Подонки! Однозначно
Глава 1
Он был фигурой уникальной, ярким, эпатажным, порой шокировал неожиданными поступками. Его уход в 2022 году сделал беднее российскую политическую палитру.
Персонаж, отдалённым прототипом которого избран этот российский государственный деятель, ни в коей мере не является его литературным портретом, совершенно не отражает личного отношения автора к прототипу, к другим историческим фигурам и общественным движениям. Это всего лишь фантазия: что натворил бы в 1917 году человек, вооружённый послезнанием и кипучей энергией. К реальной истории России роман отношения не имеет. Все совпадения случайны. Или нет.
Поскольку фамилия упомянутого политика считается зарегистрированной торговой маркой, ни в названии, ни в тексте она не упоминается. Цитаты из его речей и интервью взяты из российских СМИ, приведены дословно или почти дословно, выделены шрифтом. Эти высказывания настолько известны, что в большинстве своём обрели свойство интернет-мемов, авторство очевидно, и не требуют отдельных ссылок.
Иллюстрация к обложке сгенерирована с помощью ChatGPT Image.
1.
Тщедушный мужчина средних лет типичной еврейской наружности, с характерными усиками и острой бородкой-эспаньолкой, в круглых очках, ехал на заднем сиденье открытого автомотора «Рено» по весеннему Петрограду и сердито сопел, отвечая спутникам коротко и односложно. Ему было не до пустопорожних бесед. В городские пейзажи не всматривался. Глаза под стёклышками сверкали, выдавая напряжённую работу мысли и избыток чувств.
В прошлой, теперь уже законченной жизни, у него однажды спросили:
- Что вы скажете, когда предстанете перед Богом?
Он ответил:
- Я сделал всё, что мог. Отправьте меня обратно, я продолжу борьбу, чтоб помогать бедным, помогать всем страждущим бороться с тем, что мешает нам жить. Мне нужен билет обратно. Я не хочу здесь лежать в райском саду. Лучше я буду где-то в тайге идти полуголодный, но помогать людям.
Кто-то услышал эти слова. И даже исполнил, но странным образом. Разве просили забросить душу и разум в прошлое? Это безмерно бесило пассажира автомобиля.
«Подонки! Однозначно – подонки! – бурлило в его сознании. - Те, кто решил меня сунуть в 1917 год и в это ничтожество. И врачи – подонки, надо же, восемь прививок от КОВИД! Какой организм выдержит? Ну, хорошо, только шесть, про две я наврал. Какого чёрта?!»
Тело ломило и крутило, оно умоляло нового хозяина хотя бы об одной затяжке. Но что тут курить? Папиросы? Трубку? Чёрный табак в самокрутке? Терпеть! Это далеко не самая насущная проблема, куда хуже другое.
Здесь он один. Без партии, отлично организованной и верной ему. Без денег и думского статуса главы фракции. Впереди маячила новая революция, козни Ульянова, предательство Джугашвили... Судьба забросила в переломный момент истории, определяющий – будет ли Россия великой или погибнет навсегда, участвовать в этом процессе заманчиво и почётно, вот только стартовая позиция для него – ну уж очень неподходящая. Самая непристойная из всех возможных.
Теперь он… Троцкий!
Какой сарказм! Ярый, лютый противник КПСС-КПРФ в ипостаси большевика-ленинца?! К тому же – еврея... Как серпом по фаберже. Нет, скорее по обрезанному мужскому придатку. На долгие годы заперт в этом теле и зовётся – Лейба Давыдович Бронштейн, даже произносить противно!
Он продолжал себя накручивать и зло добавил, разумеется, не вслух: «Подонки знали, как насолить. Не иначе как Зюганов постарался».
Про Зюганова – шутка. К возможностям той партии он относился иронически. Деятели КПРФ, по его мнению, и близко не стояли рядом с титанами прошлого. Значит, постаралась иная сила… Кто именно – знать не дано, да и не время раздумывать. Нужно освоиться в этом мире, использовать козыри, оставшиеся в наследство от бородатого и очкастого еврея, бывшего владельца этого тела. Крайне неприятного типа.
К слову, человек, свалившийся из будущего в Петроград 1917 года, какой-то зоологической неприязни к евреям не испытывал. Психоаналитики бы заверили: всему виной детская травма. В прошлую жизнь он вступил под еврейской фамилией, отец никакого участия во взращивании и воспитании ребёнка не принимал, отчего мальчик хлебнул еврейского счастья по самые помидоры. Огрёб все прелести отношения к себе русских антисемитов, не получив поддержки, которую евреи оказывают друг дружке, выживая во враждебной среде. Позже сменил фамилию на мамину славянскую, а на вопрос о национальной принадлежности выдал фразу, ставшую крылатой: «Мама – русская, папа – юрист». И готов был прибить каждого, иронично ухмылявшегося по этому поводу.
Здесь же в обличии Троцкого попал к «своим». Евреев в социал-демократии много. Тот же Урицкий, который Моисей Соломонович, на вокзале встретил лично , за руку тряс. Улыбался: нашего еврейского полку прибыло. Машину подогнал с водителем и провожатым.
Но не все обрадуются, когда выйдет из тени. Бронштейна-Троцкого многие не любили и до 1917 года, и в будущем добра не обещают, невзирая ни на какие революционные заслуги. Скорее – наоборот, каждый норовит больше заслуг приписать себе и измазать дерьмом конкурента. Тем более ленинцы, большевистская верхушка.
Надо же! Ульянов величал Троцкого «политической проституткой». Ничего, он и Ульянову, и всем остальным устроит такой публичный дом, что мало не покажется. Жалкие дилетанты, демагоги! Не владеющие кухней управления огромным государством, плавая в иллюзиях, что «любая кухарка справится». Вы понятия не имеете, куда вас заведёт погоня за «мировой пролетарской революцией», глупой и несбыточной химерой!
Козырей мало, но они есть, он срочно и тщательно перебрал имевшиеся активы. Большевики ценят Троцкого по 1905 году, завоевать влияние в Петросовете несложно. Но случится бездарно организованное июльское выступление, оно провалится. Ульянов на время нырнёт в тину, с готовностью перепоручив подготовку восстания умелому человеку – Троцкому, чтоб явиться на готовенькое и сесть жопой на трон, объявив себя «вождём мирового пролетариата».
А теперь поправочка. Будущего организатора октябрьского переворота в Петрограде, якобы большевика-ленинца, совершенно не прельщает мировая пролетарская революция, столь же невозможная и никому не нужная, как летающий на птичьих крыльях слон. Ещё менее привлекателен Владимир Ильич в роли председателя Совнаркома. В теле Троцкого отныне заключён разум российского патриота, которому плевать, какой будет страна – коммунистическая, буржуазная или, что особенно забавно, либерально-демократическая. Лишь бы великая, могучая и устойчивая. А не рассыпающаяся, какой она встретила путешественника во времени в мае 1917 года. Если точнее, то утром четверга 4 мая по старому стилю, о переходе на новый календарь вопрос не стоял в повестке дня.
- Скоро? – спросил у шофёра.
- Да, товарищ! За поворотом – Таврический дворец. Антон Петрович, пособите товарищу устроиться?
Второй сопровождающий ёрзал рядом с водителем, не желая стеснять очкасто-бородатого на заднем диване, на которого посматривал с уважением и некоторой опаской. Этот парень, в отличие от Урицкого, наверняка принадлежал к титульной нации, обладая широким, открытым и курносым лицом. Глаза большие, голубые, не слишком обезображенные интеллектом.
- Антон! Тебя ведь Антоном зовут?
- Конечно, Лев Давыдовыч… Мы же с вами с пятого года! Запамятовали, видать. Столько лет утекло.
Антон ещё что-то трещал, мешая сосредоточиться. Память Троцкого была какая-то мутная и вся в дырках, большие периоды прошлого растворились без следа или сохранились в чрезвычайно размытом, расплывчатом виде. Далеко не всегда приходила на помощь.
Плевать! Надо быть устремлённым в будущее, а не ковыряться в прошлом.
- Антон, под какой фамилией меня помнят по 1905 году?
Тот смешался.
- Ну-у… Не под этой. Звали «товарищ Седов».
Так, Седов. Какой-то полярник, «Северный полюс – 1». Не, там вроде Папанов. Или Папанин. Всё лучше, чем Лейба Бронштейн, тем более «политическая проститутка Троцкий».
- Значит, остаюсь Седовым. И не Лев Давыдович, а, скажем, Леонид Дмитриевич. Так надо! Для дела революции. Товарищ Антон, сделайте мне немедленно мандат Петросовета на имя Седова Леонида Дмитриевича.
- Надо же, чтоб вас выбрали в Петросовет…
- В чём дело? Организуй! Я, что ли, всё за всех делать должен? Завтра же – дополнительным списком от Путиловского завода. Что непонятно? Жить где прикажешь?
- Здесь, при Таврическом дворце, жилые комнаты имеются. Где раньше прислуга. А нет – так в «Киевских нумерах».
- Значит – в номерах. Таврический – это гнездо контрреволюции. Заседать там вместе с меньшевиками и прочей мерзостью? Большевистской партии и Петросовету срочно требуется отдельное здание. Например – Зимний дворец.
- Туда же Временное правительство из Мариинского переезжать объявило… - охнул Антон.
- Временное. И его время истекает!
Пока что истекло время поездки. Автомобиль затормозил, мотор затрясся на малых оборотах, пассажиры выбрались наружу.
Седов, а себя он начал называть только так, привыкая, недовольно стряхнул пыль с угольно-чёрного пиджака. Почему-то водитель не поднял кожаный верх экипажа. Жарко ему, скотине!
Из вещей будущий возмутитель спокойствия имел при себе только саквояж и чемодан. Когда Антон поинтересовался, прибудут ли вещи семьи, а за ними и остальная семья, Седову захотелось треснуть себя по лбу. Ведь Лейба, скорее всего, женат! Как примерный еврейский мужчина из традиционной еврейской семьи. Наверно, и детей завёл. Конечно, иметь бабу под рукой удобно. Понятное дело, женщина должна сидеть дома, плакать, штопать и готовить, об этом заявил во всеуслышание ещё в прошлой жизни. Но, чёрт побери, жена Троцкого знает Троцкого лучше всех! И громче всех взвоет: это не он, он не такой!
Выходит, известное обещание «каждой одинокой женщине – по мужчине, каждому мужчине – по бутылке водки» на мадам Бронштейн не распространяется.
- Как раз идёт заседание Петросовета, - напомнил Антон. – Сразу туда?
- За чемоданом моим присмотри, а я немедленно – в бой! Правят бал меньшевики?
- И эсеры, - печально признался провожатый. – Чхеидзе, Церетели. Чернов.
- Не теряем ни минуты, товарищ.
Таврический дворец, куда более приятный внешне, чем прямоугольный Зимний, располагался выше по течению Невы, не высовываясь на набережную. Ассоциировался с заседаниями царской Государственной Думы, сейчас стал вместилищем Петросовета, отчасти альтернативного Временному правительству, отчасти непонятно что за чудо. Надпись «Пѣтроградскiй совѣтъ рабочихъ и солдатскихъ дѣпутатов» на кумачовой растяжке смотрелась чужеродно, что не смущало двух штатских субъектов с винтовками за спиной, изображавших караул. Подъехавшее авто те не удостоили вниманием.
Седов, размахивая саквояжем, бодро направился к колоннаде главного входа. Его, в прошлой жизни крупного дородного мужчину, раздражала до чёртиков худосочность низкорослого тела. Но! Перед госпитализацией со злосчастной пневмонией ему было глубоко за семьдесят, здесь меньше сороковника, бодрость духа и организма замечательная. Утром под перестук вагонных колёс обрезанный орган настойчиво напомнил о необходимости яркой личной жизни… Ничего, революция победит, с революционными барышнями отношения будут строиться согласно теории стакана воды, то есть переспать не проблема – словно воды напиться. И уж он тогда развернётся! Воздаст себе за вынужденные пуританские годы пожилого человека, недаром признавался, что секс имеет весьма большое значение в его жизни.
Даже желание курить не столь угнетало.
В большущем зале, помнящем думские посиделки, Седов пристроился сбоку и прислушался. Меньшевики с эсерами дебатировали – кому из них занять министерские кресла во Временном правительстве. Большевики, вопреки названию фракции оказавшиеся в меньшинстве, ограничивались возмущёнными репликами, Ульянов зло зыркал на выступающих, но молчал. С места Седова он был виден в профиль. В целом выглядел хуже, чем в мавзолее – там ухоженный и подкрашенный, здесь какой-то серый и невыспавшийся.
Наконец, Урицкий сменил предыдущего докладчика и громогласно объявил, что председатель Петросовета, избранный ещё в 1905 году, вернулся в Россию, чтоб продолжить борьбу!
Публика извергла овации, если считать овациями несколько разрозненных хлопков. Меньшевики и эсеры моментально почуяли противника, ленинцы смотрели вопросительно, не зная, чего ожидать. В прошлом Троцкий то поддерживал Ульянова, то критиковал, потом надолго исчез из активной политики.
Он стал рядом с Урицким.
- Товарищи! Прошу величать меня той же фамилией, что и в 1905 году – Седов. Леонид Дмитриевич, если кто запамятовал. Поражение нашей революции и разгул жандармского террора заставили на время покинуть Родину. Теперь я здесь, я с вами, с сей минуты готов снова приступить к революционной работе в должности председателя Петросовета.
Большевики оживились, их оппоненты словно сожрали по кислому лимону. Естественно, менять «своего» председателя господина Чхеидзе на непонятного приезжего из Америки меньшевикам не улыбалось. В итоге Седов узаконил своё членство в Петросовете, но на «птичьих правах», лишь с совещательным голосом, чем немедленно и воспользовался.
- Товарищи! Поверьте, большое лучше видно издалека. Приехав из Америки, я убедился: Советы – истинный орган русского народовластия, поэтому только Советы должны избирать правительство в интересах трудящихся масс, а не ради блага капиталистических захребетников. Никакой поддержки Временному правительству! Никакого участия социалистов во Временном правительстве! Вся власть Советам! Товарищи! Давайте преодолеем наши разногласия, сольёмся в едином социалистическом союзе народных представителей и сами поведём Россию к светлому будущему!
В прошлой жизни он учился в Университете марксизма-ленинизма, историю КПСС (в несколько лакированном виде, конечно) знал досконально. Но таких мелочей, как первая речь Троцкого в Петросовете, помнить не мог, что-то там Троцкий промычал невыразительное. Оттого импровизировал, склоняя на свою сторону межрайонцев, то есть колеблющихся депутатов, кому импонировала идея преодолеть рознь между социал-демократическими партиями.
Заодно поймал себя на мысли, что лозунги типа «Вся власть Советам» и прочие реплики делают его речь чрезвычайно похожей на выступления Ульянова и его бесчисленные статейки. А что делать? Два гуманитарных высших образования, полученных в СССР, заставили исписать горы конспектов «первоисточников» ленинской графомании. Режим «под Ильича» включился автоматически и довольно уместно. В Госдуме Российской Федерации выступали совершенно иначе, здесь такое не в тему.
Всё равно, большого успеха не имел. Аплодировали только межрайонцы и беспартийные, насколько можно было понять. Лидеры крупнейших партий сами боролись за трон, нафига им объединение с конкурентами?
По окончании собрания правильно было бы представиться большевикам-верхушке, но ещё на выходе Антон Петрович крепко схватил Седова за рукав. Манеры у товарища по восстанию 1905 года были самые пролетарские.
- Леонид Дмитриевич! Группа депутатов от Церетели собралась на Путиловский – речуги гнать. В том числе депутат от заводского Совета.
- Отличный шанс. Машина в моём распоряжении?
- Не то чтобы в вашем… Моисея Соломоновича спрошу.
Урицкий в то время колебался – вроде большевик, но тяготевший к межрайонцам. Седова поддержал и наверняка был рад его идеям объединения и обструкции Временному правительству. Услышав просьбу, кивнул, позволяя эксплуатировать его «Рено», после чего борцы с эксплуатацией народа направились к Путиловскому. Для усиления команды Антон призвал ещё одного кадра, довольно живописного – одесского матроса Яшку Гойхмана, анархиста-коммуниста, причём поначалу не желавшего ехать на завод: «та шо я там забыл?»
Много раз посещавший Ленинград-Петербург, Седов узнавал кварталы дореволюционной застройки, но не сам город. Машин до смешного мало, всё ещё преобладали конные экипажи. Исчезла навязчивая реклама операторов сотовой связи, банков и прочих компаний, желавших что-то непременно впарить городскому обывателю, абсолютно ему не нужное. Если на вывеске значилось, скажем, «Торговый домъ купца Яковлѣва», то именно здесь он и находился, это не было рекламой посещать магазины сети именно купца Яковлева, игнорируя всякие там гнойные Елисеевские.
Народ по улицам шастал простой русский, понаехавших почти не видать. Нищие просили милостыню, но не бренчали на электрогитарах, оглушительно воющих через переносные колонки. Мусора и грязи предостаточно, зато стены не изгвазданы мерзкими граффити.
Полиции не наблюдалось. Зато шастали вооружённые патрули – в солдатской или матросской форме либо в обычной гражданке, но с винтовкой за спиной. Горожане от них шарахались. Иногда бросались в глаза следы погромов, витрины купеческих магазинов были забиты досками или заложены мешками, явный признак того, что имущество экспроприировано, не извольте беспокоиться, проходите мимо. И не скажешь, кто громил: обнищавшие рабочие от безысходности, обычные бандюганы или вот такие вооружённые «для охраны порядка» патрули.
Нужны собственные, только лично мне подчинённые отряды рабочей красной гвардии, пометил себе для памяти Седов, а также необходим автомобиль, не вечно же просить разрешения у товарища Урицкого. Главное – деньги. С собой Троцкий привёз немного. А вооружённая борьба – зело затратная штука, и вопрос её финансирования стоит более чем остро.
Выехали за заставу. Дорога ухудшилась, выдавая сокращение казённых ассигнований на содержание. Водитель объезжал выбоины.
Они прикатили к проходной Путиловского аккурат к концу смены, вслед за авто меньшевиков. Пропускной режим, если он и был когда-то, напрочь отсутствовал, революционеры без помех прошли на площадь за заводскими воротами, где уже стоял помост с трибуной, незаменимый для проведения митинга. Что забавно, всего несколько часов назад Петросовет принял резолюцию с запретом таких мероприятий на два дня после народных возмущений, вызванных заявлением Милюкова «вести войну до победного конца». Выходит, на митинг для верхушки Петросовета запрет не распространялся.
Первым поднялся на помост Церетели.
- На броневичке был бы заметнее, - ввернул Антон, наверняка заставший прибытие Ульянова на Финляндский вокзал.
Парень недалёкий, из крестьян, он инстинктом почуял, что вернувшийся в Россию Седов на голову превосходит Троцкого образца 1905 года, и старался держаться ближе.
Начали митинг. Заводской Совет рабочих депутатов был подмят под себя меньшевиками, на трибуну вылез господин Щупкин из их числа и затеял политинформацию, преподнося как великое благо, что впервые в расейской истории представители народа в лице социал-демократов и социалистов-революционеров вошли в правительство.
- Антон! Большевики поблизости есть? – не утерпел Седов. – Желательно – крепче фигурой.
- Как же не быть… Найдём! – Антон резво нырнул в толпу, буквально минут через пять вернулся с тремя амбалами – то ли грузчиками, то ли молотобойцами. Поскольку сам тоже был не из мелких, да и Яшка Гойхман сжал кулаки размером с небольшие арбузы, Седов прикинул, что для штурма трибуны достаточно.
Щупкин как раз заканчивал витийствовать, договорить ему не дали, Антон сгрёб оратора в охапку и утащил с помоста, три пролетария оттеснили меньшевиков, моряк гавкнул на пытавшихся возразить: «молчать и ша!»
