Неприятность поджидала внизу: под ноги попались кривые деревяшки, загремели, и Лих едва не свалился. Котенок спрыгнул с плеча и пропал во тьме.

- Киса! Куда ты?.. Ах, хорь! – Лих наступил в коварно подкатившийся чугунок, не удержался-таки на ногах и опрокинулся на сваленные в углу старые корзины. Они захрустели, ломаясь.

- Да заходи; что копаешься? – радушно пригласили из горницы.

Дверь приоткрылась, и барахтавшийся среди корзин Лих увидел худенькую девчоночку в белой косынке и рваном платьишке.

- Зд’авствуй, дядя, – сказала она. – Ты зачем ко’зины доламываешь?

- У меня тут котенок… – объяснил он, поднимаясь. – Удрал. Поищи, а?

- Поищу, – согласилась девчушка. – Он какой – белый?

- Черный, как ночь. Его здесь не видно.

- А-а, – кивнула она серьезно. – Хочешь, я тебе белого пода’ю? У нас их т’и.

- Мне мой черный нужен.

- Поищу, – повторила девчушка и села на корточки, заглядывая во тьму, в которой тонули покалеченные корзины. – Кис-кис-кис! Не идет. Цып-цып-цып…

Лих оставил дверь приоткрытой, чтобы девчушке в сенях хоть что-нибудь было видно, и прошел в горницу.

Здесь было убого и грязно, стоял тяжкий дух перегара и немытых тел. Старый дед Огень сидел на лавке в обнимку с порожней бутылью; он качал ее и что-то бормотал, баюкая. Отец семейства царил за столом. Еды на столе не было ни крохи, лишь пустые плошки, два горшка, опрокинутый вверх дном чугунок, пара кружек и пузатый кувшин. В нем что-то еще оставалось, судя по тому, как Огневич-старший взбалтывал содержимое.

- Заходи, соседушек дорогой! – обрадовался он Лиху. – Что принес?

- Здравствуй, дедушка Огень, – поприветствовал Лих полоумного деда. Не вспомнил, как главного выпивоху по имени, и просто сказал: – Здоров будь, отец.

- Буду, буду! – закивал тот. – Ты что принес-то? Ставь на стол доброе.

- Ничего я тебе не принес, кроме сраму. Я – Лихолет Радодень из Больших Смешан. Заряна Радоденька – моя бабка, – сообщил Лих.

- Ах вон ты кто – Лихолет-камень, – наконец признал его пьяненький Огневич. Улыбка сползла с лица.

Дед Огень баюкал свою бутыль, напевал, как младенцу:

- Баиньки, заинька, спатиньки, котинька… Придет добрый князюшка, подарит две денежки… – В седой бороде белели осколки яичной скорлупы.

- Твой выводок вчера буянил в цветнике моей матери, – сказал Лих. – Цветник разорили, над бабкой моей насмехались, мать обижали – князя славили.

- Постой-постой, – оживился Огневич и даже отставил кувшин. – Мамку, говоришь, обижали? Это ты брешешь, парень. Стара она больно, чтоб моим орлам ее обижать. – Он захихикал. – Ты про сестриц скажи: юбки на них драли аль нет? Орлы у меня прыткие. Огонь! – воскликнул он с гордостью.

Лих рассвирепел. Вышиб бы зубы пьянчуге поганому – да девчушку, что в сенях котенка кликала, пожалел. И так-то не батька, а горе одно, а будет еще с окровавленной мордой – на всю жизнь дите перепугает.

- Ты на свою пасть замок повесь, – сказал он, сжимая кулаки и стараясь про них не забыть, чтобы сами собой в пляс не пошли, бед лишних не натворили. – Не твоим помелом о моих сестрах мести. И слушай, что я говорю: выводок при себе держи, чтоб духу их не было в нашем селе. Увижу хоть одного – уши оборву сразу!

- Они по одному не ходят, – возразил гордый детищами отец. – В стае вся сила. Мои орлы еще чуть подрастут и зададут вашим девкам отменного перца. Князя восславят как должно!

- Придет добрый князюшка, подарит две денежки, – тянул дед Огень, качая бутыль. – Одну девке заплатишь, с другой бражки прикупишь. Покутишь, погуляешь, в острог попадешь, зарыдаешь…

- А ты, Лих-камень, сам остерегись, – расправил плечи Огневич. – Против камня, известное дело, огонь да вода хороши. Огнем раскалить, водицей полить – камень и треснет, расколется. Иди восвояси, пока цел. Не то мои орлы налетят, расклюют башку твою каменную. Ступай! У меня еще дел навалом. – Он взялся за кувшин, стал пристраивать горлышком к кружке.

У Лиха потемнело в глазах. Выхватив у пьянчуги сосуд, он выплеснул содержимое Огневичу в рожу, а кувшином хватил о стол. Ладно, не о дурную башку, а то убил бы. Глиняные осколки брызнули по всей горнице.

- Придет добрый князюшка, потребует службишку, – завыл дед Огень, встряхивая бутыль, как разоравшегося младенца. – Посулит снова денежку, поплывешь ты за морюшко…

- У-у-ррро-о-од! – взвыл и Огневич, протирая глаза, облизал мокрые губы. – Столько доброго погуби-и-ил!

- Убивать будешь, грабить, да сложишь головушку…

Открылась дверь в соседнюю горницу, и через порог, шаркая босыми ногами, вползла древняя старуха с трясущейся головой. Одной рукой опираясь на клюку, в другой она держала горшок с цветущей геранью.

- Лишек, родненький, не взыщи. Ничего больше нет. Последняя геранька осталась. Поганцы мои горшки перебили, цветочки переломали без жалости. Одну эту спасла. Отнеси ее матери. Пусть простит моих, непутевых…

Лих с трудом признал в старухе тетку Веронику, мать беспутного выводка. Она же не старая еще – с его матерью одногодки.

- Возьми гераньку, – она протягивала Лиху горшок; красные цветы дрожали в нетвердой руке. – Родненький, не держи зла. Возьми. Последняя радость моя осталась…

Лих попятился.

- Теть-Ника, не возьму. Пусть у тебя будет.

- Да чтобы мать твоя нас простила… Забыла уж, как зовут… Отнеси ей. Последнюю! – Из помутневших старческих глаз выкатились слезинки.

- Нет, – Лих забрал из дрожащей руки герань и понес в соседнюю комнату, откуда приковыляла Вероника, поставил на окно. – Мать и так простит как-нибудь. Прощай, теть-Ника, – он поклонился старухе и мимо Огневича с завывающим дедом проскочил в сени.

Здесь были одни корзины: ни котенка, ни девчушки. Лих бесполезно позвал: «кис-кис-кис!» – и вышел из дома. Спустился по гуляющим под ногами ступеням, снова перепугал кур и ушел со двора в проулок. С меньшими бы Огневичами потолковать – да где их сыщешь, орлов этих прытких?

А куда Эр-Ветер запропастился? Лих покрутил головой. Не видать снежного чужака с белым коняшкой. И кота потерял! Сердце заныло, предчувствуя беду.

- Эр! – крикнул Лих. – Эр-Ветер!

- Дядя! – откликнулся тонкий голосок, и девчоночка в белой косынке пробралась сквозь крапиву, которая стояла выше ее головы. Руки и мордашка ошпарены, глаза круглые, перепуганные. – Котенок твой… там вон… – Она указала на высокий покосившийся сарай, к которому с обеих сторон прислонились скособоченные сараюшки помельче. – Ты большой, в ды’у не п’олезешь. Надо к’угом бежать.

Подхватив драный подол, она пустилась бегом, да так скоро, что Лих едва за ней поспевал. Ноги у него хоть и длинные, а небыстрые; когда без Марийки бегут, заплетаются.

- Тебя как зовут? – спросила девчоночка на бегу.

- Лих.

- А я Леся. Огневичи меня Леськой кличут. И еще по-всякому, нек’асиво. А ты как будешь звать?

- Лесенькой.

Они вывернули с проулка на соседнюю улицу, обсаженную серебристыми ивами, и нырнули в прореху в заборе. Пробежали через заброшенный сад, мимо дома с заколоченными окнами, где были углем нарисованы знаки, отгоняющие души обормотов-хозяев, которые закончили свою жизнь в поножовщине. Впереди был тот самый покосившийся сарай, что Леся показывала.

