Подводная лодка "Малютка"

Глава 1

Я прикрыл глаза и вдохнул соленый морской воздух. Перед погружением это совсем другое ощущение. Элемент моральной подготовки.

— Как настроение, Петрович? — Мишка присел рядом.

— Кайф.

— Лучше не скажешь, — он усмехнулся. — Ну что, погнали?

Катер прибывал к рифу, где нам предстояло отснять новую порцию фотографий подводного мира Египта. Кораллы, мурены, яркие рыбки — все то, что любят в коммерческих фотобанках и пафосных изданиях, куда мы продаем этот материал.

Туристы весело щебетали, оглядывая окрестности. Для многих это все в новинку: и лазурная гладь моря, и подводные обитатели, а особенно само погружение. Но пока прогулочный катер не остановился, мало кто даже взгляды бросал на оборудование, которое заранее заготовили гиды. Кто-то, привлекая внимание отдыхающих, уже начал инструктаж на немецком, вклинилась русская речь. Нас уже знали, поэтому не отвлекали. Валид, старый знакомый египтянин-инструктор, поймал наши взгляды, показал большой палец.

Кто-то каждый год ходит в баню, а мы с Мишкой и Васькой, бывшими сослуживцами, после скоропостижного выхода на пенсию, каждый по своей причине, занялись дайвингом. Вот так, из пехоты в «военные ныряльщики в запасе», как мы шутили. На самом-то деле просто мое старое увлечение, которым я неожиданно заразил всю нашу троицу. Дед у меня служил подводником, гонял фрицев на «Щуке» в районе Мурманска. На его рассказах я рос, но по детской глупости особо не вслушивался, воспринимал как «преданья старины глубокой», хотя море мне нравилось. В итоге, когда по семейной традиции выбрал военную карьеру, все же пошел в «махру», пехоту — для флота меня забраковали. А дальше «джентльменский набор»: гарнизоны, участие в паре локальных конфликтов, комиссия по ранению, пенсия. Вот тогда понял, что могу посвятить свободное время увлечению морем. Семьей и детьми я так и не обзавелся, ну а после сорока уже и не особо на это рассчитывал. Стал изучать историю подплава, предложил парням дайвингом заниматься, вроде как тоже своего рода подплав, они возьми и поддержи. Плохо, что ли, раз в год на Красное море гонять? А потом еще Васькин сын подсказал, что можно на подводной съемке заработать, мы и разорились на TG-7 от бывшего «Олимпуса». Уже пятый год совмещаем приятное с полезным, только в этот раз Васька не смог поехать, отправились с Мишкой вдвоем.

— Погнали наши городских, — привычно пошутил я, — в сторону деревни.

Снаряжение уже было заранее разложено. Я взял баллон, пробежался пальцами по металлу, находя нужные отметки. Мишка делал все то же самое со своим комплектом, у нас получалось почти синхронно. В такие моменты приятно ловить заинтересованные взгляды женщин и ревностно-уважительные — мужчин. Вот и сейчас то же самое.

Усмехнувшись, я продолжил привычные манипуляции. Дата гидростатического теста — есть, выбита прямо на горловине. Наклейка ежегодного визуального осмотра — тоже присутствует, даже не потускнела. Пылезащитный колпачок на вентиле — есть. Теперь проверим герметичность соединения с регулятором: колечко O-ring там, где должно быть, и целое. Переходим к BCD, он же БКД, компенсатор плавучести. Своего рода «жилет» для баллона. Зафиксировал ремни-липучки, подтянул снаряжение так, чтобы воротник БКД был на уровне с верхней частью баллона. Так, теперь шланги — проверил, не перекрутились ли. Именно так, чтобы воздух из баллона дул в затылок, а не в плечо.

Идеально! Убедившись, что все как надо, сильно затянул ремни, дернул. Не шелохнулись, значит, точно не соскользнут. Шланг низкого давления на месте, теперь подключим его к регулятору. Отвинтил колпачок, аккуратно накинул регулятор на вентиль, проверяя, чтобы сел ровно и герметично. Уже привычно пробежался по шлангам, проверил укладку. Стравил немного воздуха, услышав характерное шипение. Кивнул сам себе.

Кажется, долго и сложно, но нет. Дело привычки, а привычка достигается упражнением. И если что-то тревожит, напрягает, просто гложут сомнения — лучше еще раз проверить. Это как с парашютом: забьешь на укладку, и она при прыжке забьет на тебя.

Закончили со снарягой одновременно с Мишкой, оба облачились в гидрокостюмы. Встали напротив друг друга, прогоняя по памяти порядок проверки. Он меня, я — его, и так каждое действие. Первое, компенсатор плавучести. Проверяем пряжки на плечах и на поясе, все застегнуто и не болтается. Нажимаем кнопку подачи воздуха — «жилеты» с шипением надулись. Стравливаем — сдулись. Отлично. Теперь грузы, которые должны лежать в карманах — в случае чего нажимаешь рукоятку слева и всплываешь, сбросив балласт.

Далее — быстросъемы. Если зацепился за что-то, все должно быстро и легко расстегнуться. Центральная пряжка на груди, боковые застежки, лямки на баллонах. Порядок, идем дальше. Поднял SPG, подводный компьютер с консолью, посмотрел на Мишку, который тут же меня отзеркалил. Давление было в зеленой зоне, проверку прошли.

— Вдох, — я слегка приоткрыл вентиль на Мишкином баллоне, глядя на манометр.

Друг сосредоточенно закусил мундштук основного регулятора, набрал в грудь воздуха. Стрелка дрогнула и замерла, показав отсутствие утечек. Затем запасной регулятор, он же октопус — его мы тоже проверили. Повторили с моим оборудованием, и, наконец, пришел черед финальной проверки. Как говорят наши геостратегические соперники, Final OK.

Мы внимательно осмотрели друг друга уже целиком. Ласты и маска, подводный фонарь, ничего не торчит, шланги в порядке. Самый последний штрих — камера. Сегодня она на мне, я включил ее, проверив заряд, оценил чистоту объектива защитного бокса, кивнул Мишке. Теперь точно все в порядке, можем погружаться.

— О, глянь! — друг показал куда-то мне за спину. — Еще гости.

Он плотоядно хмыкнул, и я, обернувшись, быстро понял причину его интереса. С другой стороны рифа подошел еще один катер, полный туристов, выбравших снорклинг — достаточно простое, но все равно полное впечатлений погружение с маской и дыхательной трубкой. Среди отдыхающих преобладали молоденькие женщины, причем довольно складные в плане фигурок.

— Модельное агентство на выгуле, — усмехнулся я. — Давай в воду, а то глаза смозолишь!

— Take your place! — над палубой разнеслись голоса с арабским акцентом. — Gear up!

— Максимум 25 метров, — напомнил я. — 80 бар в системе — сразу возврат к точке выхода. Никакого декомпрессионного времени.

— Я слишком стар для такой фигни, — закряхтел Мишка, махнув рукой. — Какая там декомпрессия… Готов?

— Погоди, — попросил я и прикрыл глаза. Еще раз вдохнул крепко просоленный воздух. — Готов!

Опустил маску, вставил загубник в рот, взялся за клапаны на груди. Теперь шаг в пустоту, короткий полет и… Погружение в бирюзовую воду, наполненную ломающимися солнечными лучами. Мне нравилось на глубине, пусть даже небольшой. Сначала тебя будто оглушает тишиной, но потом начинаешь слышать, чувствовать, различать малейшие колебания. При этом ничего лишнего. Только море, дружище Мишка, камера и сказочное спокойствие.

Ну, насколько это возможно с кучей туристов-дайверов и весело брыляющихся снорклингисток. Впрочем, это только на первых трех метрах, потом будет тише. Я выровнял плавучесть, завис, подал знак Мишке — все ОК. Осмотрелся. Риф уходил ступеньками вниз, размываясь на глубине. Мимо проплыла стайка рыбок, вроде бы это бекасы. Чуть не задели маску, беспечные. Но я не против. Они красивые.

Теперь вниз, на отметку 10 метров, работая ластами. Что-то не так. Услышал какой-то шум, приглушенный водой, но явно чуждый на глубине. Повернулся к Мишке, который обеспокоенно показывал пальцем в сторону катера со снорклингистками. Будто рыбки-бекасы, девушки в ярких купальниках разбегались в разные стороны, отчаянно молотя руками и ногами, проклиная наверняка тормозящую движения воду.

«Да не может быть!» — промелькнула мысль.

Акулы здесь, в Красном море, нередкие гости. Бывает, что и напасть могут, но я давно о таком не слышал. И вот на тебе — как проглядели? А главное, почему никто ничего не делает! Куда смотрят эти загорелые гиды, мать их разэдак?! Хотя понятно куда…

Нажал кнопку накачки БКД, резкое всплытие отозвалось болью в ушах. А может, это по перепонкам ударил многоголосый крик. Женская стайка отчаянно гребла к катеру, причем некоторые, видимо, на панике рванули к нашему, хотя он покачивался на волнах заметно подальше. Увидел я, наконец, и пару мужиков, прибывших в компании девушек, но… Они чуть ли не по головам плыли, стремясь поскорее выбраться из воды.

Чертовы зумеры.

— Help! — кричала, захлебываясь, яркая блондинка в серебристом купальнике. — Help me, please! Anybody!

Под ней расходилось в прозрачно-бирюзовой воде красное облако. Как дым от сигнальной ракеты. Маска съехала набок, волосы разметались, девушка отчаянно барахталась на месте — похоже, дезориентирована от боли. А внизу кружила она. Длиннокрылая акула с белыми кончиками плавников. Длиной метра три навскидку. Что ее привлекло?

Плевать на причину, раз уже есть последствия. Я рванул к обреченной, работая ластами, а акула, словно осознавая свою власть и силу, двигалась с хищной, завораживающей грацией. Сделала круг, еще один. Как там Валид говорил? Если кружит и не уходит — это не интерес, а оценка. Ищет, где прихватить. И вот нашла — резко нырнула вниз, чтобы атаковать из глубины.

Еще один рывок — я успею! Нырнул, оказавшись между девушкой и акулой. Та двигалась неотвратимо, словно подводная лодка, идущая на всплытие. И получила в глаз тяжеленной камерой в боксе! Твердым острым углом, травмоопасным даже с учетом затрудненного под водой замаха.

— Не ударь в нос, садык! — говорил Валид, коверкая русские слова. — Глупо. В кино так делает. В жизни — сразу погибаешь. Это как заглянуть танку в дуло.

В глаз, в жабры, еще раз в жабры. Не удары, скорее толчки, но ей больно. Она не привыкла, что жертвы сопротивляются. Я на мгновение обернулся, посмотрел, что с девчонкой. И тут что-то резко дернуло меня вбок, словно я зацепился за риф. На миг перестал поступать воздух, как будто был пережат шланг. Затем хлынула вода — соленая, теплая. Еще рывок, резкая боль.

Через застилающее глаза мутное марево я увидел, как девушку в серебристом купальнике затягивают на катер двое матросов. Правая нога вся в крови, но это поправимо. Все на свете можно исправить, кроме смерти, шутил Денис, наш гарнизонный медик.

Очередной резкий рывок поломал всю картинку, я рвался наверх, чувствуя, как морская вода заполняет легкие. Что-то ударило по ушам, знакомый звук, невозможный здесь, в Красном море на коралловом рифе.

Флотский ревун, как у подводных лодок.

***

Первое, что вернулось — запахи. Только вместо просоленного морского воздуха ноздри забивает вонью солярки, масла, нагретого железа и крепкого пота. Голова гудит, в ушах звон, в глазах – белая пелена. Ничего не вижу, зато слышу, хоть и как будто бы через вату, нервные голоса, ругань. Меня все-таки тоже вытащили? Я жив? Помню акулу, ее рывки, адскую боль. А еще помню, что ту девчонку в серебристом купальнике я точно спас.