Седов же молчать не намеревался и заорал во всё горло, проклиная отсутствие микрофона и колонок «Ямаха», хотя бы по киловатту каждая.
- Товарищи! Они предали революцию, политую кровью пролетариата и трудового крестьянства! Идут на соглашательство с министрами-капиталистами, буржуазией и помещиками! Готовы вести империалистическую войну и ради прибыли буржуев продолжать убийства миллионов русских людей на этой не нужной нам войне!
Через непродолжительное время меньшевики опомнились и перешли в контратаку, намереваясь отбить трибуну. Щупкин вывернулся из объятий Антона, залез наверх и вцепился Седову в пиджак.
Народ внизу улюлюкал, свистел и смеялся, митинг внезапно превратился в развлечение, точь-в-точь как в Госдуме РФ, когда депутаты поливали друг друга водой или норовили заехать оппоненту в морду, телевидение с куда большей охотой повторяла эти мгновения, нежели скучный доклад о федеральном бюджете или обсуждении Закона об иноагентах.
Яшка, матюгнувшись, оторвал Щупкина от Седова левой рукой, удерживая за лацкан пиджака, смачно плюнул в кулак правой и размашисто влепил меньшевику в ухо. Бедняга улетел с помоста вниз – прямо в орущую массу рабочих.
«Будут бить. Возможно – ногами», – вспомнилось из бессмертных «Двенадцати стульев». Оказалось – к месту.
Члены Совета тоже поскакали вниз, растолкали работяг, пинавших депутата. Церетели заголосил:
- Что же вы натворили, ироды?! Он не дышит!
Седов не растерялся.
- Только что место депутата Петросовета от Путиловского завода стало вакантным. Кто за то, чтобы новым депутатом избрать меня – Седова Леонида Дмитриевича? Кто за то, чтобы избрать новый состав Совета Путиловского завода, вместо прежнего, опозорившего себя сделкой с угнетателями рабочего класса?
Голосование прошло на «ура».
Человека, конечно, жаль, хоть Щупкин был дерьмо-человечек, решил Седов и отправился развивать успех. Работяги с пролетарской решимостью вынули из-за руля меньшевистского «Руссо-Балта» бдившего там шофёра, его место занял Антон, заявивший, что умеет управляться с авто.
Возмущённо блеявший Церетели услышал, что автомотор бывшего депутата Щупкина в связи с революционной необходимостью переходит Совету рабочих Путиловского завода и передаётся их депутату в Петросовете товарищу Седову.
- Хотя бы подвезите нас до Таврического, - клянчил меньшевик.
- Ходьба пешком закаляет и укрепляет, - отрезал Седов. – Здоровее будете.
- А меня в центр подвезёте? – раздался приятный голосок.
- Конечно! Садитесь, товарищ. Вы – большевичка?
- Нет. Из партии эсеров, - откровенно призналась дамочка лет 25-30 на вид, скорее канцелярского, нежели пролетарского облика, принадлежность к революционным слоям подчёркивал красный платок на голове.
Седов с видом знатока-исследователя осмотрел стройную фигурку, затянутую в глухое до верха и длинное по щиколотки серое платье, сексуальных мини 1920 годов ещё ждать и ждать. А зачем ждать? Самое бронебойно-непрошибаемое платье, при желании, легко снимается.
- Значит, будем крепить межпартийные связи, мадемуазель. Поехали! Антон! В «Киевские нумера».
Яшку отсадил в машину Урицкого, уж больно плотоядно морячок облизывал глазами их попутчицу.
Первые сутки в 1917 году складывались вполне удачно.
Глава 2
Утро следующего дня началось в семь, Антон вошёл, постучавшись, но не стал дожидаться ответа. Отбросил штору, яркое майское солнце осветило убогую комнатушку.
Евдокия Фёдоровна натянула одеяло до самых глаз – то ли Антона стесняясь, то ли защищалась от резкого света. Слишком длинные её имя-отчество Седов сократил до «Ева».
Выгнав Антона, Седов спустил худые волосатые ноги на пол и пошёл умываться, благо отхожее место и умывальник с водой, увы – лишь холодной, в номере присутствовали. Когда вернулся, Евдокия уже оделась.
- Мой помощник принёс немного молока, хлеба и мяса. Позавтракаем, товарищ Ева?
Женщина прыснула.
- С «товарищами» делают революцию, а не шалят в койке подобно мартовским котам. Тем паче мы в разных партиях. Одевайся, герой-любовник!
Она шмыгнула в туалет, вызвав у Седова некоторое раздражение. В постели Евдокия Фёдоровна оказалась ненасытной. Рассказывала, что была замужем за инженером Путиловского завода, тоже эсером, в марте супруга схватила ВЧСК, невзирая на революционную партийность, в тюрьме умер. Тело не выдали, сказали – повесился в камере. Сатрапы, что с них взять. Мужу была верна, два месяца блюла траур… Но горячие слова товарища Седова о грядущей пролетарской революции настолько возбудили, что попросилась к нему в авто.
Наверно, ждала большего. Сама на целый дюйм или два выше ростом, с тонкой талией, но с большой грудью и широкими бёдрами, дама проявила завидный темперамент. Повторяла: ещё! ещё! ещё! И сколько требовалось, чтоб её удовлетворить? Никогда ни одна женщина не скажет «хватит», никогда! Хоть в постели, хоть за столом, хоть в магазине.
Инструмент любви, доставшийся от Троцкого и лишённый крайней плоти, её довёл до криков, но того оказалось мало. Ева ни в чём не упрекнула, тем не менее… Скорее всего, придётся расстаться. А жаль.
Бесстрашный герой революции (в ближайшем будущем), Седов опасался стыдных болячек. Слышал, сифилис распространён едва ли не поголовно среди социал-демократической интеллигенции. Товарищи марксисты, отрицая устои царизма, презирали и моральные запреты, легко совокупляясь и передавая инфекцию другим товарищам по борьбе как эстафетную палочку. Ещё в поезде тщательно осмотрел себя и характерных язвочек не обнаружил. Жуткой боли в уретре при мочеиспускании – тоже, идеолог «перманентной революции» товарищ Троцкий, спасибо хоть на этом, себя держал в чистоте.
Ева, похоже, не врёт. Конечно, песня на тему «ты у меня второй» поётся едва ли не каждой женщиной, достающейся очередному мужчине далеко не в девственном положении. Но точно не шалава. Риск подцепить заразу невелик, даже – минимален. Как с ней строить отношения, если остаётся не вполне утолённой?
Седов намеревался покорить Россию. Что, с амурными запросами единственной мадам не совладает?
Натянул кальсоны, исподнюю рубаху.
За завтраком Ева спросила:
- Что, евреям теперь можно молоко с мясом?
- Революция отменяет нации, дорогая. Все мы теперь – российские, русские патриоты.
- Революция… Меньшевики говорят: она закончилась.
- Ничего подобного! Главное ещё впереди, чтобы они не говорили, а ваши подпевалы-эсеры им не вторили. Власть по-прежнему остаётся у тех же буржуев-капиталистов и помещиков. Всякие выборы, всякая демократия – фикция сплошная. У кого больше денег, наймёт лучших ораторов, они любых заболтают.
- Но Щупкин вчера не смог? Земля пухом…
- Да, земля пухом. Видит бог, я не хотел. Рабочие сами с ним разобрались. Переоценили господа меньшевики своё влияние на Путиловском и поплатились. Ничего, возьмём власть…
- Кто – мы?
Губами в жирном коровьем молоке эсерка задала ключевой вопрос. Кто он, Седов, по партийной принадлежности? От чьего имени глаголет?
От большевиков? Так к ним не примкнул, лишь где-то рядом. Межрайноцев? Это не партия, не движение, всего лишь какая-та кучка персон, кого задрали межпартийные склоки социал-демократов.
На 1-м Съезде Советов Ульянов брякнет: «есть такая партия, готовая взять власть». Естественно, соврёт как всегда, в то время большевики были (то есть будут) слишком малочисленны для ленинских претензий.
Седов тоже хотел бы сказать: есть такая партия, я – её вождь. Но от прожектов до реализации ох как далеко!
- И всё же, кто это – мы? Тезисы у тебя большевистские.
- Пока не большевик, дорогая. Просто разделяю многие их взгляды. Считай меня межрайонцем, знаешь таких? Небольшая группа, ей предстоит вырасти в партию и объединить в себе большевиков, трезво мыслящих меньшевиков, эсеров левого толка. Запишешься ко мне?
- В партию или в койку? – хихикнула она. – Охолонись и отдохни, через пару дней можем повторить, ежели желаешь. Там и о партии поговорим.
Как истинная революционерка, Евдокия стригла светлые волосы коротко, по-мужски, Седов и то был лохматее. После её ухода сбрил начисто усы и бороду, удаляя сходство с Троцким, сунул очки в карман, мир слегка затуманился, но в целом всё достаточно видно, стёклышки носились скорее для подчёркивания интеллигентности и по моде, нежели для остроты глаз. Осталось упорядочить шевелюру – густую, чёрную, с первыми проволочками белых волос. В прошлой жизни неопрятности не признавал.
К девяти уже был в Таврическом на заседании большевистской фракции, где предъявил коллегам протокол собрания рабочих Путиловского завода.
- Товагищ Тгоцкий, таки ты с нами или пготив нас? – поставил вопрос ребром Ульянов.
- Рядом с вами рука об руку, Владимир Ильич. Полностью разделяю ваши апрельские тезисы, о чём вы вчера слышали на заседании Петросовета: никакого доверия Временному правительству, единственная законная власть – Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, долой империалистическую войну.
- Позвольте. У нас нет пока большинства в этих Советах! – возразил еврей в чёрной кожаной тужурке, в нём Седов узнал Свердлова.
- Именно поэтому я взялся за межрайонцев. Этой группе легче, чем ортодоксальным меньшевикам и эсерам, внушить идею пролетарской революции и установления диктатуры пролетариата, как нам завещал товарищ Карл Маркс, а затем присоединить к РСДРП(б). Если навалюсь на них в роли большевика – отпугну.
- Разумно, - согласился нееврей, как Седов узнал позже, его фамилия была Раскольников, точь-в-точь как у героя Достоевского. – Значит, надобно координировать усилия и не афишировать единство.
- Исключено! – взвился Ульянов. – Или подчиняешься пагтийной дисциплине и гешениям ЦК пагтии, или – вон! Ихес – тухес!
Последние слова, означавшие на идише прямое оскорбление, Седов чисто случайно знал, в целом еврейским языком почти не владея. Кровь ударила в голову. Но сдержался и сказал спокойно:
- Предлагаю всем считать себя исключительно русскими патриотами и говорить только по-русски, даже унижая кого-либо.
- Таки ты даже национальную пгинадлежность отгицаешь, не только пагтийную? – не унимался Ульянов. – Я – гусский! И гогжусь тем, что я – гусский. Вождь гусского пголетагиата.
- Кто бы говорил! По отцу – дворянин, по маме – Бланк.
Девичью фамилию миссис Ульяновой никто из присутствующих не расслышал из-за громкого, с хрипом, кашля её сына. Заглушив неудобную для себя реплику, Ильич вытолкал Седова в коридор.
- Лёва! Откуда знаешь мамину фамилию?
- Так второй день в Петрограде…
- Никому! Слышь? Никому. Шведка она наполовину, наполовину – немка. И всё. Хгистианка.
Ленин картавил и гундосил, но совсем не так, как в фильмах и пародиях. В целом понять его было нетрудно. Особенно глотал букву «г» когда злился, готовый вытащить любимый «браунинг».
- Понял. Но и ты придержи коней. Я приведу тебе толпу межрайонцев – осёдланных, подкованных и взнузданных. Просто не торопи меня. Вот, со вчерашнего вечера Совет рабочих депутатов Путиловского завода – сплошь большевистский! А вы никак там победить не смогли. Я за час управился.
- Что за это хочешь?
- Пост военного министра в революционном правительстве.
- Ты же в агмии не служил.
Точно. Троцкий не служил. Седов в прошлой жизни – ещё как!
- Справлюсь. Но это вопрос не сегодняшнего дня.
Они вернулись к фракции. Общение с Ульяновым и его единомышленниками удалось вполне. Теперь в случае чего можно козырять принадлежностью к большевикам и опираться на большевистские кадры среди рабочих, солдат или матросов. Но не желательно. Срочно нужна своя партия!
После посиделок с ленинцами Седов позвал верного Антона и велел ехать к самому сложному электорату – в Кронштадт. В нормальное время проникнуть на военную базу и пытаться агитировать личный состав боевого корабля решится только конченый псих. Но не в месяцы беспредела после февральской революции. Службу парни в клёшах несли кое-как, если вообще несли. Офицеров когда слушали, а когда посылали в пеший сексуальный поход. В отсутствие телевизора и интернета развлекались митингами. Так что задача упрощалась – достаточно приехать туда и топать на ближайшую сходку. Поскольку эсеры, меньшевики и анархисты крутили одну и ту же пластинку день за днём, свежее лицо имело все шансы на внимание. Правда, был один нюанс: достаточно стрельнуть мимо кассы, и парни в тельняшках запросто искупают незадачливого оратора в студёных волнах Балтики. Сейчас хотя бы май… Адмирала Вирена они раздели донага и в таком виде провели по городу на сильном морозе, поливая водою и подбадривая штыками. Затем выкололи ему глаза и, наконец, бросили в прорубь.
Не взял с собой Якова, не зная, как боевые разгильдяи отреагируют на моряка с торгового судна.
В день приезда Седова революционные матросы ничего подобного казни Вирена не устраивали, митинг кипел на площади вполне мирный, собрались экипажи, наверное, броненосных кораблей – крейсеров и линкоров, несколько тысяч минимум. Седов хищно улыбнулся, когда услышал слова меньшевика Скобелева, заместителя председателя Петросовета, тот призывал поддержать «революционное» Временное правительство и мужественно защищать Россию в войне против германцев до её победного конца.
- Врёт он всё, сучий потрох. Сам чистенький да гладкий, а вам – воюйте, братцы, живот кладите, чтоб русские буржуи поживились за счёт германских. Революцию кто делал? Матросы, солдаты, сознательные рабочие. А пидарас агитирует слушаться министров-капиталистов! Чем они лучше «царя-батюшки»? Тьфу, подонок! Все они – подонки, однозначно.
Рослые матросы, большинству из них Седов был до плеча, максимум – до уха, начали оборачиваться на смутьяна, но только один прикрикнул «дай дослушать, не мельтеши», остальные подхватили: дело говорит товарищ! Немудрено, что уже через несколько минут матросская команда из двух десятков человек двинула к трибуне, Седов оказался внутри бортов живого ледокола, разбрасывающего других слушателей как мелкие льдинки. Вознесённый на трибуну, он дал копоти.
По первое число получили оборонцы, то есть агитаторы за продолжение войны. Народные массы устроит только справедливый мир в интересах русского и германского солдата и матроса, а также городского и сельского пролетария, вопил Седов, пусть буржуи сами берут в руки винтовки и пуляют друг в дружку – хоть до посинения!
Аплодисменты. Как прекратить войну, никто не представлял даже близко, но лозунг «Нет империалистической бойне народов» попал как семя в чернозём и моментально пророс доверием к оратору.
- Анархисты? Они вам нагло врут в лицо! Негодяи! Подонки! Извратили учение основоположника анархизма Петра Кропоткина! Он видел анархию как высшую форму коммунизма, как взаимопомощь ради счастья каждого, чтоб человека не угнетали буржуйские эксплуататоры вроде заседающих во Временном правительстве. А не вседозволенность толпы, погрязшей в беспорядках и в грабежах. Мы, левые социалисты, непременно придём к власти и воплотим лучшие идеалы анархизма в его чистом виде. Однозначно! Кто-нибудь задумывался, как тяжело моряку, вернувшись из похода? Женщина нужна. Так давайте поселим в Кронштадте женщин – чистых, врачами осмотренных, чтоб дарили усладу героическим революционным матросам!
Дальше говорить было сложно, площадь потонула в рёве восторга. Устроить в Кронштадте бесплатный публичный дом не обещал ещё ни один партийный оратор. Этот же давно вывел для себя непобедимое правило: нужно так выступать, что бы слёзы текли и коленки дрожали! И он старался.
- Что есть свобода, товарищи? Это – свобода выбора. Вы лишены её. Мы дадим вам свободу. Кто желает – вернётся на родину в деревню. Или осядет в Петрограде, работу и жильё найдём. А кто не мыслит жизнь без моря, пусть учится офицерской премудрости. Думаете, командовавшие вами господа офицеры умнее, порядочнее? Нет, они просто из богатеньких семей. Новой революционной России нужны офицеры-флотоводцы из вашей среды, товарищи матросы. В социалистической России никто не станет морским офицером, пока не отслужит в матросах!
Одно грустно, согнанные в сторону умеренные социалисты мотали на ус сказанное. Тоже начнут сыпать обещаниями. Сами-то ничего толкового не выдумали.
Далее Седов развил идею, что после окончательной победы революции в наибольшем почёте будут те, кто наибольший вклад внёс в эту революцию. Особенно сейчас, когда предатели из Петросовета сливают успехи народа и продают революцию капиталистам. Значит, нужно бороться с предателями, не только словом, но и пулей.
Боковым зрением усёк, что Скобелев, заслышав эти слова, ощутимо вздрогнул и спрятался за соседа.
- Товарищи! В мирное время пусть правят Советы, местное наше самоуправление, которому не нужны всякие верховные вожди. Но революция в опасности! Куда смотрит ваш меньшевистский Центробалт? Готовит умирать, если не за царя, так за министров-капиталистов? Даёшь съезд Балтийского флота! Вся власть революционным матросам, а не предателям-соглашателям!
Всего через несколько часов после почти джентльменского соглашения с Ульяновым Седов подложил большевикам первую свинью. Они довольно успешно подгребали Центробалт под себя, постепенно вытесняя меньшевиков, эсеров и анархистов, командовал им давний ленинец Дыбенко. Но было брошено в матросскую массу всего несколько убийственно точных фраз, и авторитет Центробалта скатился до плинтуса, хоть сам Дыбенко всецело поддерживает лозунг о выходе России из войны. Тем более пообещать «чистых женщин» большевики не допёрли.
Уезжал Седов, выбранный в совет по организации флотского съезда, а в багажнике плескались бидоны с бензином и маслом – дар балтфлотцев. Грузивший подарки в машину конфузливо спросил: а не пришлёте ли, товарищ, хоть бы дюжину женщин сейчас? Ну, полдюжины?
- Только после окончательной победы революции. Тогда настоящий матросский Центробалт, а не этот, подстилка Временного правительства, обеспечит вас всем необходимым. Главное, чтоб Съезд выбрал правильных депутатов!
По дороге к «Киевским номерам» Седов сосредоточенно обдумывал, как бы ему не разорваться. Он чувствовал, что благодаря напору и щедрому рассыпанию посулов переманит на свою сторону собравшихся на любом митинге. Но не вездесущ. Значит, нужны единомышленники, действующие по его указке. Аватары, так сказать. Антон получил поручение оповестить межрайонцев.
Они собрались утром следующего дня, третьего для Седова в этой реальности, благо в Таврическом помещений для подобных междусобойчиков хватало. Тем более – суббота, дворец малолюден, «интеллихентная» публика с буржуазными замашками предпочитала отдых. Пришли: Владимир Антонов-Овсеенко, Моисей Вольдштейн (Володарский), Дмитрий Мануильский, Адольф Иоффе, Анатолий Луначарский, Константин Кротовский (Юренёв). Конечно – Моисей Урицкий, и Седов отметил, что при изобилии явно еврейских лиц славяне тоже в межрайонцах представлены, что славно, второй Бунд ему не нужен. Вот присутствие Лёвы Розенфельда (Каменева) ничуть не радовало. Мало того, что он – большевик-ленинец, и всё сказанное здесь станет тотчас известно Ильичу, в том числе для его ушей не предназначенное. Хуже того, Розенфельд женат на Ольге Бронштейн, сестре Троцкого, то есть знаком с Троцким давно. Непременно отметит вопиющую разницу с нынешним Седовым.