- Туда, – она махнула рукой вбок, на заросли высоченной, на диво, полыни. – Ты не бойся, я с тобой пойду…

Бледно-зеленые верхушки полыни в глубине зарослей покачивались. Лих ринулся было во всю прыть, но сбавил шаг, опасаясь спугнуть котенка. Тихо приблизился и сквозь колышущиеся верхушки увидел свору Огневичей-младших.

На вытоптанной прогалине, в молчании, на полусогнутых ногах, боком продвигаясь встречь солнцу, топтались-приплясывали полдесятка мальчишек от мала до велика и с десяток девах. Девки были как на подбор – красивые, русоволосые, пышные. И одеты не бедно. Не скажешь, что они – из убогого дома, где Лих только что побывал. Не иначе как в соседние села наведываются, мужиков веселят; скорей всего, бегают в Бубенцы, где солдатский полк стоит…

С торжественно-нахмуренными лицами Огневичи безмолвно плясали, потрясая в воздухе пучками убиень-травы, которую кидают в могилы казненным ворам и убийцам. И где раздобыли траву эту мрачную?..

Тут наконец Лих заметил, вокруг чего они пляшут. На прогалине была сложена кучка щепок, по сторонам воткнуты две рогатины, на них положена обгорелая палочка, а на ней – Лих задохнулся – висел черный котенок. Он был подвешен за шею, тельце вытянулось вниз, задние лапы касались щепок. Огонь был загодя подготовлен: в старом чугунке лежали горячие угли.

Лих выметнулся на прогалину, разметал паршивцев оплеухами, не разбирая, достается парням или сочным девкам. Они кинулись кто куда. Мальчишки – наутек, девки-Огневки – к сложенным в стороне плеткам. Одна бросилась к чугунку с угольями, подхватила, зашипев от боли, обернулась к Лиху, думая швырнуть жар в лицо. Он вышиб у нее чугунок; угли рассыпались, достались кому-то. Девки заверещали, подступили, размахивая плетками. Умело махали. Лицо ожгло раз, другой, третий. Прикрываясь рукой, Лих прыгнул на них, двух сшиб своим весом, еще двум пришлось по ногам башмаками. Огневки взвыли, заругались от боли и злости. Но их было не меньше десятка, и дрались они сноровисто. Плетки обвивали руки и шею, стегали лицо, сдирая кожу, грозя выбить глаза. Будь ты хоть сто раз каменный, а больно – жуть. Однако девки все-таки, не парни; не кулаками же их молотить насмерть. Лих поймал одну за плечо, поднял, отбросил в полынь, успев услышать, как что-то хрустнуло. Кость сломал…

Со спины кинулись дикими кошками. Повисли на плечах, с воем вцепились, норовя порвать горло. Лих опрокинулся, подмяв под себя мягкое, воющее. Его пнули в грудь, в живот, между ног. Руки со скрюченными пальцами протянулись к лицу; он едва успел отмахнуться. Перекатился набок, неловко вскочил, приседая от боли в низу живота. Плетка вытянула по глазам, он мгновенно ослеп. Разорвут!

Что-то свистнуло, рассекая воздух, и злобно заржал конь. Яростно лязгнула цепь Эр-Ветра. И снова, и вновь, и опять…

Девки вопили, разбегаясь. Рядом плакала Леся:

- Киса, кисонька!

Лих стоял, прижимая руки к лицу. Боялся отнять ладони от глаз – ну как глаза потекут по щекам? Не вернешь потом, навек ослепнешь…

- Лих? – раздался придушенный голос Эр-Ветра. – Как ты?

Лих честно ответил, как он; Леси не постеснялся. Хотя ей не до него было, она всхлипывала:

- Котинька… маленький…

- Дай сюда, – сказал девчушке Эр-Ветер, – надо веревку распустить. Да он живой, погляди. Ну и котище! Силен, браток. Молодец!

- Котечка! – запричитала Леся. – Че’нышик ты маленький… живой, лапочка!

Эр-Ветер заставил Лиха убрать руки от лица. Присвистнул.

- Так плохо? – спросил Лих. Перед глазами, в кровавой каше, плавали темно-красные круги.

- Совсем никак. Погоди. Дай, медовухой промою, заговоренной.

- Ой, дядя Лих! – вскрикнула Леся. – Как же ты будешь?!

- Слепенький буду, с палочкой, – он растянул губы в усмешке. На самом же деле его охватывал ужас. А если и вправду глаза совсем потерял?

Булькнула медовуха, затем лица коснулось прохладное, мокрое, жгучее. Лих невольно отшатнулся, охнул.

- Потерпи. Ты же каменный. – Эр-Ветер прошелся мокрой тряпицей вокруг глаз, по щекам и лбу. – Полегчало?

- Нет. Глаза на месте?

Эр-Ветер замялся, и у Лиха оборвалось сердце. Вытекли?!

- Я их вообще не вижу – так распухло, – сообщил снежный чужак. Губ коснулось горлышко бутыли. – Глотни.

Лих глотнул сладкого огня, но легче не сделалось.

- Пьянка делу не поможет, – заявила Леся. – Дядя Лих, хочешь, я тебя полечу?

- Давай, – разрешил он, сдерживаясь, чтобы не застонать.

- Тогда сядь на ко’точки, ко мне поближе. К’асивый дядя, поде’жи Че’ныша. Дядя Лих, слушай, что я делать буду. Вот я снимаю косынку… она чистая, я недавно сти’ала… и на кончик я поплюю. Лучше пописать, но тебе это нав’ъяд ли пон’авится. Дальше я п’оведу по глазам и скажу: «Смот’ъите, глазоньки зо’кие, глядите на белый свет». Готово.

Белый свет завиднелся. Сначала был просто свет. Затем медленно, робко проступила озабоченная мордашка Леси, напряженное лицо сидящего с ней рядом Эр-Ветра, черный котенок, распластавшийся у него на плече.

- Вижу… – выдохнул Лих. – Лесенька, вижу!

- Ну, я же гово’ила, – отозвалась довольная Леся.

Лих впервые заметил, что глаза у нее прозрачные и зеленые, как цветное стекло. И коса золотистая, не так чтобы длинная, но толстая.

- Ты, целительница, полечи-ка еще маленько, – попросил Эр-Ветер. – А то Лих у нас вон какой раскрасавец – смотреть страшно.

- Неп’авду гово’ишь, – с укором заметила Леся. – Это ты к’асивый, а Лих доб’ый. Он кисоньку спасал. – Она деловито поплевала на кончик косынки и принялась обтирать Лиху лицо, что-то беззвучно приговаривая.

- Разве я – не добрый? – поинтересовался Эр-Ветер, когда Леся закончила. – Я самого Лиха спасал.

- Он твой б’ат. Б’атика всегда вы’учать надо.

- А ты кто такая будешь?

- Я – Леся, лесная невеста, – сообщила девчоночка, явно повторяя слова взрослых. – А еще Леська, пня бестолкового дочка. П’ъиемыш я. Мамка моя – поблядушка, в столицу подалась, на княжий дво’. Так гово’ят. А я знаю, что ее солдаты насильничали, и она в ’ечке утопилась. Ее уже унесло, потому показать не могу. Я с бабушкой и дедушкой жила, но дом сго’ел. Вон там стоял, недалече. Огневичи баловали, они часто с огнем балуют. Вот и заго’елось. Мы выбежали, и кошка Сонюшка тоже. Но дома не стало, и жить негде. Дедушка пе’вый поме’, у соседей. С го’я. И бабушка за ним. А меня Огневичам отдали. Они из жалости взяли. Думали, че’ез меня им д’ова заготовятся. Но я д’ова не умею делать, хотя лесная. Лечить могу, а им лечиться не надо. Матушку ста’енькую жалко. Я б ее лечила, но она гово’ит: не хочу. Лучше поме’еть поско’ей, чтоб стыда этого не видеть. Детей своих, то есть. Да только она меня жалеет, оттого и живет, никак ей не поми’ается.

Леся оглядела Лиха:

- Вот и славно, ско’о заживет. – Повернулась к Эр-Ветру. – А ты – князюшка?

- Нет. С чего ты взяла?

- К’асивый, – вздохнула Леся. – Может, ты князюшкин б’ат?