Пошевелил ногами. Руками. Похоже, не только жив, но и цел. Только по-прежнему ничего не вижу, в глазах белесое марево. Кажется, проясняется, сейчас я увижу Мишку, который меня мгновенно обматерит, инструктора Валида, гордого, что я внял его советам, и благодарную девушку, что-то лепечущую на английском…

– Товарищ командир! Товарищ командир! – кто-то энергично потряс меня за плечо, потом неуверенно похлестал по щекам. – Иван Иванович!

Хотел возразить, что я не Иван Иванович, а Виктор Петрович, и что уже давно не командир… Вдруг наконец-то вернулось зрение, я тут же повернулся на голос, решительно собираясь прояснить ситуацию. Так, ну и где я? На катере? Или в больничке?

– Товарищ Беззубиков! — молодой парень в бушлате и бескозырке с надписью «БРИГАДА ПОДВОД. ЛОДОК», поймав мой почти осознанный взгляд, заметно обрадовался и протянул руку.

Я ухватился за крепкую мозолистую ладонь, почувствовал, что поднимаюсь на ноги… Легко, как будто акула и не кусала. Машинально отряхнулся, ощупывая бока, удивившись еще сильнее, когда увидел на себе черную униформу. Что за?.. Вокруг угловатое железо, лампочки в обрешетке, поручни перископа с окулярами, смутно знакомые циферблаты и общая теснота. А еще что-то глухо гудит и бухает, из-за чего все вокруг вибрирует и трясется.

– Вы в порядке, товарищ Беззубиков? — парень вновь обратился ко мне по чужой фамилии. Чужой, но при этом знакомой. Откуда?

– В порядке, — подтвердил я и не узнал собственный голос. — Доложите обстановку.

Что бы сейчас ни происходило, надо взять себя в руки, принять правила игры и выяснить, что происходит. Когда хоть что-то понимаешь, действовать куда проще.

– Есть, доложить обстановку! — парень вытянулся в струнку. — Корабли конвоя на Ханко пробиваются через минное поле, несут потери. Вами было принято решение о погружении…

Он вдруг запнулся.

– И? — подбодрил его я.

– А дальше-то что, товарищ командир? Как быть-то? — парень словно бы потерял уверенность, заговорил тихо и сбивчиво.

– Дальше, товарищ главный старшина, мы приступаем к выполнению поставленной нам командованием задачи, — неожиданно для себя выдал я. — Боевое патрулирование устья Финского залива… Ай-й!

– Что с вами? — брови парня в бескозырке тревожно съехали к переносице.

– Все в порядке. Просто головой приложился, болит теперь. Плевать. Живы будем, не помрем.

Сказал и осекся. Все это время, пока мы с ним говорили, в уши влетал все тот же глухой металлический гул, перемежаемый грохотом, лязгом и скрежетом. Порой что-то чересчур сильно ухало, после чего центральный пост ходил ходуном, и приходилось ловить равновесие, хватаясь за поручни перископа, чтобы не приложиться в узком пространстве еще раз. Не помрем…

В голове у меня царил настоящий шторм, совсем как сейчас на поверхности Финского залива — почему-то я точно знал, что именно там, а не на Красном море. А мозги натурально плавились в попытке переварить кашу из моего непонимания ситуации и произносимых на автомате чужих слов чужим же, мать его, голосом. Совсем как в книгах про попаданцев, которых я кучу перечитал, развлекаясь на пенсии. Может, со мной приключилось что-то подобное? Иначе я никак не могу объяснить, как оказался на подводной лодке в компании с моряками вместо арабов-инструкторов, Мишки и туристов-ныряльщиков. Еще и без следов атаки акулы, в военно-морском мундире, с другим именем и чужим голосом.

Что ж, допустим… Едва я принял это за рабочую версию, из сознания стали пробиваться новые подсказки, куда я попал и чего теперь ждать.

Итак, меня зовут Иван Беззубиков, я капитан-лейтенант, командир подлодки «Малютка» М-98, одной из машин XII серии. А рядом со мной в третьем отсеке, где сразу и центральный пост, и радиорубка – главный старшина Михаил Никитин, он же боцман, лейтенант Василий Веремеенко, командир БЧ-1, то есть штурман, Федя Замаев, старший рулевой, а также старшина 2 статьи Николай Сухарев, радист. Всего нас на борту 18 человек, и мы движемся в составе четвертого конвоя на полуостров Ханко, который должен забрать оттуда бойцов Красной Армии, в самом начале войны оказавшихся в глубоком тылу врага. Вернее, моя «Малютка» уже вышла из состава конвоя, когда корабли начали рваться на минах.

Четвертый конвой!

– Время! – я посмотрел на часы с потрепанным ремешком, ловя на себе непонимающий взгляд Миши Никитина.

Стрелки показывали половину второго, дата сама всплыла в голове: 14 ноября. 1941 год. Я попал в капитана Беззубикова незадолго до его собственной гибели, но сейчас на этой подлодке все еще живы. И чтобы спасти себя и парней, нужно действовать быстро.

Глава 2

– Машинное! — скомандовал я, зная, что меня слышат благодаря внутренней акустической системе. — Стоп! Веремеенко! Держать курс в кильватере конвоя! Румб 320!

– Есть, держать курс в кильватере конвоя! — отозвался Веремеенко.

– Борисов! — теперь я окликнул акустика, который сидел во втором отсеке. — Слушать горизонт! Докладывать!

– Есть!

– Экипаж! Всем отсекам приготовить аварийный инструмент для борьбы за живучесть!

Мысли неслись в голове с лихорадочной быстротой, на лбу выступила испарина. Повезло, что памятью я обладал отличной, и она подкидывала нужную сейчас информацию. Четвертый конвой на Ханко, отправленный за красноармейцами, не достиг своей цели. Война громыхает уже три месяца, на суше уже случилась Вяземская катастрофа, немцы рвутся к Москве, а Ленинград уже в блокаде. Гарнизон Ханко теснят финны, союзники гитлеровской Германии, и Балтийский флот отчаянно пытается вызволить наших. Нередко ценой собственных жизней, как вот сейчас. Воевать пока никто толком не умеет, еще и враг господствует в воздухе и на море, конвои вынуждены передвигаться ночами, а осенью Балтику еще и штормит постоянно.

Четвертый конвой, как и полагалось, шел вместе с тральщиками. Вот только срезанные ими мины начало кидать волнами по заливу, и корабли просто не успевали уворачиваться. Поле D-46, поставленное немецким заградителем «Кайзер», продолжало кровавую жатву: уже подорвались наши эсминцы «Суровый» и «Гордый», на воздух взлетел катер-охотник МО-301, развалился от взрыва напополам тральщик Т-206. А еще напоролся на мины «Сталинец», минный постановщик «Л-2», вторая подлодка после моей с собственным заданием.

– Машинное! — убедившись, что «Малютка» пошла на разворот и теперь может вернуться в покинутый прежде конвой, я отдал новый приказ. — Самый малый вперед!

– Есть, самый малый вперед!

– Прямо по курсу шум винтов! — доложил акустик. — Наши! Треск переборок!

Голос парня заметно дрогнул, сбился в торопливом испуге. И я его хорошо понимаю. Кто-то ведь прямо сейчас тонет...

«Слушаем мины!» — чуть не ляпнул я, но вовремя вспомнил, что ни британских продвинутых «асдиков», ни советских аналогов на «Малютках» еще нет. Зато нарушения хода конвоя, сбои в работе двигателей, любые аномалии акустического горизонта Борисов поймает в своих наушниках. А скрежет минрепов по корпусу и так слышно, этот мерзкий звук ни с чем не спутать.

– Продолжаем движение малым ходом! Форсируем минное поле!

Ясно, что задача не из простых, и в той истории «Малютка» М-98 как раз и погибла, подорвавшись на минах. Но это, насколько я помнил, случилось после того, как она покинула конвой и попыталась уйти. Неудачно. А здесь мы еще можем прорваться.

– Товарищ командир! — окликнул меня Никитин. Во вгляде его читалось непонимание.

– Шторм! — пояснил я. — Тральщики режут минрепы, а волны гонят мины на корабли! Но маленький фарватер все равно есть, для нашей подлодки его хватит! Тем более на глубине! В любом случае это хотя бы какой-то шанс!

Пока нам действительно удавалось избегать мин. Но расслабляться тоже не стоит, пока не выйдем за пределы этого чертова D-46. Об этом красноречиво напоминал непрекращающийся гул и раздающиеся время от времени глухие удары. Напряжение на центральном посту было такое, что казалось, будто бы шевельнешься, и тебя током ударит.

– Не плачь, мы жили жизнью смелой… – я разлепил пересохшие губы. – Умели храбро умирать…

– Товарищ командир? – Никитин округлил глаза.

– Стихи Лёши Лебедева с «Л-2», — пояснил я. — Читал нам вчера на пирсе перед отплытием. Вот только умирать нам, братцы, рановато. Есть у нас еще в море дела.

– А они ведь там сейчас умирают, — проговорил Вася Веремеенко. — И те, кто в конвое, и те, кто на Ханко.

– Знаю, — слова давались тяжело. — Мы отомстим за них. За всех наших товарищей.

В памяти всплыли события моего сухопутного прошлого… Или, с учетом новых реалий, будущего? Наша группа тащила гражданских трехсотых, а рядом в развалинах таких знакомых панелек погибал штурмовой отряд Кислого. Но нам, стиснув зубы, пришлось не вмешиваться. У нас был приказ эвакуировать раненых и живых, среди которых были бабушки и совсем мелкие дети, и мы не могли рисковать ими. Не имели права. Кислый тогда погиб вместе со всем отрядом, погибли бы и мы, утащив заодно с собой на тот свет гражданских, если бы полезли его выручать. Такая вот суровая армейская правда.

– Людей жалко, — вздохнул Миша Никитин. — Как подумаю, что конвой может не дойти до Ханко… А финны ждать не станут.

– Не станут, — подтвердил я, понимая, что следующие слова прозвучат жестоко. — Они ведь, финны, и сейчас бьют. Хотят выдавить наших с Ханко до прихода конвоя. Сбросить их в море.

– Собрать бы кулак, — стиснул зубы Миша, а Веремеенко и другие ребята на центральном горячо закивали, — и ударить. Погнать этих белофиннов обратно.

– Никак, — я покачал головой. — Все, что мы сейчас можем сделать для гарнизона Ханко, это эвакуировать их.

– Отступить, — отозвался радист Николай Сухарев.

Я посмотрел на него. Молодой парень, младше и меня прошлого, и меня теперешнего. Видно, как дрожат губы, но не от страха, а от осознания собственной беспомощности. Представляю, как ему хочется услышать, что конвой на Ханко идет не для того, чтобы вывезти застрявших в тылу врага бойцов, а наоборот, с пополнением, чтобы те высадились и помогли раздавить гадину.

– Мина! — крик Пети Борисова, акустика, слился со зловещим скрежетом. — Мина впереди справа!

Этот звук означал только одно. Мы уже на нее напоролись. Точнее, пока на минреп, но как только притянем ее к себе…

– Стоп машина! — скомандовал я. — Самый малый назад!

– Есть, самый малый назад! — отозвался кто-то из мотористов.

Лодка замедлилась, потом попятилась, освобождаясь от минрепа, за который зацепилась передним рулем. Работа филигранная, и сейчас все зависит от виртуозности наших мотористов. В отсеках воцарилась тишина, слышно было только душераздирающий скрежет, от которого мгновенно пробирал ледяной пот.

– Вроде соскочили… — неуверенно проговорил кто-то.

– Еще малый назад, — приказал я. — Стоп машина! Влево на 20 градусов. Самый малый назад!

Тревожный звук постепенно удалялся и затихал. Вскоре мы отцепились от минрепа, и… По подлодке пронесся вздох облегчения.