Всякие подводные камушки, хорошо если не скалы, выросшие из прежней жизни Троцкого, непременно пройдут под килем, решил политик. Поменьше обращать на них внимания и – вперёд!
- Товарищи! Нам нужна социалистическая партия, готовая к объединительному съезду с другими радикальными марксистами.
Этим крепко озадачил межрайонцев, сетующих на разброд в российской социал-демократии и справедливо полагавших, что появление новой партии лишь усилит этот разброд. Седов убеждал, что цель этой партии как раз объединительная – создать движение, собирающее в себе межрайонцев, большевиков, а также им сочувствующих среди эсеров, меньшевиков и анархистов.
- Как соберутся голосовать, каждый захочет стать первым и главным объединителем, - справедливо предположил Вольдштейн.
- Никаких голосований! Товарищи, вот-вот соберутся съезды Балтфлота и Советов, у нас нет ни дня на игры в демократию. Объединим прогрессивные революционные силы в кулак, свергнем буржуазию – тогда будем выносить на голосование как жить дальше. Развернём внутрипартийную дискуссию, кто же против? А сейчас мы находимся в положении чрезвычайном. Идёт война внешняя и внутренняя. Враг захватил западные губернии Родины. Враг сохранил капитализм в России. И мы все – на войне! Я объявляю себя командиром нашей армии – до объединения. Вместе – победим.
В прошлой жизни он заявлял: настоящая демократия – это когда все как один хвалят мою партию и меня. Чем эта реальность отличается? Да ничем, всего лишь не прошла важные этапы развития и понимания.
Видел по лицам – колеблются. После февраля им въелось в мозги и печёнки: нужно собраться, обсудить, выработать проект решения, поставить на голосование… Пришлось давить дальше.
- В мирное время демократия имеет массу преимуществ. На войне выигрывает диктатура. Да, диктатура пролетариата. Но пролетариат не будет собираться на съезд по каждому мелкому вопросу, и не хватает у наших товарищей пролетариев образованности и кругозора. Поэтому диктатуру пролетариата проведём в жизнь мы – пролетарские вожди.
Человек семь отсеялось, не самых важных. Каменев-Розенфельд слушал, не возражая, мотал на пышный ус. Когда несогласные удалились, осталось человек тридцать, Седов объявил собрание учредительной конференцией СПР, Социалистической партии России.
- Почему не Революционной социалистической партии? – уточнил Луначарский.
- Социалисты-революционеры у нас эсеры, - отрезал Седов. - Эти скудоумные не понимают, что победой революции история не закончится. Мы будем трудиться и далее – на благо пролетариата и всего трудового народа. Ещё вопросы? Вопросов нет. Так и запишем, - он обратился к невидимой секретарше. – Решение об учреждении партии и утверждении её названия принято единогласно. Теперь Программа и Устав.
«Декрет о земле», «Декрет о мире» и прочие популистские откровения Ульянова, ещё не опубликованные до осени, ушли тихо курить в сторонку. Подкованный в Институте марксизма-ленинизма и набравший колоссальный политический опыт в постсоветской России, Седов обещал гораздо больше: всеобщее равное избирательное право, 8-часовой рабочий день при справедливой оплате труда, гарантированный выходной, ежегодный отпуск, социальное страхование, гарантированное обеспечение жильём и работой… Глядя в охреневшие лица, Седов вколотил в них как гвоздь тезис о постепенном переходе от мобилизационного комплектования армии к добровольно-контрактной.
- Но где же на всё это столько денег взять? – простонал Вольдштейн-Володарский. – Казна и так пуста…
- А никто и не говорит, что нововведения случатся прямо завтра. Я огласил наши перспективные цели на пути к благоденствию для трудового народа. Сначала поднимем экономику на новых социалистических началах.
А по пути или ишак, или падишах загнётся. У трудового народа память короткая. Слишком памятливым не проблема и рот заткнуть. Разумеется, присутствующие последнее не услышали, самые умные и без подсказки догадались, но промолчали.
- Начинаем подготовку к учредительному съезду, товарищи, - зафиналил Седов. – Собрать делегатов из Петрограда и губернии – не хитрое дело. Нужны люди с дальних окраин. Прошу предложить кандидатуры.
Подбор делегатов с периферии отложился до решения в рабочем порядке. В конце концов, солдат какого-то петроградского полка, рекрутированный в Тамбовской губернии, запросто отыграет роль посланца от своих земляков. Стратежить дальше помешал подошедший Каменев.
- Шолом, Лейба!
- Здравствуй, Лёва. Зятёк… Всё, говорим только по-русски. Мы отныне – исключительно русские революционеры. И даже русские националисты, почище черносотенцев.
Проходившие мимо Иоффе и Урицкий одобрительно улыбнулись, оценив шутку.
Каменев покачал головой. Промолвил:
- Ты изменился, Лейба… Бритый как поц.
- Отныне Леонид Дмитриевич, прошу любить и жаловать. Я после Америки – совершенно иной человек. Моя нация – русская, что бы сами русские об этом не думали, мой народ – мировой пролетариат, моя семья – русские революционеры. Включая тебя.
- А ты – вождь пролетариата? – на полноватом, интеллигентном и очень еврейском лице Каменева мелькнула грустная усмешка, впервые в жизни названного русским.
- Пока только вождь объединительной партии. По программе и целям – очень даже большевистской. Когда придёт время для решающих боёв за революцию, приведённые мной люди будут бесценным подспорьем для большевиков.
- Ты прикрываешься нами?
- Упаси боже! Вы слишком малы, чтоб вами прикрыться. Пока левое крыло социал-демократии не захватит большинство в Советах, большевики ничего не значат. Я ускорю процесс «левения» Советов! То есть, по существу, большевизации. Так и передай товарищу Ленину.
- Ему не понравится, - пообещал Каменев. – Часть людей ты у него переманишь.
- Конечно! Потом верну. Как говорит хорошая хозяйка? Попользовался – положи на место.
- Про хозяйку… С Соколовской отношений не поддерживаешь? Как твои дочки – Зина и Нина?
Вопрос «кто такая Соколовская?» едва не сорвался с языка. Господа гусары, молчать! Позиция «я совсем другой человек» должна оставаться в разумных пределах.
- Не поддерживаю, - только и ответил на это.
- Ты сейчас с Наташей Седовой, - полуутвердительно бросил Каменев. – Лёвочка и Серёжа как поживают? Скоро приедут к тебе в Петроград?
В той жизни разорился бы от алиментов на четверых детей… Оказывается, Троцкий был любвеобилен и плодовит, сейчас придётся за него отдуваться.
- С Евдокией Фёдоровной Покровской, вдовой убитого следователями ВЧСК революционера. Ничего! Создадим свою ВЧК, этим меньшевистским тварям покажем.
- Гляди, Лейба… То есть Леонид. Бабы в таком изобилии до добра не доведут. Особенно коль очередная твоя – тоже шикса, как и прежние. Я предпочитаю со своими – русскими революционерками, но еврейского происхождения. Прощай.
«Нашёлся, учитель нравственности! – с раздражением, но беззвучно выкрикнул ему в спину Седов. – Правильно Сталин тебя расстрелял».
В любом случае с запутанной семейной ситуацией надо разобраться, даже отрывая время от пролетарской революции. Родня – это вообще проблема. Как-то сказал в интервью по телевидению: «Нормальный человек должен жить один… На расстоянии и родственники хорошие, и жена хорошая, и муж. Но если вместе в одну квартиру – дурдом».
А вот с Евдокией Фёдоровной спал в обнимку, и всё прекрасно, и снова хочется. Бывают исключения.
Глава 3
Воскресенье 7 мая Седов провёл в трамвайном депо. Трамвайщики трудились без выходных, а ради послушать свежего оратора запросто задержали выпуск вагонов на линию. Ловили каждое слово куда внимательнее, чем было бы в питерском депо 2020-х годов на выступлении стендап-комиков Щербакова или Абрамова на корпоративе вагоновожатых, если такие случаются. Оратор бил не по площадям, а прицельно по самым чувствительным точкам: заработная плата, условия труда, жилищные условия. Затем он отправился на собрание студентов Петроградского университета, бывшего Императорского. Далее – в Мариинский театр, тоже бывший Императорский, где обещал, что с окончанием смутного времени и после победы революции у служителей Мельпомены будут самые императорские условия.
Речи его, вдохновляющие и преисполненные энергетики, так поднимали настрой творческих масс, что по окончании митинга он получил сразу несколько намёков от артисток оперы и балерин. Воодушевлённые, те желали свести знакомство с революционным лидером накоротке…
Но вечером Седова ждала встреча с пылкой вдовой Покровской. Та, зайдя в его убогий номер, немедленно заявила:
- Леонид! Наша прошлая ночь была лишь знакомством. Я научу тебя любить женщин.
Вот так! Познавший их немало, Седов был ошеломлён. Евдокии впору писать второй том «Камасутры». Ну а что, ТВ нет, интернета тем более, даже радио – всего лишь беспроводной телеграф, народ, раскрепостившись, развлекался как умел. Женщина объясняла свои таланты учёбой у покойного мужа, большого затейника. Детей не случилось, доктор сказал – у неё и не будет, отчего она утверждала себя в женской ипостаси самым доступным ей макаром. А также занялась педагогикой, предлагая себя в качестве соблазнительного учебного пособия. Многоопытный любовник постигал новые для себя пути утоления женских желаний.
В один из перерывов между уроками спросил о её окладе на Путиловском:
- За те же деньги пойдёшь секретарём СПР – Социалистической партии России?
Богиня любви приподнялась на локте.
- И кто же ты, мой соколик, в этой партии?
- Всего лишь… председатель.
- Но если партии нет, предстоит учредительный съезд… Вдруг тебя не выберут?
- Тех, кто не желает меня поддержать и мне подчиниться, я сам не выберу в партию. Дражайшая, тебе не кажется, что народ устал от говорильни? За 4 дня по возвращении в Петроград мне удалось больше, чем эсерам и большевикам вместе взятым за месяц!
Он сильно преувеличил. «Апрельские тезисы» Ульянова, пусть совершенно дисгармонировавшие наполеоновским размахом претензий с мизерностью его партии, вызвали куда больший шухер, чем несколько выступлений Седова. С «Апрельских тезисов» начался переход от февраля к октябрю, от буржуазно-демократической революции к госперевороту с установлением диктатуры самозваных вождей пролетариата. Другое дело, что Седов не собирался ждать октября.
- Мне нравится твоя решительность. Собираешься овладеть Россией как овладеваешь мной?
- Да, дорогая. Но только один раз. Овладеть и не выпускать из объятий.
- Правильно! Но сегодня репетировать будущие победы можешь только на мне. Что же ты медлишь?
Обладавшая более роскошными формами, нежели балерины Мариинского, Евдокия имела одно с ними общее: чувствовала в Седове мужчину с огромным политическим потенциалом. Правда, с довольно средней потенцией.
Отпуская её, упрекнул:
- Вы, женщины, мешаете развиваться мужчине. Когда он хочет вас, вас нету.
- Не наигрался? Предлагаешь переехать к тебе? Не спеши!
В чём-то права, зазывать на постоянное сожительство в эту крохотную и пошлую конуру действительно не стоило.
Несколько истощённый плотскими утехами, но вдохновлённый морально, 8 мая он начал серию митингов в полках Петроградского гарнизона. Не привыкнув до конца и полностью к реалиям 1917 года, Седов как-то прикинул, что некий энтузиаст (не он сам, конечно) явился бы, скажем, в Таманскую ракетную дивизию и заявил о желании выступить на митинге перед военными, обложив хренами высшее руководство Российской Федерации. К бабке не ходи, на этом бы политическая карьера энтузиаста и завершилась, что нормально в нормальной стране. Здесь же царила безудержная, безграничная свобода слова. Правильнее сказать – свобода трындежа. Солдаты действующей армии воюющего государства бурно аплодировали речам, что Временное правительство этого государства – сплошь козлы безрогие, бестолково загоняющие солдат на убой ради собственных шкурных интересов. Офицеры зло зыркали и скрипели зубами, но не смели ни слова сказать, иначе соберётся Совет солдатских депутатов и постановит: не вздёрнуть ли этого господина офицера, смевшего вякнуть невпопад? Конечно, в мае 1917 подобные самосуды в сухопутных частях были редкостью, на флоте чаще, но и в инфантерии тоже никто не хотел зазря рисковать.
- А поедем к казакам, Антоша! – вдруг выпалил Седов после триумфа в пехотном полку.
Тот едва баранку из рук не выпустил, только вильнул, изрядно напугав извозчика и его кобылу, едва не задетую передком «Руссо-Балта».
- Что вы, Леонид Дмитриевич! Не послухают они…
Он всё ещё недооценивал босса.
Импровизированные митинги, стихийные, неподготовленные, затеваемые экспромтом, как этот наскок в казачье гнездо, зачастую сводились к тому, что очередной оратор взбирался на кучу мусора, а эти кучи наводнили переставший убираться Петроград, и, возвышаясь на голову над людьми, что-то вещал случайной аудитории. Слушатели внимали речам, лузгали семечки и сплёвывали шелуху, ещё более увеличивавшую кучу.
В казачьем расположении никакого мусора не наблюдалась, чистота поддерживалась образцовая.
- Господа казаки! Господа офицеры! – звенел голос Седова, трибуны или иного возвышения не нашлось, он говорил просто перед толпой у казарм, под суровым и тяжёлым взглядом всяких там есаулов, ничуть не боящихся расправы со стороны казачьего Совета – не было в их полку никаких таких Советов. – Вы – соль земли российской! Вы – честь и совесть народная! Вы – защита Отечества! Вы – надежда Руси! Для меня огромная честь рассказать вам, что создаётся новая партия, призванная убрать всеобщий раскол, наступивший после февральского переворота. На кого ещё уповать в наведении порядка?
Группу депутатов от казачества на учредительный съезд Седов обеспечил. Как придётся обходить острые углы, когда в зале соберутся вместе радикальные ультралевые бомбисты-эсеры и монархически настроенные казаки, пока даже представить трудно… Но люди нужны разные.
Он впахивал, не покладая рук. Точнее – не закрывая рта. Ровно так же сновали по городу и губернии Луначарский, Урицкий и Вольдштейн, с ними другие депутаты Петросовета из числа межрайонцев, отныне – зачинатели будущей СПР. Тезисы у всех были согласованные, прописанные, снабжённые миллионом самых радужных обещаний, исполнимых (когда-нибудь, может быть) после окончательной и бесповоротной победы революции.
Известие о следующей битве, и отнюдь не за дело революции, ждало его дома – в виде телеграфического бланка, сунутого под дверь.
«ПРИЕЗЖАЮ 10 МАЯ ФИН ВОКЗАЛ ТЧК НАТА»
Он тихо выругался. Кто же ей сообщил его адрес? Лёва Каменев? Подонок… С другой стороны, лишь благодаря Лёве знает, что Наталья – его жена. Наверно, гражданская, была же ещё какая-то Соколовская. Со слов зятька осведомлён, что Ната – шикса, так евреи презрительно зовут женщин нееврейского происхождения. Надо же, Каменев в русской стране женщину упрекнул в принадлежности к русской нации! Негодяй!
Наступило 9 мая, вторник… День Победы! Правда, то было бы по Григорианскому календарю, по новому стилю. В неприятном предвкушении от будущей встречи с женой и детьми Троцкого, а себя с Троцким он не отождествлял, никаких чувств к его семье не испытывал, Седов решил повторить визит в Кронштадт, проверить ход дел по подготовке съезда Балтфлота, выступить перед единомышленниками, чего уж там. Всё шло как нельзя лучше, пока не начал говорить с моряками в бескозырках с надписью «Пѣтропавловск». В самый разгар полемики по земельному вопросу из их рядов протиснулся низенький кряжистый матрос и вытащил револьвер.
Седов не мог сказать с точностью: это Антон кинулся спасать лидера, закрыв телом, или сам успел юркнуть ему за спину. Так или иначе, выстрел грянул, верный Антон согнулся, пронзённый пулей, петропавловцы набросились на стрелка, сбили с ног и превратили в фарш ударами ботинок, хоть лучше было бы допросить со всей пролетарской настойчивостью и только после этого пускать в расход.
Дыбенко, с ног до головы в расстроенных чувствах, утащил чудом уцелевшего Седова к себе – на борт роскошной паровой яхты, не иначе как реквизированной у «бывших». Формально оставаясь большевиком, главарь Центробалта проникся оптимизмом нового вождя – объединить все левые силы и свергнуть Временное правительство как можно скорее.
- Леонид Дмитриевич, не откажите в просьбе: возьмите охрану! Центробалт обеспечит. Во имя революции вас надобно беречь!
Седов внял его увещеваниям. Более того, морячки нашли ему квартиру куда удобнее «Киевских нумеров», на одной из линий Василевского острова, ту комнату он великодушно оставил Наталье с детьми.
Встретить – встретил, но довольно странно. Как минимум, понятия не имел, как выглядит гражданская супруга Троцкого. Всего лишь стоял на перроне в окружении трёх громил, опоясанных пулемётными лентами, с винтовками за спиной и «маузерами» на ремешках. Ждал, что «родня» найдётся сама, и дождался, когда пассажиры все свалили, на опустевшей платформе остался лишь станционный служащий да некрасивая женщина, обременённая двумя подростками и кучей коробок. Та не узнала «мужа», бритого, коротко стриженого и без очков, тем более под конвоем звероватых матросов.
Сошлись. Седов обозначил разрыв резко, как перцовый пластырь отдирая с волосатой груди – сразу и одним движением, не размазывая неприятный процесс.
Дама перенесла удар стоически. Если разрыдается – то позже. В одном осталась верна женской натуре: спросила про деньги, уверяя, что прибыла в Петроград налегке.
С деньгами у Седова было туго, требовалось много, взять – негде. Политики-революционеры жили на пожертвования, собираемые партией, в целом довольно скудно, он собственную пока не создал и меценатов не обрёл, разок побирался у Ульянова, прижимистого как Гобсек.
Не испытывая ни малейшего чувства долга к семье Троцкого, Седов в то же время понимал: бросать без поддержки их нельзя. Урон для реноме.
- С деньгами и у меня сложно, - сунул ей 50 рублей. - В ближайшие дни помогу. Потерпи.
А как сдержать слово? Отрезанный от легальных источников ассигнований, Седов решил прибегнуть к единственному возможному способу обогащения, многократно описанному в учебниках истории о событиях 1917 года, то есть «экспроприации экспроприаторов». Иными словами, приступил к организации грабежей.
Надо сказать, Петроград и так кишмя кишел ворами и налётчиками всех мастей – при практически полном бездействии власти. Царская полиция приказала долго жить, милиция Временного правительства сама больше напоминала бандитов. Оставшиеся от прежних времён полицейские чины погоды не делали и порядок удержать не могли.
Но Седов не хотел наследить в Петрограде, желая использовать незапятнанный уголовщиной имидж в борьбе за власть. Он прикинул, что лучше всего удастся «гастроли», то есть выездные набеги в Гельсингфорс, Ревель, Ригу. Да и в Москву, чего уж там. Доказать причастность налётчиков к СПР будет сложно, даже если кто-то спалится и попадётся.