- Почти, – ответил ей Лих, помня слова отца-ветра, что его сын – княжеской крови. – Он родственником князю доводится.

Эр-Ветер поморщился. Родство ему было не в радость.

- А ты мне денежку дашь, почти-князюшка? Не за лечение, п’осто так.

- На что тебе денежка, лесная невеста?

- Любовь п’одажной девки купить.

- Чего-о?! – в один голос вскричали Эр-Ветер и Лих.

Леся смутилась.

- Я не так сказала? Ну, любовь… это… ее у девок п’одажных покупают.

Эр-Ветер сел перед ней на корточки, заглянул в лицо.

- Зачем тебе любовь?

- Сейчас я невеста, а с любовью меня замуж возьмут. Не смот’ъи, что я маленькая. Я хозяйственная, по дому все умею. И готовить, и шить.

- Как же ты шить умеешь, а платье в дырах?

- Залатать не успела. Мне б’атик-Огневич юбку д’ал – вот и по’валось. Сегодня меня не попо’тил, но сказал: в д’угой ’аз – обязательно. У него что-то в штанах не заладилось, потому отпустил, не попо’тил. Хотя больно сделал. И кулаком пог’озил, велел помалкивать. Я помалкиваю, но тебе ведь можно сказать?

Лих явственно ощутил, как под рукой мнется упругое горло, ломаются кости малолетнего негодяя. У Эр-Ветра лицо стало пепельное, глаза – бешеные.

- Не се’дись, почти-князюшка, – Леся обвила его шею худыми ручонками, зарылась лицом в белые волосы. – Хочешь – сам меня в жены возьми. Я вы’асту и тебе сыночка ’ожу. Вместо того, кото’ого злой колдун сгубил. А хочешь – дочкой меня возьми. У вет’ов дочки не на’ождаются, а у тебя будет. Ладушки, Э’ик?

Лих скрипнул зубами. Лесная! Диво зеленоглазое. Прошлое угадывает, имя знает, лечить умеет. Годков бы на десять постарше – была бы ветру невеста. Кабы прежде не утопилась в речке, как мать ее, подмятая солдатней…

- Я тебя сестренкой возьму, – Эр-Ветер обнял Лесю, прижал к себе.

- Сест’о-ой? – протянула она, пытаясь освободиться. – Это плохо. На сест’ъе юбку де’ут и по т’аве валяют, когда ей не хочется. Ты тоже будешь?

- Нет. Никогда. – У него подергивались губы: Эр-Ветер сдерживал слова, каких Лесе нельзя было слышать.

- Не будешь, – согласилась она и снова прильнула доверчиво, погладила по волосам. – А почему ты седой, хотя не ста’ый?

Лих присмотрелся. И правда же: ветер седой, а не от природы белый.

- От го’я поседел, – сама себе ответила Леся. – Э’ик, а если еще го’е будет, ты пом’ъешь, как мой дедушка?

- Не помру, – улыбнулся он.

- А почему смеешься, когда плакать хочется?

- Потому что так надо.

- Я тоже всегда смеяться буду, – пообещала лесная невеста. – Если смогу. Э’ик, а где твой дом, чтобы мне там твоей сест’ой быть?

- Это мы у Лиха спросим. Где будет Лесин дом?

Лих прикинул: кабы не уходить к Подземному-Каменному, привел бы девчоночку к своим. Мать уговорил бы, Лютой бабке рот бы заткнул, а сестрицы бы сами с Лесей поладили. Лих бы работал, всех прокормил. А так – куда ее? К бабке Заряне? Кто их двоих кормить будет?

- Я за ней дам приданое. – Эр-Ветер поднялся, подошел к терпеливо ожидавшему Гордецу, из притороченного к седлу мешка выудил увесистый кошель. – Лих, пойдем к твоей бабке? Я деньги отдам, в ноги брошусь, попрошу Лесю взять. Мне она не откажет. Лады?

- Решено. – Упираясь руками в землю, точно старый дед, Лих кое-как поднялся. Голова гудела, тело ныло, будто в ледяной речке выкупался. – Эр, но когда Огневичи прознают, что Леся к Заряне переселилась, им обеим покою не видать. Они же по соседству живут. Эти уроды огнем побалуются и…

- Ах, огнем, – процедил Эр-Ветер. – Ах, я им побалуюсь. Забирай кота, – он снял с плеча лежавшего тряпочкой котенка и сунул Лиху в карман. Велел: – Леся, заткни уши. Лих, ты тоже. Приготовились? Держитесь!

Заложив в рот два пальца, он свистнул так оглушительно, что Лих пригнулся, Леся присела, Гордец шарахнулся прочь.

- Уши не открывать! – крикнул Эр-Ветер.

И свистнул еще раз. И еще. И так – раз пятнадцать, по числу Огневичей-младших.

Хорошо, что их было не полсотни. У Леси по щекам катились слезы, у Лиха раскалывалась голова, и его тошнило. Гордец ускакал, издалека донеслось его возмущенное ржание. Лих проверил котенка в кармане: тот был ни жив ни мертв.

- Этот свист я тоже оставлю, – объяснил Эр-Ветер с ледяным блеском в глазах. – Едва паршивцы дурное замыслят, он им тут же в уши полезет.

- И колдовским заклятьем его не п’огнать? – спросила Леся, утирая слезы. – Э’ик, это навсегда?

- Надолго. Иди-ка, сестренка, домой. С матушкой попрощайся и собери свое имущество. Будешь переселяться.

- Имущество? – удивилась лесная невеста. – Э’ик, что ты такое гово’ишь? Ай-яй-яй.

- Разве у тебя ничего нет? Платья, куклы…

- Имущество – в штанах у мужиков. А у девочек – пожитки, – сообщила Леся назидательно. – Вот ты, Э’ик, вз’ослый, и у тебя – им… – она запнулась: Эр-Ветер и Лих взорвались дружным хохотом. – Что смеетесь? Неужто плакать хочется?

Они хохотали. Не потому, что так уж забавно вышло, а оттого что Лиха едва не убили, и котенка чуть не сожгли, и лесная невеста еще не пристроена, и вообще день выдался сумасшедший – но все-таки они все были живы и могли хохотать.

- Вот мужики! – Леся сокрушенно покачала головой. – Вз’ослые, а глупей никого не найдешь… Даже с имуществом.

Глава 5

Пожитков у Леси набралось – узелок да корзинка. В узелке были вещички увязаны, а в корзинке сидели три белых котенка. Тощенькие, с поникшими усами. О ноги Леси терлась и тревожно взмуркивала серая кошечка, такая же тощая, как ее котята.

- Это Белка, Ласка и Бельчонок, – предъявила лесная невеста содержимое корзинки, когда Эр-Ветер и Лих, с трудом отловившие коня, появились наконец в проулочке у дома Огневичей. – А это Сонюшка, матушка, – представила Леся неказистую кошечку. – У нее молока мало, и котятки совсем голодные. Э’ик, – она просительно заглянула ему в лицо, – возьмем всех? Это мое п’ъиданое.

- Бабка нас метлой пометет.

- Не пометет, – убежденно возразила Леся. – Я сама веник возьму и в доме подмету, а потом еще пол вымою. По всем уголкам чисто будет. А как Сонюшка одна останется? Она плакать будет. И котятки тоже. И я… Нет, я буду смеяться, потому как слово дала.

- Эр, бери все стадо, – сказал Лих. – Бабка разберется, кого куда.

- А ты разве не с нами?

- Домой пойду. Ты догонишь.

- Что так?

Лих потоптался, не зная, как объяснить. Ему было нехорошо, но это бы ладно; а вот сердце щемит – спасу нет.

- Беда у нас там какая-то.

Эр-Ветер подхватил лесную невесту, посадил в седло вместе с корзинкой. Кошку Сонюшку туда же пристроил и повел Гордеца по проулку, в сторону дома Заряны.

- П’ощай, Лишек! – закричала Леся. – Ты Э’ику б’ат, значит, и мне б’атик! Я тебя всегда вы’учать стану!

- Прощай, Лесенька.