– Малый вперед!

– Выжили…

Я снова посмотрел на часы — впервые с того момента, как окончательно осознал себя капитан-лейтенантом Беззубиковым.

Два часа ночи.

К этому времени экипажи судов конвоя должны были услышать два взрыва в направлении ушедшей под воду нашей «Малютки». В моем будущем считалось, что это был момент ее гибели. Можно ли считать, что сейчас пронесло?

Конвой шел очень медленно, но отрываться от него было еще рано. Как и всплывать на перископную глубину — целым остался единственный тральщик, и шторм еще не ослаб, так что внизу спокойнее. Не было бы волнения, наоборот, малая осадка «Малютки» позволила бы пойти по поверхности, но я помнил историю — хаотичное движение мин из-за шторма как раз и стало во многом причиной трагедии.

– Экипаж, не расслабляемся! — совершенно не по уставу, зато предельно понятно.

– Расслабишься тут… — пробормотал радист. — Прямо по курсу смерть, по сторонам смерть…

– Отставить! — оборвал его я. — Стоп машина!

С одной стороны, кажется, время теряю, но нет. Потому что с таким настроем фрицев не победить. А пока я толкаю вдохновляющую речь, есть риск напороться на еще одну мину. Остановимся, и я быстро.

– Моряки-подводники Краснознаменного Балтийского флота! Понимаю, всем тяжело! И мне самому тоже. Думаете, я спокоен, когда на минах рвутся наши корабли? И самому подорваться, как «Сталинец» Саши Чебанова, тоже не улыбается. Да, сейчас трудно. Мы несем потери, противник господствует на фронтах. Но так будет не всегда! Пусть сейчас ту же базу на Ханко не удержать, однако опыт бойцов, эвакуированных оттуда, поможет в сражениях за окруженный Ленинград. Мы в гражданскую выстояли, интервентов прогнали, и фрицев выгоним!

– Если на дно опять не заляжем, — тихо проговорил Веремеенко, но я его хорошо услышал.

Кажется, у экипажа «Малютки» накопились вопросы к Беззубикову. И я начинал догадываться, на какую тему. Что-то вспомнил из будущего, что-то выдала память самого капитан-лейтенанта. Теперь понимаю, что я выбрал пусть и рискованный, но все же правильный вариант действий. Можно было бы вовсе затаиться на глубине, переждав шторм. Мины бы никуда, конечно, не делись, и все равно бы пришлось от них уклоняться, но в спокойной воде это делать гораздо проще. Во всяком случае, они не такие «бешеные», как сейчас, когда разметало почти половину конвоя. Но существовал тонкий момент.

У командира М-98, то бишь теперь у меня, уже был в недавнем прошлом подобный прецедент. Даже два. Первый приключился в июле, когда наша «Малютка» вышла из бухты Триги в дозор в паре с «систершипом» М-94. Вместе с нами шел эскорт минных тральщиков, с которыми мы разделились после Соэло-Вяйн. А утром на нас напала немецкая лодка U-140, которая меткой торпедной атакой поразила М-94. По «Малютке» Беззубикова немцы промазали, повезло. Экипаж 98-й, подсказала мне память предшественника, помогал спасать товарищей с 94-й, а потом… Большую часть времени патрулирования моя лодка пролежала на грунте, всплывая лишь по ночам для вентиляции отсеков. Потом в какой-то момент в оптику перископа попала вода, и Беззубикову, то есть теперь мне, ничего не оставалось, кроме как вернуться на базу в Триги.

Потом был серьезный нагоняй от командования, вылившийся в строгий выговор с предупреждением и угрозу трибунала, если подобный случай вдруг повторится. И он повторился. В конце сентября состоялся боевой поход в Нарвском заливе, и М-98 опять большую часть времени провалялась на грунте, не встретив ни одного немца, ни финна. Снова запахло трибуналом, которого чудом удалось избежать, и я понимал, что отсиживаться, выжидая окончания шторма, не выйдет. Поэтому только вперед. И из этого боевого похода я должен вернуться не только живым, но и с открытым счетом.

– Надо будет, заляжем, — твердо сказал я, чтобы слышал весь экипаж. — Но только в том случае, если другого ничего не останется. А так — будем биться, рвать фашистскую гадину, топить при каждом удобном случае.

Я обвел взглядом присутствовавших на центральном. Никто не бубнил под нос, не усмехался, хотя, может, просто я этого не видел. Но точно слушали. И смотрели — оценивали наверняка, от души говорю или нет.

– Мне тоже страшно, — помедлив, продолжил я, вспоминая свой первый бой там, в прошлой жизни. И понял, что мне-то, старому, терять было нечего. Я ведь так и не женился, откладывал, так и погиб одиноким волком в чужих, пусть и теплых водах. А вот Беззубикову было что терять.

Все молчали, не забывая, что находятся на боевой вахте. И параллельно со звуками винтов, минных разрывов и прочим тревожным шумом слушали своего командира.

– Я ведь в Ленинграде учился в кораблестроительном, — память услужливо вытолкнула нужные сведения. — И суда мечтал строить, а не топить. У меня дома жена, Александра… Сашенька. И сын тоже Сашка. Вот такой я неоригинальный, ни капли фантазии. Они меня ждут, и я собираюсь вернуться. Живым! Слышите, братцы? И вы чтоб живыми вернулись, мне хочется. И я за это буду фрицев из Марианской впадины выцарапывать! Вот только один я не справлюсь! Вы все мне нужны, а я нужен вам. И мы — повторяю! — за всех отомстим. За Сашку Чебанова, командира «Л-2», за Лёшку Лебедева, который больше не напишет хороших стихов. И за всех моряков, погибших сегодня на траулерах, эсминцах и морских охотниках. Вы со мной?

– Да! — звонко отозвался Миша Никитин.

– Служу Советскому Союзу! — к нему присоединился лейтенант Веремеенко.

– Наше дело правое! — я повысил голос. — Победа будет за нами! Ура, товарищи! Ура-а!

Крик на подводной лодке, да еще такой слаженный крик — штука мощная. Аж в ушах зазвенело, пространство же ограниченное, еще и акустическая система добавляет зычности. Но тут был важен эффект, и я его, судя по всему, достиг. Вон даже скептично настроенный радист улыбается.

– Машинное! — скомандовал я. — Малый вперед!

Радоваться еще рано, мы так и не вышли за пределы минного поля, но настроение у всех все равно уже приподнятое. Надеюсь, теперь команда посмотрит на меня как на другого человека — не пассивного рохлю, а вояку с крепчайшим стержнем внутри.

Чтобы закрепить избавление от декандентских настроений на «Малютке», нам нужна была маленькая победа после того, как мы выберемся в относительно безопасные воды — от мин, но не от судов. Как раз то, что нужно. Подводная лодка противника, транспорт, да даже маленький потопленный катер — для поднятия боевого духа этого хватит. Вот для уважения ко мне со стороны командования — тут маловато, но будем работать.

Срочно нужны немцы. Или финны, моя «Малютка» всеядна.

***

Следующие несколько часов прошли в ставшем привычным напряжении. Мы двигались малым ходом, слушая окружающую действительность, и счастливо увернулись от еще нескольких мин. Одну намотало было на киль, но акустик Борисов и командир БЧ-5 Павел Гордов вместе с нашими мотористами и рулевыми оказались на высоте, своими слаженными действиями освободив лодку.

А потом мины вдруг резко кончились, и из посторонних шумов было слышно только винты идущих впереди кораблей.

– По местам стоять! Всплытие на перископную глубину!

Зашумел двигатель, «Малютка» вывернула по направлению к поверхности, затем включился компрессор, продувая цистерну № 3 и выводя балласт, лодку тряхнуло. Я схватился за поручни, прильнул к окулярам. Вскоре лодка уже двигалась на перископной глубине, и я мог видеть, что происходит в фарватере.

В сторону Ханко теперь двигались только минный заградитель «Урал», чью широкую корму было хорошо видно, и два выживших катера-охотника, несшие на бортах выживших членов экипажа эсминца «Гордый». Тот трижды нарвался на мины и затонул. А мы уходили от потрепанного конвоя, забирая на север, к шхерным фарватерам, где юркие «Малютки» давали фору большим судам и где не было вражеских заграждений. У нас есть свое задание, мы должны патрулировать Финский залив, подмечая движения противника, разведывать обстановку и при необходимости вступать в бой. А пока — тарахтим дизелем, заряжая аккумулятор электромотора, и проветриваем отсеки.

Пришло время вахтенной смены, у меня, как у командира, был свой маленький диванчик для отдыха — единственный на всю «Малютку». Остальные члены экипажа довольствовались узкими койками во втором и четвертом отсеках, причем было их меньше, чем моряков. Но это как раз нормально, потому что в походе всегда кто-то бодрствует. Потом меняется, заваливаясь на освободившееся место… Спать хотелось жутко, хотя я наивно рассчитывал, что новая жизнь — это хороший повод ловить каждую минуту. Сначала боролся, потом понял, что именно здесь геройствовать ни к чему: во-первых, до моего появления в теле Беззубикова его самого хорошенько так приложило во время очередного забортного взрыва, и голова снова заболела. А во-вторых, невыспавшийся командир, от которого зависят жизни почти двадцати человек, считай, что преступник.

Так что я принял решение отдыхать, доверившись заступившему вместо меня еще одному Мише — Иванову, командиру отделения рулевых. Перед уходом с центрального посмотрел на свой экипаж, который укладывался прямо на железную палубу, подстелив бушлаты. Разве что Никитин, уместившийся под штурманским столиком, положил голову на спасательный аппарат, но это тоже особым комфортом не назовешь. Мелькнула мысль, что пользоваться привилегией с диванчиком в такой обстановке не стоит, но я ее отогнал. Это не царские времена с барчуками и холопами, и особые условия для командира оправданы — на мне ответственность за «Малютку», ее экипаж и… семьи моряков, которые должны к ним вернуться. Тут не до вежливости и уступок.

В итоге лег на диванчик, только прикрыл глаза и моментально вырубился. Снился мне сон, в котором я вез свою подводную лодку на грузовой железнодорожной платформе в Мурманск… Весь экипаж был со мной, почему-то компанию нам составила туристка в серебристом купальнике из прошлой жизни и неизвестная симпатичная девушка. Саша, подсказало мне во сне подсознание.

– Куда мы? — спросила она, прижимая к себе неожиданно появившегося мальчишку, поглядывающего на меня с подозрением, смешанным с любопытством.

– К деду, — я улыбнулся. — Он у меня тоже подводник, служит на Северном флоте. Расскажу ему, что после смерти пошел по его стопам. С вами познакомлю.

– И меня познакомишь? — спросила туристка по-русски, пригладив почему-то мокрые волосы.

– Лучше со мной, — раздался незнакомый голос, больше похожий на шипение.

Акула, напавшая на меня в прошлой жизни, вдруг появилась в этой. Я снова был под водой, попробовал пошевелиться — не вышло. Зацепился за риф! Тут же защелкал быстросъемами, пытаясь сбросить с себя оборудование, чтобы освободиться. Дернулся — бесполезно! Раскрытая пасть, полная острых, как бритва, зубов, приближалась, челюсти начали смыкаться…

– Ханс-Юрген… — вдруг заговорила акула, и в этот момент меня разбудил крик вахтенного, загремевшего башмаками по железному трапу.

– Лодка! Вижу вражескую подводную лодку!

Глава 3

Я вскочил на ноги, отбрасывая остатки сна.

– Вот и попался фриц, — подумал с азартом.

На границе сознания мелькнула мысль, что попасться могли и мы сами, но раз уж судьба так распорядилась, негоже сомневаться в ее решении.

– Боевая тревога! — скомандовал я и прильнул к окулярам перископа.

Впереди на поверхности резала волны угловатая субмарина, на мостике кто-то стоял, но видно плохо, далеко, еще и рассвета не было. Однако точно не наша, не краснофлотская.