Для этого нужно было создать несколько банд… нет, слово неправильное, криминальное, они же не ради наживы, а для дела революции идут на гоп-стоп. Пусть будут ОТГ, оперативно-тактические группы. Очень понадобятся позже, когда потребуется отбирать не золото и ассигнации, а государственную власть.
Антон, самый доверенный, пока оставался в госпитале Кронштадта, хоть к морским делам отношения не имел. Врач вытащил пулю, но на выздоровление требовались полмесяца. Переманить бы Сталина у большевиков, самого опытного исполнителя «эксов»… Но вдохновителя операции «ледоруб в затылке Троцкого» обладатель тела Троцкого не рискнул привлечь. Более того, первый экс решил возглавить сам, отведя на подготовку почти неделю, и перед рассветом 16 мая революционные налётчики на крытом грузовике выдвинулись в Эстляндскую губернию, причём как человек, в прошлом военный, Седов выслал малую разведгруппу загодя.
Состав основной ОТГ лично отобрал Дыбенко, вскользь намекнув на некоторую деликатность операции. Или, если по чесноку, вопиющей беззаконности на грани беспредела. По сему поводу налил водки, отказаться было невозможно. Седов глянул для настроения на закат, розовеющий через иллюминатор штабной яхты Центробалта, хукнул и опустошил рюмку до дна.
- Уважаемый Павел Ефимович! Позволю себе заметить, акция наша совершенно легальная, поскольку проводится именем революции. Официальной верховной власти в стране нет, Временное правительство и его подпевалы – чушь полная. Советы рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов власть ещё полную не обрели. Иначе стали бы терпеть Временное правительство?
- Нахрен оно надо! – с большевистской прямотой отрезал Дыбенко и снова налил.
Насколько помнил Седов из курса истории, тяга к спиртному и сгубила революционного матроса. Сам игнорировать рюмку не мог, но теперь ограничивался только глотком, тогда как моряк опустошал её всю.
- Значит, дорогой товарищ – покоритель морей, власть у того, у кого в руках винтовка, - продолжал агитировать. - Тем более – крейсер. И мы решаем, куда и для чего должны тратиться деньги. Они нужны – для Центробалта…
- Ик… Верно!
- …Для созыва съезда Социалистической партии России, для издания газеты «Социалист». Наконец, и это главное, для подготовки вооружённого восстания и свержения министров-капиталистов. Паша, ты со мной?
- Конечно, Лёня! Друг ты мой жидовский.
- Я – русский! – глядя в смеющиеся и чуть пьяные глаза матроса, добавил: - Русский, независимо от еврейской национальности родителей.
- Вот и славно. Выпьем за русский интернационал!
Хорошо, что на этот вечер не было сговорено с Евой о её визите. Обнаружила бы только бесчувственное тело, аккуратно уложенное на тахте руками заботливых балтийских матросов лицом вниз, дабы не захлебнулся. А мужчина – не женщина, в бессознанке для секса бесполезен при любом варианте.
В оставшиеся дни до налёта Седов выступил на митингах жалкие полдюжины раз, перепоручив это дело единомышленникам под началом Луначарского. Сам делал документы, раздобыл театральные усы и бородку. На смену чёрному английскому костюму-тройке обзавёлся серым френчем военного образца, застёгиваемым под горло, в стиль ему подобрал галифе и сапоги. В тот период большевики и эсеры приняли моду щеголять в английских чёрных кожаных куртках, таких же кепках, чёрную кожанку подогнала себе и Ева. Но май перевалил за половину, в чёрной броне элементарно жарко. Потому оделся по погоде.
В том же прикиде трясся в кабине грузовика рядом с шофёром по булыжной дороге на Ревель. Это из Санкт-Петербурга в Таллинн можно пролететь с ветерком, больше времени потеряешь на границе, где всякие негодяи, особенно с эстонской стороны, придирчиво смотрят в документы, сначала изображают, что не понимают русского и не узнают пересекающего границу, потом тянут с унижающе-пародирующей интонацией: «подонки, однозначно». Сами подонки!
Грузовик ковылял, развивая не более 30 вёрст в час, скорее – менее. Прибавь газу, рассыпался бы.
У въезда в город загорали двое, в привычной для этих мест форме Балтфлота, с обязательными атрибутами – «наганом» или «маузером» на ремне. Первый из них, не сразу опознав Седова в маскараде, опомнился и затараторил:
- Банк, стало быть, находится меж улицами Суур-Каарья и Вяйке-Карья. Ревельское отделение госбанка.
- Черти нерусские! Сколько лет Эстляндия в Российской империи, а так и не придумали человечьи названия улицам. Дальше!
- Чухонцы, что с их взять, - согласился матрос-разведчик.
- Телефон? Связь с полицейским участком?
- Обычно, товарищ. Местные, мать их, бесфантазейные. Перед банком два люка, в одном трубы. В другом – проводки всяческие. Я так думаю, что это и телефоническая, и телеграфическая связь. Ехать к ним надобно часа в четыре пополудни, как раз артели всякие и товарищества выручку свозют.
- До четырёх ждать никак невозможно! – заключил Седов. – С таким-то грузом возвращаться в Петроград ночью? Начинаем через час после открытия!
- С братишками надоть советоваться, - пожал чёрными плечами балтиец.
Седов едва не взвыл, но подчинился обстоятельствам. Братишки хоть получили наказ Дыбенко «слушать товарища как меня самого», но обычай «собраться-обсудить-проголосовать» был неистребим.
Матросы вывали из кузова. Перекурили. Согласились на утренний экс, чтоб к вечеру успеть отметить его. Достали фляги, приняли допинг и сообщили: готовы.
Седов был вынужден перебраться в ароматное скопище морских организмов, ибо разведчик сел в кабину автомотора – указывать дорогу. Поехали.
Грузовичок стал аккурат напротив входа под вывеской «Рѣвѣльское отдѣлѣнiя государствѣннаго банка Россiи», загородив кузовом люк, куда предстояло метнуться одному из группы – резать провода. Основная ударная сила ссыпалась из кузова на мостовую и повалила внутрь.
Швейцар у входа обомлел и, наверно, не сразу расслышал, когда Седов рявкнул: к управляющему.
На первом этаже находился общий зал, в XXI веке его бы назвали операционным. Как только там выстроилась цепочка громил с винтовками наперевес, «маузерами» и даже одним ручным пулемётом, посетители едва на пол не попадали.
Вопреки голливудским стандартам Седов крикнул:
- Это не ограбление! Но на время работы специального отряда Временного правительства всем оставаться на своих местах, - нашёл глазами швейцара и рявкнул: - Ты ещё здесь, гнида? Почему не зовёшь управляющего?!
Охранники присутствовали, даже двое. Мягко говоря, активничать не желали, но на всякий случай к ним направился юнга с «Авроры» и изъял «браунинги». Во избежание неожиданностей, так сказать.
Неожиданность случилась, когда управляющий, завидев правительственную бумагу, напрочь отказался выдавать деньги.
- Может, товарищ, ты читать не умеешь? Гляди: выдать подателю сего 1 (один) миллион рублей ассигнациями или золотом. Подписи: министр-председатель Временного правительства князь Львов, министр финансов Шингарёв. Печать, - Седов почувствовал, как предательски отклеивается ус, и оттого разозлился ещё больше, переходя на крик. – Ты посланцев революции вздумал задерживать, буржуазный подонок? Тебе ногу прострелить или сразу яйцо?
Тот побледнел как полотно, но выдавил:
- Позвольте, господин хороший, соединиться с Петроградом… Что вы! Вам доверяю безмерно, и мандат не вызывает сомнений. Как вас величать?
- Товарищ Каплан.
- Конечно, товарищ Каплан! Пройдёмте же в мой кабинет. Умоляю, буквально две минуты.
Матрос, ставший слева от банкира, недвусмысленно положил руку на «маузер». Седов отрицательно дёрнул головой. Он предпочёл бы обойтись без стрельбы и крови. Оба направились вслед за сгорбленным банкиром, который в кабинете тут же схватился за аппарат.
- Барышня… Барышня! Ба-а-арышня-я-а!!! – надрывался управляющий, пытаясь докричаться до телефонистки на коммутаторе через обрезанные провода. – Не отвечает…
- Ничем не могу помочь. Ключи от сейфа, товарищ! Или мне придётся применить силу.
Матрос снова погладил оружие, подтверждая слова патрона. Управляющий сдался и извлёк из сейфа связку ключей.
- Прошу за мной, господа… Пардон, товарищи.
Седов прихватил ещё пару людей и чемоданы для денег, все вместе прошли в задние помещения к хранилищу. Что приятно, часть добычи пришлась на царские золотые червонцы, устойчивую валюту при любом режиме.
Вторая неожиданность ждала их по возвращении в операционный зал. Примерно половина матросов, входивших в «оперативно-тактическую группу» Балтфлота, имела богатый опыт патрулирования питерских улиц, и этот опыт вдруг пригодился.
- Не стесняемся, добрые господа, жертвуем на благо революции, - густым басом возвещал канонир с миноносца «Азард». – Выворачивайте карманы, саквояжи, сумки, покажте руки. Вот, дамочка, ваше колечко с камушком замечательно пойдет на пропитание деток-сироток.
Не отличавшаяся революционной сознательностью, барышня (или молодая женщина) горько зарыдала, не желая делиться с пролетариями украшением. Седов подавил в себе порыв вмешаться, матросы действовали по своим понятиям. Но всё же экспроприация ценностей у зажиточных эстляндцев придала акции вид элементарного грабежа, чем, само собой, она и являлась.
К моменту выхода из банка, а там пробыли едва полчаса, у дверей переминалась пара желающих войти внутрь и источающая недоумение – отчего матросы не пускают. Полиции или милиции не наблюдалось. Моряки с Седовым полезли в грузовик, укатив без всяких препонов.
- Крестьянский поземельный банк берём? Недалече он, - предложил матрос из разведчиков.
- Ни в коем случае! – возразил Седов. – Сейчас мы забрали деньги министров-капиталистов. Как можно грабить селян? Кто из деревни, братцы?
Оказалось – практически все крестьянского происхождения. Примеряли ситуацию на себя и согласились: своих трясти не гоже. С тем и приехали поздно в Петроград, и сразу в Кронштадт, где на удачливых экспроприаторов свалилась ошеломляющая новость. Кронштадтский Совет объявил себя единственной властью в Питере, не подчиняющейся ни правительству, ни Петросовету. Видно, в ожидании эстляндских денег Дыбенко сотоварищи изрядно приняли на грудь, угрожая в случ-чае чего (ик!) «отложиться от России со своей Кронштадской республикой».
«Вот и оставь их на день без присмотра, стонал про себя смертельно уставший за день Седов. – Сущие дети, но с винтовками».
Глава 4
17 мая Седов проснулся до рассвета, снедаемый состоянием «после вчерашнего». Как было не остограмиться с балтийцами после столь успешного экса, потом ещё сотка, и ещё… В прошлой жизни организм выдерживал многое, до сорока вообще был могуч, в отличие от дохляка Троцкого, моментом терявшего ориентацию в пространстве и во времени.
Моряков трудно винить, пребывают в состоянии неопределённости и стресса, и так месяцами – хоть вешайся. Курить и пить каждый день всем — это единственное спасение, чтобы меньше было самоубийств.
Нащупал ключ, открыл полутонный сейф, приготовленный в квартире загодя. Чемоданы с ассигнациями и мешочек с червонцами были на месте. Запер сейф. Всё равно, пара матросов останется сторожить у входа в квартиру, потом придётся перевезти партийную кассу в более спокойное место, не в банк, конечно, банки в период революционных беспорядков не надёжнее вчерашнего ревельского.
К головной боли примешалась зубная. Ещё с вечера зуб начал дёргать, сегодня к нему не прикоснуться.
Вообще говоря, зубы от Троцкого достались плохие – кривые и гнилые, жёлтые от табака. Распаковав впервые в «Киевских номерах» несессер, Седов обнаружил среди скудного набора гигиены заношенную зубную щётку отвратительного вида с длинной деревянной ручкой, немедленно её выбросил. Чистить рот чужой зубной щёткой было противно, брезгливо и выше его сил. Он не мог отождествлять себя с Троцким. Надевал его кальсоны, даже свежие-чистые, едва сдерживая отвращение, сейчас, зарядившись деньгами, в первую очередь намеревался полностью обновить бельё и прочее сугубо личное…
Но мир застила зубная боль. Революция, объяснения с большевиками, отчего их общие подопечные подняли бунт на корабле, и прочие материи вдруг откатились на десятый план.
Даже не думая завтракать, наскоро собрался и потащился на улицу, как обычно в сопровождении матросов, водитель при виде начальства выскочил из-за баранки и принялся яростно крутить «кривой стартер», запуская двигатель. Седов сделал ему знак обождать, сам подозвал мальчишку – разносчика газет, и выкупил свежий номер «Петроградских ведомостей», проигнорировал передовицу, аршинными буквами сообщавшую о продолжающемся самовольстве балтфлотцев, и немедленно нырнул в объявления. Обнаружил, что «дантистъ Михаилъ Львовичъ Голдбѣргъ» принимает буквально через два квартала, там же на Василевском, и сунул газету шофёру-матросу, ткнув пальцем в адрес, членораздельно говорить не мог. Да и щека начала раздуваться.
Повезло. Практикующий на втором этаже доходного дома господин Голдберг только что отпустил предыдущего страдальца. Ровно так же, как и нынешнее имя-отчество самого Седова ничего не говорило об истинном происхождении человека, Михаил Львович вряд ли был русским. С упразднением черты оседлости много таких «русских» приехало в столицу из белорусских и прибалтийских губерний.
- Ой вей, как вам щеку разнесло! Присаживайтесь в кресло, сударь. Удаление зуба – 5 рублей.
- Сразу – удаление? – едва прошамкал Седов. – А если лечить…
Уже и раньше от пары зубов остались пеньки, в неполных четыре десятка лет. Если так и дальше дело пойдёт, об ораторстве забыть – публика не любит шепелявых, а некошерную свиную отбивную заменит манная кашка.
- Лечат врачи-стоматологи, милейший! – зубодёр был немолод, невысок и плечист. – Коль случай такой же запущенный, всенепременно посоветуют зуб удалить. Только возьмут, лихоимцы, впятеро больше.
Проклятье! Тот же русский язык в мелких нюансах отличался от привычного в начале третьего тысячелетия. В Москве 2020-х годов никто бы не подумал, что дантист – это не зубной врач. Все стоматологи лечили зубы или изображали лечение, драли за свои услуги безбожно, подонки.
Не имея сил терпеть далее, Седов кивнул.
Голдберг устроил его в кресле, почти ничем не напоминавшее нормальное стоматологическое.
- Обезболим? Имеются листья коки – 2 рубля. Таки рекомендовал бы. Как еврей еврею. Гои пусть экономят и кричат.
В другое время заострил бы внимание, по каким признакам Голдберг вычислил соотечественника, но сейчас больше беспокоили боль и ожидание – как тело Троцкого отреагирует на кокаин.
- Не ражжую… Не разжую, - произнёс с трудом.
- Есть и порошком. 3 рубля. Простите, милейший, но без денег вас и на кладбище не повезут.
Кока оказала на непривычный к наркотику организм самое благотворное действие. Боль, 11 баллов по 10-балльной шкале, утихла до вполне терпимой, настроение поднялось, откуда-то взялся прилив новых сил, возникла идея: а не экспроприировать ли наличность ещё в каком-нибудь завалящем банке? Из памяти вынырнула на поверхность сознания и хрипло зазвучала давно забытая песня Володи Высоцкого о сложных перспективах евреев-стоматологов, намылившихся в Израиль:
Нет зубным врачам пути — Слишком много просятся. Где на всех зубов найти? Значит — безработица!
Может, ну его в пень, в другой раз удалит коренной, подумал Седов, но Моисей Львович, никакой он не Михаил, уже вцепился клещами в зуб – крепко, как в обещанную пятирублёвку. В челюсти, да и во всей голове что-то страшно затрещало, утихшая боль вдруг набросилась как из засады…
- Вы так и будете ходить с дырой или подумаем про зуб Ватерлоо? У меня шурин чрезвычайно замечательно ставит зубы.
Взорвавшийся, залитый кровью и болью мир постепенно возвращался в относительно нормальное состояние. Седов, наконец, вздохнул свободно, а не судорожно заглотнул воздух.
- Что такое «зуб Ватерлоо»?
- Таки вы не знаете? Французские крестьяне после Ватерлоо дёргали зубы из мёртвых солдат. С них и повелось. Мой шурин подберёт вам очень хорошие!
Седов зубной щёткой не мог пользоваться после Троцкого. А вставить в рот зубы трупа?! Ни за что.
- Благодарствую, но – нет.
Говорить стало намного легче. Только кровь хлестала в рот. Прижал к щеке носовой платок, тотчас пропитавшийся ей, но не расстроился, эйфория от коки продолжала кружить-вдохновлять.
Пользуясь чуть обдолбанным состоянием Седова, Моисей втюхал ему зубную щётку из свиной щетины за 5.50, без ручки – одеваемую на палец, коробку зубного порошка собственного приготовления «из молотого жемчуга», на самом деле напоминающего скорее какую-то извёстку. И, что совсем не по профилю, целую упаковку французских презервативов, с напутствием: «любовь требует осторожного к себе отношения».
В итоге Седов оставил у зубодёра 34 рубля 40 копеек, притом, что в прошлом веке на такие деньги какой-нибудь коллежский регистратор мог месяц содержать семью, дворник, убиравший двор и часть улицы у съёмной квартиры, жаловался, что имеет всего 50 рублей в месяц, и постоянно побирался. Но сейчас, после ревельской операции, такие расходы вполне позволительны.
Продолжая ощущать моральный подъём, скомандовал свите, ожидавшей у подъезда: в Таврический.
Пока боролся с зубным недугом, большевики расползлись по митингам, редакциям газет и прочим делам мировой революции. У дверей залы, выделенной ленинской фракции, Седов остановился, заслышав спор внутри. Голоса доносились через неплотно прикрытую дверь.
- Почему вы его считаете негодяем, Владимир Ильич? – увещевающее журчал солидный басок Каменева. – Троцкий-Седов – крайне полезный для нашего дела человек.
- Именно так, батенька! Агхиважно использовать на благо геволюции любых, даже самых отвгатительных субъектов. Позже все они узнают свою судьбу. Знайте же, 5 мая Тгоцкий занял у меня 100 гублей и не отдаёт, мегзавец!
- Прямо сейчас и отдам. Здравствуйте, Владимир Ильич. Лев Борисович, тоже здравствуйте.
Ульянов ничуть не смутился от того, что назвал Седова «мегзавцем» практически в его присутствии, что-то буркнул о некрасивости подслушивания и сгрёб десятирублёвые ассигнации.
- Леонид! Что у тебя с лицом? Выглядишь, будто получил прикладом в челюсть, - обратил внимание Каменев, Ленин вряд ли бы заинтересовался, даже если бы посетитель заявился с собственной головой в руках.
- Такое время, Лёва. Не знаешь заранее, откуда и чем прилетит, - напустил туману Седов, не желая признаваться, что кровит всего лишь след рукоприкладства дантиста.
- Я думал, ты вчера и сегодня в Кронштадте, обсуждаешь с матросами… Дыбенко совсем отбился от рук.
- Негодяй! Анагхист чёгтов! – завёлся Ульянов при упоминании о нём.
- Не угадал. Занимался иными делами. Партийными.
- И ты при деньгах… Ходит слух, что сутки назад банда матросов с штатским во главе забрала обманным путём из ревельского отделения госбанка полтора миллиона целковых. Не тот ли штатский стоит передо мной?
- Что за инсинуации! В Североамериканских Соединённых Штатах в таких случаях говорят: мы не можем дать ни положительного, ни отрицательного ответа. Иначе говоря, даже обсуждать не буду.