- Че’ныша бе’еги! Он тебя тоже вы’учать будет…

Лих вышел из села и двинулся не по тропе вдоль реки, как сюда шли, а прямой дорогой, по большаку, который соединял Большие и Малые Смешаны с прочим миром. Заговоренная медовуха выветривалась, и ноги заплетались все сильней, глаза слепли, слезились. Встречные Лиха не узнавали, хотя он многих отлично знал – соседи! Видно, исстеганное плетками, опухшее лицо стало совсем чужое, раз люди не признают. Шарахаются, как от ночного хоря. Страшный, должно быть, хоть Леся его и лечила.

Из кармана вылез котенок, вскарабкался на плечо и принялся вылизывать хозяину шею. Шея тоже была отменно настегана и располосована ногтями Огневок, саднила. А от прикосновений теплого язычка боль съеживалась, утихала. Лих благодарно поглаживал котенка, пока не спохватился:

- Эй, хватит! Всю боль с меня слижешь – сам не вынесешь. Полезай обратно в карман.

Черныш в карман не полез, остался на плече, однако шею вылизывать бросил.

По сторонам большака тянулись поля с пшеницей, затем пошли луга с перелесками. Солнце уже мыслило поворачивать на закат, и золотисто-медовый свет раннего вечера разливался над головой, стекал по листве дубов и кленов, ложился на молодую, выросшую взамен скошенной, траву. Так было хорошо… Если бы не тревога, что поселилась в душе и не отпускала, подгоняла заплетающиеся ноги.

За спиной раздался легкий посвист, и вперед Лиха вынесся Гордец. Он круто остановился, вскинувшись на дыбы, развевая длиннющую гриву. Звякнув цепью, Эр-Ветер соскользнул наземь.

- Лих, твоя бабка – чудо. Едва Лесю увидела, вмиг все поняла. Сгребла ее вместе с кошачьим царством в охапку и сказала, что теперь еще сто лет не помрет, потому как есть о ком заботиться. Счастлива была – не передать. Деньги брать не хотела, я насилу всучил. Отнекивалась: дескать, куда ей золото? Воров приманивать?

- Ты золото дал?

- Десяток монет, – сознался Эр-Ветер. – Остальное – серебро. Не так уж и много. А потом она меня ругмя ругала, что тебя не привел. Мол, она бы сразу твою рожу страшенную вылечила, обратно красавцем бы стал. Вот, прислала целебную мазь, – Эр-Ветер выудил из-под плаща стеклянный пузырек. – Намажь, а то она меня так костерила, как даже я сам браниться не умею.

Лих обмазал лицо, шею и руки. Пахнущая травами мазь приятно холодила и успокаивала израненную кожу. Он вернул пузырек Эр-Ветру и двинулся дальше. Скорей бы домой попасть…

- Послушай, – заговорил ветер, шагая рядом, с конем в поводу, – я, наверно, неправ был, когда на тебя напустился. Ты не серчай. Я уж потом рассудил: каждый волен жалеть, кого ему вздумается. Черная Мать нас с тобой пожалела, мы – Лесю. Поэтому если я… если вид у меня такой… – он сбился, затем через силу, с неловкостью, выговорил: – Если вид разнесчастный, кто тебе запретит жалеть? Ты же не каменный… то есть, каменный, но не в том смысле…

- Ты, небесный брат, вздор городишь, – прервал Лих. – Скажи прямо: чего добиваешься?

- Постарайся меня не жалеть, – попросил Эр-Ветер, опустив голову. – Иначе я сам себя жалеть начинаю… и Даринку, и всех… Втрое хуже становится.

- Отвяжись, – буркнул Лих, изображая досаду. – Не буду жалеть, никогда. Просить будешь слезно, деньги сулить – и то не стану. За жалостью ко мне явишься, на брюхе приползешь, а я тебе – по ушам, по ушам!

Эр-Ветер засмеялся и через несколько шагов спросил:

- Как ты меня назвал? Небесным братом?

- Опять не годится?

- Сойдет. – Он был откровенно доволен.

Лих порадовался. «Снежного чужака» Марийка придумала; что они с Эр-Ветром братья, Леся сказала; а «небесного брата» он сам сочинил. Славно, что угодил наконец.

Ехавший на плече котенок вдруг подскочил, зашипел, сквозь рубаху когтями впился в кожу.

Эр-Ветер и Лих стали, озираясь, выискивая опасность. Вдоль дороги – луг, по другую сторону – лесок, вдалеке две телеги, на них девки едут, песни поют.

Котенок шипел, устремив мордочку к светлому, славному леску слева от большака.

- Гордец, что там? – обратился к коню Эр-Ветер.

Стеклянный коняшка вытянул шею, нюхая воздух, прядая ушами. Фыркнул, мотнул головой. И двинулся к леску, неслышно переступая своими тонкими ногами. Сошел с дороги, беззвучно поплыл по траве. Эр-Ветер пошел за ним, Лих тоже. Котенок на плече грозно гудел.

Не доходя леска, среди примятой травы, была сложена маленькая каменица. Не такая красивая, как вчерашняя; сложена из камней серых, тусклых, как будто сердитых. Впрочем, Лиху любой камень был по сердцу. Обрадованный, он ускорил шаг, опередив Эр-Ветра. И отпрыгнул назад: из-под камней показались головы потревоженных змей. Не меньше десятка гадюк заскользили прочь, скрылись в траве. Откуда только наползла эдакая прорва?!

Маленький Черныш гудел и ругался, как пара взрослых котов. Лих отступал, придерживая котенка, чтобы сдуру не спрыгнул с плеча. А Эр-Ветер, наоборот, шагнул к каменице.

- Эр, куда тебя несет? Стой!

Тот не обратил на окрик внимания.

- Уйди оттуда! А ну как не все гады расползлись?

- Ушли. – Небесный брат попинал сапогом крайний камень. – Ты глянь как следует. Это жертвенник.

Лих поглядел. На камнях копоть видна, рядом перышки валяются, рыбья чешуя накидана, лягушачьи лапки засохшие. Осмотревшись, он обнаружил тропу, которая шла не прямиком от большака, а петлей, чтобы каменицу-жертвенник народ с дороги не приметил.

Эр-Ветер нагнулся, что-то рассматривая.

- Лих, подойди.

Он подчинился. Черныш на плече орал, как будто его опять сжигать собирались.

- Что это, по-твоему? – ветер указал на бледные знаки, выбитые на камнях неумелой рукой.

- Заклятья? – предположил Лих очевидное.

- Про то я и сам догадался… Кот, уймись наконец! – не выдержал небесный брат котячьего ора.

- Он неспроста кричит, – вступился Лих, – видно, чует неладное. Он же из тьмы, как и Черная Мать.

- Чем сыну тьмы не глянулся дурацкий жертвенник с закорюками?

Лих поймал неосторожно севшего на рубаху овода, оторвал ему голову, подождал, пока затихнут упрямые крылышки, и бросил тельце на камни. Овод запрыгал, хотя ему полагалось лежать неподвижно. Раздался треск, перекрывший отчаянные вопли Черныша. Над жертвенником поднялось черное облачко, в котором просверкивали желтые искры, и дохлый овод вдруг обратился ядовитой жужелицей. Она промчалась по камням и юркнула в щель внизу.

Эр-Ветер ругнулся, а котенок внезапно умолк. Лих даже обеспокоился, не надсадилась ли кроха от воплей. Нет: кроха просто угомонилась.

- Наверно, эта пакость на время силу потеряла. Эр, пойдем скорей.

Небесный брат рассматривал каменицу.

– Представь, что ты бы не овода кинул, а лягушку. Или птицу. Во что бы они превратились?

- В дрянь покрупней жужелицы.

- Верно. А если собаку?

- А человека?

Они поглядели друг на друга. И впрямь: чем может стать человек, брошенный на заклятые камни?

- Это местные балуют, – сказал Лих, размышляя. – Молодняк вроде Огневичей… или не совсем молодняк, но все одно без понятия.

- В смысле – они понятия не имеют, как правильно делать драконов и прочих чудовищ? – уточнил Эр-Ветер, хмурясь.

- Ну да. Кабы знали толк, тут такое бы уже развелось! Хуже ночного хоря. А ведь нет.

- Пока нет, – подтвердил ветер. – Но ждать осталось недолго… Что будем делать? Караулить, пока хозяева змей явятся? И учить уму-разуму?

- Эр! – взмолился Лих. – Дома неладно. А в засаде можно сидеть до скончания века.