– Кто обнаружил? — спросил я.

– Старшина 2-й статьи Михаил Иванов!

– Молодец, Миша! Экипаж! Торпедная атака! К выстрелу, курс 50! Первый, второй аппараты, товьсь!

– Есть, товьсь!

Наглые они, однако. Хозяйничают, словно больше никого в Финском заливе нет. И в то же время не дураки. Пока мы кричали об их обнаружении, те тоже нас заметили и затеяли срочное погружение. Человека с мостика будто ветром сдуло. Впрочем, все равно не успеют. Слишком уж неожиданным оказалось наше появление.

– Первый, пли! — скомандовал я, чувствуя, как внутри поднимается горячая ненависть к тем, кто пришел к нам, не считая нас самих за людей. Ненависть, а еще настоящий охотничий азарт.

– Есть, первый пли!

«Малютку» тряхнуло, слегка завалив левым бортом. Однако торпеда обидно прошла мимо, потому что ни я, ни торпедисты не взяли упреждение. Обе подлодки двигались, вражеский командир воспользовался моим промахом и легко совершил маневр уклонения. Вскоре субмарина противника уже шла под водой на перископной глубине, резво удаляясь от нас и наверняка готовясь к ответной атаке.

Я прокрутил в памяти силуэт вражеского судна, опознал в нем немецкую дизельную типа II-D, тоже маленькую, как моя М-98. Даже вроде как она на полметра короче. Бортовой номер не разглядел, неудачно развернута к нам была. Но наверняка какая-то из 130-х или 140-х, что входили в 22-ю флотилию кригсмарине. Верткие лодочки, немцы их называли Einbaum, что-то вроде «однодревка», то есть челнок, выдолбленный из ствола одного дерева. Узкий корпус этих подлодок позволял им погружаться весьма быстро, и теперь это как раз делал наш противник.

– Срочное погружение! — нельзя было терять ни секунды. — Держать перископную глубину!

Первый шанс мы, по-русски сказать, продолбали, хотя явно застали немцев врасплох. Торпеду выпустили, сразу же наполовину опустошив скудный боекомплект, а запасных на «Малютках» не предусмотрено. Из дополнительного вооружения у нас только 45-миллиметровая пушка 21-К, но под водой из нее не постреляешь. Теперь только уходить, чтобы подготовиться к повторной атаке и не стать при этом мишенью для вражеской U-какойтотам. Можно, конечно, на большую глубину занырнуть, вот только не хочется упускать шанс победить в дуэли!

– Шум торпеды по пеленгу 10! Время подхода 30 секунд!

– Машинное! Полный вперед! Самый полный! — заорал я, гремя голосом по акустической системе.

«Малютку» тряхнуло, кто-то все-таки не успел удержаться, упал. Выматерился. Но маневр уклонения, самое главное, удался, и вражеская торпеда прошла мимо. Теперь наша очередь!

– Второй, товьсь!

– Есть, товьсь!

– Лево на борт! Разворот!

Звучит круто, однако на деле подлодка не столь быстра, как гоночный автомобиль или самолет. И все-таки мне удалось разгадать следующий маневр противника, который тоже вышел на разворот, и наши субмарины, закрутившись каждая в свою сторону, побежали навстречу друг другу, будто стрелки неисправных часов.

– Пли!

Снова не повезло. Атаковать узкую подводную лодку в лоб,еще и в темноте – это высший пилотаж, обычно так, наоборот, уклоняются, чтобы повысить шанс уцелеть, пропустить мимо вражескую торпеду. Но я-то ждал, что вражеский командир не успеет среагировать и подставится бортом. А он оказался хорош: предвосхитил мою задумку и вовремя застопорил свою «однодревку». Хитрый, гад.

– Мимо! – сколько боли и разочарования в голосе.

Кто это был? Неважно! Я стиснул зубы. Мне попался достойный противник, и теперь инициатива в его руках: ведь если у нас на «Малютке» торпедных аппаратов всего два, и столько же самих зарядов, то на вражеской II-D их три. А торпед, черт побери, аж пять! Так что теперь нам предстоят кошки-мышки с немецкой подлодкой, которая по маневренности точно не хуже нашей, а вооружена сильно лучше. Сейчас она возьмет упреждение…

Вот это влипли!

Так, Ваня, спокойно. Именно Ваня, да и ты, Витя, тоже не нервничай. Я хмыкнул, понимая, насколько шизофренически это звучит. Но ведь помогло, а это самое главное.

– К всплытию! — скомандовал я. — Готовимся к маневрам уклонения!

– На глубину уходить надо! – попробовал возразить инженер Гордов.

– Не успеем! – отрезал я. – Уйдем в надводном, на дизеле! К всплытию!

То ли мой уверенный голос подействовал, то ли спокойствие, а может, в целом моя общая тактика, позволившая нам ранее выйти из минного поля, но спорить никто не стал. Доверились, а это уже полдела.

– Есть, к всплытию!

Зашипела продувка балластных цистерн, лодку качнуло, значение дифферента чуть не стало критическим, но нам удалось выровнять «Малютку». А еще получилось вырваться далеко вперед благодаря резкому разгону, и немецкой подлодке, оставшейся за нашей кормой, теперь нужно было хорошенько так развернуться, чтобы вновь выстрелить по нам, еще и с упреждением, как положено.

Но что я запомнил из материалов, в которых копался, изучая подлодки в своей прошлой жизни, так это то, что в надводном положении они заметно быстрее. Это первое. А второе — советская «Малютка» в целом на поверхности более шустрая, чем немецкая II-D. Сейчас фрицы под водой и не могут разогнаться на электродвигателе быстрее 8 узлов, даже до этого не дотянут. Скорость «Малютки» же в толще воды хоть немного, но уступает «немке», а вот наверху у нас все 14 узлов против 12,7 у фрицев.

Немного? Немного — «по-сухопутному» у нас почти 25 километров в час, а у немцев 23 с половиной. Фигня вроде бы, однако сильнее всего решает быстрота реакции.

– Право руля! — гаркнул я, рассчитывая заложить крутой маневр и сбить врага с толку. — Самый полный вперед!

«Малютку» качнуло, но она послушно помчалась, рассекая холодные воды Балтики.

– Стоп машина! — заорал я что есть сил и чуть не расквасился о перископ.

Моряки, наученные опытом, быстро похватались за все, что торчало, и удержались на ногах.

– Шум торпеды… — голос Борисова дрогнул. — Прошла мимо! Мимо, товарищ командир!

– Самый полный вперед! — счет шел на секунды, нельзя было давать вражескому капитану хотя бы малейший шанс, малюсенькую задержку.

Немец снова пальнул, и теперь главное, чтобы снова промазал. На сей раз я не стал командовать резкий стоп и… не прогадал. Упреждение фрицы взяли с тем расчетом, что мы повторим свой маневр. Ан нет, господа хорошие. Хохма, повторенная дважды, уже не хохма.

– Мимо! — вражеская торпеда прошла за кормой, едва ее не задев, «Малютку» слегка качнуло.

– Стоп машина! Полный назад!

Что-то сорвалось со своих креплений, загрохотало по палубе. Звук неприятный, но не смертельный. Главное, никаких пробоин, а уж от души сматериться в такой ситуации — милое дело. Только ничего пока не закончилось.

– Все целы? — спросил я, осознав, что мы все еще живы, а немец…

Немец уже не стрелял. То ли пытался разгадать мой новый маневр, то ли задумал свой.

– Так точно!

– Целы!

Моряки слаженно рапортовали, и в голосах не было ни капли тревоги. Наоборот, они как будто бы тоже загорелись азартом. Еще бы — первый настоящий бой, и пусть мы без попаданий отстрелялись обеими торпедами, опустошив и без того скудный боекомплект, мы не спрятались на глубине, не отсиделись на грунте. И сейчас уходили только из-за того, что добить врага нам, увы, было нечем.

– Нечем… — повторил я вслух. — Три торпеды из пяти немец отстрелял, где еще две?

Я посмотрел на парней, кто был рядом со мной на центральном. В глазах злой азарт, движения быстрые, четкие, без суеты. И я знал, что все остальные тоже сейчас на ногах. Какой, к морским чертям, отдых — все восемнадцать человек на боевой вахте, каждый на своих местах, и каждый рвется в бой.

– Уже выпустил в кого-то, — зло проговорил штурман Вася Веремеенко. — И потопил… Гад!

Я был такого же мнения. Не верю, что немец отстрелял две торпеды и убежал. Нельзя противника недооценивать.

– Стреляет! — вдруг доложил акустик Борисов, но я и так уже слышал глухой перестук.

В море звук разносится далеко и пробирается внутрь даже через железные стенки.

– Срочное погружение! — скомандовал я, спиной и каким-то восьмым чувством поняв, что это сейчас единственный вариант спастись.

Немец и впраду дураком не был, и отсутствие торпед не остановило его желание нас потопить. Или хотя бы максимально подгадить — продырявить борта из носового «Флака», который сейчас еще вроде не «цвилинг», то есть не спаренный. Но могу ошибаться.

– Глубина 5! 6! 7! — монотонно докладывал Миша Никитин.

Вражеская «однодревка» осталась позади, и мы вроде успешно от нее уходили. Преследовать немцы нас вряд ли будут без торпедного боекомплекта, а «Флак» под водой не стреляет. Но «вряд ли» и «может быть» — это не про войну, так что делаем максимум для того, чтобы противник нас потерял. А то ведь в этом районе могут быть и другие подлодки, да мало ли у немцев с финнами техники, способной достать нас теми же глубинными бомбами. Я вот, помню, дед мне рассказывал, как в Северном море норвежские рыболовецкие катера с бомбами ходили. Переделанные, конечно же, доработанные, но что это меняет?

– Упустили, — с явным разочарованием в голосе проговорил Веремеенко. — Эх, чуть бы раньше!..

– Успеется, штурман, — спокойно сказал я. — Успеется.

– Ходят как у себя дома, — покачал головой Никитин. — Ничего, отольются кошке мышкины слезки!..

– А Родина у нас не мышка, — отозвался радист Коля Сухарев. — Скорее мишка, который долго отсиживался в своей берлоге во время спячки… Но если разбудить шатуна!

– Русские долго запрягают, зато быстро ездят, — добавил я свою лепту. — Ничего, братцы, мы еще повоюем.

Нет, все же мои слова запали им в душу. Интересно, говорил ли настоящий Беззубиков о своей семье? Не просто рассказывал, а именно так, что ради них будет биться до последнего, и что ради своего экипажа будет фрицев и их союзников выцарапывать из самых глубоких нор. Вспомнилась крылатая фраза нашего президента, который тогда, в 99-м, в начале второй чеченской войны, еще был премьером.

– Будем бить немца везде, — я ударил кулаком по ладони, неожиданно решив процитировать человека, который еще даже не родился. — Везде, где найдем. Хоть в гальюне замочим!

– В гальюне? — усмехнулся Веремеенко. — Там Гитлеру с его прихвостнями и место.

Раздались одобрительные смешки. Грубый юмор, сортирный, но максимально передающий общее настроение. Жили себе люди, строили будущее, обзаводились семьями, растили детей, которым по-доброму завидовали, потому что тем предстояло жить при коммунизме… И тут вторгаются полчища, давят мечты танками, сметают бомбами всех без разбору. Тех, кто за это в ответе, действительно хочется убить самым изощренным способом.

– А это так, товарищ командир, — сверкнул глазами Никитин. — Я вот подумал, вы правы были… Пусть сейчас мы вынуждены где-то отступить, но это же для того, чтобы собраться с силами. Навалиться всем миром, как у Толстого, и скинуть Наполеона… Ну, то есть Гитлера.

– Навалимся и скинем, — ответил я. — Обязательно скинем. Экипаж! По местам стоять! К всплытию!