- Он не отрицает, - обернулся Каменев к Ульянову. – Стало быть…
- Не желаете поделиться с большевиками, товагищ? Делаем общее дело.
От «мерзавца» и «отвратительного субъекта» до «дай денег на общее дело» прошло не более двух минут. Организуй кто чемпионат по переобуванию в прыжке, Ильич претендовал бы на лидерство.
- Премного благодарен за доброе отношение, но вынужден отказать, Владимир Ильич. Партийные дела на старте – чрезвычайно затратные. Кстати, приглашаю. Учредительный съезд намечен уже на июнь.
- Так спешите? – не поверил Ульянов.
- Однако опаздывает к выборам делегатов на Съезд Советов, - сообразил Каменев.
- Именно потому, что вынужден плестись в догоняющих, деньгами восполняю отставание. Сегодня же начну набирать редколлегию газеты «Социалист России». Но лучшие репортёрские и редакторские силы давно разобраны, с «Правдой» тягаться не могу. Положу главному редактору 500 рублей в месяц.
У Каменева, члена редколлегии «Правды», глаза округлились от удивления. Ходили упорные слухи, что «Правда» издаётся за кайзеровские деньги в обмен на разложение армии и призывы выхода из войны – то есть с капитуляцией перед Германией. При всём этом сотрудников «Правды» Ленин держал в чёрном теле. Статейки для газеты строчил ежедневно, она заменяла ему страничку в соцсетях. Глядя на реакцию зятя, Седов готов был поспорить – тот наверняка предложит свою кандидатуру «Социалисту России».
Ленин пригласил присутствовать на заседании фракции, созванном из-за ситуации с балтийскими матросами, на том расстались, а лидер несуществующей пока партии перебирал в голове пункты плана. Своё печатное издание значилось в приоритете, наличие собственной газеты требовалось не в меньшей степени, чем сайт в прошлой жизни. Здесь пресса занимала место, которое потом отвоюет интернет.
Тираж «Правды» перевалил за сотню тысяч, и если бы она продавалась за разумные деньги, её стоило выкупить целиком вместе с персоналом и типографией. Даже с «несгибаемым» большевиком Бриллиантом (Сокольниковым), её главным редактором, с ним сложно было бы проводить гибкую политику «и нашим, и вашим», но в целом очень эффективным руководителем.
У самого Седова осталась очень существенная проблема: он не умел писать по правилам старорежимной орфографии. Читал свободно, а вот начертать фразу, не вызывая рогота окружающих – никак. Он понимал, отчего в слове «Пѣтроградъ» в конце ставится твёрдый знак, но зачем заменять букву «е» непонятной закорюкой в начале слова – это выше разумения. И только один человек в этом самом Пѣтроградѣ достоин доверия, чтоб надиктовывать ему тексты, пользоваться его помощью при редактировании статеек для «Социалиста России», отшлифовать Устав и Программу партии… Плевать, что этот человек – эсер. Точнее – эсерка.
Воспользовавшись телефоническим аппаратом в Таврическом дворце, Седов попросил барышню связать его с Путиловским заводом, поднявшему трубку именем Петросовета велел позвать товарища Покровскую. Самым официальным тоном, какой возможен с женщиной, с которой не реже двух раз в неделю делишь ложе, предложил работу в секретариате СПР с окладом вдвое больше заводского. Услышал:
- Вынуждена отказаться, товарищ председатель.
От неожиданности удалённый зуб разболелся вновь.
- Потому что всецело буду от вас зависеть. Я – женщина свободная… - пауза. – Но помогу чем сумею.
Вот и пойми их…
Любовники назначили встречу на 18 мая. Остаток дня Седов намеревался посвятить отбору людей, но там же в канцелярии, откуда звонил на завод, подслушал ещё один крайне интересный разговор… После чего объявил тройке матросов сопровождения:
- До четырёх часов пополудни, товарищи, нам надобно быть в Ораниенбауме. Провизией запасёмся на дорогу. Бензина достаточно?
- Достаточно! – ответил моряк за рулём. – Но… Это… Товарищ Седов! Агитировать солдат-гвардейцев? Сложные мужички. Тупые. Струганные как полено. Верно, братва?
- Верно, - поддакнули двое остальных. – Якорь им в дупло!
- Берите выше! – фыркнул Седов. – Я хочу сагитировать офицеров.
- Может, сразу царя-батюшку? – хохотнул шофёр. – Выпустим из тюрьмы, императрицу с детками оставим в заложниках. Нехай боится за них, кричит на каждом углу «Долой самодержавие!» и «Вся власть Советам!»
- Нет никакого царя-императора в России! – вдруг разозлился Седов. – В чекистской тюрьме Временного правительства сидит ординарный гражданин Российской Республики Николай Романов. Ему держать ответ за Кровавое воскресенье и другие преступления перед народом, однозначно. Всё, кончай говорильню. За бензином – и в Ораниенбаум.
По пути обогнали и обдали пылью открытый серебристый лимузин, в котором катили кадеты. Седов разглядел холёную рожу Милюкова, водрузившего на голову серый котелок. Рядом на заднем сиденье маячил Нольде, худой как щепка и вечно недовольный. Как раз закончился съезд партии конституционных демократов. Как удалось выяснить из подслушанного в Таврическом разговора, кадеты ехали в офицерское собрание представителей резервных гвардейских батальонов, развёрнутых в гвардейские полки – апеллировать к единомышленникам в частях, пусть утративших наименование императорских, но с сильными монархическими настроениями в командной среде. Помимо всего прочего, кадеты намеревались просить армейской поддержки для подавления кронштадтского мятежа балтийских матросов, вышедших из-под контроля и Петросовета, и большевиков. О, они ещё не знали, что такое настоящий мятеж балтийцев!
Седов, презирающий пыль, грязь и прочую антисанитарию, заставлял всегда поднимать верх авто. Оттого вряд ли был узнан, больше привлекла внимание машина, скандально отобранная у Церетели. И вообще на трибуну Петросовета не лез, зачастую манкируя и пропуская заседания, вербовка сторонников на митингах представлялась ему стократ важнее. Кроме несколько претенциозного представления, когда было заявлено, что бывший председатель Совета готов вернуться к исполнению обязанностей, не выделялся. Скорее всего, встреться они на улице, Милюков и Нольде разминулись бы с ним, не здороваясь.
Сейчас Седов натурально намеревался сунуть голову в пасть голодному льву… Подумать только, левый социалист без приглашения вторгся в гнездо махрового монархизма! Но опыт общения с казаками, а некоторые из них вполне согласились с доводами, остальные, спасибо и на этом, не пытались порубить говоруна шашками, придавал осторожный оптимизм. Оружие – только во рту, ещё слегка кровившем после утренней экзекуции, можно рассчитывать лишь на острый язык, три матроса – ничто против нескольких батальонов инфантерии.
Остановились в двух десятках метров от будки караульного, чтоб явно морская принадлежность водителя не бросалась в глаза. Седов выбрался, одёрнул френч. Он слишком приталенный, изъятый у охранника в Ревеле «браунинг» за поясом слегка выпирает, но что делать. Решительно направился к входу, предъявил часовым мандат депутата Петросовета, не уточняя, от какой фракции, и был пропущен внутрь в обширное помещение, по советским меркам – скорее актовый зал, нежели ленкомната. К приезду кадетов сел среди военных, выделяясь отсутствием формы, но не особо. В зале набралось человек шестьдесят, кроме офицеров присутствовали немолодые фельдфебели, тоже, надо понимать, приверженцы консервативных взглядов.
Слушая Милюкова, Седов ощутил, как из глубин поднимается злой весёлый азарт. Действие коки давно закончилось, к счастью – без заметных последствий, и десна не беспокоила, но всё равно чувствовался вкус крови, охотничий и скорее воображаемый, как у стрелка с ружьём при виде дичи.
Лидер кадетов говорил плохо. Нет, конечно, грамотно и культурно, человек неглупый и образованный, но не уловил волну. Рассказал, что на съезде партии постановлено вести страну к демократической республике, не пытаясь восстановить монархию Романовых, извольте всемерно поддержать Временное правительство и не дать разрушить хрупкий порядок анархической матросской гнили. Всё правильно, но не вдохновляюще. Эмоций мало. Ну, держись, дражайший Павел Николаевич!
Он едва закончил, не удостоившись аплодисментов, как Седов вскочил и бегом кинулся к президиуму собрания, где находились оба кадета и командиры полков.
- Предатель России! Подонок! Однозначно! Почём продал Россию кайзеру?
По залу прошелестело оживление. Милюков уронил стёклышки. Пожилой полковник спросил:
- С кем имею честь?
- Депутат Петросовета Седов Леонид Дмитриевич, беспартийный, и сейчас выведу этих двух обманщиков на чистую воду. Те, кто клялись в верности царю, сами же подстроили его свержение, а теперь обещают вам демократическую республику? Демократию в стране, где больше половины территории – тундра и пустыни, а люди едва способны свою фамилию начертать! Только и знаете, что безграмотных обманывать. Чем образованнее народ, тем быстрее будут революции. А вас развесят на фонарных столбах. Подлецы! Авантюристы!
- Это чёрт знает что такое… - попробовал возразить Нольде, но офицеры с интересом вслушивались в речи скандалиста, лишить его слова вряд ли бы кто позволил. И Седов почувствовал себя, словно в кабине реактивного самолёта, отрывающегося от полосы, убравшего шасси и решительно взмывающего в бездонное небо. Падать, конечно, высоко. Но он здесь ради полёта, а не падения.
- Февральский государственный переворот, который эти господа стыдливо величают революцией, был величайшим предательством России, причём императора стоит винить в наименьшей степени – его припёрли к стене и не оставили выбора. Его могу лишь упрекнуть лишь в излишней доверчивости, отправившись в ставку и выправив, наконец, стратегическое положение на германском фронте, он надеялся на конституционных демократов и прочих мнимых друзей, уж они справятся с более простым делом – обеспечат порядок в тылу. А они ударили в спину! Создали положение, при котором государь был вынужден подписать отречение. Теперь они у власти! Через то же Временное правительство. Поздравляю, господа! На российской крови вы сделали карьеру. И пытаетесь продолжить своё чёрное дело.
- Неслыханно… - прорезался Милюков, но на него шикнул тот самый полковник, что просил представиться Седова. Кадет, начинавший приподниматься со стула, грузно хлопнулся обратно, дослушивал Седова молча и злобно.
Оратору не нужен был ни стол, ни стул, ни трибуна, ни микрофон. В относительно небольшом помещении он метался вдоль первого ряда и строчил как из пулемёта.
- Предательство началось раньше, до четырнадцатого года, когда изменники научились использовать влияние прессы, полной шарлатанов, подготавливать так называемое общественное мнение. Государь, близкий родственник кайзера, и не думал о начале войны, она точно не отвечает интересам России. Но каждая бульварная газетёнка вопила: не оставим в беде сербских братьев! На самом деле виноватых и элементарно не желавших договориться с Австро-Венгрией после убийства эрцгерцога. Наш император объявил мобилизацию против Австро-Венгрии и тем самым начал Великую мировую войну! Продажные газетчики и жуликоватые хозяева газет могут радоваться: им удалось запустить бойню миллионов.
На секунду остановился, всматриваясь в лица. И царская, и левая пропаганда, кроме большевиков, преподносили Россию в качестве жертвы агрессии, войну объявили оборонительной, справедливой. Седов специально причесал монархическую публику против шерсти, проверяя, идут ли за его речами мысли слушателей, и не встретил серьёзного сопротивления.
- Сейчас вам навязывают демократию и республику. Большевики вообще кричат о диктатуре пролетариата. Почему? Разлагают Россию изнутри. Немцы нам большевиков в запломбированном вагоне прислали. Вы верите, что в этом словоблудстве есть хоть капелька здравого смысла? Что есть республика при свободном голосовании и всеобщем избирательном праве? Это государство, принадлежащее эсерам! Самой массовой партии, контролирующей большинство крестьянских голосов. Разумеется, никакой крестьянин из Вологодской губернии не сядет в правительстве или в Таврическом дворце, там их нет и сейчас, зато пруд пруди эсеров, «выразителей их чаяний». С большевиками нечто подобное, только они манипулируют лозунгами, ориентированными на рабочих. Промышленный пролетариат малочисленнее сельского, но он сконцентрирован в крупных городах, в том числе в Москве и Петрограде, вы видели, насколько несложно подбить работяг на забастовки и иной протест. Большевики намереваются вооружить так называемую рабочую красную гвардию, переманить часть солдат из самых мятежных полков Петроградского гарнизона, вкупе с «братишками» из флотских экипажей это – большая сила. Воевать с ними гвардейским частям – настоящая гражданская война. В пользу кайзера!
- Что вы предлагаете? – крикнул с места молодой поручик, сбивая с выстроенной схемы речи.
- Для начала – перестать заботиться только о борьбе за власть, задуматься об интересах России. Финляндское княжество входило в состав империи исключительно на основании личной унии. Заставив государя отречься, господа Милюков, Чернов, Церетели и прочая мразь отрезали Финляндию! Да, мы её удержим, но только силой, а не «демократическими реформами».
Будь Милюков офицером или просто мужиком с яйцами, просто обязан был бы вызвать обидчика на дуэль, в лицо названный «мразью». Краснел, бледнел… и молчал. Чувствовал, собака, что чаша весов склоняется не в его пользу.
- Любая так называемая демократия сводится к манипуляции массовым сознанием. Ни крестьяне, ни пролетарии никогда не будут руководить государством. У руля всегда становятся те, кто провозгласил себя выразителями их чаяний. А принимать и проводить решения в жизнь должны умные, образованные, культурные люди. Такие, как мы с вами, господа. Ситуация наша интересна тем, что кадеты и прочие думские негодяи открыли шлюзы для проявления самых низменных интересов толпы. Большевики кричат: грабь награбленное, и это моментально находит поддержку, крестьянину неизмеримо проще разорить господскую усадьбу, забрав всё ценное, чем годами горбатиться на пашне. Добавьте пьянство, иррациональные страхи, неопределённость будущего. Унять этот девятый вал человеческой грязи весьма сложно, господа. С подонками, увы, можно бороться только их же оружием – демагогией и продажной прессой. Давать иллюзию демократии и свободных выборов, а элита общества решит, что полезно, а что вредно человеческому стаду.
- То есть вы не верите в свободную прессу? – спросил сосед молодого поручика.
- В той же мере, как в летающих огнедышащих драконов. Каждая газета имеет владельца, выплачивающего зарплату авторам статей и репортажей. Если кто принесёт тексты, противоречащие политике издания? Пинком его под зад!
Стиль «под Ленина» с лозунгами типа «Вся власть Советам» здесь не подходил ни в коей мере, поэтому говорил как умел, как привык. Манеры Седова, настроенного на выступления начала третьего тысячелетия, и стилистически, и языком здорово отличались от привычного для 1917 года, но офицеры его прекрасно поняли, оценили оригинальность. Предельная прямота, без экивоков, без обхождения острых углов, когда подонков Седов именно так и называл, выгодно контрастировала с речью Милюкова, ту стоило бы скорее назвать докладом.
- Господа, я доходчиво объяснил, почему политика кадетов и других партий, представленных во Временном правительстве, суть сплошное надувательство и шарлатанство. Если мне не верите, ваше право, то поверьте здравому воинскому смыслу. Ставка в Могилёве под командованием Государя удержала фронт, воздержавшись от авантюрных наступательных операций. Но сейчас командующие армиями слушаются горлопанов из Временного правительства, требующих наступать, в то время как горлопаны из левых партий разлагают войска агитацией изнутри. Министры-дебилы не желают учесть две очевидные вещи. Войну Германии объявили Североамериканские Соединённые Штаты, через непродолжительное время американцы пошлют через океан флот и войска, чтобы шаткое равновесие на Западном фронте сменилось преимуществом Антанты. Какого чёрта нам начинать раньше? Вторая вещь, не менее важная, Германия истощена, а большевистская пропаганда не в меньшей степени разъедает её изнутри, чем Россию. Германия на пороге бунта! Ослабленная внутренними неурядицами, она не только позволит нам отвоевать Царство Польское, но даже уступит Восточную Пруссию! И вековая мечта – взять под контроль Босфор и Дарданеллы – тоже станет ближе… Но скоро выборы в Учредительное собрание, господам министрам нужен цирк для борьбы за голоса. Сколько русских душ отправится к богу из-за их спешки, кадетам и прочим эсерам плевать.
Милюков уже не кипел, только нервно ёрзал. Нольде сидел неподвижно как истукан, и это было тревожно. Он выглядел человеком, способным достать «браунинг», и нет гарантии, что моряки успеют вмешаться. Сам Седов, как любой служивший в Советской армии, стрелять умел, но свой ствол даже не опробовал. Только убедился, что он заряжен, и поставил на предохранитель.
- Теперь главное, господа, - он перешёл к заключительной части речи. – В силу сложившейся после февраля ситуации спасти Россию может только партия, собравшая под своей крышей истинных патриотов. Более того, способных на время забыть разногласия с другими патриотами, потому что видение прекрасной России будущего у людей отличается. Партия будет рядиться в одежды социализма и демократии – в угоду чаяниям обманутых масс. Партия вберёт в свои ряды часть большевиков и эсеров, балтийских моряков и одновременно казачество, военных, даже бывших жандармов – всех, кто готов пожертвовать, хотя бы временно, собственным «я» во имя спасения Родины. На тех же основах, как, скажем, меньшевики, она существовать не способна: слишком велики различия между членами. Власть в партии будет изначально централизована. О положении в стране. Временное правительство не имеет никакой власти, высшая законная власть в России утрачена после отречения и заключения в тюрьму государя, арестованного его «верными» подданными типа Милюкова. Никакой поддержки подлому и вероломному Временному правительству! Единственный представительный орган, который как-то действует, это Советы, особенно Петросовет и Центробалт. В ближайшее время Социалистическая партия России проведёт учредительный съезд, завоюет большинство в Советах любого уровня и возьмёт власть в стране. А вот тогда мы, образованные и интеллигентные люди, придумаем, как строить счастливое будущее наших детей, выйти из Мировой войны не с потерями, а с приобретениями. Так что в сей момент актуален только один лозунг: «Временное правительство, иди в жопу!», позже, с завоеванием большинства в Советах мы скажем: «Вся власть Советам». Задачи стоят невероятной сложности, требуются ум, гибкость и беззаветная преданность Отчизне. Кто готов служить – именно во славу Родины, а не ради кучки политиков-карьеристов, прошу избрать делегатов на наш учредительный съезд. В отличие от кадетов, я режу правду-матку и называю вещи своими именами, - Седов снова послал министров по известному адресу. – Слава великой Русской армии, господа! Слава российским героям! Ура! Ура! Ура!
Не сказать бы, что убедил всех. Но офицеры пожимали руку Седову с чувством. Один сказал:
- Мы вряд ли станем единомышленниками. Мне претит сама мысль о нахождении в одной партии с быдлом. Но я уважаю ваше право исповедовать иную точку зрения.
Для махрового монархиста это было настолько нетипично, что куску свиного сала в кибуце удивились бы меньше.
Глава 5
От Ораниенбаума до свойски-безопасного Кронштадта рукой подать, если махнуть на машине через дамбу, даже тихоходный «Руссо-Балт» докатится менее чем за час… Вот только в 1917 году никакой дамбы не было и в помине. Поскольку Седова не отпустили сразу, усадили за стол с офицерами, и не столько для того, чтоб выпить, хоть не без этого, военные засыпали миллионом вопросов, поэтому засиделись до сумерек, и тащиться в Петроград по темноте не рискнул. Случилось невероятное: трёх революционных матросов гвардейцы-монархисты определили на ночь на постой, накормили-напоили, даже чаркой угостили, и только на следующее утро команда Седова двинула в обратный путь. Само собой, кадеты умотали сразу по окончании собрания, морячок-водитель с завистью проводил взглядом их лимузин. Зная, каким образом приобретён доверенный ему автомотор, прикинул: тот тоже не помешал бы.