- Дома будет еще неладней, когда отсюда всякие твари попрут. Эту мерзость нельзя оставлять.

Лих в смятении огляделся. Как быть? До дома путь неблизкий, а внутренний голос кричит: «Беда!»

- Эр, я не могу. Жертвенник не вчера сложили; он много дней тут стоит. И еще постоит, ничего не сделается. Пойдем!

Эр-Ветер глянул искоса, на скулах шевельнулись желваки.

- Я тебе сегодня опять спас жизнь, – проговорил он тихо.

- Ты хочешь за нее службу? Сейчас?

- Я нашел гадость, которую надо уничтожить. И мне нужна твоя помощь. Сейчас, а не завтра и не через год! – отчеканил Эр-Ветер звеняще.

Посидеть в засаде и набить морду каким-то балбесам – служба нехитрая, со спасенной жизнью в сравнение не идет. Но дома – беда. Мать, сестры, песик Ясный Лиху дороже жизни. А древний закон гласит: нельзя за жизнь требовать то, что самой жизни дороже…

- Вчера тоже была беда: негодники разорили цветник, – добавил ветер с холодной яростью. – А сегодня что – забор поломали? Ужасная неприятность.

Лих повернулся к нему. Так бы и вмазал красавчику… Между ними сунулся захрапевший Гордец; утробно загудел котенок, предупреждая: без драки!

- А, хорь тебя забери! – махнул рукой Эр-Ветер. – Шагай; один справлюсь. – Он вскочил в седло, повернул коня к приветливому леску. – Иди; что застрял?

- Коли ты ветер, слетал бы, взглянул, что происходит. Если забор – одно дело, а если другое…

Небесный брат не дослушал – умчал. Лих только моргнуть успел, а никого уже нет. Лишь вдалеке поют девки, которые на телегах мимо проехали.

Он снял с плеча котенка:

- Ну, сын тьмы, что присоветуешь? Как нам колдовскую снасть извести?

Черные уши печально опустились, усы поникли. Сын тьмы не знал, как справиться.

Лих обошел жертвенник кругом. Наверно, порушить его нетрудно: камни лежат навалом, раствором не скреплены. Он попробовал ногой откатить один сбоку. Не идет. Попытался оттащить руками. Как бы не так! Камни держались друг дружки, скованные заклятьем. Глядели на Лиха со злобой, кривили бледные знаки на боках, будто по-своему щерили зубы.

Марий-то куда смотрит? Неужто про эдакую пакость не ведает?

Черныш на плече взмуркнул и тронул лапкой щеку хозяина.

- Что тебе?

- Мррр.

- А кто будет по-людски разговаривать?

Котенок нахохлился, обиженный на непонимание.

Воздух над жертвенником сгустился и задрожал, очертания камней поплыли. Черныш загудел, выгибая спину.

- Колдовская сила возвращается? – спросил у него Лих.

Котенок издал пронзительный вопль, запустил когти в хозяйское плечо. Лих думал его отцепить, но не тут-то было. Черныш орал, острые коготки впивались все глубже.

- Наказание, а не кот! – Лих дал ему щелчка по головенке.

Наказание сорвалось с плеча и брякнулось наземь. Черное тельце забарахталось в траве, извернулось. Котенок подпрыгнул, издал боевой вопль – и кинулся на крупного кузнечика, который со стрекотом откуда-то вылетел и шмякнулся возле каменицы. Ловкий бросок – и лишь ноги кузнечика дернулись в последний раз. Сын тьмы горделиво поглядел на хозяина.

- Молодец. Охотник что надо! Будешь есть?

Котенок вяло пожевал кузнечику голову и отошел. Лих сунул Черныша в карман. Кузнечика, чтобы не пропадал зря, тоже подобрал и, отступив подальше, бросил на жертвенник. Что будет?

Кузнечик запрыгал по камням, как бешеный. Затрещало, да так громко, словно стая медведей ломилась сквозь валежник. Взвилось черное облако с роящимися желтыми искрами. Черныш взвыл.

С жертвенника пестрой струйкой соскользнула иглица – змейка маленькая, но ядовитая. Ужалит в ногу коня – он хромать будет до самой смерти, если овцу – та ягнят не принесет. А коли не повезет человеку, от яда иглицы у него помрачается разум, и тоже на всю жизнь. Впрочем, после укуса зловредной змейки люди долго не живут.

Иглица устремилась к Лиху. Она извивалась на примятой траве, среди накиданных перьев и рыбьей чешуи, и ползла с явным пониманием цели.

Что-то подсказывало: удирать бесполезно. Побежишь – а она за тобой. Остановишься – настигнет. Домой придешь – она в дом проберется и там найдет. Клятая тварь…

Лих приготовился встретить змею ударом башмака. Башмак тяжелый, большой, а иглица – невеличка; понятно, кто выйдет победителем.

Змея подняла головку. Казалось: приценивается к противнику. Затем она вдруг свернулась в кольцо и заскакала к Лиху, отталкиваясь кончиком хвоста и подпрыгивая, как ни одна змея не делает. Он похолодел. В воздухе прыткую тварь не сшибить. А она скакнет на ногу, мигом ужалит – и дело с концом…

Он рванул с себя рубаху. Жгутом из доброго полотна можно так пришибить, что ни одна змея не опомнится.

Иглица распрямилась и взмыла в воздух. Не успев скрутить жгут, Лих отмахнулся рубахой. Попал и сбил змею наземь, но расплющить башмаком не сумел: она увернулась, покатилась кольцом и шмыгнула в нетронутую траву за пределами утоптанного пятачка. Ищи ее там! А она посмеется. Перегодит и явится, когда не ждешь. Хоть к Марию иди на поклон, проси колдовской защиты...

К Марию? Который не ведает, что возле села творится? И который, если верить Эр-Ветру, только рад будет от Лиха избавиться?

Из кармана выпрыгнул котенок, метнулся в траву, куда укатилось пестрое колечко. Лих ринулся следом. Да разве поймаешь? Пробежав десятка два шагов, он остановился, вслушиваясь. Тишина. Он позвал:

- Черныш, Черныш! Киса-киса-киса!

Кузнечики стрекочут, а больше ничего не слыхать. Может, бедняга уже мертв. Много ли крохе надо? Один укус – и мгновенная смерть.

Кляня себя на чем свет стоит, Лих возвратился к жертвеннику. Камни безмолвно усмехались.

Во внезапном бешенстве, он набросился на каменицу, принялся пинать, не жалея башмаков:

– Хорь, хорь, хорь!

Камни даже не дрогнули. А башмак лопнул; на другом оторвалась подметка. В ярости, Лих вцепился в камни руками, стискивая их, рискуя сломать себе пальцы. Камни стояли насмерть.

- Подземный-Каменный, помоги! Они – твои дети! У тебя их взяли и прокляли! Не позволь им быть на твоей земле.

Два камня, что Лих сжимал, хрустнули под пальцами и раскрошились, как сухая глина. Обломки с перестуком посыпались вниз. Лих впился в два следующих, поднажал. С натугой, через боль, раскрошил. Вот так! И еще! И еще… Торжествуя над врагом, он крушил жертвенник, и камни рассыпались в осколки, в мелкую крошку, в песок. Исчезали выбитые на них знаки, уходила колдовская сила. Гасла бешеная ярость Лиха.

Жертвенник превратился в кучу каменного крошева. Пошарив внутри, Лих вытащил последний камень. Тяжелый, холодный, со знаками на обоих боках. Два вкрапления слюды блестели, как пара злобных глаз. Лих стиснул каменюку, застонал от натуги, пытаясь сокрушить. Не поддается.

Попусту окровавив пальцы, он сдался. Плюнул в блескучие слюдяные глаза и бросил каменюку наземь, хотел наподдать ногой, да заметил, во что башмаки превратились. Едва сдержал слова, которые с губ рвались; только из уважения к Лесному-Дарящему. Ведь светлый лесок – совсем рядом…

- Молодец, – раздалось за спиной.

Лих обернулся и увидел бредущего по траве Эр-Ветра. Небесный брат обнимал за шею своего коняшку и едва переставлял ноги. Гордец тоже еле ковылял, прихрамывал.

Лих поспешил навстречу.

– Ты ранен?

- Нет. – Эр-Ветер без сил опустился в траву.