– Есть, по местам стоять к всплытию!

– Приготовить дизель на продувание главного балласта!

– Готов!

– Всплывать!

Зашумела выдуваемая из балластных цистерн вода. Лодка задрожала, я почувствовал, как нос чуть задрался — горизонтальные рули переместились на всплытие. Пошел обратный отсчет по глубиномеру: каждые полметра, и так до отметки в 5 метров. Там носовые рули нужно поставить в плоскость и завалить.

Рулевых у меня на подлодке двое: Миша Иванов, командир отделения, и Федя Замаев, старший рулевой. Оба комсомольцы, первый из деревни где-то в Лужском районе Ленинградской области. Второй — тоже деревенский, только из-под Воронежа.

– Лодка больше не всплывает! — как раз он, Федя Замаев, сейчас и докладывает.

А я спокойно, как по учебнику, довершаю начатое. Сейчас нужно продуть среднюю группу цистерн, отдраить нижний рубочный люк. Потом, в позиционном положении, кормовые горизонтальные рули переложить на 15 градусов на всплытие. Это все делает экипаж, а мне теперь предстоит отдраить верхний рубочный люк.

Я — командир, я первым должен выйти на мостик и оценить обстановку. Сделал я все это на автомате, как будто всю жизнь только и занимался, что командовал подводными лодками. Но это во мне от Беззубикова, он и учился, и набирался опыта в боевых походах. Пусть и не героических, он просто не успел проявить себя. А я… я уже твердо знал, что не буду отсиживаться и команде не дам.

– Тяжеленный, — проворчал я, откидывая люк и выбираясь на мостик.

Малюсенькая, где едва можно уместиться паре-тройке человек, площадка с хлипким на вид металлическим ограждением. Холод собачий, все во мгле, сыро. Уже раннее утро, но на дворе ноябрь, светает поздно. И для нас это сейчас хорошо — вероятность того, что мы наткнемся еще на одну немецкую лодку, не так высока, вот только и без них вражеских судов в Финском заливе хватает. Так что темнота — наше все.

Я скрупулезно осматривал темное марево, пару раз приняв за силуэты вражеских кораблей особенно мрачные тучи. Волны бились о борта «Малютки», но были при этом заметно меньше, чем те, сквозь которые мы продирались ночью. Побушевав, Балтика успокоилась, однако спокойствие это обманчиво. Мы в акватории, контролируемой противником, боекомплект ТА отстрелян, так что расслабляться никак нельзя. Нужно возвращаться домой, на базу, но перед этим — позавтракать.

Опять вспомнился дед и его рассказы, как они ели на подводной лодке. Питание было трехразовым, причем обед, помнится, произвел на меня, мелкого, самое сильное впечатление.

– Деда, а почему так поздно? Люди уже спят в это время!

– Ну, это мирные спят, — улыбался он, шевеля усами. — И те, кто на берегу, если они не в патруле или не на посту. А у подводников день — это самое опасное время. Сидишь на глубине или идешь на электромоторе в поисках цели. Так что не до еды, сам понимаешь. В девять утра завтрак, в пять вечера полдник, считай, перекус, и нормальный обед — только в 23 часа. Как раз по темноте лодка идет по поверхности на дизелях, аккумуляторы электродвигателей заряжаются, от электричества запитан и камбуз. Вот и готовили, пока лодка проветривалась морским воздухом и заодно заряжалась…

– Федоров и Лебединский! — крикнул я вниз с мостика.

– Я! Я! — отозвались торпедисты.

– Приступить к приготовлению завтрака!

– Есть, приступить к приготовлению завтрака!

Забавно, но коками на таких маленьких лодках назначали минеров и торпедистов, то есть ребят, которые во время переходов без боестолкновений были ничем особо не заняты. А в горячке сражения и так понятно, что не до еды.

Вот и у меня на «Малютке» коками были торпедисты: еврей Сёма Лебединский из-под Одессы и русский Саша Федоров, парень из Новочеркасска, казачьего края.

Лодка шла на малом ходу, пыхая дизелем, который трудился заодно как динамо-машина, заряжая электрику. Камбуз в целях экономии работал исключительно в таких условиях. Зато с едой подводников не обделяли. Опять же дед мне рассказывал, что кормили их даже получше, чем летчиков, но я относился к этому утверждению со скепсисом. Не потому, что не верил, а потому, что знал: дедовское «хорошо кормили» в моем детском сознании было известное «щи да каша — пища наша».

Поставив впередсмотрящим Ваню Лейченкова, командира отделения трюмных, я отдал приказ двигаться малым ходом на дизеле и спустился по трапу к центральному посту. Лебединский с Федоровым трудились на камбузе, готовя так называемый «горячий завтрак» на всех. Выдадут они его после погружения, потому что в надводном положении с качкой аппетита у экипажа, как правило, нет. Порой, как опять же рассказывал дед, кушали на внешней палубе, предварительно выставив сигнальщиков-наблюдателей. Но это если позволяла оперативная обстановка и когда на море тишь да гладь.

В общем, я втянул носом аромат готовящейся еды с камбуза, удивившись, как быстро пропитывается лодка любыми запахами. Внимание мое привлек мрачный, как туча, Вася Веремеенко.

– Штурман! — позвал его я, и разговоры расслабившихся моряков тут же стихли. — Что нос повесил?

По-дурацки получилось — и не по уставу, и не по-человечески. Не знаю, как мой предшественник общался с командой, так что надо мне озаботиться собственной стратегией в этом плане.

– Семья у него, товарищ командир… — начал вместо Василия Миша Никитин, и я почувствовал, как к сердцу будто ползет черный паук. — Они ведь тоже на Ханко как раз были…

– Что произошло? — глухо уточнил я.

– Жена Клава, — нехотя пояснил сам Веремеенко. — С сынишкой… В Ростове они должны быть, который на Дону. Эвакуироваться успели, а все не пишут никак. Или почта не доходит. Я лейтенанта Руссина, Юру, с М-102 попросил, чтобы он письмо отправил…

– Мои в Ленинграде остались, — тихо добавил инженер Паша Гордов. — А он в блокаде теперь… Не знаю, как быть, что делать. Хотя бы весточку получить.

– Вернемся на базу, — я проглотил сухой ком в горле, постаравшись сделать это как можно незаметнее, — и все постараемся выяснить.

В голове у меня роились мрачные мысли. Поэт Алексей Лебедев, который служил на затонувшем «Сталинце», как будто чувствовал, что не вернется, и написал жене предсмертное «Прощание», то самое стихотворение, что он нам читал на пирсе. А семья Веремеенко, выходит, получила письмо, переданное с лейтенантом Руссиным, когда самого Васи уже не было в живых… Кстати, фамилия Руссин мне тоже знакома — у деда в библиотеке стояла книга его мемуаров. Дед рекомендовал мне ее почитать, а я на его советы забил. Книжку потом сдал в букинистический отдел, идиот…

Я резко выдохнул. Мне уже удалось предотвратить произошедшую в моем будущем гибель лодки, тем самым спасти себя, Гордова, Веремеенко и еще 15 человек экипажа «Малютки». И это уже немаленькая победа. А с Руссиным я обязательно познакомлюсь, когда вернемся. В моем будущем он прошел всю войну, книга мемуаров вышла в конце восьмидесятых.

– Плавающая мина! — закричал в люк наблюдатель Лейченков, которого я поставил впередсмотрящим. — Правый борт! Курсовой угол 20 градусов!

Глава 4

– Боевая тревога! — мгновенно отреагировал я и рванул на ходовой мостик.

Плавающая мина. Плавучая смерть. По одной из версий, моя «Малютка» могла погибнуть не от якорных мин, а от одной из таких, благополучно покинув обреченный конвой и в итоге найдя свою смерть где-то у Таллина.

«Может, вот оно, место гибели?» — сомнения в том, что смогу кардинально изменить историю, нагнали меня, но я их откинул.

– Право руля! — голос сорвался на хрип.

Главное, успеть! Волны гнали мину наискосок, и если отвернуть, ее пронесет по касательной. Дать полный вперед — как раз на нее наскочим, так что решение я принял правильное. Ведь правильное?

С замиранием сердца я провожал взглядом весело плещущуюся в волнах черную рогатую мину, которая разминулась с носом «Малютки» буквально в метре-двух и пошла вдоль левого борта.

– Самый малый вперед!

Лодка двинулась, уходя от мины.

– Мина! — вновь заорал Лейченков, в порыве эмоций схватив меня за плечо и тряхнув. — Слева! Да не там,у кормы!

Теперь и я видел вторую рогатую смерть, терпеливо, как затаившийся в своей паутине паук, ожидавшую, пока жертва сама на нее напорется. И мы чуть было не снесли ее кормой!

– Лево на борт! — гаркнул я.

Тут как зимой на машине — руль в сторону заноса, а не наоборот. Инстинктивно ведь хочется отвернуть, уйти, но… Скомандовал бы я вправо, и мы бы просто поймали мину на хвост, ударив по ней как лопаткой для пинг-понга по мячику.

– Полный вперед!

Теперь самое филигранное: проскочить между двумя минами, зажавшими нас с двух сторон, да еще по диагонали.

– Идем, идем, идем! Давай, миленькая! — попросил я «Малютку», и она словно меня услышала.

Проскользнула между двумя смертями, чуть не стукнувшими по нашим бортам. В последний момент, правда, первая мина прошла в опасной близости, мне даже показалось, что она нас задела, но… Даже если так, то касание, к счастью, оказалось недостаточно сильным, чтобы сработал взрыватель.

– Есть! — я позволил себе неуставной вопль, только вряд ли меня кто-то сейчас осудит.

Лейченков, правда, посмотрел с удивлением, но ничего не сказал. А я одернул сам себя и принялся вместе с ним во все глаза смотреть на серую волнующуюся поверхность Балтики, чтобы не пропустить новые мины.

– Надеюсь, на этом все… — прошептал я себе под нос.

Но, как говорится, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. И пусть это даже простое желание позавтракать перед дальним переходом на глубине, закон вселенской подлости действует при любых обстоятельствах.

– Мина — слева, двадцать градусов, в пятнадцати метрах!

– Право на борт! Полный вперед!

Третий «подарок» от немцев мы легко обогнули, и рогатый шар вскоре скрылся в волнах. А дальше нам встретилась еще одна мина, потом еще и еще. Очевидно, на нервном пределе я быстро обнаруживал рогатую смерть, и мы обходили их даже с большим упреждением.

Минное поле, вражеская подлодка, новое скопление мин, только теперь уже плавающих. Чего не хватает для полного комплекта? Встречи с немецкими или финскими катерами с глубинными бомбами. Самолетов пока можно не бояться, так далеко в море они не залетают, это не 21 век. Но даже если мы, например, наткнемся на вражеский конвой, это будет еще более обидно, чем напороться на мину.

Стрелять-то нам по-прежнему нечем.

Начинало светать, и подлодка в надводном положении становилась легкой мишенью для врагов. Пора было погружаться, внизу и от мин меньше хлопот, если говорить о плавающих. Но нам нужно еще подзарядить батареи, чтобы как можно меньше лежать на грунте и как можно быстрее двигаться к Кронштадту. Передохнуть самим, вновь вооружить лодку. И снова выйти на боевое дежурство.

– Лейченков, — устало позвал я впередсмотрящего. — Возвращаемся внутрь. Готовимся к погружению.

Отправив старшину первым, я подождал, окинув взглядом однообразные серые окрестности. Потом загремел башмаками по металлической лестнице, задраил верхний люк, затем, оказавшись на центральном посту, нижний.

– Веремеенко, — скомандовал я. — К перископу. Вести наблюдение внешней обстановки. Все по местам! Готовимся к погружению!

Заработала лебедка перископа, Вася прильнул к окулярам.

– Принимать главный балласт, кроме средней!

Никитин отозвался, повторив приказ, зашипела, забурлила вода, наполняя цистерны.