На последнем десятке километров перед первой городской заставой стали появляться «циклисты» в облегающих костюмах, вероятно – «дачные мужья». Ещё до Мировой войны повелось, что статские служащие не самого высокого достатка, снимавшие квартиру в доходных домах, из-за дороговизны проживания в столице, начиная с первых чисел апреля, снимали дачи в питерских пригородах, всего рублей по 300 за сезон, ближе – дороже. Кто беднее, довольствовались крестьянскими домами. В деревнях владельцы сельской недвижимости сдавали хату господским семьям от 5 до 20 целковых за сезон, причём доходное летнее жильё всенепременно оборудовалось верандой – для чаепитий и наблюдений за фланирующими дачниками. Сами чиновники вставали ни свет ни заря, чтоб втиснуться в вагон поезда и поспеть к открытию присутственных мест, вечером возвращались в семейное лоно. Кому не посчастливилось найти дачу на расстоянии пешего хода от станции, садились по утрам на велосипед, именно их причисляли к «циклистам», или снимали дешёвую меблированную комнату в городе, а к детям и благоверной наведывались на выходные.
В 1917 году жизнь в деревне имела то преимущество, что в Петрограде начались перебои с мукой и хлебом, очереди выстраивались как в 1986 году за водкой, а у крестьян самым необходимым можно было разжиться всегда. Поглядывая через окошко авто на «циклистов», некоторые – с котомками, наверняка наполненными продуктами, в столице дефицитными, Седов радовался тому, что может себе позволить покупать продовольствие по любым спекулятивным ценам, бывшей супруге пошлёт сотенную (не забыть бы), а Еву сегодня сводит в ресторацию.
18 мая выпало на четверг… Четверг – рыбный день, вспомнилось советское время. Ничего, можно и рыбное. Стерлядь, осётр, белуга, икорка. Живём, господа-товарищи!
Доходный дом на Василевском, куда Седова определил Центробалт, был забит под завязку, несмотря на летнюю дачную миграцию. Деятели Петросовета и другая новорусская элита, в том числе еврейского и кавказского происхождения, нагло захватили большинство квартир, хозяин только жалобно просил не портить обстановку, с опаской поглядывая на «наганы» постояльцев. А тут друг Дыбенко, окрылённый долей Центробалта от ревельского экса и собственной наглостью, позволившей послать подальше Петросовет, передал записку, лежавшую за входной дверью: а не наведать ли нам Смольный институт благородных девиц? Пока не открыт в Кронштадте государственный дом терпимости. Парочка-другая гладких княжеских дочек вполне бы сгодилась для общего пользования.
Смольный! Да! Всенародный советский символ Октябрьской революции, не менее чем крейсер «Аврора». Он заинтересовал Седова куда больше, чем смазливые его обитательницы. Хотя, если парочка останется, когда институт съедет, почему бы и нет.
Как только станет вождём партии, жизнь в квартире будет несколько не по чину. Тем более в этом доме, как по всей линии Василевского острова, квартиры обносились ворами с удручающейся регулярностью, и если бы не матросский пост, его жилище точно не миновала бы чаша сия. Большой особняк, лучше – дворец, куда более устраивал. Смольный – вообще за счастье! Но в прошлой версии истории питомник сладких девочек съехал из Петрограда много позже… Значит, ускорим.
К его появлению там царил переполох, морячки уже успели посетить женское гнездовье, матроны-воспитательницы по всему зданию искали пару воспитанниц – то ли попрятались от страха, то ли уехали против воли в Кронштадт. Мерзко, но для пользы дела благоприятствовало.
Успокаивая встречных демонстрацией мандата Петросовета, Седов благополучно добрался до кабинета Голициной, начальницы института. Вера Васильевна отчаянно что-то кричала в трубку телефонического аппарата, надеясь найти хоть какую-то защиту и сочувствие у человека на том конце провода, судя по всему – тщетно. От полиции в Петрограде остались ошмётки, разрозненные отряды милиции больше предоставляли оснований для беспокойства, нежели защиты, прислать сюда военный патруль из какого-либо разагитированного и разложенного большевиками полка гарнизона равнялось повторному визиту балтфлотцев. Чекисты из ВЧСК занимались допросами царской семьи и министров, что им какие-то девушки?
Княгиня, дама глубоко за 60, встретила Седова словно путник, страждущий от жажды в пустыне, цистерну с холодной газировкой, уповая, что хоть один представитель власти откликнулся на её молитвы.
- Увы, сударыня. Обстоятельства таковы, что Петроград – самый небезопасный город России для приличных барышень. Пока не улягутся выступления черни и восстановим порядок, вам надлежит собрать девушек и отправиться как можно дальше. Лучше – в какую-то поволжскую губернию, на тысячи вёрст от революции и германского фронта, где нравы царят прежние, и никому даже в голову не придёт растлевать ваших голубок.
Старушка сникла, потухла.
- Это официальное мнение Петросовета?
- К моему большому сожалению.
- Я только что говорила с канцелярией князя Львова! Он тоже ничем не взялся помочь.
- Увы, сударыня, в нашем одичавшем мире нет отныне никаких князей. Временное правительство постановило учредить на месте Российской империи республику. Так что и вы, княгиня, и Львов, и я – ординарные граждане Российской республики. Городские обыватели, так сказать. Уезжайте!
- Но куда… И средств у меня таких нет – купить девочкам билеты, перевезти имущество.
- Я подниму вопрос в Петросовете. О какой сумме вы говорите?
- Тридцать тысяч, сударь. На первое время, - быстро сориентировалась дама.
Вообще, в денежном отношении россияне 1917 года ориентировались моментально. Те же ревельские банкиры, потеряв миллион, не мудрствуя лукаво, объявили о пропаже полутора.
- Тридцать не обещаю, - внутри себя Седов возликовал, речь шла о совершенно доступных ему суммах. Выгонять женщин и девиц штыками, пусть даже «во имя революции» ему не улыбалось. – Но обещаю помочь, даже не из казны Петросовета. Завтра, 19 мая, жду от вас решения – когда и куда отправитесь.
Смольный прекрасно сгодится для учредительного съезда, но вот беда –одному Седову до образования партии такой дворец не удержать. То есть придётся пустить сюда большевиков, партнёров-конкурентов, чей предводитель команчей считает Седова мерзавцем… Жизнь порой заставляет идти на странные шаги.
До вечера он успел повидаться с Ильичом и предложить ему гешефт по Смольному из расчёта фифти-фифти. Скинуться по 20 тысяч. Ленинские отдал бы Голициной, свои достал бы из кармана… но воздержался, огорчив княгиню, что больше двадцатки не выделено.
Ленин загорелся идеей, ибо занимаемый большевиками особняк Кшесинской – сущий шалаш по сравнению со Смольным, слишком мал для штаб-квартиры революционной партии. Но сразу согласия не дал, включив режим «бедного еврея», жалующегося на недостаток денег.
Меж тем, как узнал Седов, их партия неплохо зарабатывала на контрабанде водки в Финляндию. Княжество, пока ещё не отделённое от России, имело на границе таможню и полицейскую стражу, у всех въезжавших проверяли документы и груз. Спиртное облагалось поборами. Но граница отнюдь не представляла из себя Берлинскую стену, подводы, груженные ящиками с водкой, благополучно объезжали посты. Вообще, Финляндия к началу лета 1917 года была почти заграницей, сюда стекались опасавшиеся ареста в России, местная полиция не торопилась преследовать беглецов. Преступности и беспорядков меньше, оттого в Гельсингфорс тянулись зажиточные любители спокойной жизни и богема. В нескольких десятках вёрст от российской столицы начиналась совсем другая, европеизированная жизнь. На чём большевики и строили бизнес. Конечно, «ради блага мировой революции».
Седов, о мировой революции не помышлявший, зато мечтающий «Великую Октябрьскую Социалистическую» спустить в унитаз, прикатил на Путиловский к окончанию рабочего дня для офисного планктона и пригласил Евдокию Фёдоровну в ресторацию «Англетера». Та смутилась отчаянно: не одета для подобного случая. И вообще не имела в гардеробе пристойных вещей, чем стала похожа на сотни женщин, встреченных в прошлой жизни: «мне нечего надеть!», что в переводе с женского на общечеловеческий означает: «мужчина, срочно купи мне что-нибудь дорогое-новенькое».
- Ничего, товарищ Евдокия. Ты же – социалист-революционер в стране победившей революции. Покажем буржуям, что ровно так же имеем право вкусно кушать и веселиться!
Сам он тоже не обзавёлся приличествующим подобным местам смокингом или фраком, рассекал во френче, галифе и в сапогах. Плевать!
Швейцар на входе открыл рот для отповеди, подусники затряслись от возмущения… Но что он мог сказать против пары вооружённых революционных матросов? Не ровен час, снимет «бонбу» с ремня и швырнёт в зал! Третий моряк остался сторожить авто под честное слово, что его сменят.
Нашлись свободные столики, матросы заняли отдельный. Официант с полотенчиком, перекинутым через руку, что-то мямлил, потом подошёл прилизанный хлыщ полуначальственного вида и тоже начал юлить с вопросительной интонацией. Седов, понимая их опасения, показал пачку ассигнаций, отделил двадцатку и дал вперёд, заверив, что рассчитается сполна за оба столика. Ресторанские оттаяли, человек принял заказ – четвергово-рыбный для господ с белым сухим вином. Для братишек мясо-картоху-водку.
- Благодарствуем! – крикнул один из них. – Эх, ещё бы ваша дама парочку подружек пригласила…
Раскатали губу!
Хоть в приличных местах полагается не спешить, Седова со спутницей и моряков обслужили до неприличия быстро. Ева аккуратно кушала, не готовая к изобилию приборов. Конечно, она умела управляться ножом и вилкой, но не тремя ножами и полудюжиной вилок! Стеснялась, пока не выпила.
Седову ресторанная обстановка напомнила фильмы про НЭП. Возможно, в эпоху хруста французской булки здесь изволили вкушать дорогие яства всякие князья, великие и не очень великие, графья и прочие действительные статские советники. Ныне бывшая элита бывшей империи благоразумно считала излишним демонстрировать деньги, позволявшие кинуть десятку на чай официанту. Кутили купцы, разжиревшие на поставках в военное время, кому война, а кому и мать родная. Конечно, и сами, и их дамы выглядели роскошнее Седова со спутницей. Но умения пользоваться столовыми приборами с дюжиной ножей-ложек-вилок тоже не показали. Россия медленно катилась в культурную пропасть.
Заиграл оркестр, сначала что-то бравурное, потом вальс, Седов пригласил Еву, обнаружив, что тело помнит нехитрые движения. По окончании танца к оркестрантам подошёл матрос, что-то спросил, дирижёр отрицательно мотнул головой. Тогда балтиец потянул «маузер» из огромной деревянной кобуры. Помогло. Грянуло «Яблочко», оба сопровождавших Седова матроса пустились в пляс. Что занимательно, никто из купечества и купчих не протестовал, все хлопали и смеялись, принимая танец парочки за развлечение. Вдоволь напрыгавшись, флотские вернулись к столу, один сразу вышел, видимо, сменить товарища в машине.
Он же через минуту примчался обратно:
- Васька убит!
Кинув ассигнации на стол, Седов метнулся к выходу, Ева устремилась за ним. Авто у парадного отсутствовало, стерегущий машину матрос лежал на мостовой с перерезанным горлом.
Один из товарищей покойника ухватил швейцара за фалды:
- Говори, гнида, кто нашего порешил?
- Не могу знать, - прохрипел тот, матрос встряхнул его, и голова швейцара мотнулась на шее как у тряпичной куклы. – Подъехали на чёрном автомобиле. Набросились, выкинули вашего из машины, завели и уехали. Подхожу: не дышит, видать. Преставился. Трое их было. Два в кожанках, один в косоворотке…
Даже слепой разглядел бы: не договаривает. Но Седову было плевать, главное – матрос мёртв, машину умыкнули… Засада со всех сторон!
- Лёня… Поехали к тебе, - прошептала Евдокия. – Не могу больше здесь находиться.
Её напугал «чёрный автомобиль», не столько само убийство. «Чёрный автомобиль» с марта месяца стал городской легендой, пугалом для петроградских обывателей, писали в газетах и передавали из уст в уста, что некие типы колесят на нём по ночным улицам и стреляют в прохожих из револьверов, а то и из пулемёта. Как раз темнело, самое время!
Седов, чертыхнувшись, оставил матроса, что заказывал «Яблочко», разобраться с телом. Тот едва не рыдал: пока ел, пил и плясал в ресторации, друг истёк кровью. Ходьбы домой всего-то полчаса, но какое там! Бандитский Петербург 1990-х годов не шёл ни в какое сравнение с петроградскими улицами 1917 года, настоящими джунглями. Для поездки на Васильевский взяли извозчика, оставшегося бодигарда повезли с собой, в лихое время единственный «браунинг» вряд ли бы дал защиту. Обошлось.
Дома Ева успокоилась, была столь же нежна и страстна, как в прежние визиты. Между делом уточнила: откуда столько денег.
- Провернул удачную экспроприацию экспроприаторов, скоро придётся повторить. Съезд вытянет немало. И с машиной… Купил бы новую, да кто продаст.
- Заводские все конфискованы «именем революции», - подтвердила она. – Осталось несколько старых грузовичков. Петроград изрядно опасен, Лёня. Даже эта квартира…
- С неё в ближайшие дни я съеду.
- Куда?
Женщина лежала ухом у него на груди, словно выслушивая пульс, рука её теребила в интимных местах, чтоб не пропустить момент, когда любовник созреет до продолжения утех. Из-за её шаловливых пальцев трудно было говорить на серьёзные темы.
- В Смольный. Там же проведу учредительный съезд СПР. Так ты не со мной?
- С тобой…
Сговорились, что завтра же она заявит об увольнении с Путиловского. Поскольку работы много, ничего иного не остаётся, как тоже перевести её в Смольный. Седов прекрасно понимал, что Ева имела в виду, сказав «зависима от тебя», он тоже попадал в зависимость. Теперь эта женщина будет рядом не две ночи в неделю, а постоянно. Покуда ничего неприятного в этом нет, её изобретательность и ненасытность не наскучили. Но прошлый опыт говорил: рано или поздно их связь приестся. Вождь главной социалистической партии страны – харизматичный и сексуальный в силу занимаемой должности, пусть тело Троцкого – вряд ли предел мечтаний для прекрасного пола, непременно попадёт в центр женского внимания. А Ева не та, кто согласится делиться. Моральные устои у неё вполне современные, траур по убиенному супругу блюла каких-то два месяца, если даже не согрешила раньше, на «открытый брак» или «шведскую семью» не пойдёт. Не из постельных – из собственнических соображений. Значит, рано или поздно ей предстоит объявить об отставке, что сложно: вдовица слишком во многое будет посвящена. Ладно, в данный момент мало относительно доверенных людей, нельзя их отталкивать из-за ожидания проблем в будущем.
К понедельнику 22 мая переезд стал неизбежен. Голицина согласилась на эвакуацию в Саратовскую губернию, взяв неделю на сборы и ленинские 20 тысяч из рук Седова. Его желание покинуть Василевский выросло в воскресенье, когда некая банда начала тотальный налёт на доходный дом, послышалась стрельба. Оба морячка, дежуривших у парадного, запросились внутрь, а когда дверь квартиры пытались ломать снаружи после отказа отпереть её «добром», один из балтийцев трижды пальнул из винтовки прямо через дверь, сам шмыгнул в сторону и вовремя: грянули выстрелы с той стороны, полетели щепки, многострадальные доски покрылись узором дырок. Слышались крики, ругань, проклятия, угрозы. Винтовочная пуля кого-то зацепила, когда налётчики, наконец, убрались, на лестнице блестела кровь.
Седов предпочёл, не дожидаясь мести, на время перебраться в Таврический вместе с кошельком весом центнеров пять, матросы Дыбенко находились при сейфе теперь круглосуточно, в окружении большевиков и эсеров, считавших эксы нормальным делом, даже у «своих», иначе было нельзя. К тому же слухи о значительных тратах обладателя сейфа росли и множились, не беспочвенно.
Седов оборудовал собственную типографию, рассчитывая на тираж «Социалиста России» в сотню тысяч, причём распространяться газета будет бесплатно, даже с оплатой услуг распространителям. Здесь же будут печататься брошюры, разъясняющие ситуацию момента.
Что характерно, в абсолютно неупорядоченной жизни тогдашней России с разгулом демократии, скатившейся в анархию, Временное правительство очень мало что контролировало, регистрация новой партии и новой газеты оказалась излишней. Собирай съезд, объявляй о новом движении, да хоть бы партии любителей креветок под пиво, и можешь баллотироваться от этой партии. Хочешь газету – печатай газету. Правда, и разгон не обставлялся формальными процедурами. В редакцию газеты, в типографию или в штаб-квартиру партии могли ворваться милиционеры, чекисты Временного правительства, казаки, матросы, да просто любые вооружённые люди и разгромить всё к чертям собачьим. Революция, господа-товарищи!
Глядя на суету Седова, Ульянов благосклонно относился к тому, что энергичный еврей привлекает большевиков в газету и даже в свою будущую партию, с сохранением членства в РСДРП(б). Он вполне уверовал, что держит Троцкого-Седова за жабры, в любой миг сковырнёт его и присоединит все активы к большевистским. Машину с водителем также предоставил, несмотря на жуткую нехватку транспорта.
Заполучив Смольный, пусть всего лишь в паритетной доле с ленинцами, Седов объявил дату учредительного съезда СПР на 1 июня, четверг, по уши нырнув в организационные проблемы. Набирал людей, главой секретариата будущей партии поставил Евдокию Фёдоровну. Что забавно, когда на него вышла законная супруга Троцкого Александра Соколовская, не стал отталкивать и тоже приобщил к работе, а также обеих дочек 15-ти т 16-ти лет, обученных машинописи. И Седову не забыл, подбрасывал ей и сыновьям на пропитание, такой весь из себя положительный отец большого мормонского семейства.
В Смольном Евдокии чрезвычайно приглянулось полотно Венецианова, оставленное при отъезде благородных девиц. Называлось «Предстательство Богоматери за воспитанниц Смольного института». Революционерка, но крещёная в православие и где-то верующая, она зависала у картины и как-то спросила у Седова:
- Лёня! Как ты думаешь, Богоматерь будет нашей заступницей? В наших богоугодных делах?
Её любовник, обдумывавший вторую экспроприацию экспроприаторов, вряд ли вписывающуюся в библейское «не укради», только неопределённо пожал плечами.
Глава 6
Многие революционеры были такими – с приятными манерами и привлекательной внешностью, но с очень жестокими эпизодами в послужном списке. Михаил Фрунзе, ныне носящий фамилию Михайлов, приехал в Петроград по делам большевистским, и Седов его практически украл ради получасовой беседы и рассказа о радужном будущем объединённого социализма.
- Складно глаголите, товарищ! – ответствовал Фрунзе, покручивая пышный молдавский ус. – Только большевики – партия проверенная. Вы же ещё даже не оформились.
- Но до съезда я и мои единомышленники успели больше, чем вся большевистская партия в Петрограде! – Седов выдал заготовленный рекламный спич о том, как он перетянул на свою сторону Путиловский завод и многие другие предприятия, Центробалт и отряды пролетарской красной гвардии, выдернув их из-под влияния меньшевиков и эсеров.
- Но такоже из-под большевиков?