- Эй, не садись! – Лих думал предостеречь: мол, змея клятая здесь гуляет; но его опередило громкое «Мяу!» где-то поблизости. – Черныш?

Сын тьмы проскользнул меж стеблей и вскарабкался по хозяйской штанине. В зубах была зажата пестрая веревочка – дохлая иглица.

- Воин ты наш, – похвалил его Лих, с внутренней дрожью отнял у Черныша змею и отбросил подальше. – Лезь в карман.

На сей раз котенок послушался. Укрылся в кармане и победно там заурчал.

- Эр, что стряслось?

Эр-Ветер казался измученным, щеки запали.

- Я был у твоих, – он прислонился к ноге Гордеца, как к подпорке. – Там все тихо. Лишь мать тревожится: куда ты запропал? Сестры заняты делом, бабка лежит, спиной мается.

- А у Марийки побывал?

Эр-Ветер покачал головой:

- Туда не прорваться. Дом обложен заклятьями. Сунешься – а тебя шарахает в морду. Гордец чуть ногу не сломал. Видишь, левая распухла. Это нас в первый раз отшвырнуло. Мы оба так оземь грянулись – я думал, костей не соберем. Потом я дважды один пытался. Без толку.

- Что-нибудь слышно было? Из дома?

Ветер усмехнулся.

- Ругались. Тетка Белана вопила как резаная. Марийка визжала, Марий гремел. Ни слова не разобрать, но ссорились отменно. А ты тут как воевал?

Лих в двух словах поведал.

Эр-Ветер, против ожиданий, не стал пенять ему за кузнечика, который превратился в змею.

- Выходит, подземный владыка тебе вовремя подсобил, – проговорил он. – Добрый знак. – Небесный брат поднялся на ноги, погладил коняшку по умной морде. – Больше к Марию не пойдем. Надо отсюда сваливать, пока целы. Да, малыш? Ты согласен?

Стеклянный конь фыркнул и переступил на месте, показывая, что лично он давно готов убираться как можно дальше от заклятых камней и бранчливых колдунов. Лих посмотрел на уцелевший камень. Слюдяные глаза отсвечивали на солнце, горели злобным огнем.

Двинулись к большаку.

- Эр, как может Марий не знать про жертвенник?

- Кто сказал, что Марий не знает? – откликнулся Эр-Ветер.

- Но если ему известно, почему он дозволяет эту пакость?

- Может, она ему самому нужна.

- Змей разводить?

- Лих, я понятия не имею, что у колдуна на уме. Я не способен угадывать его мысли. Однако мы с тобой пришли, овода с кузнечиком кинули – и воображаем, будто поняли, как эта дрянь работает. Марий может на ней что-нибудь совсем другое получать. Кидает лягушку, добавляет к ней заклинание… Мы-то без заклинаний обошлись, по-простому. А он… Ну, мало ли, что он делает.

Выйдя на дорогу, Лих оглянулся. В траве был явственно виден его собственный след, и едва намечен след небесного брата с коняшкой. А бывшую каменицу отсюда не разглядишь. Он снова спросил:

- Но зачем же рядом с дорогой? Тут вон сколько людей – пешком, на лошади, на телеге. А жертвенник трещал, грохотал, пускал черные облака с искрами. Это даже ночью заметят.

- То-то и оно, что у дороги. Народу много, а постоянного присутствия нет. Это как река – вода течет, мельничное колесо крутит, от него жернова вращаются… Вероятно, и здесь прохожие да проезжие свое «колесо» крутили.

- Откуда ты все знаешь, небесный брат? – улыбнулся Лих с тайной завистью.

- Я целый год странствовал и набирался бесценной мудрости, – ответил тот с уморительно-важным видом. – Мне удалось вызнать кое-что о колдунах.

- Поделишься?

Эр-Ветер таинственно понизил голос:

- Протяни свое ухо, и я по секрету шепну.

- Ну? – Лих склонил голову набок.

- Добрые колдуны встречаются так же часто, как двухголовые козы, – сообщил Эр-Ветер страшным шепотом.

Лих засмеялся:

- Да будет тебе! Кабы они все были злые, простые люди помощи бы не дождались. А колдун – в любом деле подмога. И лечит, и строит, и скот бережет...

- ...и еще незнамо чем занимается. Не тебе, сыну убитого Марием, колдунов защищать.

- Я Марийку люблю, – сказал Лих, не найдя других доводов.

Эр-Ветер передернул плечами.

- Не хотел бы я иметь жену-колдунью. Чтоб она, осерчав, меня в мышь превращала.

- Тебя – только в летучую.

- Еще хуже.

- Зато кошка не поймает.

- Почему-то мне хочется всегда оставаться собой.

- Марийка не станет меня превращать.

- Ни за что! – с напускной горячностью согласился Эр-Ветер. И добавил язвительно: – Пока ты у нее под башмаком.

- Эр, ты драки ищешь? Видел Марийку раз в жизни, а языком метешь.

- Зато я разного другого навидался.

- Вот и уймись, пока не разлаялись.

Эр-Ветер умолк, приотстал. Лих зашагал быстрее. Коли обиделся, то и пускай. Впредь неповадно будет Марийкино имя трепать.

Дорогу обступили вековые дубы, протянули над головой мощные ветви. Вечернее солнце, выпрыгивая из-за корявых стволов, выстреливало желтыми лучами, заставляло щурить глаза. Над полями висела золотистая дымка. Среди лугов показалась ореховая роща, за которой стоял дом Мария. Знать бы: как там оно? Чем закончилась перепалка?

- Лих! – окликнул отставший Эр-Ветер.

Взвыл в кармане котенок, дико заржал Гордец.

Лих крутанулся назад – и бросился бежать со всех ног.

Эр-Ветер оседал на дорогу. Он цеплялся за гриву стеклянного коня, но руки скользили, и он падал, падал… Гордец зубами хватал плащ хозяина, пытался удержать, приседал вместе с ним. Эр-Ветер упал ничком. Коняшка вскинул голову, закричал страшно – завыл, как тонущий в трясине зверь.

- Эр, ты что?! – подбежавший Лих перевернул небесного брата лицом вверх. – Что с тобой?!

Белое лицо становилось прозрачно-синеватым. Губы шевельнулись:

- Проклятье Мария… Берегись…

- Чем помочь? Медовухой? – Лих бросился к Гордецу.

- Пей сам… скорее…

Лих не расслышал. Или расслышал, но не послушал. Выпростав бутыль из мешка, он вырвал из горлышка пробку, кинулся обратно к Эр-Ветру. Сунул горлышко в зубы:

- Глотни!

Небесный брат отвернул голову, и драгоценная медовуха плеснулась на землю.

- Пей сам… Погибнешь…

Гордец топнул ногой, взметнув пыль; гудел и сверкал глазами выпрыгнувший на дорогу котенок. Оба требовали: «Подчинись!» Уступая, Лих глотнул сладкого огня.

В то же мгновение что-то холодное ударило в сердце, превратило его в тяжкий камень. Камень этот мечтал об одном: навсегда замереть. Лих задохнулся от смертного ужаса, выронил бутыль с медовухой. Слабея, все же сумел подхватить ее, поставил на донце. Оперся руками о землю. Земля была близко, у самых глаз. Мягкая пыль, сухие травинки. Они приближались, и Лих понял, что падает. Падать было нельзя – потому что как же Эр-Ветер? Умрет, если ему не помочь. Если он еще жив. Жив ли? Не видно. Только пыль перед глазами, да несколько сухих стебельков. И те тускнеют, свет меркнет…

Сладкий огонь – всего-то один глоток успел сделать! – трепетал внутри, боролся, стремясь не угаснуть. Подобрался к мерзлому камню, которым стало сердце в груди. Согрел краешек. Чуть больше. Еще. С трудом, камень вспомнил, что был живым сердцем. Ворохнулся. Ожил. Застучал – едва-едва, почти забыв, как это делается.

Сквозь муть в глазах Лих различил белое пятно. Это небесный брат. Лих ощупал землю вокруг. Нашарил бутыль. Осторожно, чтобы не выронить снова, подтащил к себе, приподнял обеими руками. Донес до рта. Стекло стукнуло по зубам, и от этого сразу сделалось легче. Лих глотнул медовухи. Похолодел от мысли, что ненароком сглотнул все и Эр-Ветру ничего не оставил. Расслышал: плещется что-то внутри. В глазах прояснилось, и Лих опять ужаснулся. Взгляд небесного брата остекленел, губы стали серо-лиловые.