– Осмотреть отсеки!

Закипела привычная морякам работа. Когда погружение штатное, не срочное, нужно выполнить множество действий: провентилировать осушительные магистрали, трубопроводы глубиномера, не заряженные торпедные аппараты.

– Доложить крен!

– Крен ноль!

– Дифферент?

– Ноль-шестьдесят на корму!

Плохо. Нужно хотя бы ноль-пятьдесят, а лучше еще меньше. Идеально — ноль. Потому что даже небольшой дифферент, то есть наклон вперед или назад, если совсем грубо, при погружении начнет расти, и это может привести к аварии.

– Не до конца заполнена одна из цистерн, — доложил инженер Гордов.

– Выясните причину!

Потянулись минуты ожидания, пока Паша с двумя электриками, Васей Каревым и Володей Корнилецким, и Пашей Чурзиным, старшим мотористом, искали причину каприза цистерны. Обнаружили где-то засор, прочистили, перезапустили с матюками.

– Дифферент ноль-один на корму!

– Заполнить среднюю! — выдохнув, скомандовал я.

– Принять главный балласт! — доложил Гордов как командир БЧ-5.

– Боцман! Погружаться на глубину 30 метров с дифферентом 15 градусов!

Лодка пришла в движение, погружаясь на малом ходу.

***

Лейтенант Василий Михайлович Веремеенко пребывал в легкой растерянности. Его не отпускали мысли о семье, которая не подавала о себе вестей, и надежда у него оставалась только на письмо, переданное через Юру Руссина, штурмана со 102-й «Малютки». Может, они что-то перепутали на новом месте? Забыли в суматохе, куда писать, и не могут теперь найти нужный адрес. Тем более война, все и так кувырком…

Василий никому не рассказывал — да и можно ли, вообще, комсомольцу таким делиться? — но когда начали рваться мины, внося настоящий раздрай в конвой, а капитан-лейтенант Беззубиков отдал приказ погружаться, он как будто бы знал, что их лодка больше никогда не всплывет. Что это последний поход, из которого никто не вернется. Не зря же Лёша Лебедев им прочитал то свое стихотворение, написанное накануне… Как будто тоже что-то почувствовал. И вот их «Сталинец» затонул, а Василий понял: им тоже осталось недолго.

Веремеенко ходил вместе с Беззубиковым с самого начала войны. Ваня и до этого смелостью и решительностью особо не отличался, но после того случая с М-94 Николая Дьякова стал еще меньше соответствовать должности командира. Тогда они шли в паре в сопровождении тральщиков, чья скорость не превышала трех узлов, и обеим лодкам пришлось использовать электромоторы. Потом Дьяков напоролся на мель, и они снимали его, причем получилось это довольно быстро, но какой-то осадок остался. А потом, после Соэло-Вяйн, лодки расстались с эскортом, дальше пошли сами. И откуда только потом взялась эта немецкая лодка…

Впрочем, чему удивляться — немцы и их союзники финны уже вовсю хозяйничали на Балтике, а советский флот, говоря откровенно, пока с ними не справлялся. Немец попал М-94 в корму, как потом выяснилось, сам Николай Дьяков находился на ходовом мостике, с ним были штурман Шпаковский, командир рулевых Компанеец и старшина мотористов Лаптев. Все четверо оказались в воде, раненый штурман утонул, остальные выбрались на палубу тонущей лодки. Ни сам Василий Веремеенко, ни командир Беззубиков, никто на их М-98 не знал, что случилось. Видели, как вторая лодка торчит из воды носом и надстройкой — думали, что ребята напоролись на мину. Беззубиков приказал остановиться и отправить спасательную шлюпку за выжившими. И они ее почти спустили на воду!

Тогда их фактически спас Компанеец — снял тельник с себя, второй забрал у Лаптева и начал ими семафорить, что рядом немецкая лодка. Как только успели обратно в «Малютку», а самое главное, как повезло, что торпеда прошла мимо! Впрочем, сработали они тогда хорошо, сманеврировали оперативно, так что уклонение было общей заслугой. Но если бы Компанеец не догадался им просемафорить, если бы парни вообще поздно заметили перископ немцев, то последние бы подбили обе советские лодки. Вот тут точно повезло. Немцы ушли, а они поспешили спасать своих. 94-ка уже тонула, командира с двумя выжившими краснофлотцами сняли, как раз советские катера подошли, приняли их на борт.

Правда, нужно отдать должное Дьякову: прежде чем покинуть свой погибший корабль, он долго бил снятым ботинком по носу М-94, надеясь, что кто-нибудь отзовется. В ответ была тишина. Как потом выяснилось, восемь членов экипажа все-таки выжили и смогли выбраться.

Василий улыбнулся, вспоминая, как они слушали потом эти рассказы — среди подводников вести разнеслись быстро. Восемь человек набились в боевой рубке, как сельди в бочке, но верхний люк из-за разницы давления не открывался, а клапан затопления прикипел, так как им никто до этого не пользовался, еще и наклониться к нему было трудно, настолько мало свободного места осталось. И назад, на центральный пост, уже было не вернуться. Казалось бы, всех моряков ждала страшная смерть в тесноте и удушье, но они совершили невозможное. Не достают руки, можно открыть клапан ногами! В рубку пошла вода, давление выровнялось, и верхний люк стало возможно отдраить. С берега от маяка Ристна уже спешил баркас с морскими пехотинцами и подобрал чудом спасшихся моряков.

Тогда это многих как-то воодушевило — людям было суждено погибнуть, а они взяли и плюнули смерти в лицо. Но их лодка под командованием Беззубикова почти весь поход валялась на грунте, лишь ночью они всплывали, чтобы проветриться, и очень быстро уходили обратно на глубину. Беззубикову тогда устроили разнос, однако все-таки дали шанс проявить себя, вот только…

В конце августа их «Малютка» прикрывала отход советских судов из оставленного Таллина. Они просидели на позиции, не встретив ни одной лодки и ни одного корабля противника. Беззубиков не проявлял никакой активности, по команде пошел ропот. Через месяц — боевой поход в Нарвский залив, и снова лежание на грунте. Команда уже не скрывая обсуждала несостоявшегося командира, у Веремеенко кулаки чесались, а когда четвертый конвой напоролся на мины, и «Малютка» снова пошла на глубину…

От очередного разрыва неподалеку лодку качнуло, командир не устоял на ногах, приложился головой. И как удачно треснулся! С этой мыслью Василий внимательно посмотрел на Беззубикова. У него даже лицо словно стало другим! Ни грамма былой нерешительности, сосредоточен, серьезен, говорить стал увереннее. Провел их через минное поле, а когда они встретили немцев, то командир превратился в охотника… Нет, в хищника. В морского волка, который не терпит чужаков на своей территории. Чуть-чуть бы побольше опыта, меньше спешки, и немчура барахталась бы в воде, моля о пощаде.

Потом напряженный отход с отстрелянными торпедами, четкие действия, желание во что бы то ни стало увести корабль с экипажем, выжить. Выжить, чтобы потом вернуться, встретить недобитка и довершить начатое. От нового Беззубикова буквально веяло целеустремленностью, и за таким командиром хотелось идти, хотелось ему доверять. А еще… пропало проклятое ощущение близкой смерти.

***

Наверное, нет лучше того ощущения, когда ты расслабляешься после долгого напряжения. Когда в любой момент что-то может пойти не так, когда от твоих действий, а заодно от везения и еще кучи факторов, в том числе исправности техники, зависит твоя жизнь. Или здоровье как минимум. А в нагрузку — жизнь и здоровье еще семнадцати человек.

И потом вдруг — раз! Моментальное облегчение. Ты все сделал правильно, ты молодец, ты крутой. Там, в прошлой жизни, хватало всякого. И коллег-офицеров разной степени бездарности, и вороватых прапорщиков, и трусливых бойцов. Успех любой операции зависел от общей слаженности действий, а вот завалить все мог один-единственный человек. К счастью, сам я таким не был, и за свое боевое прошлое в той, первой, жизни мне ни капли не стыдно.

А здесь — здесь тем более нельзя обосраться. Потому что хрен я куда денусь с подводной лодки. И вместе со мной хрен куда денутся остальные. У них, черт возьми, даже бежать возможности нет. Куда — к рыбам? Да они и не побегут, я уверен. Каждому есть за кого сражаться и есть за что. Тем более после гибели М-94, а теперь вот еще половины конвоя на Ханко. Можно сидеть на грунте, молясь, чтобы немцы с финнами тебя не заметили, а можно намеренно их искать, чтобы отправить на корм рыбам. И чую я, что парням этот настрой нравится. Вон как воспряли!

– Товарищи краснофлотцы! — обратился я к экипажу. — Поздравляю вас с успешным прохождением минных полей и предлагаю приступить, наконец-то, к завтраку, который нам вероломно пытался испортить немец!

Раздались добродушные смешки. На самом-то деле это мы сами на вражескую субмарину напали, а еще, честно говоря, едва ноги унесли, когда торпедная атака вышла как в фильме «Свадьба в Малиновке»: бац-бац, и мимо. Но при этом мы дважды благополучно сбежали от рогатой морской смерти и достойно, как я считаю, выдержали дуэль с немцем.

– И мы вас поздравляем, товарищ командир, — Вася Веремеенко, который, думая, что я его не замечаю, внимательно за мной наблюдал, подошел с раскрытой ладонью. — С боевым крещением. Настоящим.

И крепко пожал мне руку под одобрительное «ура-ура-ура», доносящееся изо всех отсеков. Пожал, глядя прямо в глаза. Я свой взгляд не отвел, даже не моргал, а на рукопожатие ответил так же твердо.

– Курс домой, — объявил я, когда обмен жестами и переглядками завершился. — Веремеенко, принимай вахту.

– Есть!

Распределив, какое отделение пойдет завтракать первым, а какие следом, оставив детали за офицерами и краснофлотцами, я направился в торпедный отсек.

– Пойду посмотрю, как дела у наших шеф-коков…

Подводная лодка — не пионерлагерь, строем на завтрак не ходят. Пока кто-то ест, другие несут вахту, так что дружного стука ложками о тарелки здесь не услышишь. И официантов тут, естественно, нет, самообслуживание. Идешь на кабмуз, получаешь свою порцию и уплетаешь где придется. Можешь хоть стоя, под водой качки нет, лодка идет более-менее ровно.

– Вольно, — вскочившие было по стойке смирно «шефы» расслабились.

Оба стояли у маленького электрокамбуза АПК-1 — такое громкое название было у доработанной советской электроплитки производства Ярославского электромашиностроительного. Выглядел сей аппарат так, как и должно выглядеть советское чудо техники для приготовления пищи: угловатый металлический прямоугольник с двумя конфорками и даже небольшой духовкой. Холодильников, кстати, не было. Как дед мне рассказывал, еду раскладывали везде, где была пониже температура — к примеру, у балластных цистерн. Что-то, вроде вяленой рыбы, банально развешивали на шпагате над дизелями. А пресную воду где только не хранили, даже в торпедо-заместительных цистернах, которые заполнялись забортной водой для компенсации веса выстрелянной торпеды. Вот только был у этого революционного метода недостаток: воду из торпедного аппарата можно было брать только пока лодка шла на позицию.

— Товарищ командир, завтрак готов! — широко улыбаясь, позвал меня Сёма Лебединский и протянул простую алюминиевую миску с такой же простой, слегка погнутой ложкой.

— Чем порадуете сегодня?

Саша Федоров, торпедист и по совместительству второй корабельный кок, выглядит заметно моложе — ему нет и двадцати пяти. Лебединский постарше, ему тридцатник, это видно и по внешности, и по движениям, и по манере говорить. Темноволосый, серьезный, даже когда улыбается — все равно не похож на простоватого паренька из-под Одессы, как их рисуют массовые стереотипы.

— Свежие булки беленькие, — принялся перечислять Саша, — горячий омлет, чай с сахаром и варенье.

— Ну, прям ресторан «Астория», — улыбнулся я.

— Это еще что! — подхватил мой настрой Сёма, невольно, а может, и намеренно подпуская в речь интонации типичного одессита с Привоза. — На обед сегодня планируется борщ с мясом, картофель жареный с колбасой и огурцами, и на третье: кофе с галетами.

— Беру свои слова назад. Кремлевская столовая, не иначе!

Присел на какой-то выступ, поставил у ног на палубу алюминиевую кружку с чаем, миску положил на колени и принялся наворачивать неожиданно вкусный омлет. Хотя почему бы он должен быть каким-то другим? И дело тут не только в том, что на подлодке и простая булочка воспринимается как круассан. Вовсе нет. Просто многие подводники, и Саша с Сёмой не исключение, из деревенских, а там неумеющих готовить обычно не наблюдается. Уж точно не в Советском Союзе начала сороковых.

Если так посудить, у меня почти вся команда — уроженцы сел. Как и повсеместно в СССР тех лет. Индустриализация тридцатых годов пылесосом тянула из деревень рабочую силу, сами люди рвались в города и поселки, становились их жителями. А зачастую и сами строили их с нуля. Для себя, для детей, для внуков.

Так-то, навскидку, разве что я, Беззубиков, из Баку, инженер Паша Гордов из Ленинграда, моторист Соколовский Вася — киевлянин, командир мотористов Серега Егоров — москвич, да еще Паша Чурзин, тоже моторист, из небольшого, но все-таки города Ленинска Волгоградской области. А две трети экипажа, получается, из деревень и поселков.

— Спасибо вам, парни, — я решил, что еще одна благодарность лишней не будет.

В торпедный отсек подтягивались моряки, обмениваясь пустяковыми фразами и перешучиваясь. Мы живы, мы идем домой, хоть там и неспокойно сейчас, но это все-таки возможность немного выдохнуть. А это нужно, потому что впереди много тяжелых боев, и еще не весь гарнизон Ханко вывезен. Я посмотрел на часы: начало десятого. Жалкие остатки четвертого конвоя уже прибыли, и насколько я помню, будут теперь ждать следующего — командир гарнизона Кабанов приказал им оставаться на Ханко, потому что без тральщиков корабли неизбежно могли погибнуть на обратном пути.

— Как там, интересно, наши? — вдруг заговорил Ваня Лейченков, который первым заметил плавающую мину и фактически спас экипаж, и меня в том числе.

Непринужденная атмосфера растаяла тут же как дым.

— Если кто и прорвался… — Вася Карев, один из электриков, осторожно посмотрел в мою сторону.

— На обратном пути тоже мины, — закончил я. — Следующий конвой пойдет с большим числом тральщиков. Командование учтет все ошибки.

— Хорошо бы, — заметил Сёма, накладывая еще кому-то омлета.

— Иначе никак, — отрезал я.

— Одних тральщиков мало, — покачал головой Федя Замаев, старший рулевой. — Нужно еще что-то.

— Безопасный маршрут, — я с сожалением проглотил последнюю ложку. Омлет и впрямь был отменный, аж во рту таял. — Там, где меньше мин.

— А есть такие места? — скептически хмыкнул кто-то, кого я не разглядел в тесноте торпедного отсека, откуда народ не торопился расходиться, раз начался важный разговор.

— Есть, — уверенно кивнул я. — К северу, поближе к финнам, примерно где мы сейчас. Свои-то просторы они не минируют, чтобы самим проще ходить, и немцы чтобы не тонули у берегов союзников.

— Под носом у врага? — все тот же скептически настроенный невидимка.

— Именно, — улыбнулся я. — Известно же: хочешь хорошо что-то спрятать, выбирай самое видное место.

— Так, а разве финны не догадаются? — резонно возразил Сёма, не забывая разливать чай.

— Во-первых, они нас пока недооценивают, — сказал я. — После зимней войны и… в текущей ситуации. А во-вторых, идти конвои должны ночью. Желательно в непогоду. Сегодня нам это помешало, мины расшвыривались волнами… Но у финского побережья, где в этом плане безопасней, наоборот, только на руку.

— Ваши слова, товарищ капитан-лейтенант, — в торпедный отсек заглянул Паша Гордов, — да командованию в уши.

— Так, а мы ему и доложим, — я решительно, с шумом, допил сладкий чай. — А чтобы не быть голословными, вызовемся в разведывательный поход.

Я помнил, что пятый конвой достиг своей цели, вывезя с Ханко почти полторы тысячи бойцов, пару десятков танков, орудия и свыше 500 тонн припасов. Собственно, он так и шел, как я рассказывал сейчас своим морякам. Я не сказал только то, что финны, действительно недооценив нас, еще и включили прибрежные маяки, невольно освещая путь советским судам.

И все равно у пятого конвоя были потери, причем большие. Человек пятьсот, если мне память не изменяет. Причем если два судна все же подорвались на минах, то один тральщик столкнулся с каким-то неопознанным объектом. В инопланетян и атлантов лично я не верю, а значит, это могла быть подводная лодка, финская или немецкая.

И теперь я приложу все усилия, чтобы спасти тех, кому было суждено погибнуть в пятом конвое.

***

Обер-лейтенант кригсмарине Ханс-Юрген Хелльригель стоял на ходовом мостике своей U-140. Подлодка возвращалась из боевого похода на базу в Готенхафене, чтобы подготовиться к следующей боевой операции.

«Русские учатся воевать? — размышлял немецкий командир. — Когда они потопили Гердта фон Миттельштедта [1], я думал, что это просто везение. Но сегодня… Если бы не торопливость русского капитана, я бы разделил участь бедняги Гердта. Досадная ошибка с учетом последующих действий русских».

Хелльригель уважал сильных противников. Их интереснее побеждать. Руки в черных кожаных перчатках стиснули ограждение мостика, а губы немецкого командира растянулись в хищной улыбке.

Скоро он вновь выйдет на охоту и выследит того русского.

[1] Имеется в виду бой подлодки U-144 под командованием капитан-лейтенанта Гердта фон Миттельштедта с советской субмариной Щ-307 в районе острова Даго, в проливе Соэлозунд, 10 августа 1941 года. Весь экипаж (28 человек) погиб. Ранее, всего на второй день войны, 23 июня 1941-го, U-144 потопила «Малютку» М-78.

Глава 5

К базе в Кронштадте мы двигались осторожно, помня не только о минах, но и о вражеских подводных лодках, любая встреча с которыми в отсутствие боекомплекта могла оказаться последней. К счастью, нам до сих пор везло, и за все время перехода нам попалась лишь группа финских дозорных катеров. Нас они не заметили, и «Малютка» спокойно прошла мимо.

— Эх, сейчас бы им вжарить, — Миша Никитин буквально прочитал мои мысли.

— Еще будет возможность, — терпеливо ответил я, хотя у самого кулаки чесались.

Пару раз вновь приходилось обходить мины, после чего я отдал команду погрузиться на 50 метров, и мы буквально начали красться, прижимаясь ко дну. Шли так медленно, что в какой-то момент стало казаться, будто мы просто стоим на месте. Однако навигационные данные говорили обратное — мы все-таки подбирались к Кронштадту.

— Серьезный нам противник достался, — видимо, на волне пережитого Мише Никитину хотелось поговорить.

Но я не был против. Во-первых, сам хотел поближе узнать команду, а во-вторых, мои знания из будущего и мое же новое настоящее — две большие разницы. И в таких разговорах я мог узнать больше, чем за целый курс военной истории.

— Еще и подлый, — отозвался радист Сухарев. — Слышали ведь, что замполит говорил? Еще до войны скрытно ставил мины в заливе.

— Уже знал немец, что нападет, — разговорился снова и Веремеенко. — Заранее готовился, чтобы себе преимущество заготовить. Даже с транспортов мины сбрасывали.

Парни вспоминали, я слушал, впитывал, причем разговоры эти как будто бы оживляли память самого Ивана Беззубикова. Как и остальные подводники, он встретил войну на Ханко. В Европе уже вовсю шли бои, французов разбили в июне 40-го, еще раньше, в апреле того же года, гитлеровцы оккупировали Норвегию. Нападение на нашу страну было делом времени, и мы ведь готовились! Другое дело, что противник и впрямь оказался сильнее, чем думали поначалу.

В памяти всплыло служебное совещание командного состава где-то за неделю до вторжения гитлеровцев. Беззубикову и остальным сообщили, что в порты Финляндии так и снуют немецкие транспорты с техникой и войсками, хотя правительство в Хельсинки продолжало делать вид, будто это их не касается. Сами немцы говорили, что все идет в Северную Норвегию, и Финляндия используется исключительно как транзитная территория.

Но в одном только донесении легендарного Маринеско, командовавшего «Малюткой» М-96, сообщалось о более чем 30 транспортах всего за пару часов в районе маяка Бенгтшер. Когда память Беззубикова подкинула мне этот факт, по спине побежали мурашки. Но не от страха, нет. Я вдруг по-настоящему осознал, с какими людьми мне выпала честь сражаться плечом к плечу. Тот же Руссин с М-102, командир нашего дивизиона «щукарь» Николай Константинович Мохов, сменивший Евгения Гавриловича Юнакова, когда тот получил тяжелейшее ранение под Моонзундом. Герой Советского Союза Александр Владимирович Трипольский, принявший командование уже объединенной бригадой ПЛ после не менее отважного Николая Павловича Египко. В конце концов, адмирал Трибуц и главком Кузнецов — люди, о которых я читал в книгах или слышал от деда, сейчас живы и делают все, что от них зависит.

— Впереди Лавенсари, — доложил Веремеенко.

— Будем всплывать, — решил я. — Старшина 2-й статьи Сухарев!

— Я!

— Как только окажемся на поверхности, свяжитесь со штабом. Обрадуем их, что мы живы…

Вот только счет боевой пока не открыли, добавил уже про себя. Но ничего, это все поправимо. В таких условиях, где оказалась наша страна в 41-м, и одна уцелевшая «Малютка» сможет принести пользу.

Отдал приказ к всплытию, поднялись на поверхность штатно. Уже привычно отдраил сперва нижний люк, потом верхний. Выбрался на ходовой мостик. Лодку слегка покачивало, но в целом вода оказалась спокойной. Небо затянуто рваными тучами, в воздухе неприятная взвесь из дождя и снега. А впереди — небольшой остров Лавенсари, который в будущем станет Мощным. Маневренная база флота с маленькой бухтой и пока еще деревянным причалом.

Вокруг тихо, не видно мин, нет перископов вражеских субмарин и дымящих труб боевых кораблей. На самом острове точно должны быть наши дозорные, но нас они вряд ли видят — мы всплыли не у бухты, а у противоположной стороны, еще и поодаль. Так сказать, от греха.

— Товарищ командир! — прокричал снизу Сухарев. — Есть связь со штабом! Получена радиограмма!

— Отлично! — отозвался я. — Что говорят? Ругаются? Или слов не могут найти от счастья?

Черт знает что болтаю, но слова сами рвутся сейчас наружу. Мою лодку, как и меня вместе с ней и экипажем, наверняка уже похоронили, а мы вот вернулись. Вернулись, чтобы продолжить сражаться. Вести разведку, пока не начнется вынужденная зимовка, топить фрицев и финнов.

— Приказывают следовать в сопровождении катеров к Ленинграду, — Коля Сухарев не оценил мой юмор, ответил соответственно своей фамилии.

— Значит, так тому и быть, — кивнул я. — Дизеля товьсь! Малый вперед!

Лодка взрыкнула, как маленький, но очень свирепый зверь. Мягко пошла по волнам. Я внимательно всматривался в бинокль, вдыхая холодный балтийский воздух, где влажная соль смешалась с дизельным выхлопом. Не успели мы приблизиться к бухте, как нам навстречу оттуда вышли два морских охотника — небольшие катера с легким вооружением, которые и должны нас сопроводить до Ленинграда. Следом вышли два тральщика — разумно с учетом нашпигованности здешних вод минами.

Получив сигнал с головного катера следовать в кильватере, скомандовал движение в надводном положении. Поставил впередсмотрящего, им стал один из торпедистов, Саша Федоров. Сёму, старшину группы, определил к пушке. Ко мне на ходовой мостик поднялся Веремеенко, встал рядом, окидывая взглядом окрестности. Я заметил, как он напряженно вцепился в металл ограждения, как беспокойно мечется его взгляд.

— Лейтенант? — я окликнул Василия.

— Не верится, товарищ командир, — признался он. — Честно, не думал уже, что вернемся.

Он как будто бы хотел сказать что-то еще, но вдруг передумал. Едва заметно кивнул каким-то своим мыслям, попробовал улыбнуться.

— Все будет хорошо, Василий Михайлович, — попытался я его приободрить. — Если что, мне еще перед начальством ответ держать. Объяснять, почему лодку немецкую упустил.

— Город окружен, — как будто бы невпопад ответил Веремеенко. — А мы ничего сделать не можем.

— А ну, отставить! — я лишь немного повысил голос, однако на командира БЧ-1 это произвело нужное впечатление.

— Виноват, товарищ командир! — лейтенант вытянулся в струнку, одновременно внимательно вглядываясь в меня. Как будто бы что-то его смущало, только он сам еще не понял, что именно.

Неужели я настолько отличаюсь от реального Беззубикова? Или просто веду себя, по мнению штурмана, как-то странно?

— А теперь слушай меня, лейтенант Веремеенко, — я сощурился, пытаясь закрыться от бьющего в глаза соленого ветра. — Мы и впрямь могли не вернуться. Нарваться на мину, поймать торпеду от того немца. Но мы выжили! И стали сильнее, черт возьми, умнее! И нам нужно думать сейчас не о том, чего мы не можем! А о том, что мы можем и что должны!

— Так точно, — все еще задумчиво кивнул Вася.

— Мы вернулись, — продолжил я. — Значит, судьбе нужно было, чтобы так случилось. Родине было нужно. А значит, нужно не ныть, а ковать победу…

— Я не ною! — неожиданно вскинулся Веремеенко. И тут же чуть осадил назад. — Виноват, товарищ командир. Просто… Разрешите не по уставу?

— Разрешаю.

— Так вот, Иван… Иванович, — Вася запнулся, хотя по возрасту мы вроде бы отличались не сильно. — Повторюсь, я не ною. У меня зубы скрипят, кулаки чешутся от того, что немец творит! Я в бой хочу! Все это время, пока мы ходим! А скоро зима, походов не будет. Запишусь в сухопутное соединение!

— Погибнешь, — заметил я.

— С честью! — возразил Веремеенко.

— Погибнуть с честью всегда успеешь, — я покачал головой. — Но для начала поживи с пользой. Ты мне нужен на лодке, лейтенант. Мне и ребятам. Не торопись на берег. Мы еще здесь, — я обвел рукой плещущиеся вокруг волны, — не все сделали. Давай так. Если не будет толку от наших походов, если опять вернемся ни с чем…

Я, кажется, понял, почему Веремеенко так понесло. Война уже почти как полгода идет, а мы до этого злополучного похода вместе с конвоем ничего особенного не сделали.

— Вместе с тобой на берег спишусь, — по спине пробежал холодок, но я мысленно встряхнулся. Потому как знаю, что делаю, и уверен в себе на все сто. — А пока… Поможешь мне потопить того недобитогонемца?

Я протянул ладонь, Василий помедлил и ответил крепким рукопожатием.

В это время на горизонте показался один из ближайших кронштадтских фортов — Александровская батарея, она же форт Риф. Эскорт взял правее, огибая остров Котлин с юга, мы неотступно следовали за ним. В мемуарах подводников я читал, что возвращение на базу почти всегда расслабляет, а потому внимание моряков притупляется. Кажется, что все уже позади, ты почти дома, осталось всего чуть-чуть… Однако, во-первых, никто по-прежнему не отменял мины, которые еще время от времени подкидывала вражеская авиация, а во-вторых, те же самые самолеты могли отработать конкретно по нам. Ленинград ведь в блокаде, фрицы хозяйничают в окрестностях и совершают налеты на советские войска с советской же территории.

— Учебно-боевая тревога! — объявил я, помня, что опыта краснофлотцам, да и мне самому, не хватает.

Расслабляться нельзя, а как соберешь в кучу людей, которые в мыслях уже дома? Только полевыми, точнее морскими, учениями.

— Эскорт атакован группой вражеских катеров! — я на ходу сочинял легенду, используя известные мне из истории ситуации. — Действуют при поддержке авиации, два «Юнкерса» с глубинными бомбами! Сброс прямо по курсу, малый ход! Маневр уклонения! Зенитное орудие, к бою! Сопроводительный огонь по цели!..

Надо признать, ребята мои отработали хорошо. Не отлично, а именно что хорошо. Вовремя реагировали на изменение хода, маневры, Сёма живо наводил 45-миллиметровку на условные цели. Совсем не гарантия того, что мы точно так же отреагируем в реальном бою, однако не ошибается, как известно, лишь тот, кто совсем ничего не делает.

В воздухе вдруг стал нарастать шум винтов, я напрягся было, но вовремя осознал, что береговые зенитные батареи молчат. Не реагируют и морские охотники-катера, а значит, летят свои. На небе постепенно вырастали две темные точки, вскоре они обрели непривычные для человека из будущего силуэты «летающих лодок», и я опознал по памяти самолеты МБР-2. До этого видел только в кино, да еще на открытках у деда, у него целый набор был в честь юбилея советских ВВС. Друг ему подарил, фронтовой летчик.

— Горит, — голос Веремеенко прозвучал глухо, словно из бочки, хотя он вместе со мной по-прежнему стоял на ходовом мостике.

Проводив взглядом кажущиеся неказистыми МБРы, действительно похожие на крылатые катера, я повернулся к лейтенанту. Он указывал на горизонт, но я и сам уже разглядел дым со стороны Ленинграда. В одном месте, другом, третьем. Сам город был далеко, здесь еще в проекте не было никакой КАД через Котлин, но виды все равно узнаваемы. И от того, что я сейчас видел хорошо знакомый мне город в дыму, вдруг сильно сдавило сердце.

— Отстоим, — процедил я сквозь зубы.

— И отомстим, — в тон мне добавил Василий.

— Повернем назад гадину, отбросим туда, откуда приперлась…

Зимняя стоянка «Малюток» располагалась напротив Пушкинского дома, то есть Института русской литературы Академии наук СССР. В моей прошлой жизни это набережная Макарова, рядом с Биржевым мостом на Малой Неве. А сейчас это мост Строителей, соединяющий стрелку Васильевского острова с Петроградской стороной.

Признаться, идти на подводной лодке в городской черте — тот еще экстрим, особенно под мостами невских рукавов, когда нужно было притапливать судно, сокращая при этом высоту ходового мостика. Однако я быстро привык, пользуясь памятью Беззубикова, которая подсказала, как правильно выбирать фарватер. Ничего, по сути своей, сложного, ведь моя М-98 не просто так зовется «Малюткой», как и другие такие же лодки — малые размеры, малая осадка. Экипаж мой уже ходил так до попадания моей бренной души в тело капитан-лейтенанта, поэтому движение было хорошо отработано. И все же, когда мы прошли Тучков мост на Малой Неве в позиционном положении, я искренне выдохнул. Как бы ни выручала меня память Беззубикова, самому мне еще нужно было перебороть напряжение.

Вблизи город выглядел еще более мрачно. Прохожих почти нет, не до прогулок. Военные патрули, редкие грузовики, заклеенные крест-накрест оконные стекла. Некоторые здания пострадали от непрерывных бомбежек, которым фашисты подвергали Ленинград ежедневно по нескольку раз.

— Ну, вот и наш дом, товарищ командир! — улыбнулся Веремеенко, кивнув на старенький однопалубный пароходик, пришвартованный у Пушкинского дома.

— Плавбаза «Аэгна», — проговорил я, выискав в памяти предшественника соответствующую информацию.

Пароходик, который переоборудовали в базу моряков-подводников, был построен еще до революции и обслуживал рейсы на Моонзундские острова. Возил грузы и пассажиров, сперва как отечественное судно, еще имперское, потом не очень долго — как эстонское. А как началась война, его реквизировали для нужд Балтийского флота.

— Она, родимая, — согласился Веремеенко.

Швартовка прошла как в тумане — видимо, сказался шок последних суток. Причем в моем случае все усугублялось переносом сознания из прошлой жизни в новую, но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже не воспринимаю свое новое настоящее как нечто фантастическое. Да, война, да, базирование в блокадном Ленинграде, в одном только воздухе которого висит такое напряжение, что вот-вот где-то что-то лопнет.

Отпустило только когда мы сошли на берег. И тогда я почувствовал невероятную усталость, накопившуюся за время на Балтике.

— Ваня? Беззубиков? — окликнул меня молодой парень во флотском бушлате, когда я построил экипаж и собирался доложиться командованию. — Веремеенко? Живы, братцы!

Он подошел к нам, похлопал каждого по плечам. А Васю так и вовсе крепко обнял.

— Юрка, ты письмо передал? — спросил парня мой штурман, и я понял, кто перед нами.

Юрий Руссин, помощник командира и штурман М-102.

— Передал, не волнуйся. Найдутся! — кивнул он и повернулся ко мне. — А что со «Сталинцем»? Ты их видел?

Моряки моей «Малютки» напряженно вслушивались в разговор. Они ведь все были там, возле острова Кери, когда начали рваться мины. И видели, как подорвавшийся минзаг «Сталинец» под командованием Александра Чебанова начало сносить ветром в сторону.

— «Сталинец» затонул, — твердо ответил я. — Спаслись только трое, их подобрал «Суровый». А потом…

Я осекся. Четвертый конвой еще не вернулся с Ханко, и то, что эсминец «Суровый» тоже погиб, здесь еще не знают.

— Светлая память, — штурман 102-й помрачнел.

— От конвоя почти ничего не осталось, — добавил Вася. — Мины…

— Почтим память товарищей, — чуть громче сказал я, чтобы слышали все, кто рядом.

Руссин, Веремеенко, выстроившиеся моряки с моей М-98 дружно сняли головные уборы, повисло молчание, нарушаемое лишь металлическим лязгом, доносящимся от лодок, и далекой артиллерийской канонадой.

От одной из стоявших на приколе «Малюток» отделилась фигура, спрыгнула на берег. В уверенно идущем подводнике было что-то знакомое, причем как Беззубикову, так и мне старому.

— Саша! — Руссин махнул рукой. — Маринеско! Давай к нам!

— Здорово, Беззубиков! — сказал, подойдя, легендарный и не менее скандальный командир М-96, который впоследствии перейдет уже на среднюю лодку С-13 и потопит на ней два транспорта, отправив под воду в общей сложности девять тысяч человек. — Как поход? Немца хоть видел? Или только дно с минами?

— Видел, — ответил я, проигнорировав выпад. — Жаль, промахнулся. Но я его еще отыщу, не сомневайтесь, Александр Иванович.

— Вася? — Руссин и Маринеско повернулись к Веремеенко.

— Был немец, — подтвердил он. — Обменялись торпедными атаками, но не потопили.

Оба подводника посмотрели на меня с неподдельным интересом. Маринеско открыл было рот, чтобы что-то спросить, но тут меня снова окликнули.

— Беззубиков, доложитесь! — на меня смотрел сам командир объединенной бригады Александр Владимирович Трипольский.

И взгляд его не сулил для меня ничего хорошего.