- Это совершенно неверно, Михаил Васильевич! Мы с большевиками – как близнецы-братья. Каждое телодвижение согласовано. Преимущество СПР лишь в том, что мы привлекаем куда более широкие слои для выполнения задач, которые Ильич начертал в «Апрельских тезисах». Он совершенно не против, что большинство редколлегии моей газеты – большевики, там же несколько бывших эсеров.
- Позволите полюбопытствовать? – Фрунзе протянул руку к свежеотпечатанному экземпляру.
Кабинет княгини Голициной, занятый Седовым, был куда менее помпезен, чем ленинские хоромы, тот распорядился оборудовать под себя целый учебный класс. Но здесь было уютнее и всё под рукой.
- Возьмите брошюрку моего авторства «О задачах пролетариата и крестьянства в 1917 году». Убедитесь, товарищ, никаких противоречий с большевиками у меня нет.
- Что же вы мне предлагаете? – предметно спросил Фрунзе, на тот момент – главный минский милиционер, формально подчинённый вертикали Временного правительства.
- То же самое. Крепить в белорусских губерниях единство социалистов с перспективой установления диктатуры пролетариата. Кто колеблется и считает большевиков излишне радикальными, пусть отправляют на Съезд Советов умеренных – под мои знамёна. Но голосовать им придётся с большевиками заодно.
- Мудро… Если бы я оставался верующим, сказал бы: сам бог послал вас к нам.
- Кто-то же послал… - Седов не считал уместным развивать тему попаданства из 2022 года. – Кроме того, дорогой товарищ, мне нужны депутаты от белорусских губерний на учредительный съезд СПР. Представительство уже широкое, но всю Россию не охватывает. И люди неохотно едут в прифронтовую полосу. А солдатские Советы слишком верят эсерам. Солдаты – сплошь из крестьян, те как заслышат «земля и воля»…
- Даже не рассказывайте мне, Леонид Дмитриевич. Перетащить солдатские массы к нам от эсеров – моя самая сложная забота.
- Вот! Теперь у вас новый инструмент – сотрудничество с СПР. Как у вас с финансированием революционных дел?
- Как всегда – на голодном пайке.
И Седов отслюнявил ему 5 тысяч из партийного фонда – на пролетарскую революцию. Чем изрядно улучшил к себе отношение. Конечно, Фрунзе не из тех, кто с удовольствием загребёт эти деньги себе, в своё удовольствие пропьёт и прогуляет. Но деньги решают некоторые вопросы, камнем висящие на шее. Не помешают никогда.
С явными корыстолюбцами выходило проще. Они кланялись, обещали поддержку и усиление влияния СПР в их губерниях, полные надежды ещё и ещё получать пачки ассигнаций. Но расходы на них постепенно опустошали сейф, вынудив Седова к очередному эксу. Людей он отбирал сам, не обращаясь к Дыбенко, и поскольку балтфлотцы, несшие при нём охранную службу, получали жалование, а не только воодушевляющие обещания, слушались нового вождя куда более прилежно, нежели указания Центробалта.
Во главе «оперативно-тактической группы» на этот раз поставил унтера с эсминца «Автроил» Жору Галкина, преодолев неприязнь к фамилии, потому что другой Галкин, комик из Российской Федерации, глупо высмеивал Седова в прошлой жизни, подонок. Считая, что в прошлый раз задействовал слишком много народу, он ограничился дюжиной основного состава и двумя переодетыми разведчиками, выехавшими загодя. 29 мая те отбили телеграмму из Пскова: «Бабушка готова прiнять плѣмяннiка завтра». Понимая, что безумно рискует, съезжая из Петрограда прямо накануне исторического съезда, Седов всё же решился. Слишком малое доверие вызывали у него матросы, пропитанные анархией даже не как политическим учением, а, скорее, вытекающим из неё отношением к жизни: все похрен, все дозволено. Пёстрая матросская компания на взятом у Центробалта грузовике выкатилась в Псков на дело поздно вечером.
Их целью был выбран банк Городского общества взаимного кредита на перекрёстке улиц Великолуцкой и Плоской. Считая, что прежнее прикрытие фальшивой бумагой от имени правительства не поможет, к бумажному обеспечению операции Седов отнёсся с прохладцей и поручил Евдокии на бланке, подмытом в Кронштадте, напечатать текст о принудительной конфискации полумиллиона на нужды Балтийского флота. Та вскинула глаза, округлившиеся от удивления, отнекивалась, выкручивалась, но потом всё же вставила морской бланк в «ундервуд» и отстучала: «Прѣдсѣдатѣлю Псковскаго Городскаго общества взаимнаго крѣдита. Трѣбуемъ вручить податѣлю саго товарiщу Новгородскому 500 000 (пятьсотъ тысячъ) рублѣй на нуждъ Россiйскаго флота. Замѣститѣль прѣдсѣдатѣля Кронштадтскаго Совѣта матросскихъ и солдатскихъ дѣпутатовъ Бѣлогрiвовъ». Разумеется, Белогривов – фигура столь же вымышленная, что и Новгородский.
- Лёня… Ты уверен? Как это вообще возможно? – она протянула ему отпечатанный текст и едва разжала пальцы, не желая отдавать, бланк едва не порвался.
- Ты же из партии социалистов-революционеров, знаешь про революционное насилие. Думаешь, пролетарии хранят там «лишние» деньги? Только подонки – купцы и чиновничество Временного правительства, буржуазная мразь. Экспроприация их капиталов – справедлива! Всё равно, рубли скоро обесценятся, экономика начнёт разваливаться, а Псков захватят германцы. Так пусть деньги, пока они ещё что-то стоят, послужат правому делу!
- Лёня… Береги себя!
В светлых глазах под коротко стриженой пшеничной чёлкой блеснули слёзы. Правда беспокоится о своём мужчине или всего-навсего боится потерять любовника-работодателя в одном лице? Он не знал. Зато осведомлён о другом, тревожном – государственные банки усилили охрану после Ревельского экса. Вдохновлённые слухами о многомиллионном ограблении, а молва раздула размер добычи раза в четыре, питерские банды пытались повторить успех – с разной степенью удачливости. На рассвете 30 мая, когда группа Седова-Галкина прикатила к городу, разведчики доложили: охрана городского банка тоже усилена. Кроме сторожа с револьвером там непременно присутствуют два милиционера с винтовками. Всё равно – против 14 моряков несерьёзно.
Остановили грузовик у входа. Угловое здание банка пестрело вывесками: «Писчебумажный магазинъ А.Ш. Ильяшева» и ей подобными. Следующая вывеска содержала изображение чёрного рояля, очевидно – магазин музыкальных инструментов. Собственно банк занял второй этаж и подсобки во дворе.
Двое остались у машины – водитель, не глушивший мотор, и матрос, переодетый в цивильное, на стрёме. Двенадцать человек за Седовым двинули наверх.
Милиционеры мужественно сорвали «мосинки» с плеч, но даже не передёрнули затворы, увидев чёрные зрачки револьверов. Сторож, вот умора, вообще был вооружён охотничьей двустволкой, незаряженной. Пока трясущимися пальцами пихал патроны в стволы, Галкин подскочил к нему, тюкнул по голове рукояткой «маузера» и отобрал ружье.
Седов в гриме, испытанном в Ревеле, набросился тем временем на управляющего, председателя общества на месте не оказалось. Посетителей в верхнем зале оказалось лишь двое, и совсем не тех, кому можно сказать: пожертвуйте колечко на дело революции. Управляющий долго искал ключи, потом долго возился с замками, на грани того, чтоб получить по лбу как сторож, открыл, наконец, главный сейф, когда с улицы донеслись хлопки револьверных выстрелов. Вбежал матрос, оставленный на шухере.
- Там милиция! Севку застрелили!
Галкин подскочил к окну.
- Сколько их?
- Приехали на одной машине. Стало быть, человек двадцать…
Чуть вдали за перекрёстком Седов через плечо унтера рассмотрел второй грузовик. Мужички с винтовками рассыпались вокруг здания, двоих-троих несложно снять прицельными выстрелами.
- Патовое положение, Георгий. Их мало, чтоб взять банк штурмом, нам прорываться под их пулями – людей положим.
Галкин обернулся, нехорошо улыбаясь.
- Балтийские моряки пулям не кланяются. Порвём сухопутных крыс к ейной матери!
- Наши люди нужны для боёв с буржуазией, а не этими неумехами. Игнат говорил – во дворе подсобки есть. Берём деньги и выходим.
Даже если милиция и решилась занять здание, в банк не пройти – единственную дверь забаррикадировали мебелью, на крайний шкаф повесили бомбу: тронете – рванёт. Затем устремились на задний двор.
Здесь отменно воняло. В отличие от питерских доходных домов и Смольного, здание общества взаимного кредита не имело туалетов, служащие банка и магазинов справляли нужду в ретирадниках – дощатых кабинках. От общего беспорядка и разрухи выгребные ямы под толчками чистились золотарями нерегулярно, отчего аромат стоял… да довольно обычный для кварталов без центральной канализации.
- Забираем их грузовик – и дёру, - скомандовал Седов.
Но Галкин не послушался. Около машины унтер, здоровый как буйвол, вытащил из-за руля тщедушного паренька, забрал «наган» и выписал ему поджопник, отчего милиционер припустил по Великолуцкой подальше от места событий.
- Извиняй, товарищ Леонид Дмитриевич. За Севку рассчитаться надо. И грузовик вернуть, казённое флотское имущество, знаешь ли.
Он оставил пару моряков около Седова и денег, сам повёл остальных к фасаду банка, где милиционеры приняли позу охотников на номерах в ожидании дичи с винтовками наперевес и сами стали дичью – матросы перестреляли их всех до единого в спину и в затылок. Забросили тело убитого товарища в кузов, умевшие управляться с техникой заняли места в кабинах, после чего тронулись в Петроград. Если к милиционерам и спешила помощь, то не успела.
В Смольный Седов вернулся глубокой ночью. Так как из открытого сейфа гребли всё подряд, не высчитывая ровно полмиллиона, взяли куда больше. После расчёта с Дыбенко и исполнителями экса у Седова осталось сотни четыре тысяч, милицейский грузовик «Берлие» он тоже взял себе, пусть тот крайне неудобен для пассажирских перевозок – кабина открытая и одноместная, пассажиру придётся довольствоваться местом в кузове под тентом. К тому же машина редкая. Устроенная моряками бойня наверняка вызовет куда больший резонанс, чем обычное бескровное ограбление. Выставлять напоказ эту улику Седов не хотел и велел спрятать трофей в дровяном сарае за Смольным до лучших времён.
Евдокия не спала, хоть близился рассвет, ждала Леонида одетая. Подскочила, обняла.
- Ты весь дрожишь? Цел? Проголодался, небось…
- Сразу столько вопросов. Цел. Денег добыл. На еду смотреть не смогу, потому что матросня безо всякой нужды перестреляла охрану банка, больше десятка душ. Какая бы ни была беззубая полиция, не говоря о милиции, нас будут искать!
- А я печатала тебе мандат от Центробалта… - женщина прикрыла рот ладошкой от ужаса.
- Я его даже не достал. Акция с самого начала пошла как ограбление. Ничего… Возьмём власть, всё изменится.
- Тебе не придётся грабить?
- Наоборот, ещё больше. Только бандитский гоп-стоп заменю на законное изъятие ценностей у эксплуататорских классов и поповской плутократии. Милиция не нас будет гонять, а добывать нам золото и деньги на вполне законных (якобы) основаниях. Но до этого надо дожить!
Они легли, и впервые за время знакомства совместная ночь, очень короткая, обошлась без соития. Седов быстро забылся беспокойным сном, порой вскрикивал и дрожал.
31 мая он, невыспавшийся и нервный, встречал делегатов съезда, с ними был вынужден источать обаяние. Многие приехали из дальних и голодных губерний, радовались щедро накрытым столам, от которых матросы отгоняли нахальных большевиков, норовивших приобщиться к халявному угощению. Евдокия Фёдоровна учитывала всех, прибывших из-за пределов города, одаривала гостей деньгами на дорогу в две стороны и по 20 рублей на мелкие расходы, Соколовская, стреляя глазами в пользу более удачливой соперницы, занималась расселением и выдачей каждому агитационной брошюрки.
Съезд открылся, как и намечалось, 1 июня в большом зале Смольного. Перед началом заседания Дыбенко уволок Седова в сторону.
- Вчера полиция нагрянула, привела тощего пацанчика, наверно – милицейского водителя. Опознать налётчиков, значицца, - он хохотнул.
- Опознал?
- Какое там! Всех окунули с пирса в Финский залив. Искупались, воблы тухлые, мать их. Не дрожи, выловили ёлупней и отправили назад в Петроград. Но ты смотри, ищут. Хранцузский их грузовичок – тоже.
- Спасибо, брат. Учту.
- Учтёшь перед новым эксом? – вторично рассмеялся Дыбенко. – Ладно, топай, председательствуй.
Весь съезд, ожидавшийся, что растянется на несколько дней, уложился… в три часа. Вместо дискуссии о политике новой партии Седов сразу заявил: никаких дискуссий до окончательной победы революции. Поскольку партия центристская и объединительная, в неё входят самые разные люди, кого сплотила идея спасти Россию, не размениваясь на говорильню. Такая партия может существовать только на подчинении членов решениям ЦК.
В ЦК СПР избрались (голосовали сразу списком): Седов – председатель, его заместитель Дыбенко, глава секретариата – Покровская, председатель редколлегии газеты «Социалист России» Каменев, а также Урицкий и Чичерин. Ещё в состав ЦК вошёл Антон Петрович Подвойский, на съезде не присутствовавший по причине ранения.
Это был самый маленький по составу ЦК партии, зато с гарантированным большинством у Седова при любом голосовании. Верный Антон ещё не вернулся к работе, находясь в госпитале, но был близок к выздоровлению.
После обеда, питательного и обильного, депутатов растащили на кучки – по губерниям, по профессиональным группам. Казаки, к примеру, никак не желали бы соединяться с крестьянами, ещё вчера – сторонниками эсеров. Гвардейских офицеров из Ораниенбаума никак было невозможно усадить за один стол с матроснёй, и не нужно.
Седов обходил каждую группу, никого не оставил без внимания, разбрасывался щедрыми посулами, порой совершенно исключавшими обещания, данные другой группке. А ещё выяснял ситуацию и давал деньги – по несколько тысяч на каждое минисообщество.
- Лёня, зачем? – шепнула Ева, на минуту застав его одного. – Так от привезённых тобой завтра не останется и половины… Ты хочешь купить всех этих людей? Не все же продажные…
Светлые глаза революционерки часто-часто моргали ресницами: хлоп-хлоп-хлоп. В эсеровской среде она жила идеалами, Седов же оказался совершенно иного сорта и склада.
- Кого нельзя купить за деньги, дорогая, тот продастся за большие деньги. Ульянов и прочие подонки Церетели только знают обещать молочные реки в кисельных берегах. Я сразу перехожу к главному и вручаю пачку ассигнаций. Девиз нашей партии: «меньше слов, больше дела». Все устали от говорильни, от бедности, от страхов вроде твоего любимого «чёрного автомобиля»… Не бойся, я нам ещё один чёрный добыл, большой, ждёт за Смольным в сарае. В общем, верь: за мной пойдут.
Как пошли бы 1996 году, но тогда избиратели сплотились вокруг Ельцина, лишь бы не выбрать Зюганова и не допустить реставрацию КПСС. А после… нет, со следующим товарищем конкурировать бесполезно. Здесь же нет достойных соперников. Джугашвили-Сталин? Но он ещё не дорос, не расправил крылья, чтоб стать великим. А крылья-то и подрезать не помешает.
Работа с делегатами продолжалась и 2 июня, иногородние начали разъезжаться, вдохновленные идеей объединения и шелестом ассигнаций, кроме оставшихся ради заседания 1-го Съезда Советов. Он открылся в здании 1-го кадетского корпуса на Василевском острове, и уже регистрация принесла сенсацию, а Седов впервые ощутил, что меняет историю, досрочное выселение благородных мамзелей из Смольного – не в счёт. Он помнил, что из тысячи с чем-то делегатов около восьми сотен заявили о партийной принадлежности, и где-то две трети партийцев – меньшевики и эсеры, сотня с хвостиком большевиков, остальное – мелкотравчатые и беспартийные. Сейчас случилась беспрецедентная вещь, Каменев, Фрунзе, Урицкий и ещё два десятка делегатов объявили о двойной партийности – РСДРП(б) и СПР! Причём общее число ставших под знамёна социалистов-центристов на две дюжины превзошло ленинцев.
Их срочную летучку-совещание Седов застал на одном из коридоров корпуса, спорили несколько членов ЦК. Издалека долетела фраза Свердлова:
- Речь уже не о том, чтоб межрайонцев Седова включить в РСДРП(б). Коль так и дальше пойдёт, он тихим сапом присоединит нашу партию к своей и не подавится.
- Мегзавец! Надо сгочно что-то делать! Тс-с, товагищи, эта политическая пгоститутка шагает к нам.
Седов распахнул объятия.
- Здравия желаю, товарищи по борьбе! У меня образовалось неожиданного много голосов. У нас вместе – больше, чем у меньшевиков. По резолюциям о войне и мире, по доверию Временному правительству всё ясно. А по другим в повестке дня? Дорогой Владимир Ильич, будьте любезны распорядиться – подготовить мне шпаргалку за что голосовать. Партия новая, два дня отроду, управляется пока так себе…
Ульянов, одарив Седова самой братской и нежной улыбкой с добрыми ленинскими глазами, повернулся к Зиновьеву.
- Голубчик! Уважьте пгосьбу товагища.
На короткое время разногласия и трения сгладились, но совершенно очевидно, что на верхушке социалистического олимпа с проникновением туда попаданца из 2022 года стало слишком тесно, и кому-то придётся подвинуться. А поскольку верхушка крохотная, подвинуться означает скатиться вниз.
В целом Съезд прошёл примерно так, как описано в многочисленных учебниках истории КПСС. Возросшее левое представительство не дало перевеса, прошли решения, подготовленные тандемом меньшевики-эсеры. Ленин под общий смех прокричал «есть такая пагтия», имея в виду, что РСДРП(б) готова взять на себя всю полноту власти, изрядно повеселив публику – как большевики собираются контролировать страну, если даже на Съезде занимают лишь 4-е место по числу сторонников.
Резолюции известны: полная поддержка министров-социалистов, то есть легитимизация Временного правительства, и продолжение «революционной войны» с Германией, Австро-Венгрией и их соучастниками.
Съезд избрал свой постоянный орган, Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (ВЦИК) в составе 320 штыков с Чхеидзе во главе. Большевики и центристы получили места во ВЦИК примерно в той же пропорции, что была в принадлежности делегатов.
Ульянов расстроился, хоть не ожидал другого, а Седов поздравил его с победой, обнаружив, что левоэсеровская оппозиция энергично выступила против войны, скандальная резолюция проскочила с минимальным перевесом.
- Владимир Ильич! Нам бы перетянуть от Чернова левых эсеров на свою сторону да нескольких колеблющихся, и большинство во ВЦИК – наше! Предложу вашу кандидатуру вместо Чхеидзе.
- Вы оптимист, батенька, - скривился Ульянов.
Он инстинктом, видимо, чувствовал, что Седов доставит ему больше проблем, чем окажет помощи. Но пока съезд продолжался, противоречий не возникло. Депутаты от СПР сидели молча не крутили пальцем у виска, когда сорвавшийся с резьбы Ильич потребовал с трибуны съезда немедленного ареста десятков крупнейших промышленников по единственному обвинению: они богаты. Наконец, центристы вышли с ленинцами на демонстрацию 18 июня, вопреки позиции верхушки ВЦИК она прошла под левыми лозунгами – против Временного правительства и войны. Участвовало более полумиллиона человек! Многие с оружием, после разгрома арсеналов каждый желающий обзавёлся револьвером, винтовкой, патронами. Силища! Позже пришли сообщения о подобных демонстрациях в Москве, Киеве, Харькове, Минске, Иваново-Вознесенске, Твери, других губернских городах. Наверно, созерцание этого человеческого моря создало иллюзию у Ульянова, что поддержка большевикам достаточно сильна, и пора браться за свержение правительства.