- Эр!

Не слышит.

- Эр-Ветер!

И не услышит уже…

- Гордец, что делать?

Коняшка тянул к хозяину морду, чуткие ноздри трепетали, а в большущих глазах стояли почти человечьи слезы.

- Черныш! Выручай, браток!

Котенок вспрыгнул Эр-Ветру на грудь и потянулся лапкой к Лиху:

- Мяв!

- Что сделать?

Не понимая, Лих протянул к нему обе ладони. Острые коготки впились в правую. Черныш попятился, направляя хозяйскую руку. Тут Лих и сам догадался, положил ладонь Эр-Ветру на грудь, на вставшее сердце. Чем это поможет? Он же не Леся – лесная невеста, исцелять не умеет. Однако сын тьмы, похоже, добивался именно этого. Он принялся усердно топтаться и сквозь камзол когтить грудь небесного брата.

С глупой, безумной надеждой Лих ждал, чем закончится дело. А вдруг?.. Да какое там «вдруг»? Мертвых даже колдуны не оживляют; сам воздушный владыка не мог Эр-Ветру невесту вернуть.

С ладонью что-то творилось. Ей стало тепло, потом начало жечь. Лих испугался: не прожечь бы сердце небесному брату. Хотя мертвому сердцу какая разница…

Он отвернулся, чтобы не видеть безжизненного лица. Невольно глянул в ту сторону, где находился дом Мария.

Над ореховой рощей вздымался огненный столб. Пожар?! Нет – огонь так высоко не взлетает. Дым еще мог бы… Огромный столб колыхался в светлом вечернем небе, обретая очертания человека – голова, плечи, туловище. Ног было не видать за деревьями. Огненная фигура воздела руки; длинные космы реяли в небе, подобно растерзанным облакам, пламенеющим на закате. Марий! Лих узнал его. Обратившийся огнем колдун глядел прямо на него.

Лих подался вбок, прикрывая собой небесного брата.

Огненный столб пришел в ярость, затрясся. Проклятие было послано на двоих – а Лих, нате вам, жив! Языки пламени отрывались от хозяина и разлетались по небу, затухая. Вдалеке будто гром прокатился; дубы вокруг вздрогнули, зашелестели.

- Ты отнял у меня отца и друга, – прошептал Лих, обращаясь к Марию. – Я тоже заберу у тебя самое дорогое!

Словно убоявшись угрозы, огненный столб начал съеживаться и тускнеть. Первыми угасли разметанные космы, потом истончилось огромное тулово. Лицо держалось дольше всех – медно-красное, похожее на солнце, что садится в тучу. Наконец и оно померкло, оставив после себя серое лохматое облачко.

Ладонь пронзило нестерпимой болью. Вскрикнув, Лих прижал руку ко рту. Обернулся. Черныш уже прекратил когтить камзол и вылизывал Эр-Ветру подбородок. Гордец носом толкал хозяина в бок. Небесный брат глядел в небо… и улыбался! Синеватая прозрачность лица никуда не делась, но взгляд не был остекленевшим, а серые губы чуть приметно изгибались.

- Эр? – Лих не смел верить собственным глазам.

- Я.

Он скорей угадал это, чем услышал.

- Живой?!

- Почти.

Не зная лучшего средства, Лих напоил Эр-Ветра медовухой. Небесный брат улыбнулся благодарно, затем погладил прикорнувшего рядом котенка.

- Доблестный сын тьмы… Устал? Лих, отправь его к Черной Матери. Ему нужна еда и отдых.

- Здесь нет хорошей тени.

- Сделай сам.

Дав себе слово, что впредь будет во всем слушаться небесного брата, Лих понес Черныша к ближайшему дубу. Положил у ствола и прикрыл сверху ладонями, соорудив домик. Когда он убрал руки, сына тьмы уже не было.

- Ушел. – Он вернулся к Эр-Ветру. – Как ты?

- Помоги сесть, будь ласков.

Лих поднял его из дорожной пыли и перенес к тому же дубу, у которого делал тень для Черныша. Усадил, прислонив к стволу. Сам тоже уселся; ноги едва держали. Стеклянный конь, прихрамывая, подошел и стал рядом.

- Как ты сумел? – в один голос спросили Эр-Ветер и Лих.

Усмехнулись оба.

– После такого проклятья не выжить, – проговорил небесный брат. – Как ты меня удержал?

- Рукой, – Лих поглядел. Казалось: после той жгучей боли ладонь должна быть сожжена. Однако же ни следа не видать. – Я ее тебе на сердце положил.

- Покажи-ка. – Эр-Ветер изучил его загрубелую от работы, темную ладонь. – Слеза Подземного-Каменного исчезла.

И верно: блестящее, как будто мокрое пятно, оставленное камнем из перстня, пропало.

- Подземный владыка опять вмешался? Или слеза своим умом дошла, что помочь надобно?.. Эр, я видел Мария. – Лих рассказал про огненный столб.

Ветер выслушал недоверчиво.

- Никогда о подобном не слышал. Тебе не привиделось?

- Ну… хорь его знает. Проклятие-то я поймал, едва не помер. Могло и помститься. – На радостях, что оба живы, Лих готов был согласиться с чем угодно. – Послушай, я верю, что Марий хочет угробить меня. Но тебя-то зачем?

- Я опасней, чем ты. Полагаешь, ему невдомек, что про жертвенник я первый догадался? И что он – убийца, тоже знаю… В покое он нас не оставит. – Эр-Ветер подтянул к груди колени, опустил на них подбородок. – Гляди-ка: на дороге давно никого нет. Как будто прохожий люд стал не нужен, раз ты порушил жертвенник.

- Просто время такое – вечернее. Люди по домам сидят. Ты в седле удержишься?

- Вряд ли. И Гордец хромает; надо его поберечь. Сходи в село, возьми телегу. Я здесь дождусь.

- Нет уж. Марий нас двоих чуть не прикончил, а поодиночке точно разделает.

- В поле ночевать будем?

- Я тебя понесу.

Эр-Ветер вопросительно изогнул бровь.

- Не надсадишься? Погляди на себя, Марием проклятый! Тебе бы полежать, а не…

- Если замолчишь, я справлюсь. А будешь пререкаться – уроню.

- Почему?

- Пустые слова тебя тяжче делают.

- А я думал, наоборот – легковеснее. – Эр-Ветер начал вставать, цепляясь за дубовый ствол. За кору было удобно хвататься, и он сладил, не упал. Задыхаясь, прильнул к дубу, попросил: – Лесной-Дарящий, дай сил, сделай милость.

Лесной владыка никак не откликнулся, не подал знака, что слышит. Небесный брат стоял, обнимая дуб, дышал прерывисто. Лиха разобрала досада. Того и гляди, без памяти брякнется, а упорствует. Ну что за человек? Упрямый – слов нет…

Однако Лесной-Дарящий в самом деле дал сил; он всегда помогает хорошим людям. Эр-Ветер отцепился от дерева и ухватился за шею своего коня. Гордец нагнул голову, чтобы хозяину было удобней; Лих подставил плечо.

Так и двинулись. Опираясь на Лиха и на коняшку, Эр-Ветер шаг за шагом одолевал дорогу. Весу в нем было немного; ветер – он ветер и есть. Однако Лих втайне радовался, что не приходится тащить его на себе. Сам-то Лих у лесного владыки сил не выпрашивал и чувствовал себя скверно.

- Эр, тебе не смешно? Мы еще никуда не отправились, а уже бредем, как ветхие деды. А дальше что будет? К Подземному-Каменному нас в гробах принесут?

- Мы набираемся опыта и к концу путешествия превратимся в бывалых бойцов, – изрек небесный брат. – Однако ты прав: смешно – обхохочешься… Скажи-ка: что теперь ты хочешь за мою спасенную жизнь?

- Ничего.

- Но я у тебя два раза просил.

- А я не буду.

- Обижаешь.

- Ладно. – Лих предпочел уступить. – Давай прикинем. Коня не отдашь, плащ твой мне ни к чему. Сапоги пригодились бы, да на ногу не налезут. Цепь, флейта – это не для меня. Что у тебя еще есть?

- Много всяких безделиц. Полный мешок. Что ты любишь?

«Марийку», – подумал Лих.

- Она не «что», а «кто», – указал Эр-Ветер.

- Вот что, спасенный. Ты перестаешь угадывать мои мысли – и мы в расчете.

Небесный брат погрустнел и с сотню шагов прошел молча. Видно было, что совсем уморился, но не сдается из гордости.

- Лих, проси другое. Это – не могу.

- С чего бы так?

- Попробуй сам перестать слышать. Для этого надо уши изувечить – железом проткнуть или плавленый свинец залить.

Лиха передернуло.

- Тогда… – он задумался. – У тебя цветное стекло есть?

- Найдется. Зачем тебе?

- Меня в детстве мать стеклоедом звала. – Лих усмехнулся, припомнив давнишнее. – У бабки Люты была коробчонка со швейной снастью – иголки, нитки разные, пуговицы. И все пуговицы, знаешь ли, простые, деревянные, а три – из стекла. Красоты несказанной. Белые, как туман, полупрозрачные, а внутри – синие и зеленые полоски. И они еще изгибаются эдак таинственно. Я ту коробчонку тайком навещал и пуговицы заветные рассматривал. Со временем осмелел и стал в руки брать. Потом на вкус попробовал.

- И как?

- Не поверишь: лучше леденцов.

- Ты слопал бабкино достояние?

- Постепенно. Я их понемножку облизывал и на место клал. Пуговицы все меньше становились, все прозрачнее. Бабка спохватилась, когда уже были крошечные обглодыши. Ох, и лютовала она! Орала, что я сестринское приданое сожрал. И со временем самих сестриц пожру. И как это еще оконные стекла живы, и лампа красивая, из столицы, каким чудом уцелела…

- А мать с отцом что?

- Отец смеялся. Они с бабкой не ладили, ему ее пуговиц не жалко было. Мать сердилась… Потом бусы стеклянные принесла и по бусине мне выдавала.

- Ел?

- Они были противные. Не передать, что за гадость. Заговоренные, наверно. А она заставляла есть, чтобы меня от стеклоедства отвадить.

- Преуспела?

- Нет. Я бы и сейчас с удовольствием нашей лампы отведал… Но приходится себя сдерживать.

Эр-Ветер так и покатился.

- Я-то гляжу: ты на Гордеца посматриваешь и облизываешься! Он стеклянно блестит… а ты беднягу сожрать хочешь!

Он хохотал от души; цепь на поясе звенела, вторила.

- Разве так смешно? – спросил Лих, когда небесный брат унялся.

- Ты что – опять обиделся? Ну, прости, не буду. Дома выберешь, какое стекло тебе больше глянется.

Лих решил, что ничего брать не станет, однако посмотреть хотелось.

Издалека долетел перестук копыт: их нагоняли пятеро всадников на гнедых конях. Солдаты? Не похоже – те в мундирах.

- С дороги, – велел Эр-Ветер и бросился в сторону, под дубы. Откуда только прыть взялась? – Отбрехаешься, если я исчезну?

- Исчезай.

- Воздушный-Ветреный, защити Лиха!

Небесный брат одним духом взлетел в седло и послал Гордеца вперед. Не стремительным вихрем умчался, как недавно было, а совершенно обычно поскакал через луг. Коняшка прихрамывал. Может, поэтому?

Всадники приближались. Как громко их кони топочут – гул по земле идет. Наверняка княжьи люди. Только на службе у князя можно столь бесстыдно землю топтать.

Первый всадник подскакал к Лиху и осадил коня. Остановились и прочие. Молодцы как на подбор – рослые, крепкие. Одежа добротная, зеленовато-коричневая; в лесу удобно скрываться. Глаза цепкие, настороженные.

- Ты кто таков будешь? – спросил предводитель. Лицо у него было узкое, хищное, как у хоря. И ноздри непрерывно трепетали.

- Лихолет Радодень из Больших Смешан. А вы откуда, господа хорошие? Издалече?

- Угадал, – согласился предводитель. Хорье лицо обратилось вслед Эр-Ветру. – Кто это тут был? И умчался, словно лань от охотника? Милка твоя?

- Невеста, – убедительно соврал Лих.

Эр-Ветра в белом плаще издалека нетрудно было принять за нарядную девку. Лих попервоначалу даже вблизи ошибся…

- Что же она такая пугливая? – ухмыльнулся один из молодцов – с круглой раскормленной ряхой, грузноватый, с палашом на боку. – Не пожелала нам честь оказать, познакомиться?

- Больно много вас. И кони вон грозные. Мы вас за солдат приняли. В Бубенцах полк стоит…

- Отчего же она солдат испугалась? – продолжал допытываться обладатель палаша.

У предводителя оружия не было видно, однако оно явно где-то под рукой пряталось. Он глядел Эр-Ветру вслед, и хорье лицо делалось недобро-задумчивым. Отчего этот луг такой широкий? Ветер никак до края не доберется, за деревьями не укроется.

- Солдат та девка не боится, что деньги за любовь берет, – объяснил Лих, гадая, как долго еще изворачиваться. Во вранье он неловок.

- А твоя, стало быть, до денег не охоча? – вступил самый молодой, еще безусый, но наглый и жизнью балованный.

- Моя – порядочная.

Они захохотали – все, кроме предводителя.

- Как ее зовут? – спросил он резко, пронзая Лиха взглядом хищных и умных глаз.

- Симона Дезире из Альмавира, – выдал Лих без запинки. Он про такую девицу в книжке читал; отчаянная была головушка, разбойникам атаманша. – Это ее домашнее имя, какое она сама себе взяла. А так ее Ярослепой звать.

Всадники грохнули; даже предводитель усмехнулся. Однако продолжал дотошно выспрашивать:

- Что же ты со своей Курослепой гулять вышел, а приличных башмаков не надел? Она девка видная. Зачем срамишь красотку рваньем?

Лих с удрученным видом поглядел на злополучные башмаки, лопнувшие, когда он на жертвенник накинулся.

- Ну дык… Ярушка – девка игривая. На коня вскочила и заставила меня догонять. Какой башмак это выдержит? У коня-то четыре ноги, а у меня всего две…

- И те непригодные, – подхватил наглый юнец. – Сбитень, – обратился он к предводителю, – догоним Курослепую? Поглядим, какова вблизи, на ощупь попробуем. Зачем девке зря пропадать?

- Эй, ты чего?! – вскричал Лих. – Мою невесту не трожь!

Да что же Эр-Ветер никак не уберется, на лугу маячит? Того и гляди, хорево отродье в погоню за ним пустится.

Однако Сбитень поморщился и тряхнул головой: нет. Быть может, кабы не юнец предложил, а другой кто, уступил бы. А этому отказал.

Лих не успел толком порадоваться.

- Скажи мне, Лихолет из Больших Смешан: где местный колдун живет?

- Марий-то? А вон, – Лих махнул в направлении ореховой рощи, которая была уже близко. Что им надо? Не обидели бы Марийку! Хотя Марий дочку в обиду не даст… – Только навряд он с вами разговаривать станет. Он сегодня того… сильно не в духе.

- С нами любой станет беседовать, – усмехнулся обладатель палаша. – Когда мы того захотим. И накормит, и спать уложит, – добавил он, предвкушая добрый ночлег.

- Хорош болтать! – с внезапным раздражением прикрикнул Сбитень и махнул рукой: – Двинули!

Помчали дальше. Гулкий топот долго не стихал. Затем всадники свернули с большака и через овсяное поле вереницей направились к роще. Лих оглянулся: где Эр-Ветер? Не видать. Тьфу, пропасть! Нет того, чтобы раньше исчезнуть, а сейчас объявиться. Лих торопливо зашагал по большаку, а потом свернул по следу княжьих людей.

Уважаемый читатель,

Приношу свои извинения: по условиям договора с издательством, я имею право разместить в сети только фрагмент текста.

Если Вам интересно узнать, что было дальше, Вы можете перейти по ссылке на сайт мультимедийного издательства Стрельбицкого; кроме этой повести, там представлены и остальные мои вещи: https://andronum.com/avtory/voron-elena/

С наилучшими пожеланиями,

Елена Ворон