На фронте началось стратегическое наступление, один только Седов наверняка знал, каким оно закончится провалом, как следствие – взрывом возмущения. Большевики предпримут столь же неподготовленную акцию на внутреннем фронте, и придётся решать – расставаться с ними сразу или позже.
Глава 7
В какой мере средний городской обыватель интересуется политикой? В спокойное время – примерно никак. Летом 1917 года даже самых безучастных одолевала тревога от неопределённости, что будет дальше, куда заведёт страну Временное или какое иное правительство, не назначенное императором и не избранное народом, откуда ни возьмись возникшее, малоуважаемое и ни на что не способное. Это беспокойство выплёскивалось, кроме всего прочего, в иррациональных страхах, не только в панике из-за пресловутого чёрного автомобиля. Питерцы куда сильнее, чем в довоенные годы, принялись за оккультную чушь, всласть пугаясь на спиритических и им подобных мошеннических сеансах.
Евдокия уговорила сожителя сходить на сеанс синематографа, под тревожное бренчание фортепьяно они посмотрели немой фильм «Пражский студент», где у главного героя забирают его отражение в зеркале, чушь полная, но жуткая. По совету революционных товарищей парочка посетила революционный же спектакль «Большевик и буржуй», где сознательные пролетарии от радости победы над буржуазией начали всей труппой совокупляться прямо на сцене, безыскусно, пошло и не эстетично.
Пока ехали назад, к Смольному, Евдокия обратила внимание спутника на изобилие китаянок, буквально наводнивших Петроград, раньше, даже прошедшей весной, столько азиатских лиц на улицах города не бросалось в глаза. Ватаги вооружённых рабочих или матросов, а то и вообще непонятных личностей, подходили к китаянкам, отбирали пару-другую посмазливше и уводили, не обращая внимание на крики и сопротивление девиц. Распутство из пьесы «Большевик и буржуй» ничуть не отличалось от мерзости столичных проспектов.
- Я всегда любила Петербург, - призналась Ева. – А сейчас что ни день ловлю себя на мысли скорее покинуть его, решительно и как можно дальше.
- В Аргентину или Австралию, радость моя? Я несколько лет прожил в САСШ, поверь, на чужбине не сахар. А в России везде сейчас примерно так же. Разве что в Петрограде безобразия достигли чудовищной концентрации. Как только докатятся известия, что наступление Русской армии провалилось, германцы наступают, паника утроится. Если ничего не исправить, через несколько месяцев кайзеровские войска приблизятся к Петрограду!
- Порой меня настолько пугает происходящее, что кайзеровские патрули, расстреливающие грабителей и насильников прямо на наших улицах во имя восстановления порядка, кажутся мне меньшим злом, что виденное нами только что.
- Для любого ординарного городского жителя любая упорядоченная власть с понятными правилами, пусть иноземная, несправедливая, уродливая, куда удобнее, чем анархия и безвластие. Мои матросы внаглую перестреляли милицейский наряд в Пскове, к ним рискнули приехать вести дознание и едва унесли ноги из Кронштадта, я теперь использую милицейский трофейный грузовик, не боясь, что обратят внимание. Власти нет, порядок поддерживать некому, а большевикам всё это на руку, вызывает восторг.
- Почему? – возмущённо спросила Ева.
Но при водителе, даже в шуме автомотора, Седов предпочёл не развивать щекотливую тему. Они вернулись «домой» в Смольный, если домом можно называть дворец, построенный не для тебя. Там, когда остались одни, продолжил прерванный диалог.
- Большевиков сотня тысяч, может – несколько сотен. Представь, на огромную страну с населением больше ста миллионов! А Ленин намерен узурпировать власть и ни с кем ей не делиться, альянсы со мной или левыми эсерами принимает как временную и неприятную необходимость, меня первого при случае желает отправить в расход… Не смотри на меня так, не позволю ему. Для захвата власти необходимо, чтоб нынешняя государственная машина развалилась, у большевиков мало сил, чтоб её раскачать. Поражение на фронте, бунты и забастовки в городах, отсутствие хлеба, разгул преступности: всё «ради мировой революции». Чем хуже – тем лучше.
- Мировой… - выделила Евдокия.
Она разделась наполовину, распустила корсет, но к сладкому продолжению не торопилась.
- В корень глядишь! Для большевиков Россия – это, как говорят в Британии и в САСШ, всего лишь картридж. Одноразовый расходный материал. Им, прости за грубость, на Россию насрать. Они её видят лишь в качестве запала мировой пролетарской революции. Думаешь, Ульянов – обычный картавый гном на полголовы ниже тебя ростом? Он – чудовище, в мечтах считающий себя «вождём мирового пролетариата». То есть императором всей планеты, где воцарилась диктатура пролетариата. Помнишь, он требовал ареста до сотни богатейших людей России? С трибуны не сказал, а в кулуарах я слышал, - Седов заложил палец руки за воображаемую жилетку, сильно распрямился-выгнулся, как все комплексующие из-за роста коротышки, и процитировал, пародируя ленинское неумение выговаривать букву «р». – Повесить мегзавцев!
- Кошмар…
- Он не остановится перед реками, океанами крови ради идефикс – мирового господства собственной сомнительной личности. Конечно, под лозунгом счастья трудящихся.
Ева переваривала услышанное минуту или две. Конечно, вращаясь в Смольном, слышала достаточно, чтоб составить верное представление о большевистской верхушке. Но не сложила воедино, как это сделал только что Седов.
- И ты – с ним. Мы – с ним…
- Безумие, да? Быть в одной упряжке со сбрендившим подонком. Но такова реальная политика. Главное – вовремя соскочить с поезда, везущего Ульянова в пропасть. А ещё забрать у него самых лучших, способных людей, прочистить им мозги, обратить в свою веру. Тогда удастся резко повернуть штурвал корабля русской истории.
У Евы по щеке скатилась слеза.
- Но ты… Лёня! Ты мечтаешь о том же самом. Сделать СПР самой сильной в стране и с ней захватить верховную власть. Чем ты лучше Ленина?
Она сидела на кушетке и уже не могла сдержать поток, льющийся в два ручья. Седов опустился перед ней на корточки и взял её пальцы в свои руки.
- Отличия всё же есть. По мне Россия – не туалетная бумажка для одноразового использования как у большевиков, а высшая и главная самоценность. Не абстрактная Россия как идея, а люди, народ. На другие государства даже смотреть не хочу, ими найдётся кому заняться. Хочу вернуть Россию к нормальному состоянию.
- В 1914 год? – всхлипнула Ева.
- Нет. Уже тогда она была ненормальной, в 1914 году заложены ростки 1917-го. Если правду сказать, вся российская история какая-то… разная. Были и славные времена, славные победы. Но… Давай сделаем её лучше. А потом я уйду в сторону, честное благородное слово. Отдам власть выборным политикам, только сделаю механизм передачи власти, чтоб никакая гниль вроде ульяновых не могла туда просочиться.
Глаза у подруги начали высыхать.
- А что же «заводы – рабочим», «земля – крестьянам», «равенство-братство»?
Седов поднялся и сел рядом, обняв за плечи.
- Начну с равенства-братства, наследия Великой Французской революции, в самой Франции ничуть не воплощённого, и расскажу занимательную историю. Как-то в петроградском трамвае спорили две дамочки, одна, убеждённая марксистка, стыдила вторую и убеждала: всё нужно делить! Публика прислушивалась, не вмешиваясь, потом к ним подошёл солдат и сказал: «Ваша правда, гражданочка, давайте делить». Высыпал на ладонь содержимое кошелька, у него мелочью набралось рубля три, половину под смех других пассажиров вручил поборнице равенства. Потом говорит: «Доставайте свой кошелёк», она ни в какую, но толпа начала напирать, мол, так ты, оказывается, скупая буржуйка! Та испугалась, народ пошёл беспредельный, могут и силой кошелёк отобрать. Раскрыла его, там сотка мелкими ассигнациями. Солдат сказал: «вот повезло!», забрал половину и ушёл.
- А женщина? – не без некоторого страха спросила Ева, до переселения в Смольный постоянно трамваем пользовавшаяся и прекрасно осведомлённая о царивших там нравах – грабежах, карманных кражах, вагонных конфликтах, вплоть до потасовок. Петроградский трамвай 1917 года стал местом ещё более ужасным, чем проспекты. Поэтому ситуацию невольно примерила на себя.
- Немедленно вышла, иначе кто-то ещё непременно сыграл бы с ней в «пополам». Половина от оставшихся пятидесяти рублей – тоже кое-что. А в государственном масштабе если самый полезный член общества и разгильдяй-бездельник получат блага поровну, отпадают всякие стимулы к труду. Маркс и Энгельс обещают сознательное отношение к труду при коммунизме, но это когда-то и не сейчас. После победы мировой революции и воцарения коммунизма во всём мире. Лет через тысячу или две, скорее всего – никогда. Но обещать можно и нужно, иначе зачем пролетариям хвататься за винтовки и переть против казаков. Что у нас следующее?
- Заводы – рабочим…
- Дорогая, а с какой стати? Труд инженера и технолога, организовавшего производственный процесс, стократ ценнее тупой и зачастую неквалифицированной работы промышленного пролетариата. А труд капиталиста-буржуя-эксплуататора, учредившего предприятие, нанявшего толковых управляющих и инженеров, рискующего потерять огромные деньги, а то и вообще угодить в долговую яму – он дороже всего! Ульянов – конченный идиот, предлагающий арестовать самых богатых, а значит – самых умных, успешных и предприимчивых заводчиков. Кого вместо них посадить? Таких же лысых олухов как он сам? Промышленность мигом развалится. У рабочих будут заводы, но не зарплата, потому что заводы остановятся. Спасибо большевикам.
- Значит, передача земли крестьянам – тоже блеф?
- Почему же? Этот лозунг большевики спёрли у эсеров и переделали на свой лад, желая перетянуть себе крестьянские голоса в Советах. Конечно, помещичье землевладение себя изжило. Но вот просто так, за здорово живёшь, никакую собственность отбирать у хозяев нельзя, иначе пропадает смысл самого хозяйствования. Есть проверенные механизмы защиты собственности, компенсации за изъятое… Долго рассказывать. Русская крестьянская община разваливается. Будущее за индивидуальными хозяйствами, на Западе их называют фермерскими. Иногда выгоднее их объединение в крупное предприятие с большим числом машин и прочей техники, главное, чтоб продолжали действовать рыночные условия.
- Хоть в чём-то не врут…
- Большевики-ленинцы? Эти врут во всём. Им не нужны крепкие индивидуальные хозяйственники, самодостаточные, которые запросто пошлют всю эту марксистскую камарилью далеко и без хлеба. Куда удобнее большевикам сельский пролетариат, ленивый, бестолковый, вороватый, пьянствующий, им только скажи – «всё поровну», мигом побегут отнимать «излишки» у исправных тружеников. Да, производство сельскохозяйственной продукции упадёт, неизбежен голод, нынешние проблемы с хлебом в Петрограде – цветочки. Зато на селе сформируется социальная база для большевизма. Оборванцы, но свои, социально близкие городской голытьбе. Так они мечтают. Но я не позволю Ульянову разорить село.
Евдокия прижала ладони к щекам.
- Ты впервые со мной столь откровенен!
- Может – зря. Но ты слишком близко находишься, должна понимать, что, как и откуда. Среди сторонников Ульянова есть, конечно, фанатики революции, истово верящие в её конечные цели и объясняющие мерзость сегодняшнего дня «временными трудностями». Но сам Ульянов – человеконенавистник. Жестокий и кровожадный подонок, маньяк. Люди для него – лишь трава под ногами на пути к мировой единоличной власти. А мы с тобой в одной с ним лодке – до определённого момента.
Её глаза наполнились мольбой.
- Лёня… Как же ты можешь? Врать на каждом шагу! Изображать себя вождём объединительной марксистской партии, ни в грош не ставя учение Карла Маркса?
- Знаешь анекдот? Маркс, автор лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», умер, а потом его оживили через сколько-то лет, когда на большей части суши победил социализм. Маркс осмотрелся и говорит: «Пролетарии всех стран… простите меня».
- Не смешно.
- А я и не пытался тебя рассмешить.
- Как мне после всего этого тебе верить?
Седов всплеснул руками.
- Я не прошу слепой веры. Хочу, чтоб ты понимала реальность.
- Тебе больше подошла бы должность первого министра Временного правительства…
- И я навёл бы куда больше порядка, чем эти кретины, политические импотенты. Но Временное правительство обречено в нынешних условиях. Как и любая структура, не пользующаяся поддержкой масс. А левые – пользуются. Поэтому мне предстоит стать левым российским лидером, поднявшимся к власти на волне народной поддержки, укрепить эту власть до стальной твёрдости, вылечить язвы большевизма и только тогда, убедившись в необратимости перемен, уйти в сторону – в зените славы и благодарности соотечественников. На захват власти отвожу месяца четыре, на укрепление – до десяти лет.
- Лёня… Ты – очень, очень нехороший человек.
Выплеснув, наконец, массу накопившегося, Седов не мог больше сидеть, он вскочил и метался по спаленке, жестикулируя.
- Ты права, дорогая! Хороший политик не имеет права быть высокоморальным человеком, как мораль представляют обыватели. Для рядового человека заповеди «не убий», «не укради», «не лжесвидетельствуй» считаются абсолютными. А если нужно погубить сто человек, невинных и не заслуживающих такой участи, ради счастья мильёнов? Бытовая мораль не допустит подобного, «совершенно невозможно», и хороший человек послушается, в результате пострадают эти миллионы. Хороший политик позаботится о большинстве, а когда кто-то из неблагодарных спасённых упрекнёт: те с чего погибли, настоящий политик придумает как соврать, чтоб отвести от себя упрёк. Зачем соврать? Чтобы сохранить себя и свой пост до следующего случая, когда придётся жертвовать единицами ради многих.
- Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла, - процитировала Библию его подруга.
- Видишь? Библия допускает рабство. Я как политик считаю рабство невозможным для России. Кто из нас моральнее, я или святоши?
- А жена ближнего твоего стоит на одной доске с ослом.
- Дикие люди, однозначно… Женщина должна быть дороже осла. Дорогая! Мне не нужен дом Ульянова, который его люди отобрали у Кшесинской. Я отберу только то будущее, о котором он мечтает. Причём лишь в России, остальной мир мне безразличен. Хотя… Не откажусь увидеть, как русский солдат омоет сапоги в Индийском океане, а сама Индийская Советская Социалистическая Республика попросится в состав России. Если Индия примкнёт к нам достаточно скоро, подарю тебе слона.
- Фарфорового? – грустно спросила Евдокия.
- Живого! И осла тоже, пусть будет.
Позволивший себе раскрыться перед соратницей и любовницей, возможно – слишком, Седов превзошёл самого Макиавелли накануне июльских событий. Агитаторы от обеих партий практически полностью подчинили левому влиянию 1-й пулемётный полк и другие части Петроградского гарнизона. Масла в огонь подливали новости, в эпоху максимальной свободы печатного слова газетчики муссировали докатывавшиеся сообщения о провале русского наступления и крахе фронта под ударами германских войск. В начале июля Временное правительство признало Украинскую Центральную Раду правомочным органом власти Украины, то есть согласилась с отделением от России колоссального куска со славянским православным населением, включая Киев. Пока якобы в виде автономии УНР, и в малороссийских губерниях по-прежнему были расквартированы русские части, но ясно, к чему катится Украина. На этом фоне протесты солдат усилились – особенно от нежелания отправляться навстречу кайзеровским победоносно наступающим войскам маршевыми батальонами и ротами. Вечером 2 июля начались массовые акции в 1-м пулемётном полку. 3 июля полк практически восстал, поддавшись на призывы анархистов и большевиков, в Таврическом срочно началось заседание Петросовета об отношении к восстанию.
Седов выжидал и внимательно следил за большевиками, чтобы вовремя начать отстыковку. Ульянов не форсировал всеобщее вооружённое выступление, большевики требовали от Петросовета принятия на себя всей полноты власти, объявив Временное правительство отстранённым, а срочно созываемый Всероссийский Съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов взять верховную власть во всей державе.
Альянс ещё держался, но недолго. Седов насмерть разругался с Ульяновым в ночь на 4 июля в Таврическом дворце, на совместном заседании фракций РСДРП(б) и СПР, когда заявил:
- Полностью поддерживаю необходимость вооружённого восстания рабочих, матросов и солдат ради свержения буржуазии и установлении диктатуры пролетариата. Но прямо сейчас считаю выступление преждевременным и вредным. Необходимо выждать минимум до конца июля – обострения внутренней ситуации в Петрограде и Москве, а также паники из-за массового обрушения фронта и дезертирства. Владимир Ильич! Товарищи единомышленники из обеих партий! Восстание не подготовлено, а у сохранивших верность правительству сил гарнизона наверняка имеются планы для его подавления. Утихомирим моряков и 1-й пулемётный полк. Попросим их набраться терпения – совсем немного. Победа будет за нами! За пролетарской революцией! Но не прямо завтра. Иначе неизбежны зряшные жертвы среди наших сторонников.
- Пгедатель! Соглашатель! Отступник! – верещал Ульянов, после чего Седов попросил своих покинуть помещение, за ним вышли все «чистые» СПРовцы и большинство из имевших два партбилета – большевистский и социалистический.
Наутро газета «Социалист России» вышла с аршинным заголовком на первой полосе «Восстание преждевременно», призывы к непризнанию Временного правительства перемешивались с тезисом о пагубности боевых действий на улицах Петрограда прямо сейчас. Поскольку большевики вкупе с анархистами собирали боевые отряды у дома Кшесинской, а их верхушка постоянно толкалась в Таврическом ради захвата контроля над Петросоветом и ВЦИКом, в Смольном почти никого из них не осталось, чем воспользовался Седов, захватив Смольный целиком. В эти дни он представлял собой практически крепость: в загашниках хранились продукты для осады, периметр, ограждённый мешками с песком, ощетинился пулемётами.
Телефонная связь действовала. Поздно вечером 4 июля позвонил Дыбенко.
- Лёня! Что делать?
- Ждать и не высовываться. Наш с тобой час не пришёл. Ещё месяц или два. Я – не Ульянов, слов на ветер не бросаю.
- Моих не удержать… Часть, правда, вернулась. Юнкера, суки позорные, стреляют по морякам, едва завидев!
Голос, искажённый расстоянием и помехами, был трезв.
- Сам в осаде. Со мной три десятка с «Петропавловска», пригляжу за ними, чтоб не лезли в задницу. Павел! Ты тоже не лезь. Мы с тобой нужны для главных дел, они уже скоро.
Обещать было просто, потому что Седов знал, как события будут развиваться дальше. Ленинские фельдмаршалы отчего-то предполагали, что массовые демонстрации в столице приведут к падению и правительства, и эсеро-меньшевистского ВЦИКа. А вот и нет. Министры-капиталисты с меньшевиками и эсерами кинули против митингующих оставшиеся верные части, разогнав бунт, после чего начались массовые аресты, в том числе всей верхушки РСДРП(б).
Социалистическая партия России, открестившаяся от июльского бунта, осталась единственной центристской левой партией в стране и особенно, что теперь весьма важно, в Петрограде.
Ева смотрела на Седова со страхом, изумлением и одновременно уважением, увидев, как неотвратимо воплощаются его планы и сбываются прогнозы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге