Подмена для принца

Глава 1

Держи спину прямо. Расслабь плечи и руки, и не тереби манжеты. Не щурься, не криви лицо, не хмурься и не жеви губу. Просто вежливо улыбайся и молись, чтобы это не выглядело как предсмертные лицевые судороги. Кивай, посмеивайся и отвечай по этикету. Действуй так, как тебя учили все эти годы. Давай, Элли. От того, как хорошо ты сегодня сыграешь принца зависит будущее твоей семьи. Я не могу подвести их. Не тогда, когда наше положение только улучшилось и стабилизировалось. Если я облажаюсь, то мы снова станем бедняками, едва сводящими концы. Либо ещё хуже — мою семью начнут наказывать вместо меня, чтобы “стимулировать” меня на лучшую актёрскую игру. Или того хуже — их казнят вместе со мной... Я уже видела такое, когда другие подменыши ошибались или дерзили. Не хочу той же участи для своих родных. Они не заслуживают этого, не после всего пережитого ими. Боги, и на что я подписалась? Если бы я знала, какие трудности и риски меня ждут на этом пути, то ни за что не согласилась бы на эту работу, даже за щедрое жалование…

Так, стоп! Отставить мрачные мысли! Я делаю всё это ради благополучия близких и себя самой. Остальное — всего лишь временные трудности, которые вполне можно пережить. К тому же я становлюсь всё более женственной, а это значит, что совсем скоро мне больше не надо будет притворяться принцем. И я наконец стану свободна и богата, и смогу вернуться к семье. Да и в этом месяце мне осталось отмучиться лишь сегодня и завтра, а после меня на роль подмены вступит Колин. Скорее всего для меня эта смена в роли подмены для принца действительно будет последней.

Как и для моей подруги Миры. Мы с ней поступили во дворец с разницей лишь в один месяц и являемся единственными подменами-девочками не только среди подменышей для принца Микаэля, но и среди подменышей двух старших принцев. Мира всегда чувствовала за меня излишнюю и непонятную для меня ответственность, несмотря на то, что наша дружба началась не с насала нашей работы. Подруга всего на полгода старше меня, при том, что нам обоим по шестнадцать лет, и пришла она на службу раньше. Из родных у Миранды только беременная сестра и её муж, растящие ребёнка и живущие на окраине страны. Мира хотела подзаработать денег, чтобы не сидеть на шее у сестры и помочь ей. Подруга признавалась, что уж лучше она получит “лишнее” наказание, чем я или моя семья, так как она по сути сирота, мои родители же слишком старые для этого, а братья и сёстры слишком молоды, чтобы портить им жизни. Это никак не объясняло светлых порывов Миранды. Она слишком добросердечная и мягкотелая, даже для меня. Или может я невольно очерствилась из-за нашей с ней работы.

Ха, всё же оказалось, притворяться принцем крайне сложно, даже спустя три года такой работы. Нам приходится учиться наравне с королевскими детьми всему, что должны знать особы высоких слоёв общества: всем видам этикета; хитросплетениям интриг и взаимоотношений; езде на лошадях; стрельбе из лука; фехтованию; различным наукам. Не всё мне далось, особенно то, что касается оружия и плетения интриг. А в детстве я думала, что все аристократы — ленивые и неповоротливые глупцы. Что же, жизнь умеет преподносить самые неожиданные сюрпризы и открывать глаза на разные истины, о которых даже не задумываешься в обычной жизни. К примеру взять то, что на роль подмены для особы из высших слоёв одного пола могут взять человека другого пола. Но, как оказалось, если девочка очень похожа на принца или если мальчик очень похож на принцессу, то их могут взять в качестве подмены. Правда подменыши даже одного пола не всегда знают, как выглядят другие подменыши. Нас могут селить небольшими группами по двое-трое, максимум четверо в одну комнату, но сколько нас таких на самом деле не знают даже наши воспитатели. Что неудивительно, ведь как обеспечить безопасность отпрысков знати, если их подмен будут знать в лицо? Мы, подменыши, порою не знаем даже того, кого нам приходится подменять, так как аристократы стараются не выпускать в мир своих детей до их совершеннолетия в двадцать один год.

Сильно отвлекаться на праздные мысли никак не получалось. Всё же такое важное мероприятие в честь помолвки принцессы Теглион Анриэль и принца из северного королевства Клифф Блэйрна Адальберта, а я, якобы как представитель королевской семьи, должна держать себя в руках и развлекать гостей.

— Принц Теглион Микаэль. Приятно видеть вас снова, — гривуазно покачивая бёдрами ко мне подходит леди Флимен Фелисия. Хоть платье у неё довольно закрытое, не приталенное и не особо пышное, с длинными рукавами и без декольте, оно тем не менее не скрывает плавных движений Флимен, призванных притягивать чужое внимание к её пышному телу: голодное у мужчин и завистливое у женщин.

— Леди Флимен Фелисия. Рад вас видеть. Вы, как и всегда, цветёте, — делаю вид, словно едва касаюсь губами кружевной перчатки. — Надеюсь вам нравится торжество?

— Конечно, так редко удаётся увидеть знакомых и друзей без веского повода. Всё дела да дела, — леди Флимен вздохнула так печально, что можно было бы поверить в то, что она скучала по своим "друзьям". Не отрицаю того, что это может быть действительностью, но за три года работы подменышем королевского или аристократского ребёнка невольно начинаешь различать полутона. — Так приятно иногда развеяться и забыть о своём статусе.

— Приятно слышать, что гости пребывают в хорошем расположении духа, — вежливо улыбаюсь, стараясь, чтобы мои слова или действия не были распознаны как намёки на непотребное поведение. К моему внутреннему облегчению распорядитель бала объявил следующий танец. Приглашаю даму на танец. Не думаю, что когда-либо забуду этикет, учитывая то, как нас всех натаскивали с детства.

Бал заканчивается поздним вечером, и последние гости, ближайшее окружение королевской семьи, уходят лишь сильно за полночь. Слуги начинают активнее приводить зал и открытую часть двора в порядок, стараясь закончить всё аккуратно и быстро. Меня главный воспитатель подменышей, мистер Фолден, привычно загнал в дом для слуг, в учебное помещение, где прошёлся крайне строгим взглядом по моему актёрскому мастерству. Я, да и в целом все подменыши принца Микаэля, в глазах наших воспитателей всё ещё несмышлённые детишки, которых подобрали не пойми где, и которые отучились этикету и иным правилам не пойми как, что вполне полне справедливо, учитывая, что двум старшим принцам и принцессе подменышей подбирали из потерявших было влияние и богатство аристократичных родов, желающих вновь возвыситься и встать ещё ближе к королевской семье. В таких семьях этикет впитывается в ребёнка с молоком матери. Я сама чувствую, что несмотря на семь с половиной лет обучения, из которых три года я провела непосредственно на виду у всей знати и их слуг, а не только внутри дома для слуг и пары крыльев замка, что я всё ещё остаюсь крестьянской девчонкой.

После моих слов наверняка может прказаться, будто королевская чета ненавидит своего четвёртого отпрыска и ни во что его его не ставят. Всё же первый их сын наследует престол, второму пророчат место главы особого отряда королевской гвардии, а принцесса помолвлена на младшем принце соседнего королевства Клифф. Третьего сына будто некуда деть. Но из того, что я заметила за эти годы, то Теглион Сэмюэль и Теглион Марион любят всех своих детей, пусть и в разной степени, иначе бы они вовсе не заморачивались с поиском подменышей для своего младшего отпрыска.

Даже не верится, что всего через пару дней всё это перестанет быть моей заботой, и я заживу как обычная девчонка. Да, у моей семьи благодаря моей работе есть много денег, а у меня самой много красивой повседневной одежды для служанок, и репутация хорошей служанки при королевском дворце. И я даже смогу найти себе хорошего мужа, может и не из знатного рода, но такого же обеспеченного. Но, тем не менее, я наконец смогу вернуться ко вполне обычной жизни. Хотя, скорее всего я останусь работать во дворце в качестве служанки, слишком уж много я знаю о дворцовой жизни. По крайней мере моя семья не будет ни в чём нуждаться.

Витая в столь приятных мыслях не замечаю, как постепенно проваливаюсь в сон. Утро приходит быстро, словно ночи и не было, и я встаю до прихода воспитателей и до звона колокольчиков, с помощью которых слуг вызывают куда-либо, одеваясь в "повседневную одежду принца", которую подменыши принца обязаны носить вне особых случаев. Мне поднимает настроение осознание того, что сегодня, вполне возможно, последний день нахождения в дворцовых стенах и того, что моя семья больше не будет подвержена опасности быть наказанной либо казнённой за мои ошибки.

— Ты сегодня сияешь. Какой повод? — Миранда, также переодеваясь, смотрела на меня с непониманием и осторожностью, и я её вполне понимаю.

— Сегодня возможно мой последний день в качестве подмены! — радостно, но достаточно тихо говорю подруге, невольно оборачиваясь на дверь. Во дворце даже у стен могут быть уши, и моя излишняя весёлость может быть превратно воспринята другими слугами, которые с не меньшей радостью донесут "неприятный" слух обо мне королевской страже. Потом ведь не докажу свою безмерную преданность и благодарность за возможность улучшить жизнь своей семье.

— Элла, надеюсь ты понимаешь, что нас могут заставить и дальше работать во дворце, но на этот раз в качестве служанок? — напомнила мне Мира то, что я и так знаю, помогая застегнуть манжеты.

— Помню, помню, просто... Я так давно не видела родных и скучаю по ним каждый день. Хочется наконец увидеть их и крепко обнять!

— Понимаю. Мне бы тоже хотелось обнять свою сестру и племянника, возможно уже племянников, если сестра удачно родила.

Наш разговор был прерван воспитательницей миссис Сейр, ответственной за девушек-подменышей.

— Девушки, вам стоит прекратить пустые разговоры и поторопиться на собрание.

Нам оставалось лишь кивнуть и последовать за миссис Сейр. В учебном помещении уже были мистер Фолден и четверо парней, похожих друг на друга и на нас. Не хватало ещё одного парня, которого пришлось подождать, отчего мистер Фолден и миссис Сейр были крайне недовольны. Всё же в любой работе важна своевременность. Минут через пятнадцать ворвался ещё один парень, в его поведении было некая уверенность, словно юноша знал нечто, чего не знают другие люди.

— Терренс Самаэль! — голос мистера Фолдена сочился неудовлетворением, отчего мы невольно поёжились, хоть и старались этого не показывать. Всё-таки весь наш вид должен излучать уверенность, как у истинного принца. Казалось только на Самаэля тон мистера Фолдена никак не повлиял, либо он хорошо освоил навыки актёрского ремесла. Впрочем, по нашим нечастым встречам я запомнила Самаэль именно таким — уверенным в себе и непоколебимым, даже слишком. Тем временем мистер Фолден продолжал отчитывать Терренса. — Что я говорил о пунктуальности? Об уважении к своему и чужому времени и ресурсам? Об этикете? Неужели все наши лекции прошли мимо ваших ушей?! Мистер Терренс, ваше поведение в первую очередь позорит вас, ведь это показывает то, что вы неспособны усваивать знания и придерживаться базовых правил приличия. К тому же... — мистер Фолден выдержал тревожную паузу, и мы, подменыши, быстро смекнули что к чему и поёжились. — ваше поведение влияет на ваших родных. Неужели вам не жаль вашу семью?

— Да оадно вам, я не так уж сильно опоздал, всего-то на... пятнадцать минут, — Самаэль посмотрел на часы и легко пожал плечами, словно сейчас не решалась его судьба и судьбы членов его семьи. Не может же он быть настолько самоуверенным? Я невольно нахмурилась, глядя на разворачивающуюся сцену. — Вы потратили половину этого времени на свои разглагольствования о правилах. К тому же моей семье было всё равно на меня, когда они продали меня в качестве подмены для принца, зная, что нас всех тут могли десятки раз убить самыми разными способами. Почему я должен думать о них? Хотя бы спасибо за то, что я смог прикоснуться к богатой жизни в качестве подменыша. Можно и умереть теперь.

Воцарилась такая тишина, что казалось, что все в этой комнате задержали дыхание. Если до этого мы ещё могли позволить себе перешёптывания, несмотря на одёргивания миссис Сейр, то сейчас мы в молчаливом шоке уставились на Самаэля. Неужели он действительно так думает? Какой же ужасной должна быть его семья, мне трудно такое представить...

— В комнату для наказаний. Сию же секунду. Стража! — холодно и раздражённо цедит сквозь зубы мистер Фолден. Из-за двери выходят двое стражников, ранее никак себя не выдававших, и ведут Терренса под руки в обозначенную комнату. Мистер Фолден идёт за ними и жестом подзывает парней-подмен за собой.

Сглатываю ставшую вязкой слюну и смаргиваю подступившие слёзы, пытаясь унять тошноту и дрожь во всём теле, и оборачиваюсь на такую же бледную и трясущуюся Миру. Мы уже переживали наказания и смотрели как наказывают другую, это обязательно ради "лучшего усвоения правил", но мы бы даже врагу никогда не пожелали пережить такое. Хоть к девушкам-подменам и относятся немного мягче, но шрамы на спине напоминают о себе холодными днями. Вопли Миры и других подменышей я никогда не забуду. Из-за напряжения я чуть не пропустила речь миссис Сейр о том, что мы с Мирандой вполне удовлетворительно справлялись с ролью подменышей, но больше не можем ими быть из-за того, что наши тела уже вовсю проявляют свою женственность. Наши с Мирой судьбы вновь на перепутье. После слов воспитательницы тревого лишь усилилась, не давая ясно мыслить и даже как следует дышать. Перспектива быть дворцовой служанкой теперь вдруг виделась не лучше каторги.

— В благодарность за вашу преданную работу в качестве последней оплаты вам даруется миллион золотых, — озвученная цифра вернула меня в реальность и я невежливо вылупила глаза на миссис Сейр. Дрожь в руках лишь усилилась, а из глаз невольно полились слёзы, пока я глупо улыбалась. Нашим семьям раз в полгода посылалось по двести золотых монет с письмом от нас, которое проверяли чуть ли не под лупой... Но это... Это сродни божественному благословению. Наконец-то моя семья не будет ни в чём нуждаться, а я сама стану свободна!

— Спасибо-спасибо-спасибо! — на одном дыхании повторяла Миранда, не сдержав эмоций и кинувшись в ноги миссис Сейр.

— Встать! Держите себя в руках, не позорьте себя недостойным поведением. Сегодня ваш последний день, так не дайте же усомниться в вас, иначе вас ждёт участь Терренса.

Покровительственный тон и резкие слова миссис Сейр заставили прийти в себя. Мира встала, стараясь отряхнуть и разгладить одежду и волосы, чтобы придать себе прежний достойный вид, я де принялась вытирать лицо платком и глубоко дышать.

— Сегодня вечером, часов в восемь, за вами пришлют людей, которые отвезут вас к вашим домам. Будьте готовы. На сегодня можете быть свободны.

Прежде чем возвращаться в нашу спальную комнату нам с Мирой пришлось сходить в ванную и привести себя в порядок. Затем мы начали собирать свои вещи. Вещей было не так уж и много, даже учитывая одежду для служанок, которую нам специально выдали ради дополнительной конспирации, и в которую мы сейчас и облачились, раз уж сегодня нам больше не нужно быть подменышами. Казалось, что в ожидании вечера время тянулось словно застывающая смола — также медленно и неохотно, отчего волнение лишь разрасталось ещё больше, не давая ясно мыслить. За завтраком кусок в горло не лез, отчего мне удалось лишь выпить чаю. После завтрака удалось отвлечься, ведь старшие служанки, на правах более главных, припрягли свободные руки к работе. Меня отправили на кухню в качестве посудомойщицы, а Миранду тем временем отвели к прачкам. Однообразная работа помогла хоть немного прийти в себя и упорядочить жужжащий рой мыслей, и я искренне поблагодарила старшую служанку за невольную помощь мне. Во время обеда миссис Сейр выловила нас с Мирой и отправила обратно в нашу спальню, чтобы глаза окружающим не мозолили своими лицами, похожими на лицо принца. Обед принесли нам в комнату.

— Время так медленно идёт, — пробормотала я, стараясь съесть хотя бы половину овощей с мясом, ведь в ближайшие несколько дней в пути домой вряд ли удасться поесть такую вкусную и сытную еду.

— Да уж, — согласилась Мира, также вяло ковыряясь в своей тарелке. — Да и то, что я так сильно расчувствовалась, особенно перед миссис Сейр... Такая стыдоба! Так ужасно чувствую себя из-за этого...

— Не ты одна там слёзы развела, я так-то тоже там ревела.

Так мы с Мирой и обедали, разговаривая обо всём подряд в попытках хоть немного отвлечься от сегодняшних переживаний. И нам-таки удалось отвлечься от суматошного утра, вспоминая все приятные моменты, которые мы пережили вместе за все эти долгие восемь лет. Всё же почти десяток лет бок о бок совместных впечатлений даёт о себе знать, и тут кто угодно сблизится. В три часа дня одна из служанок забрала грязную посуду.

Вечером в дверь раздался четыре чётких, размеренных стука, что было немного непривычно, ведь что воспитатели, что слуги всегда выстукивают три быстрых, резких стука, так что это явно не они. Но мы не могли не открыть. Вдруг нечто важное, да и уже перевалило за семь часов вечера, а миссис Сейр говорила, что к восьми к нам наведаются. Неужели уже время прощаться с Мирой и вощвращаться домой? Переглянувшись со мной понимающим взглядом Мира открыла дверь. За дверью стоял мужчина средних лет в простой одежде, смуглый, коренастый, немногим выше нас, он ничем не отличался от всех других слуг. Это и дружелюбное выражение лица незнакомца ещё больше успокоило моё внутреннее смятение.

— Добрый вечер дамы! Меня зовут Седрик, Бредли Седрик,— бодро поздоровался мужчина. — Вы, как я понимаю, Гаррет Миранда и Ллойд Элла? — мы с Мирой вновь переглянулись и кивнули. — О, значит я правильно пришёл, я как раз за вами. Сегодня я буду вашим личным извозчиком! По крайней мере для одной из вас. Нас возле специального места ждёт мой товарищ по ремеслу.

Значит всё-таки за нами. Мистер Бредли понёс наши с Мирой вещи, обосновав это тем, что "негоже юным девам спины корячить при здоровом мужике". Со стороны мы наверняка выглядим как обычные слуги или как малые торговцы, не сильно выделяясь из общей массы слуг, суетящихся вокруг несмотря на поздний час. И это к лучшему, лишнее внимание нам не нужно. Только вот мы не дошли до нужной точки в дальней стене, где находится тайный проход, откуда нас много лет назад привели во дворец.

Позади нас раздалось несколько грохочущих взрывов и последовавший за ними испуганные вопли. В спину долетела волна тепла. Я не сразу поняла, что вообще происходит и обернулась. Несколько построек теперь были разрушены, от них валил огонь и дым. Фонтан перед дворцом, статуи Сициана и Сейши, бога и богини плодородия, украшавшие арочный вход в сад, часть самого сада. Вокруг бегали слуги, стараясь либо потушить огонь, либо спастись. Несколько непонятных вещиц врезалось во дворец, тут же взрываясь и обволакивая всё огненным маревом. Статуя нынешнего короля была опрокинута общими силами нескольких незнакомцев в масках, и статуя разлетелась. Голова статуи остановилась прямо перед ступеньками во дворец.

Я застыла в непонимании и ужасе от происходящего. Быть на территории дворца прямо в разгар нападения — страшный кошмар для любого, нечто, чего даже врагу не пожелаешь. Чем всё это закончится? Как понять, кто на чьей стороне находится и как в случае чего доказывать свою невиновность? Где ещё происходит нападение и единичный ли это случай? Как помочь своей семье? Почему именно сегодня? Пока в моей голове роились множество истерических вопросов меня дёрнули в сторону, выбив не только лишние в тот момент мысли, но и весь воздух из груди. Впрочем, вовремя. Спасибо мистеру Бредли, иначе из меня сейчас торчало бы пару стрел.

— Не стой! Бежим! — резкие выкрики мистера Бредли и его рука, подтолкнувшая в сторону тайного выхода, помогли окончательно выйти из оцепенения.

Несмотря на годы тренировок дыхание вырывалось сбивчивыми вздохами, горло и ноги горели от незапланированного бегства. Да и дневные волнения сказались на выносливости. Мистеру Бредли удавалось быть впереди нас с Мирой несмотря на поклажу. Неожиданный болезненный вскрик Миры невольно заставил меня остановиться и оглянуться. Подруга навзничь упала, держась за руку, из которой торчала стрела. Я в ужасе подбежала к ней, стараясь помочь хотя бы встать, чтобы добраться до хоть какого-то безопасного места. Что делать с раной я не знала, боясь сделать хуже если попытаюсь вытащить стрелу. В этот момент недалеко от нас приземлилась небольшая вещица, напоминающая солонку, из которой валил дым, таких "солонок" при внимательном рассмотрении оказалось немало на территории двора. Надышавшись этим непонятным дымом я почувствовала сильную тошноту и головокружение. Перед глазами всё поплыло и я потеряла сознание. Дойти до скрытого выхода и вернуться домой нам так и не удалось...

Глава 2

Сквозь сон чувствовалось мерное покачивание, слышались звуки лошадей и повозки, едущей по каменистой дорожке, под спиной ощущается нечто мягкое, но неоднородное, а ещё чувствуется стойкий запах леса. Голова гудела, не давая сосредоточиться на связных мыслях, глаза словно песком посыпали, а веки заклеили смолой. Руки явно были стянуты верёвкой. Все эти ощущения напополам с воспоминаниями о том, что было до потери сознания, заставляли настроение падать всё ниже и ниже от постепенного осознания происходящего. Что может быть хуже того, что ты в плену у неизвестных революционеров и не знаешь, что с твоими родными? Разве что пытки...

Со стороны послышался резкий, испуганный вздох, после которого последовал болезненный стон, кашель и шорох от движения. Попытка разлепить веки и повернуться в сторону звуков не увенчалась успехом — яркий свет резанул по и без того ноющим глазам, вызывая ещё большее головокружение, а онемевшее от неудобной позы тело не слушалось. Пришлось аккуратно сменить позу, стараясь сильно не шуметь в попытках удобнее уложиться, и ждать улучшения самочувствия, и дальше прислушиваясь к окружению. Другие похищенные — как я успела понять нас несколько, — продолжали шумно дышать и ёрзать. Похитители же сохраняли молчание.

Подслушивание всё же дало свои плоды. Похитителям явно не прельщало провести путь слушая жалобные звуки от пленников, а затем их возможные расспросы. Послышалась более активная возня.

— Эй, Артур, дай им воды и объясни что к чему. И спящую разбуди, чтоб по десять раз не повторять.

Некий Артур, скорее всего, растормошил меня, и мне даже актёрских навыков не пришлось применять в попытке хоть немного размять затёкшее тело. В одной из двух других пленниц я узнала Миру с перевязанной рукой, сквозь бинты была видна засохшая кровь. Вторая девушка была неизвестна мне, но была похожа на Миру и меня, с похожим телосложением, с тёмными, короткими кудрями, тёмными глазами, и ровной, светлой кожей. Тоже подменыш? Высокий и жилистый шатен — Артур? — дал попить всем нам. Привалившись к бокам телеги сидели ещё двое мужчин. Мистера Бредли видно не было, надеюсь он в порядке, как и наши семьи. Если нам дают воды, хотят что-то объяснить и не пытаются всячески убить, то мы ещё нужны.

— Итак, дамы, надеюсь вы в достаточно вменяемом состоянии, чтобы нормально воспринимать информацию, — начал Артур, оглядев нас внимательным, оценивающим взглядом, отчего я невольно поёжилась. Ощущение надвигающихся неприятностей лишь усилилось. — Как вы могли и сами догадаться вас мы выкрали не просто так. Правление нынешней королевской четы нашего славного государства устраивает далеко не всех жителей. Конечно никто не идеален, но многие пострадали от их не самых благородных действий.

— Но причём здесь мы? Мы ведь никому не причинили зла! — дрожащим, плаксивым голосом вмешалась незнакомка. — Нас самих заставляли служить во благо королевской семьи угрожая нашим семьям!

— Верно, — Артур спокойно отреагировал на прерывание, просто кивнув, словно ожидая подобных слов. — Неужели вы не хотите банально отомстить им? Я понимаю, что это вновь ставит вашим семьи в крайне опасное положение, — Артур мягко прервал вновь хотевшую возмутиться девушку, приподняв ладонь. — Поэтому у вас есть возможность отказаться. Но, возможно, с вашей помощью революция пройдёт успешно. Больше людей — больше шансов. Вы же не хотите, чтобы в будущем кто-то ещё страдал так же, как и вы все эти годы?

Неужели наши похитители надеются на помощь каких-то безродных девчушек из-за непонятно чего, ссылаясь на духовное родство и чувство справедливости? Деньги, полученные за работу подменышами, они наверняка успел поделить между собой, и даже если "благородно" оставили нам самим хоть что-то, то явные гроши. Сами-то ничуть не лучше: девчонок похитили, и неизвестно ещё что с нами надумают сделать...

Повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом колес да всхлипами темноволосой девушки, которая, кажется, полностью растерялась и не знала, что ей делать и что говорить. Я лихорадочно соображала, листая в голове возможные варианты развития событий и пытаясь просчитать их последствия. Если согласиться — нас, скорее всего, используют как пушечное мясо или, что еще хуже, как живой щит, а потом все равно убьют, чтобы не оставлять свидетелей. Если отказаться — вполне вероятно, что нас либо убьют прямо здесь, либо, что ещё страшнее, отдадут тем двоим, которые сидят у входа и уже откровенно раздевают их глазами, предвкушая развлечение. Варианта "спастись и вернуться домой" в этом раскладе просто не существовало, и от этого осознания накатывала такая дикая, выматывающая душу тоска, что хотелось завыть в голос, как раненый зверь. Но за эти годы я научилась держать лицо, научилась прятать истинные эмоции под маской вежливого спокойствия, и сейчас этот навык пригодился как никогда. Я заставила себя дышать ровно, расслабила мышцы лица, насколько это было возможно в нашем положении, и приняла единственно верное, как мне показалось, решение — тянуть время, изображая сомнение и испуг, чтобы усыпить бдительность похитителей и выиграть хоть несколько часов, за которые может случиться что угодно.

Мира, почувствовав рядом с собой моё напряженное молчание, приоткрыла глаза и встретилась со мной взглядом. В этом коротком, мимолётном обмене взглядами между нами проскочило нечто, понятное только им двоим — то незримое понимание, которое возникает между людьми, прошедшими вместе через ад и научившимися доверять друг другу без слов. Я едва заметно качнула головой, призывая Миру молчать и не вмешиваться, и подруга послушно опустила ресницы, снова притворяясь обессиленной и почти безразличной ко всему происходящему. Незнакомая же девушка, явно не обладающая нашей выдержкой и опытом притворства, продолжала мелко трястись и кусать губы, глядя то на Артура, то на его подручных расширенными от ужаса глазами, и было очевидно, что она готова разрыдаться в голос в любую секунду. Артур, внимательно наблюдавший за всеми тремя, перевел взгляд на меня, видимо, почувствовав скрытый стержень, и слегка прищурился, будто пытаясь прочитать мои мысли.

— Ты, — обратился он ко мне напрямую, и от этого внезапного внимания по спине пробежал холодок. — Ты дольше всех молчишь. Что скажешь? Понимаешь, о чём я говорю? Или тоже будешь плакать и причитать о несправедливости, как твоя подруга? — он кивнул на темноволосую, которая действительно уже начала тихо подвывать, уткнувшись лицом в колени.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и подняла на Артура прямой, насколько это было возможно в моём положении, взгляд. Я не стала изображать истерику или, наоборот, показную храбрость — и то, и другое было бы одинаково подозрительно для такого человека, как он.

— Я понимаю, что выбора у нас особого нет, — сказала тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я понимаю ваши аргументы. Но я не понимаю одного: чем мы, три девчонки, которые всю жизнь только и делали, что притворялись кем-то другим, можем помочь революции? Мы не умеем воевать, не умеем убивать, мы даже стрелу из руки подруги вытащить боимся, потому что не знаем как, чтобы не сделать хуже. — говорила правду, чистую правду, и это было лучшей маской — говорить правду, но не всю, уводя разговор в сторону от главного. — И что будет с нашими семьями, если нас увидят с вами? Их же сразу казнят, даже не разбираясь, по своей воле мы или нет. Вы об этом подумали, когда нас похищали? — я позволила себе легкую нотку горечи в голосе, и Артур, кажется, на мгновение задумался над моимм словами, что было уже маленькой, крошечной победой. Двое других мужчин переглянулись, и в их взглядах промелькнуло что-то похожее на сомнение, но тут же исчезло, сменившись привычной тупой злобой.

— Умная девочка, — протянул Артур, и в его голосе послышалась насмешка, но не злая, а скорее оценивающая, как у человека, который нашел интересный экземпляр в куче никчёмного хлама. — Это хорошо. Мне умные нужны. А что касается твоих вопросов... — он подался чуть вперед, и я невольно отшатнулась, ударившись спиной о борт телеги. — Вы будете не воевать. Вы будете делать то, что умеете лучше всего — притворяться. Вы же подменыши принца, верно? — он обвёл взглядом всех троих, и я внутренне похолодела, поняв, что он знает о нас гораздо больше, чем мы думали. — Вы умеете копировать его манеры, его голос, его походку. Вы знаете дворец изнутри, знаете распорядки, знаете, где какие ходы, где стража, где тайные проходы. Вы — идеальное оружие, если применить его с умом, — он говорил это с такой спокойной уверенностью, что стало дурно. Мой главный страх, что нас используют вслепую, оправдывался самым страшным образом. — А семьи... Что ж, — Артур пожал плечами, — если мы победим, ваши семьи станут семьями героинь. Если проиграем... — он не договорил, но это и не требовалось. И так было ясно, что в случае проигрыша их всех ждет мучительная смерть, и семьи не пощадят. Мира, услышав это, застонала сквозь зубы, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза — подруга явно переволновалась, ведь всегда умела скрывать эмоции так же хорошо, как я сама.

Темноволосая девушка, которую, как выяснилось позже из обрывочных фраз, звали Линой, и она действительно была еще одной подменой для принца, которую держали отдельно от основной группы, разрыдалась в голос, запричитав что-то нечленораздельное о матери и младших сёстрах. Один из мужчин у входа не выдержал и грубо рявкнул на неё, веля заткнуться, иначе он её быстро успокоит по-своему. Лина испуганно замолкла, только плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий, и это зрелище было настолько жалким, что даже у меня, привыкшей ко многому за годы службы, сжалось сердце. Артур поморщился, видимо, недовольный этой вспышкой эмоций, но ничего не сказал своим людям, только махнул рукой, приказывая им не дёргаться.

— В общем, расклад такой, — подвёл он черту под разговором, вставая с корточек и разминая затекшие ноги. — Едем мы в одно место, там вас приведут в порядок, накормят и объяснят, что от вас требуется. Если будете слушаться и делать, что скажут — останетесь живы и, возможно, даже получите награду. Если будете глупить и пытаться сбежать... — он многозначительно посмотрел на них, и нам стало ясно, что угроза эта не пустая. — С вами будут говорить уже не я, а мои парни, — кивок в сторону двоих, — а они не любят много болтать. Особенно с красивыми девушками.

После этих слов Артур отвернулся и полез к выходу из телеги, переговариваясь о чём-то с возницей, и я наконец смогла перевести дух и сосредоточиться на том, что можно сделать прямо сейчас, в этой трясущейся деревянной клетке. Первым делом попыталась незаметно ослабить веревки на запястьях, но те были затянуты профессионально, опытной рукой, и только больнее впивались в кожу при любой попытке пошевелить руками. Тогда я переключила внимание на подруг. Мира сидела с закрытыми глазами, дышала тяжело, с хрипами, и я увидела, что рана на руке воспалилась — кожа вокруг повязки покраснела и припухла, а от самой Миры исходил неприятный жар. Если подруге не оказать помощь, она может умереть от заражения крови раньше, чем мы доберёмся до места назначения. Лина, успокоившись немного, сидела, тупо уставившись в одну точку, и было понятно, что девушка находится в глубоком шоке и не скоро придет в себя. Я понимала, что рассчитывать можно только на себя, и от этого понимания накатывала такая усталость, что хотелось просто лечь и закрыть глаза, забыв обо всём. Но нельзя. Не сейчас. Я должна выжить и вытащить Миру, а для этого нужно мыслить холодно и расчётливо, как учили во дворце, как бы цинично это ни звучало.

— Мира, — позвала тихо подругу, почти беззвучно шевеля губами, чтобы не привлекать внимания охранников, которые хоть и сидели у входа, но зорко следили за каждым движением пленниц. — Мира, слышишь меня? — Мира с трудом разлепила веки, посмотрела на меня мутными, лихорадочно блестящими глазами и слабо кивнула. — Ты держись, слышишь? Не смей умирать. Мы выберемся, обязательно выберемся, — говорила я это уверенно, вкладывая в слова всю силу убеждения, на которую была способна, хотя сама в это почти не верила. — Они нас довезут до места, там будет какой-то лекарь или хотя бы нормальные бинты, тебе перевяжут руку, дадут лекарство. Только потерпи немного, ладно? Не отключайся, не давай жару сбить себя с ног. — Мира попыталась улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса, и я поняла, что подруге очень плохо, возможно даже хуже, чем кажется. Лина вдруг подняла голову и посмотрела на меня с каким-то новым выражением — не то надеждой, не то удивлением, будто только сейчас осознала, что рядом есть кто-то, кто не раскис и не сдался, кто пытается бороться даже в этой безнадежной ситуации. Я перехватила её взгляд и чуть заметно кивнула, давая понять: "Не бойся, я что-нибудь придумаю". Хотя сама понятия не имела, что именно.

Телега тем временем ехала уже по более ровной дороге, судя по тому, что тряска стала менее ощутимой, а скрип колёс — более равномерным. Запах леса сменился запахом сырости и болотной тины — видимо, они въехали в низину или приближались к какому-то водоёму. Голоса снаружи стихли, только изредка перебрасывались короткими фразами, да лошади фыркали и цокали копытами по влажной земле. Я лихорадочно вслушивалась в каждый звук, пытаясь определить направление движения и запомнить хоть какие-то приметы, но понимала, что это почти бесполезно — я не знала окрестностей столицы, никогда не выезжала за пределы дворца за эти восемь лет, а до того жила в бедном районе на другой стороне страны. Единственное, что я могла сделать — это считать, сколько времени мы едем, и надеяться, что это знание когда-нибудь пригодится. Солнечный свет, проникающий сквозь щели в тенте, постепенно менял угол падения, и я поняла, что они движемся на запад, скорее всего, в сторону Змеиных Болот — опасного, гиблого места, о котором ходили дурные слухи и куда нормальные люди старались не соваться без крайней нужды. Если нас везут туда, значит, похитители действительно хорошо подготовились и выбрали место, где их никто не станет искать.

Внезапно телега остановилась, и я услышала, как возница спрыгнул на землю, о чём-то переговариваясь с Артуром. Двое охранников у входа напряглись, выпрямились, готовые к любым неожиданностям. Сердце бешено заколотилось в предчувствии чего-то важного, возможно, решающего. Брезентовый полог откинулся, и внутрь хлынул серый, пасмурный свет, заставивший невольно зажмуриться. Артур заглянул в телегу, окинул нас быстрым, цепким взглядом и удовлетворённо хмыкнул.

— Приехали, красавицы. Вылезайте по одной, без глупостей. И помните наш уговор, — он многозначительно похлопал по поясу, где висел нож в потертых ножнах. Охранники спрыгнули первыми и встали по обе стороны от телеги, поигрывая оружием и плотоядно скалясь в предвкушении, как псы, учуявшие добычу. Я помогла Мире подняться, чувствуя, как подруга дрожит и почти не держится на ногах, затем кивнула Лине, и мы, спотыкаясь и цепляясь друг за друга связанными руками, начали выбираться из телеги, не зная, что нас ждёт в этом мрачном, сыром месте, но понимая одно — обратной дороги нет, и теперь наша судьба зависит только от нас самих и от того, насколько правильно мы сумеем разыграть ту партию, в которую нас втянули помимо воли. Ноги коснулись мокрой, хлюпающей земли, и я, оглядевшись, поняла, что мои предположения оправдались — впереди, насколько хватало глаз, простиралась унылая болотистая равнина, поросшая чахлым кустарником и камышом, а вдалеке виднелись тёмные силуэты каких-то построек, похожих на старые развалины. Именно туда, судя по всему, нам и предстояло держать путь.

Сырой, промозглый воздух болот окутал нас липким холодным одеялом, заставляя поёжиться в своём тонком служебном платье, совершенно не приспособленном для такой погоды. Ноги утопали в мягкой, чавкающей почве, и каждый шаг давался с трудом, особенно когда приходилось практически тащить на себе обессиленную Миру, которая, кажется, была готова рухнуть в любую секунду. Лина плелась сзади, спотыкаясь и всхлипывая, но хотя бы не пыталась упасть или закатить истерику — видимо вид вооруженных охранников сзади действовал отрезвляюще лучше любых уговоров. Артур шёл впереди, уверенно ступая по едва заметной тропе, которую посторонний глаз вряд ли бы различил среди кочек и жидкой грязи, и я поняла, что он бывал здесь не раз и отлично знает местность. Двое других мужчин замыкали шествие, подгоняя нас окриками и грубыми тычками в спину, когда мы замедляли шаг. Вскоре мы подошли к тому, что я сперва приняла за развалины, но при ближайшем рассмотрении это оказалось вполне обитаемое место — старая полуразрушенная усадьба, сложенная из почерневшего от времени камня, с провалившейся крышей и заколоченными окнами на первом этаже, но с явными следами недавнего пребывания людей: свежими досками на некоторых проёмах, окурками у входа и примятой травой вокруг.

Внутри усадьбы оказалось неожиданно многолюдно и даже относительно уютно, насколько это слово вообще применимо к заброшенному зданию посреди болот. В бывшем, видимо, обеденном зале горело несколько масляных ламп, отбрасывающих дрожащие тени на высокие сводчатые потолки, и стояло с десяток грубо сколоченных деревянных нар, застеленных тюфяками и одеялами. В очаге, сложенном прямо в углу на скорую руку из камней и глины, весело потрескивал огонь, над ним висел закопченный котелок, распространяя запах какой-то похлёбки, от которого у меня, не евшей нормально со вчерашнего обеда, засосало под ложечкой. На нарах сидели и лежали люди — мужчины и женщины разного возраста, одетые кто во что горазд, но всех их объединяло одно: сосредоточенные, злые лица и оружие, которое почти каждый держал под рукой. При виде вошедших несколько человек поднялись, вглядываясь в нас, девушек, с неприкрытым любопытством и чем-то похожим на враждебность. Артур жестом приказал своим людям остановиться и громко объявил, обращаясь ко всем присутствующим:

— Вот, привёз новых добровольцев. Те самые подменыши принца, о которых я вам говорил. Прошу любить и жаловать, — в его голосе явственно слышалась насмешка, и стало понятно, что слово "добровольцы" здесь никого не обманывает, но и возражать никто не собирается.

Нас наконец-то развязали, и мне с трудом удалось подавить стон облегчения, когда верёвки упали с онемевших, стертых в кровь запястий. Миру тут же подхватила какая-то женщина средних лет в мужской рубахе и стеганой безрукавке, с грубым, обветренным лицом и цепким взглядом. Она бесцеремонно размотала грязные тряпки на руке подруги, присвистнула сквозь зубы и коротко бросила Артуру:

— Гной пошёл. Если не вычистить и не прижечь, к утру сгорит девка. — Артур поморщился, но кивнул, и женщина, представившаяся Гретой, бывшей полевой лекаркой в каком-то северном гарнизоне, увела почти безвольную Миру в угол, усадила на нары и принялась колдовать над раной, достав из своей сумки пузырьки и чистые тряпки. Я хотела броситься следом, помочь, поддержать подругу, но Артур властно остановил меня, положив руку на плечо.

— Пусть Грета занимается делом. Твоё дело сейчас — слушать меня и запоминать, — он говорил тихо, но так, что у меня не возникло и мысли перечить. Лина стояла рядом, бледная, с расширенными от страха глазами, и мелко дрожала, но держалась на ногах. Я перевела дух, заставила себя успокоиться и посмотрела Артуру прямо в глаза, ожидая, что он скажет дальше. От того, как я себя поведу сейчас, зависело слишком многое. — С этого момента вы — часть нашего дела, нравится вам это или нет, — начал Артур, уводя нас в сторону от основного скопления людей, в бывшую кухню, где тоже горел огонь и пахло травами. — Добровольно вы здесь или принудительно — значения не имеет. Важно то, что вы знаете и умеете. А вы, девочки, знаете и умеете то, чего не знает и не умеет никто из нас. — Он говорил быстро и четко, как человек, привыкший командовать и не терпящий возражений. — Дворец — это крепость. Туда не ворваться с боем, там стены, стража, магическая защита. Но у крепости всегда есть слабые места, и эти слабые места — люди, которые внутри. Такие, как вы, — я слушала и понимала, что он прав, как бы мне ни хотелось обратного. За восемь лет я выучила каждый закоулок дворца, знала, когда меняется стража, где спят слуги, какие двери никогда не запираются и какие тайные ходы ведут из покоев принца прямо в город. Эта информация была настоящим сокровищем для тех, кто задумал нападение, и Артур, судя по всему, намеревался вытрясти из нас это сокровище до последней капли. — Вы расскажете нам все, — продолжил он, сверля нас взглядом. — Каждую мелочь, каждую деталь. А потом, когда мы пойдём на штурм, вы пойдёте с нами. Как живые карты и как прикрытие. Вы будете говорить, куда идти, и если обманете... — он не закончил, только усмехнулся, и эта усмешка была красноречивее любых угроз.

Лина, не выдержав напряжения, всхлипнула и прошептала что-то неразборчивое, хватаясь за мой рукав, как утопающий за соломинку. Я высвободила руку, хотя внутри у самой все дрожало от страха и отчаяния, и заставила себя говорить ровно, почти спокойно:

— А если мы согласимся помогать, что тогда? Вы нас отпустите? Дадите уйти? — я понимала, что вопрос наивный, даже глупый, но нужно было хоть что-то сказать, хоть как-то прощупать почву, понять, есть ли у нас хоть призрачный шанс на спасение. Артур рассмеялся, но смех его был невесёлым, скорее горьким.

— Отпущу. Когда все закончится. Если, конечно, вы доживёте до конца и если мы победим. Тогда можете проваливать на все четыре стороны, хоть к своим семейкам, хоть на край света. Мне плевать. Но до тех пор вы здесь, с нами, и будете делать, что скажут. — он помолчал, потом добавил уже серьёзнее. — Я не зверь, девочки. Мне не доставляет удовольствия таскать с собой пленниц и пугать их до полусмерти. Но у нас война, и на войне все средства хороши. Так что советую принять ситуацию и не дёргаться. Меньше будете дёргаться — целее будете. И подруга твоя, — кивок в сторону Миры, — целее будет, если Грете не мешать.

Я обернулась туда, где Грета колдовала над Мирой. Подруга лежала на нарах, бледная, с капельками пота на лбу, но, кажется, была в сознании и даже слабо улыбнулась, встретившись со мной взглядом. Грета ловко орудовала ножом и каким-то инструментом, похожим на щипцы, вычищая рану, и Мира хоть и морщилась от боли, но не кричала, только кусала губы и сжимала край тюфяка здоровой рукой. Рядом с ней уже сидела какая-то девушка, одна из тех, что были в усадьбе, и поила Миру водой из кружки, придерживая голову. Мне стало немного легче на душе — здесь были не только звери вроде тех охранников, но и нормальные люди, способные на сострадание. Значит, не всё потеряно, значит, можно найти среди этих революционеров тех, кто поможет, если действовать осторожно и с умом. Я перевела взгляд обратно на Артура, который терпеливо ждал, скрестив руки на груди, и кивнула.

— Я поняла. Мы будем делать, что скажете. Только... — я запнулась, подбирая слова, — Можно нам с Линой тоже поесть и отдохнуть? Мы с утра ничего не ели, а сил почти не осталось. И мне бы к Мире, проведать её, когда можно будет. — Артур изучающе посмотрел на меня, будто прикидывая, можно ли верить этой покладистости, потом коротко кивнул.

— Еда там, в котле. Берите сами. Место для вас троих вон там, в углу, освободим. Сидеть тихо, никуда не соваться, с остальными не болтать без дела. Если кто пристанет — зовите Грету или меня. Я предупрежу своих, чтобы не трогали, но за всех не ручаюсь, так что сами смотрите.

Я кивнула, взяла за руку все еще трясущуюся Лину и повела её к очагу, где булькал котелок с похлёбкой. Две женщины, сидевшие у огня, посторонились, давая нам место, и даже протянули деревянные миски и ложки — неохотно, но без враждебности. Похлёбка оказалась пресной, но горячей и сытной, с крупными кусками мяса и кореньями, и я с жадностью проглотила свою порцию, чувствуя, как тепло разливается по телу и немного отпускает нервное напряжение. Лина ела медленно, через силу, но тоже съела всё до дна, понимая, что силы понадобятся. Покончив с едой, мы отнесли миски в указанное место и пробрались к тому углу, где лежала Мира. Грета уже закончила перевязку и теперь сидела рядом, что-то втирая в здоровую руку подруги — как оказалось, какую-то мазь от лихорадки. Мира выглядела чуть лучше, щеки порозовели, дыхание стало ровнее, и она даже смогла приподняться и выпить немного бульона, который принесла для неё та самая девушка. Увидев меня Мира слабо улыбнулась и прошептала:

— Живая... и ты живая... а я уж думала... — голос у неё был слабый, сиплый, но глаза смотрели ясно, и это было главное. Я присела рядом, взяла подругу за здоровую руку и сжала её, чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы облегчения, которые я с трудом сдерживала.

Глава 3

Ночь в усадьбе тянулась бесконечно долго, полная шорохов, чужих храпа и всхлипов, и тревожных снов, от которых я просыпалась каждые полчаса, обливаясь холодным потом. Я лежала на жестком тюфяке рядом с Мирой, прислушиваясь к каждому звуку, готовая вскочить и бежать, хотя бежать было некуда и незачем. Лина спала беспокойно, ворочалась и что-то бормотала во сне, и мне пришлось несколько раз будить её, когда та начинала слишком громко стонать, привлекая ненужное излишнее внимание со стороны похитителей. Артур, кажется, не спал вовсе — то и дело мелькал в отсветах лампы, переговаривался с кем-то из своих, выходил наружу и возвращался, хмурый и сосредоточенный. Я украдкой наблюдала за ним, пытаясь понять, что это за человек, можно ли на него хоть как-то повлиять, можно ли найти в нем слабое место. Но пока он казался монолитным, несгибаемым, как скала, и это пугало больше всего. Под утро я всё же провалилась в глубокий, тяжелый сон без сновидений, и разбудил меня грубый толчок в плечо — надо мной стоял один из тех охранников, что были в телеге, и скалился в предвкушении.

— Подъём, красавица. Артур зовёт. И подружек своих буди, всех троих зовёт к себе. Дело есть. — я села, мгновенно стряхивая остатки сна, и почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз. Дело... значит, время пришло. Я разбудила Миру и Лину, помогла подруге встать, поддерживая под здоровую руку, и мы пошли за охранником туда, где в бывшем обеденном зале уже собрались почти все обитатели усадьбы — человек двадцать, мрачных, сосредоточенных, при оружии. Артур стоял в центре, разложив на столе какую-то карту, и при нашем появлении поднял голову и кивнул, подзывая ближе.

— Значит так, — начал он без предисловий, когда мы подошли и впились взглядом в карту, пытаясь сориентироваться. Это был план дворца, подробный, почти точный, с пометками и стрелками, и у меня невольно перехватило дыхание — откуда у этих людей такие детальные чертежи? Но спрашивать было некогда и не у кого. — Сегодня ночью мы идем на штурм. Время выбрано удачно — смена караулов, большая часть стражи будет в северном крыле, там, где праздновали помолвку и ещё не всё убрали после нападения. Наше нападение, кстати, — усмехнулся он, и я невольно внутренне похолодела, поняв, что взрывы во дворце были не случайностью, а спланированной диверсией. — Мы ударим с южной стороны, через сад и служебные входы. Тут, — он ткнул пальцем в карту, — и тут, — еще один тычок, — посты стражи, но они сменяются в разное время, и если мы подойдем ровно в полночь, у нас будет примерно полчаса, пока они не хватятся. Вы, — он перевел взгляд на нас с Мирой и Линой, — пойдёте в первой группе. Покажете дорогу, скажете, где какие ловушки и тайные ходы. Если всё сделаете правильно, к утру мы будем во дворце, а королевская семья — в наших руках. Если ошибётесь... — он замолчал, давая нам самим додумать последствия.

Я слушала и понимала, что выбора действительно нет. Или мы ведём этих людей во дворец, рискуя быть убитыми в суматохе или потом казнёнными за измену, или нас убьют прямо здесь и сейчас, как бесполезный балласт. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и отчаяния, зашевелилась холодная, расчетливая мысль: а что, если использовать этот шанс? Что, если не вести их в сердце дворца, а завести в ловушку? Предупредить стражу, поднять тревогу, сделать так, чтобы эти революционеры попали в засаду, а я с подругами смогла бы выбраться и доказать свою невиновность? План был безумный, опасный, почти невыполнимый, но другого у нас нет, не было и вряд ли будет. Я посмотрела на Миру — та была бледна, но в глазах её тоже читалось что-то похожее на решимость. Лина, кажется, вообще ничего не соображала от страха, но и она кивнула, когда я чуть заметно сжала её локоть, призывая довериться. Оставалось надеяться, что у нас получится сыграть эту партию так же хорошо, как они играли роль принца все эти годы.

Артур, закончив инструктаж, подозвал нас к карте и заставил подробно, по минутам расписать маршрут: какой вход самый безопасный, где посты, где можно спрятаться, где тайные ходы. Я отвечала четко, стараясь не врать в мелочах, но утаивая кое-какие детали, которые могли бы пригодиться позже — например, о потайной двери в библиотеке, ведущей прямо в покои королевской стражи, или о старом ходе из подвалов, который давно замурован, но если знать, где стучать, можно привлечь внимание. Артур, кажется, остался доволен, хотя и посматривал на меня с подозрением, будто чувствуя, что не всё так гладко, как я говорю. Но спорить не стал, только предупредил, что если что-то пойдёт не так, первой погибну я, а за мной и все, кто мне дорог. Мне оставалось лишь кивнуть, принимая условия игры, и внутри у меня всё сжалось от мысли, что на карту поставлена не только моя собственная жизнь, но и жизнь Миры, Лины, наших семей, и, возможно, судьба всего королевства. Но отступать было некуда.

До вечера мы все сидели взаперти в углу, под присмотром Греты, которая, как оказалось, должна была отвечать за них головами. Грета оказалась женщиной суровой, но не злой, и даже делилась с нами своими скудными припасами и давала полезные советы — как вести себя в бою, куда прятаться, если начнется стрельба, как не подставляться под удары. Мира, благодаря заботам лекарки, окрепла настолько, что могла ходить сама и даже немного двигать раненой рукой, хотя Грета строго-настрого запретила ей напрягаться и пообещала привязать к телеге, если та будет дурить. Лина немного успокоилась и даже попыталась улыбаться, но улыбка выходила настолько жалкой, что я прекрасно понимала: на эту девочку в критический момент рассчитывать не приходится — сломается, запаникует, подведёт. Значит, придётся всё брать на себя и тащить обеих подруг, как Мира тащила нас все эти годы во дворце, прикрывая и защищая от нападок воспитателей и чужих интриг. К вечеру в усадьбе началось движение: люди проверяли оружие, перевязывали раны, перешептывались и молились своим богам. Атмосфера накалилась до предела, пахло потом, страхом и предстоящей кровью. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как за окнами медленно густеют сумерки, понимая, что с каждой минутой приближается момент истины, когда решится всё — и, возможно, очень скоро мы либо погибнем, либо обретём наконец ту свободу, о которой так мечтали все эти долгие восемь лет.

Сумерки сгущались над болотами быстро, как это всегда бывает в низинах — только что серый, безнадёжный свет сочился сквозь мутные окна, и вот уже непроглядная темень обступила усадьбу со всех сторон, делая её похожей на островок тщетной человеческой активности в бескрайнем, враждебном море. Я сидела на нарах, привалившись спиной к холодной каменной стене, и наблюдала, как революционеры готовятся к выступлению. За те несколько часов, что мы провели здесь, я успела рассмотреть их получше, и картина вырисовывалась неоднозначная. Здесь были явно бывшие солдаты — выправка, оружие, короткие стрижки выдавали их с головой, несмотря на гражданскую одежду. Были ремесленники — мозолистые руки, коренастые фигуры, въевшаяся в кожу угольная пыль у некоторых. Были и совсем молодые парни, почти мальчишки, с горящими глазами и нервными движениями — эти явно пришли за романтикой и приключениями и пока не представляли, во что ввязались. Были женщины — немного, пять или шесть, но держались они так же уверенно, как мужчины, и оружие в их руках смотрелось органично.

Я поймала себя на мысли, что эти люди не были монстрами, какими они представлялись в первые минуты после похищения. Они были обычными, разными, и каждым двигало что-то свое: ненависть к короне, отчаяние от нищеты, желание справедливости, или просто жажда крови и наживы, куда без этого. Но от этого понимания легче не становилось — напротив, я осознала, что мы имеем дело не с бандой отморозков, которых можно перехитрить игрой на их же низменных инстинктах, а с движением, в котором есть идея, пусть и искажённая, пусть и ведущая к крови и насилию. Артур, заметив мой изучающий взгляд, подошёл и присел на корточки напротив, так что наши глаза оказались на одном уровне. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие тени под глазами, твёрдая линия губ.

— Смотришь, оцениваешь, — сказал он негромко, чтобы не привлекать внимания остальных. — Прикидываешь, на чью сторону встать, если что? — я не стала отпираться — какой смысл врать человеку, который читает мысли как открытую книгу?

— Просто пытаюсь понять, — ответила так же тихо, но твёрдо. — Кто вы, зачем вам все это. Неужели вы правда верите, что сможете захватить дворец горсткой людей? Что удержите власть, даже если сегодня повезёт? — Артур усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной.

— Не повезёт, девочка. Удача здесь ни при чём. Расчёт, подготовка, жертвы. Мы не собираемся удерживать власть. Мы собираемся показать всем, что королевская семья уязвима. Что их защита — не более чем иллюзия. Что любой, кто захочет, может до них добраться. После сегодняшней ночи в королевстве начнется такое... — он махнул рукой, не договорив, но стало понятно: хаос, смута, гражданская война. И мы, трое подменышей, станем пешками в этой большой игре, разменной монетой, которую бросят, как только она перестанет быть нужной.

— А вы? — спросила я вдруг, сама не ожидая от себя этого вопроса. — Вы-то сами верите в то, что делаете? Или просто используете чужие идеи, чтобы прикрыть свою жажду власти?

На мгновение мне показалось, что я зашла слишком далеко и сейчас получу если не ножом в горло, то увесистую оплеуху точно. Но Артур вдруг отвёл взгляд, и в этом движении промелькнуло что-то человеческое, почти уязвимое.

— Верил, — сказал он после долгой паузы. — Когда-то очень верил. В справедливость, в то, что мир можно изменить к лучшему, если приложить усилия. Моя семья погибла из-за этой веры. Отец — бывший офицер, его расстреляли за участие в заговоре. Мать не пережила потери, угасла за полгода. Сестру... — он запнулся, сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Сестру забрали во дворец. В услужение, сказали. А потом она пропала. Просто исчезла, и никто не мог сказать куда. Я искал, платил людям, рыл землю носом, но так и не нашёл. Ни тела, ни слухов, ничего. — меня пробрал жуткий холод, хотя в помещении было тепло от множества тел и горящего очага. Я слишком хорошо знала, как во дворце исчезают неугодные слуги, особенно молодые и красивые девушки. Исчезают бесследно, будто их никогда и не существовало. — Теперь я не верю. Я просто хочу, чтобы они заплатили. Все до одного. И если для этого нужно спалить дотла весь их драгоценный дворец вместе с обитателями — я это сделаю. — Он поднялся, резко, будто очнувшись от наваждения, и уже обычным командирским тоном добавил: — Готовьтесь. Выходим через час. Советую поесть и проверить обувь — идти придётся много и быстро.

Артур ушёл, растворившись в толпе своих людей, а я ещё долго сидела неподвижно, переваривая услышанное. История о погибшей семье, о пропавшей сестре, о ненависти, которая сжигает изнутри и не оставляет места ни для чего другого — она была до боли знакомой, почти родной. Сколько таких историй знала я сама за годы жизни во дворце? Сколько видела слуг, сломленных горем, потерявших близких из-за прихоти королевских отпрысков или из-за простой неосторожности, стоившей жизни? Корона умела быть жестокой, это я знала не понаслышке. И всё же... всё же я не могла принять методы Артура. Не могла оправдать убийства невинных, даже если эти невинные носят шелка и живут в золотых клетках. Мира, слышавшая разговор, придвинулась ближе и крепко взяла меня за руку.

— Ты как? — спросила она тихо, одними губами.

— Держусь, — ответила я, выныривая из омута мыслей. — Слушай, у меня есть план. Рискованный, почти безумный, но другого нет. Ты как, потянешь? — Мира посмотрела на свою перевязанную руку, на бледное, осунувшееся лицо Лины, которая дремала рядом, привалившись к стене, и твердо кивнула.

— Потяну. Говори, что делать, — я склонилась к самому уху подруги и зашептала, быстро и горячо, перечисляя детали плана, который сложился в моей голове за эти часы ожидания. Мира слушала, хмурилась, кивала, иногда задавала короткие вопросы, и постепенно в ее глазах загорался тот самый огонек, который Элла так любила в подруге — огонёк решимости и готовности бороться до конца.

План был прост и сложен одновременно. Прост — потому что основан был на том, что они умели лучше всего: на притворстве и знании дворца. Сложен — потому что малейшая ошибка, малейший просчет, и все они погибнут, причем смерть будет мучительной и, скорее всего, небыстрой. Суть заключалась в том, чтобы, попав во дворец, не вести революционеров к покоям королевской семьи, как те требовали, а свернуть в левое крыло, где располагались казармы дворцовой стражи. Там был потайной ход, о котором я узнала случайно — однажды, ещё в первый год службы, я забрела туда, спасаясь от подвыпившего гостя, и обнаружила дверь, замаскированную под панель, ведущую прямо в караулку. Ход был узкий, рассчитанный на одного человека, но если поднять шум, стража успеет подготовиться, и революционеры, зажатые в коридоре, станут легкой мишенью. Я собиралась первой нырнуть в этот ход, поднять тревогу, а Мира и Лина должны были замешкаться, заблокировать проход, выиграть время. Риск был колоссальный — их могли убить свои же, разгадав обман, могли убить и стражники, приняв за бунтовщиц, но выбирать не приходилось. Лучше погибнуть, пытаясь спасти других, чем быть орудием в руках убийц и до конца дней носить на руках кровь невинных. Мира, выслушав план до конца, крепко сжала мою руку.

— Я с тобой. Что бы ни случилось. — Лину пришлось будить и объяснять все заново, коротко и жестко, без прикрас. Девушка побледнела ещё сильнее, задрожала, но кивнула — видимо, даже в её затуманенном страхом сознании теплилось понимание, что так, как предлагают революционеры, — неправильно, что это путь в никуда.

***

Час пролетел незаметно, в лихорадочных сборах и последних наставлениях Греты, которая, кажется, что-то заподозрила, но промолчала, только окинула девушек долгим, странным взглядом, в котором читалось что-то вроде одобрения или, наоборот, прощания. Я не стала гадать — времени не было. Революционеры построились во дворе усадьбы, сгруппировавшись по пять-шесть человек, всего около тридцати бойцов, вооруженных кто чем — мечи, луки, топоры, у нескольких мы заметили метательные ножи и даже пару арбалетов. Артур распределил роли, поставил нас в первую группу, рядом с собой, и мы двинулись в путь.

Ночь была безлунной, тучи плотно затянули небо, и только звёзды изредка проглядывали сквозь разрывы, давая хоть какой-то свет. Тропа через болота была скользкой, ноги то и дело увязали в жиже, холодный ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовала неудобств — всё моё существо было сосредоточено на одном: дойти, не выдать себя, не споткнуться, не дать слабину. Мира шла следом, поддерживая раненую руку, но держалась молодцом, даже помогала Лине, когда та спотыкалась и готова была упасть. Шли молча, только дыхание вырывалось из груди облачками пара да изредка кто-то ругался сквозь зубы, поскользнувшись на особо коварной кочке.

Через два часа бесконечного, изматывающего пути болота кончились, и мы вышли на твердую почву — сначала редкий лес, потом поля, а там и дорога, ведущая прямо к столице. Вдали уже виднелись огни города — тусклые, редкие, но такие манящие и такие пугающие одновременно. Я узнала эту дорогу — по ней их когда-то, почти девять лет назад, везли во дворец, только с другой стороны, и сердце забилось чаще от нахлынувших воспоминаний. Тогда я была перепуганной девочкой, не знающей, что её ждет, а теперь возвращалась сюда же, но в качестве пленницы, идущей на смертельный риск. Ирония судьбы, не иначе.

Артур подал знак остановиться, и отряд замер, растворяясь в предрассветной темноте. До рассвета оставалось часа три, не больше, и нужно было спешить, чтобы успеть к смене караулов. Артур подозвал нас троих, ещё раз сверился с картой, уточнил детали. Я отвечала четко, но внутри у меня всё дрожало от напряжения — сейчас, сейчас начнется самое главное. От того, как я сыграю свою роль, зависело всё.

— Заходим с южной стороны, через садовый вход, — скомандовал Артур. — Вы — первые. Не вздумайте вилять, я буду прямо за вами. Если что-то пойдет не так — вы умрёте первыми, даже пикнуть не успеете, — я кивнула, взяла Миру и Лину за руки, чувствуя, как дрожат их пальцы, и шагнула вперёд, в темноту, туда, где за стеной дворца решалась судьба королевства.

Садовый вход оказался именно там, где и должен был быть — маленькая неприметная дверь в каменной ограде, которую слуги использовали, чтобы выносить мусор и получать припасы с черного хода. Я знала, что замóк на ней старый, хлипкий, и если знать, как надавить, он поддастся без лишнего шума. Она надавила, затаив дыхание, и с тихим щелчком дверь открылась, впуская нас в темный, сырой коридор, пахнущий плесенью и мышами. За мной гуськом протиснулись Артур и ещё пятеро самых доверенных бойцов, остальные остались снаружи, ожидая сигнала. Я повела их по коридору уверенно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг отдавался эхом в пустых переходах, каждый шорох казался оглушительным. Я знала эти стены как свои пять пальцев, знала, где что лежит, где какая дверь, куда ведет каждая лестница. Сейчас мне нужно было провести их мимо кладовых, мимо кухни, где в это время уже начинали готовить завтрак для прислуги, и вывести к развилке — налево в жилое крыло, направо в казармы стражи. Именно на этой развилке и должно было все решиться. Артур шёл сзади, почти дыша в затылок, и я физически ощущала его взгляд на своей спине, готовый в любой момент среагировать на малейшее подозрение.

Мы миновали кухню — оттуда доносились приглушенные голоса поваров и звон посуды, и я ускорила шаг, чтобы проскочить опасный участок быстрее. Ещё один коридор, ещё одна дверь, и вот она — развилка. Здесь было темнее, чем в остальных переходах, факелы горели через один, создавая причудливую игру теней. Я остановилась, пропуская Миру и Лину вперёд, и, когда Артур поравнялся со мной, сделала шаг в сторону, показывая рукой направо.

— Сюда. Быстрее, — Артур, не колеблясь, свернул, увлекая за собой бойцов, и я, собрав всю волю в кулак, рванула вперёд, врезаясь плечом в неприметную панель, которая тут же отъехала в сторону, открывая узкий лаз.

— Ложись! — заорала я что есть мочи, и этот крик разорвал тишину коридора, как удар грома. — Тревога! Нападение! Сюда! — и, не дожидаясь, пока революционеры опомнятся, я нырнула в лаз, увлекая за собой Миру и Лину, которые каким-то чудом успели среагировать и рванули следом.

Сзади раздались крики, топот, звон оружия — Артур и его люди поняли, что их предали, но было уже поздно. Я бежала по узкому проходу, сдирая плечи о каменные стены, спотыкаясь, но не останавливаясь, и впереди уже виднелся свет — выход в караулку, где, как я надеялась, есть стража, готовая защитить дворец от захватчиков. Я влетела в караулку, когда двое стражников, разбуженные моимм криками, уже хватались за оружие, а третий, дежурный, тянул веревку сигнального колокола.

— Там! В коридоре! Вооруженные люди, человек десять! — выпалила я, задыхаясь. — Идут со стороны кухни, я их завела в ловушку, но они скоро будут здесь! — стражники не стали задавать лишних вопросов — выучка была хорошая. Двое выбежали в коридор, третий продолжил трезвонить в колокол, и через несколько секунд со всех сторон послышался топот ног — стража поднималась по тревоге.

Я сползла по стене, чувствуя, как ноги подкашиваются, и только сейчас осознала, что вся дрожу, как в лихорадке. Мира и Лина были рядом — Мира белая как мел, прижимающая раненую руку, Лина в истерике, с текущими по щекам слезами, но живые, целые, свободные. Мы сделали это. Мы рискнули всем и выиграли этот раунд. Оставалось только надеяться, что стража успеет, что революционеров перебьют или схватят, и что нас самих не примут за сообщников и не отправят на плаху раньше, чем мы успеем объяснить, что произошло на самом деле. Я закрыла глаза и прислонилась головой к холодному камню, позволяя себе одну минуту слабости, одну минуту, когда можно не думать, не бояться, не притворяться, а просто дышать и радоваться тому, что они все еще живы.

Глава 4

Шум битвы в коридоре нарастал, превращаясь в настоящий ад из лязга металла, яростных криков и предсмертных хрипов. Я сидела на холодном каменном полу караулки, прижимая к себе дрожащих Миру и Лину, и с ужасом вслушивалась в эти звуки, понимая, что каждое мгновение кто-то умирает по ту сторону стены. Стражи набежало много — топот десятков ног, громкие команды, звон щитов, и сквозь это всё прорывались отчаянные вопли революционеров, понявших, что они попали в западню. Я представила лицо Артура в тот момент, когда он осознал предательство, и меня передернуло от смеси страха и странной, неуместной жалости. Что бы он ни сделал, чем бы ни руководствовался, в глубине души он оставался человеком, сломленным горем и жаждой мести, и сейчас он, скорее всего, умирал там, в темном коридоре, даже не успев выстрелить в ответ. Мира шептала какие-то молитвы, прикрыв глаза, Лина просто плакала навзрыд, уткнувшись лицом в её плечо, и Миранда не мешала ей, только гладила по голове, бормоча бессвязные слова утешения, хотя сама нуждалась в утешении не меньше. Время тянулось бесконечно долго, каждая минута казалась часом, наполненным болью и неизвестностью.

Наконец звуки боя стали стихать — редкие выкрики, стоны раненых, и наступила тишина, звенящая, тяжелая, как надгробная плита. Дверь в караулку распахнулась, и на пороге возник офицер стражи — высокий, седовласый мужчина с усталым лицом и окровавленным мечом в руке. Он окинул взглядом трёх девушек, жмущихся друг к другу в углу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, смешанное с подозрением.

— Кто такие? — спросил он коротко, властно, и я поняла, что сейчас решается наша судьба. Я встала, насколько позволяли дрожащие ноги, выпрямилась, вскинула подбородок — все те навыки, что вбивали в нее годами, сработали автоматически, заставляя держать лицо даже перед лицом смерти.

— Меня зовут Ллойд Элла, — сказала я четко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это Гаррет Миранда и... — я запнулась, понимая, что не знаю фамилии Лины.

— Эзра Лина, — пискнула Лина из-за моей спины.

— Ллойд Элла, Гаррет Миранда и Эзра Лина, — повторила я. — Мы подменыши принца Теглиона Микаэля. Несколько дней назад, во время нападения на дворец, нас похитили революционеры. Сегодня они заставили нас вести их во дворец, но мы... мы привели их в ловушку. Подняли тревогу. Это мы виноваты, что они здесь, но мы же и помогли их остановить, — я говорила быстро, сбивчиво, боясь, что офицер не поверит, прикажет схватить нас и бросить в подземелье, а там уже не докажешь ничего. Офицер слушал молча, потом перевел взгляд на Миру, на её залитую кровью повязку, на бледное, измученное лицо, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Врача сюда, — бросил он кому-то за спину. — И этих троих — под охрану, но не в камеры. В свободную комнату, где-нибудь поближе. Я буду допрашивать лично, когда разберусь здесь, — он еще раз окинул девушек взглядом и вышел, оставив нас в обществе двух мрачных стражников, которые, впрочем, не проявляли агрессии, только смотрели настороженно и держали руки на оружии.

Нас отвели в небольшую комнатушку рядом с казармами — бывшую кладовку, где стояли пара топчанов, стол и табурет. Было холодно, пахло пылью и старыми тряпками, но после болотной усадьбы это казалось почти раем. Стражники остались снаружи, за дверью, и я наконец смогла выдохнуть и оглядеться. Миру немедленно уложили на топчан, и она закрыла глаза, обессиленная до предела. Лина села рядом, все еще всхлипывая, но уже тише, и я поняла, что девочка понемногу приходит в себя. Сама я опустилась на табурет и уставилась в одну точку, пытаясь осмыслить произошедшее. Мы сделали это. Мы выбрались. Но что теперь? Нас допросят, и если поверят — возможно, даже отпустят с миром, выплатив обещанные деньги. Если не поверят... Я не хотела думать о плохом, но мысли сами лезли в голову, рисуя мрачные картины допросов с пристрастием, подземелий, казней.

Тряхнув головой отогнала ненужное сейчас наваждение, и переключилась на Миру — та дышала ровно, но была очень бледна, и повязка на руке снова пропиталась кровью, видимо, во время бегства рана открылась. Нужно было срочно менять повязку, но ни бинтов, ни лекарств у нас сейчпс не было. Я метнулась к двери, постучала, привлекая внимание стражников.

— Пожалуйста, — сказала она умоляюще. — Моей подруге нужна помощь. У нее рана открылась, ей нужно перевязать, иначе... — я не договорила, но стражник, молодой парень с добрым лицом, кивнул и исчез, чтобы через несколько минут вернуться с пожилой женщиной в переднике, явно местной лекаркой.

Лекарка, представившаяся тётушкой Мартой, оказалась женщиной суровой, но умелой — она быстро и ловко обработала рану Миры, наложила свежую повязку, дала выпить какой-то горький настой и даже принесла поесть — миску горячей каши и по ломтю хлеба на всех. Я с жадностью набросилась на еду, чувствуя, как силы возвращаются с каждым глотком. Лина тоже поела, успокоившись настолько, что даже смогла улыбнуться, когда тётушка Марта потрепала её по голове, как маленькую. Мира, поев, уснула крепким сном, и я прилегла рядом, приказав себе отдохнуть хотя бы пару часов — неизвестно, что ждет нас впереди, а силы понадобятся. Я провалилась в сон мгновенно, как только закрыла глаза, и спала без сновидений, провалившись в темноту, как в омут. Разбудил меня осторожный стук в дверь и голос того самого молодого стражника.

— Вставайте. Офицер вас ждёт, — я резко села, мгновенно проснувшись, растолкала Миру и Лину, и мы, приведя себя в порядок как могли, вышли в коридор. Стражник провел нас всё по тем же переходам, мимо залитого кровью места недавней битвы (я отвела глаза, стараясь не смотреть на темные пятна на полу и стенах), и привёл в небольшую комнату, где за столом сидел уже знакомый офицер, а рядом с ним — пожилой мужчина в мантии советника и... сам принц Теглион Микаэль, собственной персоной.

Я невольно замерла на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я видела принца лишь мельком, несколько раз за эти годы, но всегда издалека, всегда мельком, и сейчас, столкнувшись с ним лицом к лицу, испытала шок от того, насколько он похож на меня и на остальных своих подменышей. Та же светлая кожа, те же темные волосы, тот же разрез глаз — будто смотрелась в зеркало, только зеркало это было мужским и одетым в дорогой камзол с золотым шитьем. Принц смотрел на нас с любопытством, без враждебности, и я вдруг поняла, что он, возможно, впервые видит тех, кто все эти годы рисковал жизнью, притворяясь им. Офицер жестом указал на табуреты напротив стола, и мы трое послушно сели, чувствуя себя неловко и неуверенно.

— Меня зовут капитан Ренар, — представился офицер. — Это советник короля, лорд Эштон, и вы, как я понимаю, узнали принца Теглион Микаэля, — я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Капитан продолжил. — Мы допросили выживших. Их немного, но они подтвердили ваши слова. Сказали, что вы не по своей воле участвовали в нападении, что вас похитили и заставили. И что в решающий момент вы подняли тревогу и увели их в ловушку, хотя могли просто вести, куда приказали, — он помолчал, изучая наши лица. — Поэтому мы склонны верить, что вы не предательницы, а, наоборот, помогли спасти дворец от гораздо больших разрушений и жертв.

У меня отлегло от сердца, но расслабляться было рано — принц Теглион Микаэль, до этого молчавший, вдруг подался вперёд и заговорил. Голос у него оказался мягкий, почти такой же, каким я говорила, изображая его на балах и приемах, и от этого сходства по спине пробежал неприятный, липкий холодок.

— Я хочу поблагодарить вас, — сказал он просто, без высокомерия. — Вы рисковали собой, чтобы защитить мою семью и мой дом. Это требует мужества, особенно после всего, что вы пережили по нашей вине, — он помолчал, словно подбирая слова. — Я знаю, что система подменышей жестока. Знаю, что вас отрывали от семей, заставляли жить в страхе, угрожали вашим близким. Я не могу изменить прошлое, но я могу попытаться сделать будущее справедливее, — я слушала и не верила своим ушам. Принц, настоящий принц, говорит с ними как с равными, признает несправедливость, обещает что-то изменить. Это было так непохоже на всё, что я слышала о королевской семье за годы службы, что в голове не укладывалось. — Я поговорю с отцом, — продолжил принц Теглион Микаэль. — Система подменышей будет отменена. А вам... вам будет выплачено обещанное вознаграждение, и вы сможете вернуться к своим семьям. Если, конечно, сами этого захотите, — он вдруг улыбнулся, и улыбка у него была добрая, почти мальчишеская. — Можете не отвечать сейчас. Подумайте. Отдохните. Вас разместят здесь, во дворце, в нормальных комнатах, пока все не утрясется. А потом — свободны.

Когда мы вышли от капитана и принца, у меня кружилась голова от переполнявших всё моё тело бушующих эмоций. Стражник провёл нас в другое крыло, где располагались комнаты для гостей, и выделил нам три смежные маленькие комнатки — скромные, но чистые, с настоящими кроватями и мягкими одеялами, с водой для умывания и даже с чистой одеждой, принесенной услужливой горничной. Мира, не веря своему счастью, осторожно потрогала перину, словно боясь, что та исчезнет, а Лина вдруг разрыдалась, но на этот раз — от облегчения, уткнувшись в подушку и вздрагивая плечами. Я разрывалась между желанием упасть на кровать и уснуть на сутки и необходимостью успокоить подруг, но уставшее тело взяло своё — как только я присела на край кровати, веки отяжелели, и я провалилась в сон, даже не успев раздеться. Проснулась уже от яркого солнечного света, бьющего в окно, и от запаха еды. На столике у кровати стоял поднос с горячим завтраком — яйца, ветчина, свежий хлеб, масло, и даже чашка ароматного чая. Я села, чувствуя, как урчит в животе, и с жадностью набросилась на еду, понимая, что не ела нормально уже бог знает сколько времени. Рядом, в соседних комнатах, слышалось шевеление — подруги тоже проснулись и, судя по звукам, тоже наслаждались завтраком.

***

День прошел в странном, непривычном безделье. К нам заходила тётушка Марта, перевязала Мире руку и сказала, что рана заживает хорошо, если поберечься, через неделю можно будет снять швы. Заходила горничная, принесла ещё одежды — простые, но добротные платья, нижнее белье, даже гребни для волос и мыло. Заходил какой-то чиновник с бумагами, долго и нудно расспрашивал о деталях похищения, записывал что-то в толстую тетрадь, брал подписи. Я отвечала устало, но терпеливо, понимая, что это необходимая процедура, без которой их не отпустят. Под вечер, когда мы уже начали скучать и прикидывать, когда же наконец смогут уехать, в дверь снова постучали, и на пороге возник... сам принц Теглион Микаэль собственной персоной. Один, без охраны, в простой одежде, и выглядел он почему-то смущённым.

— Можно? — спросил он, и я, опешив, кивнула, отступая в сторону. Принц вошёл, оглядел скромную комнату, присел на табурет и заговорил, глядя куда-то в сторону. — Я понимаю, что это неловко, но... я хотел поговорить с вами без свидетелей. Просто поговорить. Вы ведь меня заменяли все эти годы. Рассказывали на балах за меня, улыбались моей улыбкой, говорили моим голосом. Я много думал об этом последние дни. И мне стало интересно — каково это? Каково быть мной, но не быть мной? — я растерялась от такого вопроса, но вдруг поняла, что он говорит искренне, что ему действительно интересно, и что в этом мальчишке, несмотря на его происхождение, есть что-то настоящее, живое, не испорченное дворцовыми интригами.

Мы проговорили почти до полуночи. Сначала я рассказывала — о балах, о приёмах, о том, как училась ходить и говорить, как боялась ошибиться и подвести семью. Мира вставляла реплики, Лина иногда кивала или добавляла детали, и принц слушал, не перебивая, и лицо его менялось, становясь то задумчивым, то печальным, то возмущённым. Потом он сам начал рассказывать — о жизни во дворце, о том, как его, младшего сына, вечно держали в тени, о том, что он чувствовал себя ненужным, лишним, и только недавно понял, что это его спасло от многих опасностей, которые грозили старшим брату и сестре.

— Я завидовал вам, — признался он вдруг, и я изумленно уставилась на него. — Вы были свободны. Вы могли притворяться мной, но внутри оставались собой. А я всю жизнь должен был быть кем-то, кем меня хотят видеть, и понятия не имею, кто я на самом деле, — а его голосе звучала такая неподдельная тоска, что у меня сжалось сердце. Я вдруг увидела в нем не принца, не высокомерного аристократа, а такого же запутавшегося подростка, как и мв сами, только загнанного в золотую клетку куда более прочную, чем та, в которой держали подменышей.

— Знаешь, — сказала я тихо, впервые переходя на «ты» с особой королевской крови, — мы тоже не знали, кто мы. Нас учили быть тобой, а мы забывали, какие мы на самом деле. Но мы нашли друг друга. Мы держались вместе, и это помогло не сойти с ума. Может, и тебе стоит найти кого-то, кто будет рядом не потому, что ты принц, а просто так? — Принц посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое, теплое, почти благодарное.

Утром нас разбудил не стук в дверь, а оглушительный колокольный звон, от которого, казалось, задрожали стены. Я в ужасе вскочила, не понимая, что происходит — неужели новое нападение? Но горничная, вбежавшая в комнату с сияющим лицом, быстро развеяла страхи.

— Подписан мирный договор! Война с северянами окончена! Принцесса Теглион Анриэль выходит замуж за принца Клифф, и сегодня большой праздник! Всех слуг отпустили смотреть, и вас тоже зовут, если хотите!

Я перевела дух и улыбнулась в ответ — после всех ужасов последних дней хорошая новость была как глоток свежего воздуха. Мы с подругами оделись в лучшие из предоставленных платьев, Мира причесалась, скрывая повязку под длинным рукавом, Лина даже нарумянилась немного, и вышли в коридор, где уже царило праздничное оживление. Слуги сновали туда-сюда, украшая стены цветами и лентами, из окон доносились звуки музыки и радостные крики горожан. Я вдруг вновь почувствовала себя частью этого мира, а не чужеродным элементом, вклеенным в него насильно. Может быть, всё действительно наладится. Может быть, принц сдержит слово и система подменышей уйдет в прошлое. Может быть, мы с подругами наконец-то обретём долгожданную свободу и сможем наконец жить своей жизнью, не оглядываясь на чужую. А пока — надо жить сегодняшним днем, радоваться празднику и верить, что всё будет хорошо.

***

Праздник был грандиозным. Во внутреннем дворе дворца накрыли столы для всех — от высшей знати до последнего поварёнка, и еды было столько, что я даже глазам не поверила. Жареные поросята, пироги с разной начинкой, фрукты, засахаренные орехи, сладости, вино и мёд текли рекой. Музыканты играли без устали, люди танцевали прямо на траве, дети бегали с криками и смехом, и даже хмурые обычно стражники улыбались и позволяли себе хоть немного расслабиться. Мы с подругами держались вместе, но постепенно втянулись в общее веселье — танцевали, пели, смеялись, и в какой-то момент я поймала себя на том, что смеюсь по-настоящему, искренне, впервые за много лет не думая о том, правильно ли держу спину и улыбаюсь ли по этикету. Мира, несмотря на раненую руку, тоже веселилась, пританцовывала и даже попыталась украсть пирожок со стола, за что получила шутливый подзатыльник от пробегавшего мимо повара. Лина оттаяла окончательно, хохотала над шутками какого-то молодого конюха, который, кажется, положил на неё глаз, и я порадовалась за девочку — после всего пережитого ей нужна была хоть капля счастья. К вечеру, когда стемнело, зажгли огромный костер в центре двора, и люди водили вокруг него хороводы, пели старинные песни, и я, глядя на пламя, чувствовала, как внутри тоже разгорается огонёк надежды на новую, счастливую жизнь.

Поздно ночью, когда праздник пошёл на спад и гости начали расходиться, ко мне подошел один из стражников, тот самый молодой парень с добрым лицом, и сказал, что просят подойти к капитану Ренару. Я насторожилась, но страха не было — слишком хорошо прошёл день, чтобы портить его плохими новостями. Я оставила подруг веселиться дальше и пошла за стражником в уже знакомое крыло. Капитан ждал меня в своём кабинете, и вид у него был усталый, но довольный.

— Присаживайся, Элла, — сказал он по-простому, без официальности. — У меня для тебя две новости. Обе хорошие. Первая: советник Эштон подписал бумаги о вашем освобождении и выплате вознаграждения. Завтра утром вы получите деньги и сможете уехать. Вторая... — он замялся, и я напряглась. — Вас хочет видеть королева. Лично. Завтра, в десять утра. Не бойся, — добавил он, видя, как я побледнела. — Это не допрос. Она просто хочет поблагодарить вас за спасение дворца. И, кажется, хочет предложить кое-что еще, — я кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сама Королева. Та самая женщина, чьим приказам мы подчинялись все эти годы, чье имя внушало трепет и страх. Увидеть её вживую, говорить с ней — это было за пределами всего, что я могла себе представить. Но отказываться нельзя, да и не хотелось — любопытство пересиливало страх.

— Я приду, — сказала я твёрдо, и капитан одобрительно кивнул.

В свою комнату я вернулась глубоко за полночь, но уснуть не могла ещё долго, ворочаясь с боку на бок и думая о завтрашнем дне. Мира и Лина, утомленные праздником, спали без задних ног, и я позавидовала их безмятежности. Наконец сон сморил и меня, но утром я вскочила чуть свет, умылась ледяной водой, чтобы прогнать сонливость, оделась в самое лучшее платье, какое было, и принялась будить подруг. Те, узнав новость, отреагировали по-разному: Мира побледнела и схватилась за сердце, Лина чуть не расплакалась, но обе пообещали быть рядом и держаться. Ровно в десять мы стояли перед дверьми тронного зала, и я с удивлением заметила, что колени не дрожат — видимо, за годы притворства и в свете событий последних дней нервы закалились настолько, что даже аудиенция у королевы не могла бы выбить меня из колеи в этот день.

Двери распахнулись, и мы вошли. В зале было пусто, только на троне сидела женщина в темно-синем платье, с усталым, но добрым лицом, а рядом стоял принц Теглион Микаэль, который подмигнул нам ободряюще. Королева поднялась и сделала несколько шагов навстречу, и я вдруг поняла, что сейчас начнется новая глава в наших жизнях — какая именно, пока неизвестно, но точно не похожая на всё, что было раньше.

Королева Теглион Марион оказалась не той величественной и недоступной фигурой, какой я представляла её все эти годы. Женщина средних лет с тёплыми карими глазами и мягкой улыбкой подошла к ним так близко, что можно было разглядеть мелкие морщинки вокруг глаз и серебристые нити в тёмных волосах, уложенных в сложную причёску. От неё пахло лавандой и ещё чем-то неуловимо домашним, и этот запах странным образом успокаивал, хотя разум продолжал кричать, что перед ними одна из самых влиятельных особ королевства, по чьему слову людей казнили и миловали.

— Подойдите ближе, девочки, не бойтесь, — голос королевы звучал низко и мелодично, без тени того высокомерия, которое я ожидала услышать. — Я хочу посмотреть на тех, кто рисковал собой ради моей семьи. Микаэль много рассказывал мне о вас прошлой ночью, — она взяла меня за руки, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь — руки королевы были тёплыми, мягкими, совсем как у обычной матери, а не у правительницы. — Ты Элла, я правильно поняла? Та, что придумала этот безумный план и увела бунтовщиков в ловушку? — я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Королева обняла её — просто обняла, по-матерински прижав к себе, и я вдруг поняла, что плачет, уткнувшись носом в мягкую ткань королевского платья, а слёзы текут сами собой, и их поток не остановить.

— Тише, тише, девочка, — королева гладила её по спине, как в детстве гладила мать, когда Элла падала и разбивала коленки. — Всё позади. Вы в безопасности. И ваши семьи в безопасности, я уже отправила людей проведать их и охранять, — эти слова подействовали лучше любого успокоительного — я подняла голову, вытирая мокрые щёки, и попыталась улыбнуться сквозь слёзы. Рядом всхлипывала Лина, прижимаясь к Мире, а у самой Миры глаза тоже были на мокром месте, но она держалась, сжимая зубы.

— Простите, ваше величество, — пробормотала я, чувствуя неловкость за эту слабость. — Я не хотела...

— Перестань, — мягко, но властно оборвала её королева. — Ты имеешь право на слёзы после всего, что пережила. И, пожалуйста, зови меня просто Марион, когда мы наедине. Официальности оставим для приёмов, — она взяла за руки по очереди Миру и Лину, заглянула каждой в глаза, словно пытаясь прочитать их души, и удовлетворённо кивнула. — Хорошие девочки. Сильные. Именно такие мне и нужны. — Последние слова прозвучали загадочно, и я насторожилась, вспомнив вчерашние слова капитана о том, что королева хочет предложить им нечто.

Королева провела их в маленькую гостиную, примыкавшую к тронному залу — уютную комнату с мягкими креслами, камином, в котором весело потрескивали дрова, и столиком, уставленным чашками с горячим чаем и тарелками с пирожными. Принц Теглион Микаэль последовал за ними и сел в кресло у камина, внимательно наблюдая за происходящим. Когда все устроились, королева заговорила, и в её голосе появились нотки, которых я до этого не слышала — деловые, твёрдые, но по-прежнему не лишённые теплоты.

— Я скажу прямо, без увиливаний. Система подменышей, которая существует в нашем королевстве уже больше ста лет — это пережиток прошлого. Жестокий, несправедливый, унизительный для всех, кто в неё вовлечён. Мой муж и я уже давно хотели её отменить, но советники и знать постоянно блокировали наши инициативы, утверждая, что безопасность королевской семьи превыше всего. — Она отпила глоток чая и продолжила. — То, что произошло вчера — нападение, ваше похищение, ваш героический поступок — дало нам, наконец, возможность настоять на своём. Микаэль рассказал мне, что вы говорили ему о своей жизни, о страхе, об угрозах вашим семьям. Я хочу, чтобы вы знали: я этого не одобряла. Никогда. Но, к сожалению, даже королева не всесильна.

Повисла пауза, во время которой я пыталась переварить услышанное. Королева — не одобряла? Королева — хотела отменить систему? Это было так неожиданно, так противоречило всему, что они знали о дворце, что в голове не укладывалось. Мира, кажется, думала о том же, потому что рискнула спросить, запинаясь.

— Но... как же тогда... почему вы не могли просто...

— Приказать? — усмехнулась королева, и в этой усмешке была горечь. — Милая девочка, власть короля и королевы не абсолютна. Мы зависим от знати, от советников, от военных. Если бы я отменила систему подменышей своим указом, меня бы объявили сумасшедшей и, возможно, отстранили от управления страной. И тогда на смену мне пришли бы люди, которым плевать на такие мелочи, как жизнь простых девушек. Я должна была действовать осторожно, постепенно, подготавливая почву, — она вздохнула. — Я не горжусь этим. Я должна была защищать вас, а вместо этого позволяла вам страдать. Но, может быть, теперь я смогу искупить свою вину, — королева перевела взгляд на меня, и в этом взгляде читалось что-то, от чего моё сердце забилось быстрее. — Я хочу предложить вам нечто иное. Не просто деньги и свободу, хотя это вы, безусловно, получите. Я хочу предложить вам место при дворе. Настоящее место. С титулом, с уважением, с возможностью влиять на то, что происходит в королевстве.

Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Титул? При дворе? Это было немыслимо. Девушки из простых семей, бывшие подменыши, вдруг получают возможность стать кем-то большим, чем прислуга?

— Я не понимаю, — честно призналась я. — Зачем? Мы никто, мы даже читать едва умеем, нас учили только притворяться и танцевать. Какой от нас прок при дворе? — Королева улыбнулась, и в этой улыбке было что-то материнское, снисходительное к детской наивности.

— Вы не понимаете самого главного, Элла. Вы знаете дворец как никто другой. Вы знаете все ходы и выходы, все тайные места, все слабости охраны. Вы знаете, как мыслят слуги и как мыслят аристократы. Вы три года притворялись принцем и делали это так хорошо, что никто ни разу не заподозрил подмены. Это уникальные навыки. И я хочу, чтобы вы использовали их не для того, чтобы выживать, а для того, чтобы делать этот дворец и это королевство лучше, — королева помолчала, давая словам улечься. — Я предлагаю вам стать моими личными помощницами. Не служанками — помощницами. Вы будете учиться, вас будут обучать лучшие наставники. Вы получите небольшое дворянство, чтобы вас принимали всерьёз. И вы будете моими глазами и ушами там, куда я сама не могу проникнуть — среди слуг, среди младших офицеров, среди тех, кто обычно молчит в присутствии знати.

— Вы хотите сделать из нас шпионок? — Мира первой нарушила тишину, и голос её звучал хрипловато от волнения.

— В хорошем смысле этого слова, — кивнула королева без тени смущения. — Да, я хочу знать правду о том, что происходит в моём доме. Я хочу слышать голоса тех, кого обычно не слышно. И я хочу, чтобы у таких девушек, как вы, был шанс на лучшую жизнь. Вы сможете помогать другим подменышам, которых отпустят, когда система будет окончательно отменена. Вы сможете защищать свои семьи от произвола. Вы сможете стать теми, кто меняет этот мир к лучшему, а не просто выживает в нём, — она перевела взгляд на Лину, которая всё это время сидела молча, кусая губы. — А ты, Лина? Что скажешь?

— Я... — Лина запнулась, покраснела, но потом выпрямилась и посмотрела королеве прямо в глаза. — Я хочу домой. К маме. Я очень устала бояться, — в её голосе звучала такая искренняя, такая детская тоска, что у Эллы защипало в глазах. Королева кивнула, и в её взгляде мелькнуло одобрение. — Это честный ответ. И ты его получишь. Завтра же тебя отвезут к семье с деньгами и письмом от меня, гарантирующим защиту. Но если передумаешь — двери всегда открыты.

Лина всхлипнула и бросилась целовать королеве руки, и та не отняла их, только погладила девушку по голове, как нашкодившего, но любимого котёнка. Мы с Мирой переглянулись, и в этом взгляде было всё — годы страха, надежды, отчаяния и вдруг вспыхнувшей веры в будущее. Мира чуть заметно кивнула, и я поняла, что подруга согласна.

— Мы согласны, ваше величество, — сказала я твёрдо, и королева удовлетворённо улыбнулась.

— Марион, — поправила она. — Для вас — просто Марион, когда мы одни. Договорились?

— Хорошо... Марион, — я с трудом выговорила это имя без титула, чувствуя себя так, будто ступаю на тонкий, покрытый трещинами лёд. — Но что мы должны делать прямо сейчас? И когда увидим семьи?

— Скоро, — пообещала королева. — Через пару дней, когда здесь всё успокоится, я отпущу вас навестить родных. А пока — отдыхайте, приходите в себя, привыкайте к мысли, что вы больше не подменыши и не пленницы. Микаэль, — она повернулась к сыну, — покажешь девочкам дворец? Настоящий дворец, не тот, что они знают по служебным переходам? — Принц вскочил с кресла с явным энтузиазмом, и я вдруг подумала, что он, кажется, рад их компании не меньше, чем они — возможности увидеть дворец с парадного входа.

— С удовольствием, матушка. Идёмте, девушки, я покажу вам такое, о чём слуги даже не догадываются, — он подмигнул им, и в этом жесте не было ни капли высокомерия, только мальчишеское озорство и желание поделиться чем-то сокровенным.

Экскурсия по дворцу оказалась сюрреалистическим опытом. Я столько раз ходила по этим коридорам, но всегда тайком, всегда оглядываясь, всегда готовая юркнуть в служебный проход при виде кого-то из знати. Сейчас же мы шли по главным галереям, под росписями, изображающими битвы древних героев, мимо статуй и ваз с живыми цветами, и принц Теглион Микаэль рассказывал историю каждой картины, каждого гобелена, и в его голосе звучала неподдельная гордость за своё наследие. Мы заглянули в библиотеку, где от пола до потолка тянулись стеллажи с книгами в кожаных переплётах, и Мира ахнула от восторга — она всегда любила читать, но во дворце подменышам полагались только учебники по этикету. Мы прошли через картинную галерею, где висели портреты всех королей и королев династии, и я с удивлением обнаружила, что могу отличить, где художник льстил модели, а где писал правду. Мы вышли на смотровую башню, откуда открывался вид на весь город, на реку, на синеющие вдали холмы, и ветер трепал волосы, и солнце слепило глаза, и я вдруг почувствовала себя невероятно живой, свободной, счастливой, несмотря на все ужасы последних дней.

К вечеру мы вернулись в свои комнаты — уже не те временные, а новые, больше и красивее, с настоящей мебелью и даже с небольшим балконом. Их вещи — те немногие пожитки, что были при них в момент похищения, — уже лежали на кроватях, аккуратно сложенные, а рядом стояли коробки с новыми платьями, обувью и прочими необходимыми вещами, и записка от самой королевы Теглион Марион. Записка от королевы гласила:

«Носите с удовольствием. Завтра в девять жду на завтрак. Обсудим детали. Марион».

Я перечитала записку три раза, не веря своим глазам — королева, настоящая королева, пишет им лично, приглашает на завтрак, подписывается просто по имени. Мира тем временем рылась в коробках с восторгом ребёнка, получившего долгожданный подарок, примеряла платья перед зеркалом и кружилась, забыв о раненой руке. Лина, которая должна была уехать завтра, сидела в углу и тихо плакала, но это были слёзы облегчения, а не горя. Я подошла к ней, обняла, и мы сидели так втроём, обнявшись, и молчали, потому что слова были не нужны. Всё, что нужно, мы уже сказали друг другу за эти годы, а то, что предстояло, можно было не обсуждать — мы всегда останемся сёстрами по духу, даже если судьба разведёт нас по разным дорогам.

Глава 5

Утро встретило нас солнцем и суетой. Лину провожали всей небольшой компанией — я, Мира, принц Теглион Микаэль, который вызвался составить компанию, и даже капитан Ренар заглянул пожелать удачи. Лина стояла у кареты, бледная, но улыбающаяся, прижимая к груди сумку с документами и деньгами, и никак не могла решиться сесть внутрь.

— Ты пиши, — всхлипывала Мира, обнимая её на прощание. — Обязательно пиши, как там у вас, как мама, как сёстры. И если что — сразу дай знать, мы приедем, чего бы это ни стоило.

— Обязательно, — шептала Лина, размазывая слёзы по щекам. — И вы берегите себя. Там, при дворе, это опасно, я знаю. Будьте осторожны.

Я подошла последней, крепко обняла подругу и прошептала ей на ухо.

— Ты справишься. Ты сильная, просто сама пока этого не знаешь. Живи, будь счастлива, и знай — мы всегда рядом, даже если далеко, — Лина кивнула, вытерла слёзы и решительно забралась в карету. Кучер щёлкнул кнутом, лошади тронулись, и карета покатила по мостовой, увозя нашу подругу в новую жизнь. Я долго смотрела вслед, пока экипаж не скрылся за поворотом, а потом повернулась к Мире и принцу, и мы молча пошли обратно во дворец — теперь уже не просто как подменыши, а как люди, у которых есть будущее, и это будущее начиналось сегодня.

Завтрак с королевой прошёл в той же маленькой гостиной, что и вчерашний разговор, и атмосфера была на удивление тёплой, почти домашней. Марион — теперь я мысленно называла её только так — расспрашивала о семьях, о детстве, о том, как они попали во дворец, и слушала с искренним интересом, не перебивая, только иногда задавала уточняющие вопросы. Когда я рассказала о своих родителях, о братьях и сёстрах, о том, как страшно было за них все эти годы, королева вздохнула и покачала головой.

— Я обещаю тебе, Элла, что твоя семья никогда больше не будет ни в чём нуждаться. И не только твоя. Я уже отдала распоряжение, чтобы все семьи бывших подменышей взяли под особую защиту короны. Им будет выплачена компенсация, и они получат статус, защищающий их от произвола. Это лишь малая часть того, что я могу сделать, но это начало.

— А что будет с теми, кто напал на дворец? С Артуром... он жив? — Мира, до этого молчавшая, вдруг спросила, закусив губу.

— Артур мёртв. Погиб в схватке, — Королева помрачнела, но ответила честно. — Некоторые из его людей тоже. Остальные в подземельях, их допрашивают. Но... — она помолчала, — я распорядилась, чтобы с ними обращались по-человечески. Несмотря ни на что, они не монстры. Они просто отчаявшиеся люди, которые не нашли другого выхода. Может быть, из этого можно будет извлечь урок. — я кивнула, чувствуя странную горечь от новости о смерти Артура, и поняла, что будет помнить его долго — не как врага, а как человека, сломленного системой, которую они все вместе теперь пытались изменить.

Прошла неделя с тех пор, как Лина уехала домой, и наши с Мирой жизнь во дворце начала приобретать странную, пугающую своей непривычностью упорядоченность. Каждое утро начиналось с завтрака в компании королевы — та настояла на этом, утверждая, что хочет знать девушек поближе, и постепенно эти встречи превратились в тёплый ритуал, во время которого мы болтали о пустяках, обсуждали планы на день и просто наслаждались обществом друг друга. Я никак не могла привыкнуть к тому, что сидит за одним столом с королевой, ест те же яйца с беконом и запивает тем же чаем, и каждый раз внутренне вздрагивала, когда Марион обращалась к ней по имени без всяких титулов, словно они были старыми подругами. После завтрака начинались уроки — не те, что были у подменышей, с бесконечной зубрёжкой этикета и угрозами наказания за ошибки, а настоящие занятия с лучшими преподавателями, которых только могла предоставить королева. История, литература, языки, основы дипломатии, даже немного фехтования — Мира была в восторге, а я с удивлением обнаружила, что учёба может быть интересной, когда тебя не тыкают носом в каждую ошибку и не угрожают семье за плохую оценку.

Принц Теглион Микаэль оказался частым гостем на их уроках — сначала я думала, что это случайность или дань вежливости, но быстро поняла, что ему просто интересно с ними. Запертый всю жизнь в золотой клетке, он жадно впитывал рассказы о том, что происходит за стенами дворца, и часто просил подробностей о жизни простых людей, о том, как они живут, о чём думают, чего боятся. Я рассказывала, стараясь не приукрашивать, но и не сгущать краски, и видела, как меняется выражение лица принца — из надменно-скучающего оно становилось задумчивым, почти печальным. Однажды, когда мы остались вдвоём в библиотеке — Мира убежала на дополнительное занятие по истории искусств, а наставник задержался где-то, — Микаэль вдруг спросил, глядя в окно.

— Элла, а ты когда-нибудь мечтала о чём-то таком, что невозможно? Ну, знаешь, о чём-то, что бывает только в сказках? — я задумалась, припоминая свои детские мечты, такие далёкие и почти забытые за годы выживания.

— Мечтала, — ответила она честно. — Чтобы мама не болела, чтобы братья и сёстры были сыты, чтобы мы все жили в тепле и не боялись, что завтра нечего будет есть. Это были мои сказки. — Микаэль усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— А я мечтал о том, чтобы сбежать. Просто взять и уехать куда-нибудь, где меня не знают, где я буду просто обычным парнем, а не принцем. Глупо, да?

— Не глупо, — я покачала головой, — Каждый хочет быть свободным. Просто у всех свобода выглядит по-разному.

***

В конце второй недели королева сдержала обещание и отпустила нас навестить семьи. Я так волновалась, что не могла найти себе места всю дорогу, и Мира, сидевшая рядом в карете, сжимала мою руку, пытаясь успокоить, хотя сама была не лучше — её сестра должна была уже родить, и неизвестно, как прошли роды, живы ли малыши, всё ли в порядке. Карета остановилась у знакомого дома на окраине города — маленького, но ухоженного, с новыми ставнями и свежевыкрашенной дверью, и я выскочила, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу. Мать выбежала на порог, едва заслышав стук копыт, и я врезалась в неё, обнимая, чувствуя знакомый запах хлеба и трав, и плакала, уткнувшись в материнское плечо, а мать гладила по голове и всё причитала.

— Эллочка, девочка моя, живая, родная моя, мы так боялись, так боялись, когда стража пришла сказала, что ты пропала... — из дома высыпали братья и сёстры, повисли на ней гроздьями, и я смеялась и плакала одновременно, пытаясь обнять всех сразу, и почувствовала, как огромная тяжесть, которую я носила в себе годами, наконец-то отпускает, тает, растворяется в этом тепле и любви.

Домашний ужин в тот вечер стал настоящим пиршеством — мать, не веря своему счастью, выставила на стол всё, что было в доме, и даже больше: соседи, узнав о моём возвращении, несли кто что мог, и стол ломился от разнообразия угощений. Я сидела во главе стола, чувствуя себя странно — в этом доме она выросла, но теперь, после дворца, всё казалось маленьким, бедным, но таким родным, что сердце щемило. Братья и сёстры наперебой рассказывали новости, мать плакала и улыбалась, отец, вернувшийся с работы, молча обнял меня и долго не отпускал, и я понимала, что это счастье, настоящее, простое человеческое счастье, которое не купишь ни за какие деньги. Мира осталась ночевать у своей сестры, и я знала, что с подругой всё хорошо — та прислала записку с гонцом, что сестра родила двойню, мальчиков, и все здоровы, и что она сейчас на седьмом небе от счастья. Засыпая в своей старой кровати, такой узкой после дворцовых покоев, я думала о том, что теперь у меня есть всё — семья, друзья, будущее, и что, несмотря на все ужасы, через которые пришлось пройти, я ни о чём не жалею. Всё это сделало меня той, кто я есть сейчас.

Три дня пролетели как один миг, наполненные смехом, разговорами, объятиями и слезами радости. Я помогала матери по хозяйству, играла с младшими, ходила с отцом на рынок, и каждый миг этой обычной жизни был драгоценен, как золото. Но время шло, и на четвёртый день за мной приехала королевская карета — Марион сдержала слово и дала нам ровно столько времени, сколько обещала, но теперь я была нужна во дворце. Прощание вышло тяжёлым — мать снова плакала, младшие вцепились в юбку и не отпускали, отец, хмурясь, гладил меня по плечу и говорил, что она всегда может вернуться, что дом для неё открыт всегда. Я обещала писать, обещала приезжать при каждой возможности, и, садясь в карету, чувствовала, как сердце разрывается между двумя мирами — старым, родным, и новым, который ждал её впереди. Мира, которую карета подобрала по дороге, была в таком же состоянии — заплаканная, но улыбающаяся, она сжимала в руках свёрток с гостинцами от сестры и всё время повторяла, какие чудесные у неё племянники, какие они толстенькие и звонкие.

— Мы справимся, — сказала я, сжимая руку подруги. — У нас всё получится. — Мира кивнула, и в этом кивке была решимость, которую я так любила в подруге.

Вернувшись во дворец, мы с головой окунулись в работу — Марион не шутила, когда говорила, что они станут её помощницами. Оказалось, что при дворе кипит такая жизнь, о которой они, живя в служебных крыльях, даже не догадывались. Интриги, заговоры, тайные союзы, борьба за влияние — это был настоящий змеиный клубок, и я с ужасом понимала, что её учат не просто этикету, а выживанию в этом аду. Но, к её удивлению, у неё неплохо получалось. Годы притворства принцем научили меня читать людей, видеть скрытые мотивы, улавливать полутона, и теперь эти навыки пригождались как никогда. Мира оказалась незаменимой в сборе информации — её мягкость и умение располагать к себе людей позволяли выведывать такие секреты, о которых даже Марион не догадывалась. Вместе мы составляли идеальную команду, и королева не могла нарадоваться на своих новых помощниц.

— Вы даже не представляете, как вы мне помогаете, — говорила она вечерами, когда они втроём сидели в её личной гостиной и обсуждали прошедший день. — За двадцать лет при дворе у меня не было таких надёжных людей, как вы. — я краснела от похвалы, но в душе гордилась — я была нужна, по-настоящему нужна, и это чувство стоило дороже любых денег.

Принц Микаэль тоже не отставал — он всё чаще искал их общества, и постепенно между ними завязалась настоящая дружба, такая, какой у меня не было никогда, кроме Миры. Мы гуляли по саду, обсуждали книги, сплетничали о придворных, и Микаэль, освобождённый от необходимости быть всё время принцем, расцветал на глазах. Однажды, когда мы сидели на скамейке у фонтана и кормили лебедей, он вдруг сказал, глядя куда-то вдаль:

— Знаешь, Элла, я завидую тебе. Не потому, что ты свободна, хотя и поэтому тоже. А потому, что ты знаешь, кто ты. Ты прошла через ад и осталась собой. А я... я до сих пор не знаю, какой я настоящий. Всю жизнь я был тем, кем меня хотели видеть. Сначала родители, потом учителя, теперь вот придворные. А кто я на самом деле — понятия не имею, — я посмотрела на него — такого красивого, такого богатого, такого несчастного в своей золотой клетке — и вдруг поняла, что наши жизни, такие разные снаружи, внутри были поразительно похожи. Оба притворялись, оба играли роли, оба искали себя. Может быть, именно поэтому мы так легко нашли общий язык.

— Ты обязательно найдёшь себя, — сказала я уверенно. — Просто дай себе время. И не бойся быть собой, даже если это не понравится другим. — Микаэль посмотрел на меня долгим взглядом и улыбнулся — впервые по-настоящему, открыто, без тени той надменной маски, которую носил всегда.

Прошло два месяца. Я уже не чувствовала себя чужой во дворце — я знала каждый уголок, каждого слугу, каждую придворную даму, и многие из них относились ко мне с уважением, хотя я и была из простолюдинов. Марион официально представила нас ко двору как своих личных помощниц, и хотя некоторые аристократы кривили носы, большинство приняли это как данность — с королевой не спорили, особенно когда она была так решительно настроена. Система подменышей была официально отменена королевским указом, и это вызвало бурю негодования среди старой знати, но Марион, заручившись поддержкой мужа и военных, продавила это решение. Бывшие подменыши — те, кто ещё оставался во дворце, — получили свободу и компенсации, и многие из них приходили благодарить нас с Мирой, считая нас едва ли не героинями. Я смущалась, отнекивалась, но в душе была счастлива — значит, всё было не зря. Значит наши страдания, наш риск, наша почти смерть помогли кому-то ещё обрести свободу.

Мира, глядя на это, только мягко и лукаво улыбалась и говорила:

— А помнишь, как мы боялись, что нас казнят? А теперь мы тут, и всё меняем. Жизнь — удивительная штука.

***

В один из вечеров, когда мы с Мирой сидели в своей гостиной — теперь у них была общая гостиная, небольшая, но уютная, — в дверь постучали. На пороге стоял Микаэль, взволнованный и какой-то смущённый.

— Можно? — спросил он, и я кивнула, жестом приглашая войти. Принц прошёл, сел в кресло, повертел в руках безделушку со стола и наконец выпалил. — Я хочу попросить у вас совета. Это касается... ну, в общем, касается моего будущего. — Мира и Элла переглянулись, и я кивнула.

— Мы слушаем. — Микаэль глубоко вздохнул и заговорил, глядя куда-то в сторону.

— Мать предлагает мне отправиться в путешествие. По королевству и за его пределы. Чтобы я увидел мир, познакомился с людьми, понял, как живут простые жители. Она говорит, что это поможет мне стать настоящим правителем, а не просто марионеткой в руках советников, — он помолчал. — Я хочу поехать. Но я боюсь. Боюсь, что не справлюсь, что буду выглядеть глупо, что меня не примут. И я подумал... может быть, вы поедете со мной? Как друзья? Как советчики? Вы знаете жизнь за стенами дворца так, как я никогда не узнаю. Вы поможете мне не наломать дров. — я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Путешествие? С принцем? По всему королевству? Это было безумно, опасно, и... невероятно заманчиво. Мира, не колеблясь ни секунды, выпалила:

— Я согласна! — и тут же прикусила язык, густо покраснев и потупив взгляд. — То есть... если Элла тоже захочет, конечно же.

Я задумалась. С одной стороны, здесь, во дворце, у меня наконец была стабильность, работа, которую я полюбила, доверие самой королевы. С другой — возможность увидеть мир, вырваться из этих стен, пусть и ненадолго, и помочь другу... Это был шанс, который выпадает раз в жизни.

— А Марион что говорит? — спросила я осторожно.

— Мать считает, что это отличная идея, — ответил Микаэль, и в его глазах загорелась надежда. — Она сказала, что если вы согласитесь, она будет только рада. Что вы лучшие спутницы, каких я только мог бы пожелать.

Я посмотрела на Миру, на её сияющее лицо, на Микаэля, такого взволнованного и искреннего, и вдруг поняла, что ответ уже готов.

— Мы поедем, — сказала я твёрдо. — Когда отправляемся? — Микаэль расплылся в улыбке, и впервые я увидела в нём не принца, не высокомерного аристократа, а просто счастливого молодого человека, которому предстоит приключение.

— Через две недели. Мать уже отдала распоряжения готовить кареты и охрану. Но главное — вы согласились! — он вскочил, чуть не сбив вазу, и бросился обнимать их по очереди, и я, смеясь, обнимала его в ответ, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение чего-то нового, неизведанного и прекрасного.

Две недели пролетели в лихорадочных сборах. Мы с Мирой вспоминали навыки верховой езды — Марион настояла, что в путешествии это пригодится, и хотя я боялась лошадей после восьми лет притворства, я упорно занималась, не желая ударить в грязь лицом. Мира, напротив, полюбила верховую езду с первого раза и проводила в седле всё свободное время, чем немало удивляла инструктора. Мы изучали карты, учили языки соседних государств, читали книги о странах, которые собирались посетить. Марион снабдила нас деньгами, документами, письмами к местным правителям и наставлениями на все случаи жизни.

— Берегите друг друга, — сказала она на прощание, обнимая нас по очереди. — И берегите Микаэля. Он хороший мальчик, но наивный. Вы его глаза и уши в этом мире, — я обещала, и в этом обещании была клятва верности, которую она собиралась сдержать любой ценой. Утро отъезда выдалось солнечным и тёплым. У ворот дворца их ждали три кареты, десяток всадников охраны и целая толпа провожающих — слуги, придворные, даже несколько бывших подменышей пришли пожелать удачи. Микаэль, одетый в простой дорожный костюм, без всяких регалий, сиял как новая и до блеска начищннная золотая монета.

— Готовы? — спросил он, когда я и Мира устроились в карете рядом с ним.

— К приключениям! — ответила Мира, и я кивнула, чувствуя, как сердце бьётся в ритме бешеного танца. Карета тронулась, и мы покатили по мостовой, оставляя позади дворец, прошлое, страхи — и устремляясь навстречу будущему, полному неизведанных дорог и новых горизонтов.

Дорога оказалась совершенно не такой, какой я себе её представляла. В моём бурном воображении путешествие должно было быть похожим на картинки из книг — живописные пейзажи, весёлые песни, остановки в уютных трактирах. Реальность оказалась куда прозаичнее: тряска в карете, от которой через час начинала болеть спина, пыль, забивающаяся в глаза и рот, бесконечные поля и леса, сменяющие друг друга в утомительном однообразии. Но были и приятные моменты — вечерние посиделки у костра, когда охрана позволяла себе расслабиться, и Микаэль, сбросивший маску принца, рассказывал смешные истории из своего детства, а мы с Мирой заливались смехом, представляя маленького мальчика в кружевных воротничках, который тайком воровал пирожные с королевского стола. На третий день пути мы въехали в небольшой городок, где должны были переночевать в местной гостинице, и Микаэль, к удивлению охраны, настоял на том, чтобы они остановились в обычной, а не в лучшей гостинице для знати.

— Я хочу знать, как живут простые люди, — заявил он, и капитану охраны пришлось скрепя сердце согласиться, удвоив посты и проверив каждый угол.

Гостиница «Усталый путник» оказалась именно такой, какой и должна быть — прокуренной, шумной, с липкими от пива столами и громкоголосой хозяйкой, которая, узнав, что перед ней знатные господа, чуть не упала в обморок, но быстро оправилась и принялась суетиться, выставляя лучшее, что у неё было. Я с интересом оглядывалась по сторонам — я никогда не бывала в таких местах, и всё здесь казалось диковинным: и вывеска с хромой лошадью, и засаленные карты в руках игроков в углу, и девица с низким вырезом, подмигивающая постояльцам. Микаэль тоже глазел по сторонам с любопытством ребёнка, и я вдруг поймала себя на мысли, что он, при всей своей наивности, вызывает не раздражение, а тёплую симпатию — он хотел узнать этот мир, и это желание было искренним, не наигранным. Ужин подали в отдельную комнату, куда их проводила сама хозяйка, и Микаэль, отправив охрану есть отдельно, настоял, чтобы Элла и Мира сидели с ним за одним столом, как равные.

— Здесь я не принц, — сказал он, разливая по кружкам местное пиво. — Здесь я просто Микаэль, путешественник. И вы мои друзья, а не подданные.

Я улыбнулась и подняла кружку, чувствуя, как в груди разливается тепло — не от пива, а от этого странного, непривычного чувства равенства.

Наутро нас ждал неприятный сюрприз — капитан охраны, мрачный как туча, сообщил, что ночью кто-то пытался вскрыть замок на карете с деньгами и документами. Вора не поймали, но спугнули, и теперь нужно было быть вдвойне осторожными. Микаэль, вместо того чтобы испугаться или разгневаться, вдруг оживился и потребовал подробностей: как вор взламывал, какие инструменты использовал, куда убежал. Капитан, удивлённый такой реакцией, рассказал всё, что знал, и принц задумчиво покачал головой.

— Интересно. Надо будет запомнить. Вдруг пригодится. — мы с Мирой переглянулись — этот мальчик, оказывается, был не таким уж наивным простачком, каким казался. В нём чувствовался острый ум и любопытство, которые могли бы сделать из него хорошего правителя, если бы ему дали шанс. После завтрака они выехали дальше, и я, глядя в окно на проплывающие мимо поля и деревни, думала о том, что мир за стенами дворца гораздо сложнее и опаснее, чем я себе представляла, но именно в этой сложности и опасности была какая-то притягательная правда, которую она хотела узнать.

***

К концу первой недели путешествия мы добрались до границы королевства — небольшого городка с громким названием Врата Севера, где стояла таможня и меняли лошадей перед долгой дорогой через перевал. Здесь было холоднее, ветер пронизывал до костей, и я с удовольствием накинула тёплый плащ, который Марион предусмотрительно сунула им в багаж. Микаэль, кутаясь в меховой воротник, смотрел на серые скалы с восторгом и ужасом одновременно.

— Никогда не думал, что горы такие огромные, — признался он. — На карте они казались просто коричневыми пятнами. — я кивнула — я сама чувствовала себя маленькой и ничтожной перед этой каменной громадой, уходящей в самое небо. Капитан охраны, бывалый вояка, предлагал заночевать в городе и ехать через перевал утром, но Микаэль, воодушевлённый предстоящим приключением, настоял на немедленном выезде. — Мы потеряем целый день! — горячился он. — А я хочу увидеть закат в горах, — капитан вздохнул, но спорить не стал — приказал седлать лошадей и готовить кареты к трудной дороге.

Подъём в горы оказался испытанием, которое я не забуду никогда. Дорога, вымощенная камнем ещё древними строителями, петляла серпантином, то поднимаясь вверх, то ныряя вниз, и карету так трясло, что приходилось держаться за поручни, чтобы не стукнуться головой о стенку. Мира побледнела и зажимала рот рукой, борясь с тошнотой, Микаэль, наоборот, смотрел в окно заворожённо, не обращая внимания на тряску. Я разрывалась между желанием помочь подруге и страхом выглянуть наружу, где всего в нескольких метрах от колёс зияла пропасть. К вечеру мы добрались до небольшого постоялого двора, прилепившегося к скале прямо на полпути к перевалу. Хозяин, суровый бородатый горец, встретил нас без особого восторга, но, увидев золотую монету, засуетился, выставил на стол горячее рагу и местное вино, терпкое и тёплое. У камина, где потрескивали дрова, я наконец отогрелась и пришла в себя, глядя, как Микаэль с упоением расспрашивает хозяина о жизни в горах, о снежных лавинах, о горных духах, в которых верят местные.

— Тебе бы сказки писать, — усмехнулась Мира, отходя от тошноты. — У тебя такой живой интерес ко всему.

— А почему бы и нет? — вдруг серьёзно ответил Микаэль. — Может, когда-нибудь я действительно напишу книгу о своих путешествиях. Чтобы люди знали, что мир большой и удивительный.

Я посмотрела на него и в который раз поразилась, как этот мальчик, выросший в золотой клетке, сумел сохранить такую живую душу. Искренняя улыбка невольно озарила моё лицо.

Утром мы двинулись дальше, и к полудню достигли вершины перевала. Вид, открывшийся перед ними, стоил всех мучений — внизу, насколько хватало глаз, расстилалась зелёная долина, пересечённая серебристыми лентами рек, а на горизонте синели новые горы, ещё более высокие и величественные. Микаэль стоял на краю обрыва, ветер трепал его волосы, и на лице его было такое выражение, что я поняла — этот момент он запомнит на всю жизнь. Я подошла и встала рядом, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и думала о том, как мало видела в своей жизни, как мало знала о мире, и как много ещё предстоит узнать.

— Спасибо, что согласилась поехать, — сказал вдруг Микаэль, не поворачивая головы. — Без вас с Мирой я бы, наверное, струсил и остался во дворце. А теперь... теперь я чувствую, что живу по-настоящему. — я улыбнулась, тронутая его словами.

— Мы ещё только в начале пути, — ответила я. — Впереди столько всего, что мы и представить не можем. — Микаэль кивнул, и мы стояли так молча, глядя на открывшийся мир, и каждый думал о своём, но в этот момент мы были едины в главном — в желании жить, видеть, узнавать, быть лучше и идти вперёд, несмотря ни на что.

Спуск в долину оказался быстрее и легче подъёма, и к вечеру мы уже въезжали в первое поселение соседнего королевства — небольшую деревушку, где нас встретили с любопытством и опаской. Чужаков здесь не жаловали, но королевская охрана и хорошо оплаченный местный староста быстро уладили все вопросы, и нашей троице выделили лучший дом для ночлега. Я впервые оказалась за пределами родного королевства, и всё здесь казалось странным и непривычным — другая архитектура, другая одежда, другие лица, даже запахи были другими. Мира тоже оглядывалась с любопытством, а Микаэль буквально впитывал новые впечатления, записывая что-то в маленькую книжечку, которую носил с собой.

— Смотрите, у них дома не из камня, а из дерева и глины, — заметил он. — И окна маленькие, наверное, чтобы тепло сохранять. И печи по-другому сложены. Интересно, чем они топят? — я рассмеялась — принц, который никогда в жизни не колол дрова и не растапливал печь, вдруг проявил такой интерес к быту простых людей. Но в этом был весь Микаэль — его любопытство не знало границ, и это было прекрасно.

Ночью я проснулась от странного звука — кто-то скрёбся под окном. Я прислушалась, невольно застыв в постели и затаив дыхание, и вдруг поняла, что это не зверь и не ветка дерева — это человек. Тихо, стараясь не разбудить Миру и Микаэля, я подкралась к окну и осторожно выглянула. В свете луны увидела фигуру, припавшую к стене дома — какой-то мужчина, одетый в лохмотья, шарил рукой по подоконнику, пытаясь, видимо, открыть ставень. Сердце бешено заколотилось, но я не растерялась — схватила тяжёлый подсвечник, стоявший на столе, и изо всех сил стукнула по стеклу.

— Пошёл вон! — крикнула я, стараясь придать голосу твёрдость. Мужчина дёрнулся, выругался и исчез в темноте, а в комнату вбежали стражники, разбуженные шумом. Микаэль проснулся и смотрел на меня с удивлением и уважением.

— Ты прогнала его? Одна?

— А что мне было делать? Ждать, пока он влезет к нам? — огрызнулась я, всё ещё дрожа от пережитого страха. — Здесь тебе не дворец с охраной у каждой двери. Здесь нужно самим за себя отвечать.

Микаэль посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое — уважение, восхищение и, кажется, зарождающееся чувство, которого я тогда пока не хотела замечать. После этого случая отношение охраны к нам, девушкам изменилось — раньше они смотрели на нас как на обузу, которую приходится тащить за собой, а теперь, особенно после того, как я проявила такую решительность, в их взглядах появилось уважение. Капитан даже похвалил меня утром, сказав, что не каждая бы так среагировала. Мира, узнав о ночном происшествии, только ахнула и потребовала, чтобы я больше никогда так не рисковала, но в её глазах тоже читалась гордость за подругу. Микаэль же стал смотреть на меня как-то иначе — всё чаще ловил взгляд, искал общества, и когда мы оставались вдвоём, разговаривал со мной не как с другом, а как-то более мягко, более... нежно что ли? Я отгоняла эти мысли, убеждая себя, что просто выдумываю от всего пережитого, что принц, наследник престола, не может смотреть на бывшую подменышу, простую девушку из бедной семьи, как на женщину. Но где-то глубоко внутри, в самой потайной части души, зарождалось что-то, чему я боялась дать имя. И это чувство, одновременно пугающее и волнующее, делало путешествие ещё более захватывающим, ещё более значимым, чем все горные пейзажи и новые страны вместе взятые.

***

Долина встретила нас теплом и буйством красок, словно в насмешку над суровыми горами, оставшимися позади. Я сидела у окна кареты, жадно впитывая новые впечатления — ярко-зелёные луга, усыпанные душистыми цветами, которые я никогда раньше не видела, аккуратные домики с черепичными крышами, похожие на игрушечные, и люди — одетые в яркие ткани, смуглые, улыбчивые, совсем непохожие на северян с их суровыми лицами и сдержанными манерами. Микаэль, сидевший напротив, тоже не отрывался от окна, и я ловила себя на том, что смотрю не на пейзажи, а на него — на то, как загорелая кожа (он обгорел в первый же день в горах, несмотря на все предосторожности) контрастирует со слегка выцветшими тёмными волосами, как оживлённо блестят глаза, как он покусывает губу, когда ему что-то особенно интересно. Я тут же одергивала себя, напоминая, кто он и кто я, но сердце отказывалось слушаться голоса разума и билось чаще всякий раз, когда он оказывался рядом. Мира, кажется, что-то замечала, но деликатно молчала, только поглядывала на меня с понимающей полуулыбкой, от которой я то и дело краснела и отворачивалась к окну, делая вид, что увлечена пейзажами.

К вечеру мы добрались до столицы королевства — города, который местные называли Санктус, что значило «священный». И название полностью себя оправдывало: город поражал воображение. Если их родная столица была суровой крепостью, выстроенной для защиты, то Санктус цвел и благоухал, как роскошный сад. Белокаменные здания с колоннами и арками, фонтаны на каждой площади, статуи древних богов и героев, увитые плющом, и повсюду душистые и яркие цветы — в кадках, в вазонах, просто растущие вдоль мостовых. Я чувствовала себя так, будто попала в сказку, и даже Мира, обычно сдержанная в эмоциях, ахала и хватала меня за руку, указывая то на одну диковинку, то на другую. Микаэль же, казалось, впитал в себя атмосферу города и преобразился — расправил плечи, улыбался прохожим, и в нём вдруг проявилось то, чего я раньше не замечала: истинно королевское достоинство, смешанное с южной расслабленностью. В местном дворце их ждали — гонец прискакал заранее, и король с королевой пригласили принца и его спутниц на официальный приём вечером того же дня.

Приём оказался пышным до неприличия — таких нарядов, таких драгоценностей, такой откровенной роскоши я не видела даже в родном дворце. Местная знать, разодетая в пух и прах, разглядывала их с любопытством, особенно девушек — кто они такие, почему путешествуют с принцем, откуда у них такие манеры и такая уверенность. Я старалась держаться с достоинством, которому научилась за годы притворства, и даже Мира, обычно терявшаяся в больших скоплениях народа, сегодня была на высоте. Микаэль представил их как своих личных помощниц и близких подруг, и это заявление вызвало шепоток в толпе, но никто не посмел усомниться в словах принца. Самый неожиданный момент наступил, когда к нам подошел молодой человек в ослепительно-белом костюме, с хитрой улыбкой и глазами цвета весеннего неба.

— Принц Теглион Микаэль, я так много слышал о вас, — сказал он, протягивая руку для пожатия. — Позвольте представиться: принц Ксавье Дарси, младший сын короля Эдмунда Дарси. Мне поручено быть вашим гидом по нашему прекрасному городу. И, конечно же, я в полном распоряжении ваших очаровательных спутниц, — принц Ксавье Дарси галантно поклонился мне и Мире, и я почувствовала, как Микаэль рядом с нами напрягся, а в его взгляде мелькнуло что-то очень похожее на ревность.

Ксавье оказался полной противоположностью Микаэлю — легкомысленный, остроумный, с искрами авантюризма в голубых глазах, он буквально источал обаяние, и даже Мира, обычно стойкая к мужским чарам, пару раз смущенно улыбнулась его шуткам. Я же держалась настороженно — слишком уж быстро и легко он втирался в доверие, слишком уж пристально разглядывал их с Мирой, особенно её, будто оценивая, взвешивая, прикидывая что-то. Микаэль, заметив этот взгляд, инстинктивно сделал шаг вперед, загораживая меня собой, и это движение не укрылось от Ксавье — тот усмехнулся, но ничего не сказал, только перевел разговор на другую тему. Весь вечер я чувствовала на себе два взгляда — один жгучий, ревнивый, принадлежащий Микаэлю, и второй — изучающий, оценивающий, принадлежащий Ксавье. К концу приёма у меня нешуточно разболелась голова от всего этого напряжения вокруг моей скромной персоны, и я с облегчением покинула зал, уйдя в отведенные нам покои

— Этот Ксавье... он опасен. Слишком сладкий, чтобы быть искренним, — Мира, укладываясь спать, наконец заметила это. Я кивнула, соглашаясь, и подумала, что предстоящие дни в Санктусе будут не такими безоблачными, как казалось сначала.

Утром принц Ксавье Дарси явился собственной персоной, чтобы показать нам город, и отказаться от его «гостеприимства» было невозможно — это выглядело бы оскорблением для королевской семьи. Мы гуляли по мощёным улочкам, заходили в лавки с диковинными товарами, пили ароматный кофе в уличных кафе, и Ксавье, надо отдать ему должное, был прекрасным гидом — знал каждую улочку, каждую легенду, каждую историческую деталь. Я понемногу расслабилась, решив, что, возможно, я просто слишком подозрительна, и даже позволила себе улыбнуться паре шуток от принца Дарси. Микаэль же мрачнел с каждой минутой, и когда Ксавье, проходя мимо фонтана, предложил мне руку, чтобы помочь перешагнуть через лужу, Микаэль вдруг резко шагнул вперёд, перехватил мою руку.

— Я сам помогу. Элле не надо беспокоиться. — Микаэль сказал это с плохо скрываемым раздражением.

Ксавье поднял бровь, усмехнулся и отступил, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение — будто он только что подтвердил свои подозрения. Я покраснела, взволнованно выдернула руку и быстро пошла вперёд, усиленно делая вид, что любуюсь архитектурой. Хотя в этот самый момент в моей душе бушевала буря из смущения, злости и странной, пугающей радости от того, что Микаэль так явно проявил свою ревность.

Вечером, когда мы с Микаэлем остались вдвоём в небольшом внутреннем садике, отведённом для нашей компании, Микаэль вдруг схватил меня за руку и заговорил быстро, сбивчиво, глядя куда-то в сторону.

— Элла, я должен сказать тебе нечто важное для меня. Я понимаю, что это неправильно, что ты можешь подумать превратно обо мне, но я больше не могу молчать. То, что я чувствую к тебе это не дружба. Это не просто благодарность за то, что ты согласилась ехать со мной. Это... — Микаэль замолчал и сглотнул, и я почувствовала, как у меня самой пересохло в горле. — Я понимаю, что я принц, а ты простая девушка, но мне всё равно. Я никогда в жизни не встречал никого, с кем мне было бы так легко, так спокойно, так правильно. Ты не смотришь на меня как на титул, ты видишь во мне человека. И я... — он наконец повернулся и посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько отчаянной надежды, что у меня защемило сердце. — Я люблю тебя, Элла. Я понимаю, как это глупо звучит, как это невозможно, но я ничего не могу с собой поделать.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть из груди в этот самый момент. Тишина, повисшая между нами, длилась, казалось, целую вечность. Я смотрела в его глаза — такие искренние, такие открытые, такие напуганные моим молчанием — и чувствовала, как внутри рушатся все стены, которые я строила годами. Стены, отделявшие меня от чувств, от надежд, от мечты о том, что я могу быть просто девушкой, которую любят, а не инструментом, не прикрытием, не пешкой в чужой игре.

— Микаэль... — прошептала я, и голос невольно дрогнул от переполняющих эмоций. — Ты понимаешь, что говоришь? Твоя мать, твой отец, весь двор... Они никогда не примут этого. Меня снова сделают подменышем, только теперь в другой роли, или просто уберут, чтобы не мешала. Я не хочу снова жить в страхе. Я не хочу, чтобы мою семью снова использовали как рычаг давления на меня, — Микаэль сжал мои руки, притянул ближе, и я чувствовала, как дрожат его пальцы.

— Я не позволю, — сказал он твёрдо, и в его голосе впервые прозвучала та сталь, которая, видимо, дремала в нем все эти годы. — Я не мальчик, которым можно помыкать. Я принц. И если я решу, что ты — моя судьба, то никто не посмеет встать у меня на пути. Ни мать, ни отец, ни весь двор вместе взятые, — Микаэль помолчал, потом добавил тише. — Но я не буду тебя неволить. Если ты не чувствуешь того же, если я тебе противен... — он отпустил мои руки и отступил на шаг, и в этом движении было столько боли, что сердце моё сжалось.

— Ты мне не противен, — выдохнула я и слова вырвались сами, прежде чем я успела подумать. — Ты... ты мне дорог. Очень дорог. Я просто боюсь. Боюсь поверить, боюсь надеяться, боюсь, что это всё сон и я проснусь в той телеге, связанная, идущая неизвестно куда... — Микаэль шагнул ко мне, осторожно, будто к дикой птице, которая может вспорхнуть в любой момент, и взял моё лицо в ладони.

— Это не сон, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Это реальность. Я здесь. Ты здесь. И я люблю тебя. Не как подменыша, не как помощницу, не как друга. Люблю как женщину, которую хочу видеть рядом всегда, — он наклонился и поцеловал меня — легко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения, и я, закрыв глаза, ответила на поцелуй, чувствуя, как по щекам текут слезы и не зная, от счастья они или от страха. Но я точно знала одно — назад дороги нет, и я не хочу поворачивать назад. Я хочу быть здесь с ним в этом мгновении, которое принадлежит только нам двоим.

Мы простояли в саду до глубокой ночи, разговаривая шёпотом, касаясь друг друга так, будто не могли насытиться прикосновениями, и смеясь над тем, как нелепо и прекрасно всё складывается. Микаэль рассказывал о своих детских мечтах, о том, как он втайне представлял себе девушку, которая полюбит его не за титул, и как смеялся над этими мечтами, считая их глупыми и несбыточными. Я рассказывала о своей семье, о матери, которая всегда верила, что её дочь ждёт необычная судьба, и о том, как я сама в это не верила, считая себя просто пешкой. Когда мы наконец вернулись в свои покои, Мира, сидевшая с книгой у камина, подняла голову, окинула их долгим взглядом и улыбнулась.

— Ну наконец-то. Я уж думала, вы будете ходить вокруг друг друга до конца путешествия, — я покраснела, Микаэль смущённо кашлянул, а Мира рассмеялась и добавила. — Не волнуйтесь, я никому не скажу. Но имейте в виду, что этот Ксавье тоже положил глаз на нашу Эллу, так что будьте осторожны.

Микаэль нахмурился, но я сжала его руку, и он расслабился, улыбнувшись мне.

— Пусть только попробует, — сказал он тихо, но с такой уверенностью, что я почувствовала себя в безопасности, как никогда раньше.

На следующий день Ксавье, заметив перемену в отношениях между мной и Микаэлем, только усмехнулся и, кажется, принял это как вызов. Он удвоил свои попытки ухаживаний, осыпая меня комплиментами, даря цветы и приглашая на прогулки. Но Микаэль больше не ревновал — он просто брал меня за руку при любом удобном случае, целовал при Ксавье совершенно не скрываясь, и всем своим видом показывал, что я принадлежу ему. Ксавье, видя это, в конце концов отступил, пожав плечами с философским выражением лица.

— Ваша взяла, принц Теглион. Но позвольте дать вам совет — если вы действительно хотите быть с ней, готовьтесь к битве. При дворе таки, как она не жалуют, — Микаэль кивнул, принимая совет, и я увидела в его глазах ту самую сталь, которая обещала, что он будет бороться за неё до конца.

Через два дня мы покинули Санктус, увозя с собой не только новые впечатления, но и новую реальность — реальность, в которой мы с Микаэлем были парой, и это чувство было самым прекрасным и самым пугающим из всего, что я когда-либо испытывала. Впереди была долгая дорога домой, а дома — ещё более долгая дорога к признанию, но мы теперь были вместе, и это было главное.

Глава 6

Обратная дорога тянулась медленно, но теперь я воспринимала это не как утомительное путешествие, а как подаренную судьбой возможность побыть наедине с Микаэлем, пусть даже в карете, где всегда присутствовали Мира и охрана. Мы научились говорить без слов — одними взглядами, лёгкими касаниями рук, когда никто не смотрит, теми особенными полуулыбками, которые предназначены только двоим. Мира, ставшая невольной свидетельницей нашего зарождающегося романа, относилась к этому с пониманием и даже трогательной заботой — прикрывала нас, когда мы хотели уединиться, отвлекала охрану разговорами, создавала возможности для коротких прогулок вдвоём во время остановок. Я чувствовала себя виноватой перед подругой — ведь Мира тоже заслуживала счастья, но пока вынуждена была играть роль третьей лишней, пусть и добровольно. Однажды вечером, когда наша компания остановились на ночлег в небольшом трактире, я заговорила об этом с подругой, но Мира только отмахнулась.

— Глупости. Я за тебя рада, правда. И потом, — она хитро прищурилась, — я тут тоже не теряю времени даром. Капитан Ренар, кажется, начал на меня поглядывать, — я изумлённо уставилась на подругу, а та покраснела и смущённо засмеялась. — Не смотри так, я ничего не делаю, просто... он действительно хороший человек. И, кажется, одинокий.

Я обняла Миру, чувствуя, как отступает вина, сменяясь радостью за подругу и надеждой, что у нас обеих всё сложится.

Капитан Ренар действительно изменился за время путешествия — из сурового, немногословного воина он превратился во внимательного и заботливого спутника, который постоянно находился рядом с Мирой, помогал ей выходить из кареты, подавал руку на трудных участках дороги, и в его глазах при взгляде на неё появлялось что-то тёплое, почти нежное. Я наблюдала за ними с умилением и думала о том, как удивительно устроена жизнь — ещё недавно мы были просто подменышами, которых в любой момент могли казнить, а теперь мы путешествуем по королевствам, и в наших жизни появляется место для любви. Вечерами, когда мы останавливались на ночлег, компания часто разделялась: мы с Микаэлем уходили в сад или на балкон, если позволяла погода, а Мира с капитаном оставались у камина, тихо беседуя о чём-то своём. Иногда к ним присоединялись и остальные стражники, но обычно они деликатно держались в стороне, я, что их командир занят чем-то более важным, чем служба. Однажды я заметила, как Мира, думая, что на неё никто не смотрит, положила голову на плечо капитана, и тот, помедлив мгновение, осторожно обнял её за плечи. Моё сердце сжалось от счастья за подругу — Мира заслужила это тепло, как никто другой.

Когда мы пересекли границу родного королевства и въехали в знакомые с детства пейзажи, я почувствовала, как внутри поднимается странное, противоречивое чувство. С одной стороны, я скучала по дому, по матери, по братьям и сёстрам, и предвкушала скорую встречу. С другой — я понимала, что здесь, на родине, наши отношения с Микаэлем перестанут быть просто прекрасной сказкой путешествия и столкнутся с суровой реальностью. Здесь были его родители, двор, знать, которая никогда не примет простолюдинку рядом с принцем. Здесь была моя семья, которая, узнав о том с кем я связалась, могла испугаться за меня и за себя. Здесь были интриги, сплетни, угрозы — всё то, от чего мы так счастливо скрывались в дороге. Микаэль, словно чувствуя моё упадническое настроение, брал меня за руку и сжимал пальцы.

— Не бойся. Я рядом. Мы справимся, — тихо шептал Микаэль, стараясь подбодрить. И я верила ему, потому что выбора не было — либо верить и бороться, либо сдаться и потерять всё, что стало для меня таким важным и дорогим.

В столицу мы въехали под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Дворец встретил нас привычной суетой — слуги сновали по двору, стража вытянулась по струнке при виде принца, и я с удивлением поняла, что этот огромное, холодное сооружение теперь кажется почти родным. Почти — потому что родным для меня было то крыло, где жили слуги, а не эти парадные залы и золочёные покои. Но теперь мне предстояло привыкать к новому статусу — статусу женщины, которую любит принц, и которая, возможно, когда-нибудь станет его женой, если мы сумеем преодолеть все преграды. Микаэль, едва карета остановилась, помог выйти, не скрываясь, не прячась, и я заметила, как вытянулись лица придворных, собравшихся встретить принца. Шепотки поползли по толпе, как змеи, но Микаэль только крепче сжал мою руку и повёл во дворец, высоко подняв голову. Мира шла следом, рядом с капитаном, и я чувствовала, что подруга поддерживает одной только своей близостью.

Королева Марион приняла нас в той самой маленькой гостиной, где они пили чай перед самым отъездом. Королева выглядела уставшей, но при виде сына и нас на её лице расцвела искреняя тёплая улыбка.

— Ну, рассказывайте, путешественники, — сказала она, обнимая по очереди Микаэля, а затем и нас с Мирой. — Я сгораю от любопытства.

Микаэль с жаром принялся рассказывать о горах, о Санктусе, о принце Ксавье, о всех приключениях, и я с улыбкой слушала, как он оживлённо жестикулирует и перескакивает с одного на другое, как ребёнок, делящийся впечатлениями. Марион слушала внимательно, иногда задавала вопросы, но я видела, что королева то и дело поглядывает на меня, и в этих взглядах читалось что-то... настороженное, что ли? Будто Марион уже знала то, о чём сын пока молчал, и прикидывала, как на это реагировать. Когда Микаэль наконец выдохся и откинулся на спинку кресла, королева помолчала немного, а потом сказала мягко, но твёрдо:

— Сынок, мне нужно поговорить с Эллой наедине. Подожди нас, пожалуйста, в своих покоях.

Микаэль напрягся, бросил быстрый взгляд на меня, но я чуть заметно кивнула, и он, поцеловав мать в щёку, вышел, уводя с собой Миру. Оставшись наедине с королевой я почувствовала, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Марион смотрела долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде не было враждебности, но и прежнего тепла тоже не было.

— Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, — сказала она наконец. — Я видела, как мой сын смотрит на тебя. Я слышала, как он говорит о тебе. И я не слепая — я заметила, как вы держались за руки, когда входили, — я молчала, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой ком. — Я не буду тебе угрожать, Элла, — продолжала королева. — Ты спасла мою семью, ты рисковала жизнью ради нас, и я никогда этого не забуду. Но ты должна понимать: жизнь с принцем — это не сказка. Это борьба. Это постоянное напряжение, это враги за каждым углом, это сплетни и интриги. Ты готова к этому?

Я прекрасно понимала слова королевы. Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и ответила, глядя королеве прямо в глаза.

— Я не знаю, готова ли. Но я знаю, что люблю его. И что я не боюсь бороться. Я всю жизнь боролась — за себя, за свою семью, за выживание. Если нужно будет бороться за него — я буду.

В глазах Марион мелькнуло что-то — уважение? понимание? — и она чуть заметно кивнула.

— Хорошо. Тогда слушай, что тебе предстоит, если ты решишь остаться с ним.

Следующий час королева посвятила тому, что вводила меня в курс дворцовых реалий, о которых я, при всей своей осведомлённости, даже не догадывалась. Оказывается, у Микаэля уже была невеста — точнее, проект невесты, дочь одного из влиятельнейших герцогов, с которой велись переговоры о браке последние полгода. Оказывается, советники уже строили планы, как использовать этот брак для укрепления союзов и получения выгод. Оказывается, моё появление в качестве девушки Микаэля рушило эти планы, и заинтересованные лица не остановятся ни перед чем, чтобы убрать меня с дороги.

— Я не говорю, что это невозможно, — закончила Марион. — Я говорю, что это будет трудно. Очень трудно. Вам придётся заручиться поддержкой влиятельных людей, переиграть планы советников, доказать всем, что ты достойна быть рядом с ним. И даже тогда — будут те, кто никогда не примет тебя.

Я слушала и чувствовала, как внутри растёт не страх, а холодная решимость. Я не для того прошла через ад, чтобы сдаться сейчас.

— Я справлюсь, — сказала я твёрдо. — Скажите, что мне нужно делать.

Марион улыбнулась — на этот раз по-настоящему, тепло, почти матерински.

— Сначала — отдых. А завтра мы начнём.

Микаэль ждал меня в моих покоях, нервно расхаживая по комнате, и когда я вошла, бросился ко мне и схватил за руки, вглядываясь в лицо тревожным взглядом.

— Что она сказала? Ты в порядке? — я улыбнулась, погладила его по щеке, чувствуя, как отступают усталость и страх.

— Всё хорошо. Она... она не против. Но предупредила, что будет трудно. — Микаэль выдохнул с облегчением и прижал к себе, уткнувшись лицом в волосы.

— Я знаю. Но мы справимся. Вместе.

Какое-то время мы так и стояли обнявшись, и я чувствовала, как бьётся сердце Микаэля и думала о том, что, наверное, именно это и есть счастье — когда рядом есть человек, ради которого готова на всё, и который готов на всё ради тебя. За окнами опускалась ночь, звёзды зажигались одна за другой, и в этом огромном, холодном дворце нам было тепло вдвоём. Впереди нас ждала битва — с предрассудками, с интригами, с целым миром, который не хотел принимать нашу любовь. Но мы были готовы. Потому что настоящая любовь стоит того, чтобы за неё сражаться.

***

Утро после возвращения выдалось суматошным и тревожным. Я проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала в постели, глядя на розовеющее за окном небо и пытаясь унять нервную дрожь в пальцах. Сегодня начиналась новая жизнь — та самая, о которой предупреждала королева, полная интриг, борьбы и постоянного напряжения. Мира спала рядом, свернувшись калачиком и улыбаясь во сне — видимо, ей снилось что-то приятное, возможно, связанное с капитаном Ренаром. Я на мгновение позавидовала подруге — у той всё было проще, понятнее, без титулов и обязательств перед короной. Но тут же одёрнула себя: Мира заслужила своё счастье не меньше, и если оно пришло к ней в образе простого капитана, а не принца, то тем лучше для неё.

Ровно в восемь утра в дверь постучали — пришла горничная с завтраком и сообщением, что королева ждёт в своих покоях через час. Я быстро умылась, оделась в одно из новых платьев, подаренных Марион, и, поцеловав всё ещё сонную Миру в лоб, отправилась на аудиенцию, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Королева встретила в компании пожилой женщины в строгом тёмном платье и с седыми волосами, забранными в тугой пучок. Женщина смотрела оценивающе, даже придирчиво, но без враждебности — скорее, как скульптор смотрит на глыбу мрамора, прикидывая, что из неё можно вылепить.

— Это леди Маргарет, моя бывшая наставница, — представила её Марион. — Она лучшая в том, что касается этикета, истории, языков и, что самое важное, дворцовых интриг. С сегодняшнего дня она будет заниматься с тобой. Каждый день, с утра до вечера. Тебе придётся многому научиться и очень быстро.

Я почтительно поклонилась леди Маргарет, и та чуть заметно кивнула в ответ, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — видимо, умение кланяться вшили в меня ещё в годы подменышества, и сейчас это пригодилось.

— Начнём сегодня же, — сухо сказала леди Маргарет. — Через час жду вас в библиотеке. И будьте готовы работать, девочка. Вам предстоит не прогулка по саду, — с этими словами она удалилась, оставив меня наедине с королевой. Марион взяла меня за руки и посмотрела в глаза с той особенной теплотой, которая появлялась у неё только в минуты откровенности.

— Я знаю, что это тяжело, — сказала королевв тихо. — Знаю, что ты устала и хочешь просто жить, а не учиться снова. Но поверь мне: это необходимо. Если ты хочешь быть рядом с моим сыном, ты должна стать той, кого примет двор. Не потому, что ты лучше или хуже других, а потому что только так ты сможешь защитить себя и его, — я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком благодарности.

— Спасибо вам, — прошептала я. — Спасибо за то, что даёте мне шанс.

— Не мне спасибо, — улыбнулась королева. — Спасибо Микаэлю — за то, что полюбил тебя. И себе — за то, что не побоялась ответить. А теперь иди. Леди Маргарет не любит, когда опаздывают.

***

Я вышла из покоев королевы с твёрдым намерением выложиться в полную силу и доказать, что достойна своего счастья. Библиотека оказалась огромной, с высокими сводами и стеллажами, уходящими под самый потолок. Леди Маргарет уже ждала, сидя за массивным дубовым столом, заваленным книгами и свитками.

— Садитесь, — приказала она, и я послушно опустилась на стул напротив. — Первое, что вы должны усвоить, дитя моё: при дворе знание — это оружие. Не менее опасное, чем меч или яд. Чем больше вы знаете, тем труднее вас убить, — она говорила об убийстве так буднично, словно речь шла о погоде, и я невольно поёжилась. — Мы начнём с генеалогии. Вы должны знать все знатные роды королевства, их историю, их связи, их тайны. Кто с кем враждует, кто с кем в союзе, кто кому должен денег, а кто кому — жизнь, — она пододвинула ко мне толстенный фолиант в кожаном переплёте. — Это первая часть. К завтрашнему утру вы должны знать наизусть первые три главы. Проверю лично.

Я с серьёзным кивком взяла книгу в руки, чувствуя её тяжесть, и поняла, что лёгкой жизни как не было, так и не будет, но отступать было не в моих правилах. Особенно когда я продвинулась настолько далеко.

Дни потекли с бешеной скоростью, заполненные учёбой до изнеможения. Леди Маргарет оказалась строгим, но справедливым наставником — она не кричала, не унижала, но требовала полной отдачи и не прощала ошибок. Я учила генеалогию, историю, дипломатический этикет, иностранные языки, даже основы ведения хозяйства и управления поместьем — всё, что могло пригодиться будущей жене принца. По вечерам, когда от усталости уже слипались глаза, ко мне приходил Микаэль — приносил еду, массировал затекшие плечи, слушал жалобы и всегда находил слова поддержки. Иногда к нам присоединялась Мира, счастливая и сияющая — её отношения с капитаном Ренаром развивались стремительно, и она светилась изнутри, делясь с подругой каждой мелочью. В такие моменты я забывала об усталости и чувствовала себя по-настоящему счастливой — у меня были любовь, дружба и цель, ради которой стоило просыпаться по утрам.

Через месяц леди Маргарет, обычно скупая на похвалу, неожиданно сказала следующее:

— Вы делаете успехи, девочка. Быстрее, чем я ожидала. Видимо, годы притворства принцем не прошли даром — вы умеете учиться и запоминать, — я расцвела от этой скупой похвалы, но наставница тут же охладила пыл. — Не обольщайтесь. Это только начало. Самое трудное впереди. Теперь вы должны научиться применять эти знания. А для этого нет лучшего способа, чем погружение в придворную жизнь.

И я поняла, что ближайшие дни мне предстоит нечто гораздо более страшное, чем зубрёжка книг — выход в свет, первые балы и приёмы, где на меня будут смотреть сотни глаз, оценивать, осуждать, искать слабые места. Я снова почувствовала тот же страх, что и в первый день, когда меня, девочку из бедной семьи, заставили притворяться принцем. Но теперь я знала, что не одна, и это придавало сил.

***

Первый бал, на который я должна была выйти уже не как подменыш, а как официальная спутница принца, приближался неумолимо. Марион лично занялась моей подготовкой — лучшие портнихи шили платье, ювелиры подбирали украшения, парикмахеры придумывали причёску. Я чувствовала себя куклой, которую наряжают для витрины, но понимала необходимость этого — каждый камень, каждый стежок должны были сказать знати: «Она достойна». Микаэль, видя моё напряжение, старался отвлечь шутками и лаской, но и сам нервничал не меньше — от того, как пройдёт этот вечер, зависело слишком многое. Вечером накануне бала ко мне в комнату постучала Мира, бледная и взволнованная.

— Элла, мне нужно тебе кое-что сказать, — начала она, и голос её дрожал. — Капитан... Ренар... он сделал мне предложение, — я замерла, потом вскрикнула и бросилась обнимать подругу.

— Мира! Это же чудесно!

— Но я боюсь, — прошептала Мира. — Боюсь, что это слишком быстро, слишком хорошо, что это неправильно...

— Не смей, — перебила её. — Ты заслуживаешь счастья. Мы обе заслуживаем. И если капитан любит тебя — а я вижу, как он на тебя смотрит, — то не смей отказываться из страха, — Мира улыбнулась сквозь слёзы, и мы обнялись, две девушки, прошедшие через настоящий ад и наконец нашедшие своё счастье.

***

Бал во дворце поражал роскошью — таких нарядов, таких драгоценностей, такого обилия цветов и свечей я не видела даже в Санктусе. Я стояла перед огромным зеркалом в своих покоях и смотрела на отражение, не веря, что эта элегантная девушка в серебристо-голубом платье, с высокой прической, украшенной жемчугом, и с маской спокойной уверенности на лице — это я, Элла, бывшая подменыш, дочь бедных родителей. Микаэль, зашедший за мной, замер на пороге, и в его глазах вспыхнуло такое восхищение, что у меня невольно перехватило дыхание.

— Ты прекрасна, — выдохнул он, подходя и беря меня за руки. — Самая прекрасная женщина в этом зале.

— Не говори глупостей, — улыбнулась я, но внутри всё пело от счастья.

— Пойдём. Нас ждут, — мы спустились в бальный зал под руку, и я почувствовала, как сотни взглядов впились в меня, оценивая, взвешивая, прикидывая. Но я твёрдо выпрямила спину, подняла подбородок и улыбнулась той самой улыбкой, которой научилась за годы притворства. Я была готова.

Первые полчаса прошли в напряжённом ожидании — знать приглядывалась, перешёптывалась, но никто не решался подойти. Я чувствовала себя экспонатом в музее, но держалась с достоинством, опираясь на руку Микаэля. Потом к нам подошла пожилая герцогиня, одна из самых влиятельных дам при дворе, и я невольно внутренне сжалась, готовясь к худшему. Но герцогиня, окинув нас цепким взглядом, вдруг улыбнулась.

— Я слышала о вас, дитя моё. О том, как вы спасли дворец. Это требует мужества, — она протянула руку для поцелуя, и я, вспомнив уроки леди Маргарет, изящно присела в реверансе и коснулась губами перчатки. Герцогиня одобрительно кивнула и отошла, а я выдохнула от облегчения — первый лёд тронулся. За герцогиней последовали другие — кто-то с искренним интересом, кто-то из любопытства, кто-то чтобы присмотреться к врагу. Я с достоинством отвечала на вопросы, улыбалась и шутила, и постепенно напряжение отпускало — я справлялась. Микаэль сжимал мою руку, и в его глазах светилась гордость.

К середине вечера я уже танцевала с Микаэлем, забыв о всех взглядах и шёпотах, просто наслаждаясь моментом. В вихре вальса я чувствовала себя лёгкой, почти невесомой, и впервые за долгое время позволила себе просто быть счастливой. Мира танцевала с капитаном Ренаром неподалёку, и их сияющие лица говорили сами за себя. Даже леди Маргарет, наблюдавшая за происходящим с галереи, чуть заметно улыбнулась, когда мы встретились взглядами. Когда танец закончился и мы остановились тяжело дыша, Микаэль наклонился к моему уху и прошептал:

— Я люблю тебя. И сегодня ты доказала всем, что достойна быть рядом со мной. Но для меня ты была достойна с самого первого дня.

Я подняла на него глаза, в которых блестели слёзы, и ответила так же тихо.

— Я люблю тебя. И никому не позволю встать между нами.

В этот момент я поняла, что, какие бы испытания ни ждали нас впереди, мы со всем обязательно справимся. Потому что мы вместе, и эта любовь стоит всех битв на свете.

***

Бал близился к полуночи, когда к нам с Микаэлем подошёл немолодой мужчина в тёмно-синем камзоле, расшитом серебряными нитями — герцог Корвин, один из самых влиятельных людей при дворе, известный своим консерватизмом и неприязнью ко всему новому. Я внутренне подобралась и похолодела, вспомнив наставления леди Маргарет: «Герцог Корвин — ваш главный враг. Он мечтает выдать свою дочь за Микаэля и не остановится ни перед чем, чтобы убрать вас с дороги». Герцог смотрел на меня с холодной вежливостью, за которой чувствовалась стальная неприязнь.

— Принц Микаэль, — произнёс он глубоким, рокочущим голосом. — Позвольте представить вам мою дочь, леди Изабель, — из-за его спины выпорхнула девушка — ослепительно красивая, с золотистыми локонами и глазами цвета весеннего неба, в платье из розового шёлка, которое подчёркивало каждый изгиб её точёной фигуры. Она улыбнулась Микаэлю такой улыбкой, от которой у любого мужчины должно было замереть дыхание, и я почувствовала, как в груди шевельнулось что-то, очень похожее на ревность.

— Принц, я так много слышала о вас, — проворковала Изабель, протягивая руку для поцелуя. — Надеюсь, вы окажете мне честь следующим танцем? — Микаэль поколебался мгновение, бросил быстрый взгляд на меня, но этикет требовал ответить согласием — отказать дочери герцога на глазах у всего двора значило объявить войну.

— С удовольствием, леди Изабель, — ответил Микаэль с вежливой улыбкой и, извинившись передо мной, повёл девушку в круг танцующих.

Я осталась одна посреди бального зала, чувствуя, как сотни глаз впиваются с болезненным любопытством и едким злорадством. Пришлось заставить себя улыбаться, взять бокал с фруктовым пуншем с подноса проходящего мимо слуги и отойти к колонне, делая вид, что наблюдаю за танцующими с неподдельным интересом. На самом деле я следила только за одной парой — за Микаэлем и Изабель, которые кружились в вальсе, и у меня внутри всё кипело от смеси жгучей ревности, холодного страха и злости на себя за эту глупую ревность. Изабель танцевала великолепно, прижималась к Микаэлю чуть ближе, чем позволяли приличия, заглядывала ему в глаза с призывной улыбкой, и я видела, как Микаэль старается сохранять дистанцию, но вынужден подчиняться законам танца. Ко мне подошла Мира, тоже раскрасневшаяся после танца с капитаном, и встала рядом, сжимая мне локоть.

— Держись, — прошептала она. — Это всего лишь танец. Он смотрит только на тебя, даже когда кружит её.

Я благодарно улыбнулась подруге, но в душе всё равно было тревожно — чувствовалось, что это только начало, и герцог Корвин не отступится от своих целей так просто.

Когда танец закончился, Микаэль немедленно вернулся ко мне, но Изабель последовала за ним, словно не замечая, что её общество нежелательно.

— Какая очаровательная у вас спутница, принц, — пропела Изабель, окидывая меня взглядом, в котором читалось: «Что этот мусор делает в приличном обществе?» — Представьте же нас, — Микаэль сжал челюсти, но этикет снова требовал соблюдения приличий.

— Леди Корвин Изабель, позвольте представить вам леди Ллойд Эллу, мою невесту, — сказал Микаэль, и я вздрогнула, услышав это слово впервые произнесённым вслух и оттого ставшим весомым из уст возлюбленного. Изабель побелела, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась — улыбкой хищницы, примеряющейся к жертве.

— Невесту? Как интересно. Я и не знала, что принц обручён. Странно, что двор до сих пор не оповещён об этом событии.

— Оповещение будет, когда мы сочтём нужным, — отрезал Микаэль, и в его голосе прозвучала та сталь, которую я слышала всего несколько раз. — А пока прошу простить нас, леди Изабель, мы обещали этот танец леди Гаррет Миранде и капитану Ренару, — он взял меня под руку и увёл, оставляя Изабель с застывшей на лице улыбкой и ненавистью, плещущейся в глазах.

Остаток бала прошёл как в тумане. Я танцевала с Микаэлем, с капитаном, с несколькими молодыми аристократами, которые, видимо, решили, что раз меня представили как невесту принца, то со мной обязательно стоит познакомиться поближе. Я улыбалась, шутила, поддерживала светские беседы, но краем глаза всё время следила за Изабель, которая порхала по залу, собирая вокруг себя небольшие группки знати и явно что-то нашёптывая им с многозначительным видом. Мира, заметив это, тихо сказала:

— Она плетёт интриги. Собирает сплетни, распускает слухи. Надо быть осторожнее.

Я кивнула, чувствуя, как внутри закипает ревностная, жгучая злость. Я не для того прошла через ад, чтобы какая-то разодетая кукла испортила ей жизнь своими сплетнями. Когда бал наконец закончился и мы вернулись в свои покои, я рухнула на кровать, чувствуя себя выжатой как лимон. Мира прилегла рядом, и мы долго лежали молча, глядя в потолок, пока Мира не спросила:

— Ты не пожалела? О том, что согласилась на всё это?

Я задумалась, потом повернулась к подруге и ответила твёрдо:

— Нет. Ни разу. Даже когда стояла у колонны и смотрела, как он танцует с ней. Потому что я знаю: он любит меня. А всё остальное — это просто испытания, которые мы преодолеем.

— Тогда спи. Завтра новый день, и новые битвы, — Мира улыбнулась и сжала мою руку. Я кивнула и закрыла глаза, проваливаясь в сон без сновидений.

Глава 7

Утро принесло неожиданные новости, от которых у меня похолодело и всё сжалось внутри. Микаэль ворвался ко мне ещё до завтрака, бледный и взволнованный, сжимая в руках лист бумаги, словно от этого зависела его жизнь.

— Элла, случилось ужасное. Мой отец... король... он вызвал меня и сказал, что герцог Корвин требует официального расследования. Он утверждает, что ты... что ты ведьма, что ты приворожила меня, чтобы получить титул и богатство.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ведьма? В королевстве это было самое страшное обвинение, за которым почти всегда следовал костёр.

— Но это же абсурд! — воскликнула я. — Кто в это поверит?

— Многие, — мрачно ответил Микаэль. — Особенно те, кто не хочет видеть тебя рядом со мной. Изабель уже распустила слухи по всему дворцу, и они падают на благодатную почву. Ты простолюдинка, ты умеешь читать и писать — это уже подозрительно. Ты выжила после похищения — значит, договорилась с похитителями. Ты привлекла моё внимание — значит, приворожила, — он сжал кулаки. — Это чудовищно, но это реальность. Нам придётся доказывать, что ты не ведьма.

Я села на кровать, чувствуя, как дрожат колени, и вдруг вспомнила слова леди Маргарет: «При дворе знание — это оружие». Похоже, настало время применить это оружие.

Суд назначили через три дня. Всё это время я провела в лихорадочной подготовке — леди Маргарет натаскивала меня на вопросы, которые могли задать, учила держаться уверенно, не показывать страха, парировать обвинения. Королева тайком присылала документы и свидетельства, которые могли помочь. Микаэль рвался вмешаться, публично выступить в мою защиту, но Марион остановила его.

— Твоя защита только усугубит дело. Они скажут, что ты околдован и не ведаешь, что творишь. Она должна справиться сама, иначе будет хуже.

Мира была рядом каждую минуту, поддерживала, обнимала, плакала вместе со мной, когда я ночами не могла уснуть от страха. Капитан Ренар, используя свои связи, собирал информацию о свидетелях, которых выставит герцог, и находил слабые места в их показаниях. Я чувствовала, что не одна, что за моей спиной — люди, которые верят в меня и готовы бороться, и это придавало сил, хотя внутри всё дрожало от ужаса. В ночь перед судом я долго молилась тем богам, в которых верила с детства, прося защиты и справедливости. А потом, обессиленная дневными волненияии, провалилась в сон едва закрыв глаза в постели, и мне приснилась мать — она нежно гладила по голове и мягко шептала: «Не бойся, доченька. Правда всегда побеждает».

Зал суда был полон. Знать, придворные, даже простые горожане, которым удалось просочиться внутрь, — все жаждали зрелища. Герцог Корвин восседал в первом ряду с победным видом, рядом с ним сияла Изабель, одетая в скромное, почти траурное платье — видимо, чтобы подчеркнуть свою невинность и добродетель. Король Сэмюэль, суровый и усталый, занял место судьи, и я вдруг поняла, что от этого человека, которого я видела всего несколько раз в жизни, зависит сейчас моя судьба. Микаэль стоял рядом, сжимая мою руку, пока стража не потребовала, чтобы он отошёл. Процесс начался с обвинительной речи герцога, который живописал, как коварная простолюдинка втерлась в доверие к принцу, используя тёмные силы, как я морочу голову всему двору, как я опасна для королевства. Я слушала и удивлялась, как ловко он перемешивает правду с ложью, как умело играет на страхах и предрассудках. Когда он закончил, в зале повисла тишина, и все взгляды устремились на меня.

— Подсудимая, вам слово, — король кивнул мне.

Я вышла в центр зала, чувствуя, как дрожат колени, но заставляя себя держать спину прямо. Я посмотрела на короля, на герцога, на Изабель, на толпу зрителей и начала говорить. Мой голос звучал тихо, но в напряжённой тишине каждое слово было слышно отчётливо.

— Ваше величество, благородные лорды и леди. Меня обвиняют в том, чего я не совершала. Я не ведьма. Я не использую тёмные силы. Всё, что у меня есть — это моя любовь к вашему сыну и моя верность этому королевству, — я перевела сбившееся от эмоций дыхание и продолжила. — Меня называют простолюдинкой, и это правда. Я родилась в бедной семье, я с детства знала, что такое голод и холод. Но когда меня выбрали подменышем, я училась, я старалась, я делала всё, чтобы защитить свою семью и оправдать доверие. Я три года притворялась принцем, и ни разу, ни один человек не заподозрил подмены. Разве это не доказывает, что я умею быть полезной? — я обвела взглядом зал. — А когда на дворец напали, меня похитили. Я могла бы предать, могла бы привести врагов прямо к трону, и никто бы не узнал. Но я не сделала этого. Я рискнула жизнью, чтобы спасти ваши семьи, ваших детей, ваш дом. Разве ведьма поступила бы так? — в зале послышался одобрительный ропот, но герцог резко вскочил со своего места.

— Это всё слова! Где доказательства?

Я почувствовала, как внутри закипает гнев — холодный, расчётливый гнев, который помогал мне выживать все эти годы.

— Доказательства? — переспросила я. — Хорошо. Пусть вызовут свидетелей, которых вы, герцог, подготовили. Я готова ответить каждому. — Первым вызвали служанку, которая клялась, что видела, как Элла ночью колдовала над котлом с зельем.

— Где и когда это было?— я спокойно спросила.

— В прачечной, две недели назад, около полуночи, — я невольно усмехнулась от ответа.

— Две недели назад, в полночь, я была в библиотеке с леди Маргарет. Она подтвердит. И, кстати, в прачечной нет котлов — там только корыта для стирки. Может, вы перепутали меня с прачкой? — служанка смешалась, залепетала что-то невнятное и под давлением вопросов в конце концов призналась, что её подкупили. В зале поднялся шум. Король постучал молотком, призывая к тишине. Следующая свидетельница — какая-то торговка с рынка — утверждала, что я покупала у неё ядовитые травы. Я попросила описать внешность покупательницы. Торговка, заученно тараторя, описала женщину, совершенно не похожую на меня — старше, полнее, с рыжими волосами. — Вы уверены? — переспросила я.

— Да, конечно.

— Но я брюнетка, и мне шестнадцать, а не сорок. Вы точно меня видели? — торговка растерянно замолкла, поняв, что провалилась.

Один за другим свидетели герцога сыпались под напором фактов и логики. Ч чувствовала, как уверенность возвращается ко мне с каждым разоблачённым лжецом. Микаэль сжимал кулаки от волнения, Мира тихо плакала в углу, но от счастья, а леди Маргарет едва заметно улыбалась, одобрительно кивая. Наконец, когда последний свидетель признался в подкупе, король поднялся и обвёл зал тяжёлым взглядом, который мог пригвоздить к месту не хуже камня.

— Герцог Корвин, — голос его звучал, как гром среди ясного неба. — Вы обвинили эту девушку в колдовстве, выставили десяток свидетелей, и все они оказались лжецами. Что вы можете сказать в своё оправдание? — герцог побелел, но попытался сохранить достоинство.

— Ваше величество, я действовал из лучших побуждений, желая защитить принца от проблем...

— Из лучших побуждений? — перебил король. — Вы оклеветали невиновную, опозорили себя и свой род, подставили корону под удар. Это не защита, это предательство, — он помолчал, давая словам улечься, словно земле на крышку гроба. — Леди Элла, подойдите. — я подошла, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Король взял меня за руку и провозгласил, поворачиваясь к залу. — Отныне и навсегда леди Элла объявляется невиновной в предъявленных обвинениях. Более того, за заслуги перед короной и мужество, проявленное при защите дворца, я жалую ей титул баронессы и поместье в южных землях, — зал ахнул, а я почувствовала, как ноги подкашиваются от неожиданности. Баронесса? Поместье? Это было немыслимо, как гром среди ясного неба.

В этот момент Микаэль не выдержал — подбежал, схватил меня в объятия, закружил, и зал взорвался аплодисментами. Даже те, кто ещё вчера шептался за моей спиной, теперь хлопали — то ли искренне, то ли из желания угодить королю. Герцог Корвин, бледный как смерть, уводил растерянную Изабель, и я знала, что эта история для них только начинается — они не простят поражения, будут мстить, плести новые интриги. Но сейчас, в этот момент триумфа, мне было всё равно на двух лгунов. Я смотрела в сияющие глаза Микаэля, чувствовала, как Мира обнимает со спины, как капитан Ренар улыбается, сжимая руку подруги, и понимала, что это только начало пути. Впереди были новые битвы, новые испытания, новые враги. Но у меня были любовь, дружба и вера в себя. И с этим оружием я была непобедима. Вечером, когда мы втроём — я, Микаэль и Мира — сидели в маленьком внутреннем садике и пили вино из королевских погребов, Микаэль поднял бокал.

— За нас. За то, что мы есть друг у друга. За то, что никакие интриги нас не сломят, — я чокнулась с ним, потом с Мирой, и, глядя на звёзды, подумала, что, наверное, именно так выглядит счастье — когда ты не одна, когда за твоей спиной надёжное плечо, и когда впереди целая жизнь, которую можно прожить вместе с дорогими сепдцу людьми.

***

Утро после суда встретило непривычной тишиной и чувством опустошения, которое всегда приходит после долгого напряжения. Я лежала в постели, глядя в потолок и перебирая в памяти события вчерашнего дня — лица свидетелей, гневный голос герцога, торжествующий взгляд короля, объявляющего о моём титуле. Баронесса. Это слово всё ещё звучало нереально, словно из сказки, которую рассказывают на ночь маленьким детям. Мира уже проснулась и сидела у окна, залитая солнечным светом, с каким-то письмом в руках. На лице подруги сияла такая улыбка, что я сразу поняла — случилось что-то очень хорошее.

— Что там? — спросила я, приподнимаясь на локтях и посмотрев на подругу с лёгким беспокойством. Мира повернулась ко мне вся сияющая, и глаза её блестели от слёз искреннего счастья.

— Капитан... Ренар... он просит моей руки. Официально. Уже отправил прошение королю, — с дрожащим от волнения голосом почти прошептала подруга и я радостно взвизгнула, выскочила из постели и бросилась обнимать подругу.

— Мира! Это же чудесно! Я так рада за тебя! — мы обнялись, и я почувствовала, как по моим собственным щекам текут слёзы — слёзы искренней и чистой радости за подругу, которая заслужила это счастье больше всех на свете.

День пролетел в хлопотах и приятных заботах. Мира, окрылённая, убежала к капитану — обсуждать планы на будущее, а я отправилась на встречу с управляющим, который должен был ввести меня в курс дел по новому поместью. Оказалось, что король даровал не просто титул, а вполне реальные земли на юге страны, с деревнями, крестьянами, лесами и полями. Я слушала управляющего — мистера Эссекса, сухопарого мужчину с внимательными глазами, — и чувствовала, как голова идёт кругом от обилия информации. Нужно было разбираться в налогах, в урожаях, в повинностях, в отношениях с соседями-землевладельцами. Это был совершенно новый мир, в котором я пока что ничего не понимала, но который теперь становился моей ответственностью. К вечеру, вернувшись в свои покои, я рухнула в кресло без сил, но с чувством удовлетворения — я справлюсь, я всему научусь, как училась всему в этой жизни. Микаэль зашёл ко мне, принёс ужин и массировал уставшие плечи, слушая мои рассказы о налогах и крестьянах с таким искренним интересом, будто это были захватывающие приключения.

— Ты справишься, — сказал он, целуя меня в макушку. — Ты самая умная и сильная женщина, которую я знаю. А если будет трудно — я всегда рядом с тобой.

***

Через две недели состоялась двойная церемония, которая потрясла весь двор. В главном соборе столицы, при стечении всей знати и множества простых горожан, король благословлял два брака: принца Теглион Микаэля и баронессы Ллойд Эллы, а также капитана Ренара Дрейка и леди Гаррет Миранды. Я шла к алтарю в платье цвета слоновой кости, расшитом жемчугом и серебряными нитями, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ноги едва слушаются. Микаэль ждал меня у алтаря — такой красивый, такой родной, с глазами, полными любви и счастья. Когда мы обменялись клятвами и священник объявил их мужем и женой, я почувствовала, как по щекам текут слёзы, которые я даже не пыталась вытирать. Рядом венчались Мира и капитан — Мира сияла, капитан был серьёзен и трогателен в своей военной форме, и когда они поцеловались, зал взорвался аплодисментами. После церемонии был грандиозный пир, на котором я танцевала со своим мужем до упаду, а Мира — со своим капитаном, и даже король с королевой пустились в пляс, забыв о возрасте и этикете.

Первая брачная ночь была полна нежности и открытий. Мы остались вдвоём в покоях Микаэля, превращённых на эту ночь в свадебные чертоги, и я впервые в жизни ничего не боялась — ни осуждения, ни наказания, ни того, что кто-то войдёт и прервёт их. Я смотрела на мужа, такого знакомого и такого нового в этом интимном свете свечей, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Микаэль касался так бережно, словно я была сделана из тончайшего стекла, и каждый поцелуй, каждое прикосновение заставляло меня забывать обо всём на свете, кроме него.

— Я люблю тебя, — шептал он, покрывая поцелуями мои плечи и шею. — Всю жизнь буду любить, — я отвечала ему тем же, и когда они наконец слились в едином ритме, я поняла, что это и есть настоящее счастье — когда ты полностью, без остатка принадлежишь тому, кого любишь, и знаешь, что он принадлежит тебе. Утро застало нас в объятиях друг друга, уставших, счастливых, и я, открыв глаза, подумала, что готова просыпаться так каждое утро до конца своих дней.

Первые месяцы замужества пролетели как один счастливый день. Мы жили то во дворце, то в моём новом поместье, которое я обустраивала с огромным энтузиазмом. Мира и капитан — теперь уже майор Ренар, получивший повышение за заслуги, — часто гостили у нас, и эти встречи были полны смеха, воспоминаний и планов на будущее. Я училась быть хозяйкой поместья, и это оказалось невероятно увлекательным — я вникала в каждую мелочь, знала по именам всех крестьян, помогала решать их проблемы, и те отвечали искренней любовью и преданностью.

— Ты создана для этого. У тебя талант управлять, — Микаэль, глядя на меня восхищённым и влюблённым взглядом, только диву давался.

Я смущалась, но в душе очень гордилась собой — я, бывшая подменыш, дочь бедняков, теперь была настоящей хозяйкой, от которой зависело благополучие сотен людей. Иногда, оглядываясь на прошлое, я до сих пор не верила, что всё это происходит со мной на самом деле, а не является долгим, странным сном. Но Микаэль был рядом, и его любовь убеждала меня в реальности этого счастья.

Однажды, когда мы с Микаэлем сидели в саду своего поместья, любуясь закатом, к ним прискакал гонец с важными вестями из столицы. Королева Марион срочно вызывала их во дворец — случилось нечто, о чём нельзя было писать в письмах. Я почувствовала, как внутри шевельнулась тревога, но Микаэль мягко сжал мою руку.

— Что бы ни было, мы справимся. Вместе.

Мы выехали на рассвете следующего дня и через три дня уже входили в знакомые залы дворца. Королева встретила нас в своей гостиной, и вид у неё был встревоженный.

— Есть новости с севера, — сказала она без предисловий. — Принц Клифф, муж Анриэль, погиб при невыясненных обстоятельствах. Анриэль в трауре, но северяне требуют, чтобы она осталась там и продолжала править как регентша при их будущем ребёнке, — я невольно ахнула — принцесса Анриэль, которую я мельком видела на балах, была такой молодой, такой хрупкой, и теперь осталась одна в чужой стране, да ещё и беременная. — Она просит помощи, — продолжала королева. — Просит, чтобы кто-то из семьи приехал и поддержал её. Мы с королём не можем покинуть страну сейчас. Микаэль... ты должен ехать, — Микаэль побледнел, но кивнул.

— Я поеду. И Элла поедет со мной, — я сжала его руку, чувствуя, как страх смешивается с решимостью. Север, холодный и опасный, ждал нас.

Путешествие на север оказалось долгим и трудным. Чем дальше мы продвигались, тем холоднее становилось, тем суровее делались лица встречных людей, тем мрачнее — пейзажи. Я куталась в меха, глядя на бескрайние заснеженные равнины, и думала о принцессе, которая оказалась здесь одна, без поддержки, в окружении чужих людей. Микаэль был мрачен и молчалив — он переживал за сестру, и я буквально чувствовала его тревогу кожей. На десятый день пути мы наконец въехали в столицу севера — суровый город из серого камня, с узкими улицами и нависающими над ними скалами. Во дворце нас встретили настороженно, но проводили к принцессе без проволочек. Анриэль похудела, побледнела, но держалась с королевским достоинством. Увидев брата, она бросилась ему на шею и разрыдалась — впервые позволив себе слабость на людях.

— Микаэль, братец, — шептала она сквозь слёзы. — Как хорошо, что ты приехал. Я так боялась, что останусь одна. — я неловко стояла в стороне, чувствуя себя лишней, но Анриэль, успокоившись, подошла ко мне и взяла за руки. — Ты Элла, я знаю. Матушка писала о тебе. Спасибо, что приехала. Мне сейчас нужна поддержка каждой женщины, которая понимает, что такое быть чужой среди чужих, — я кивнула, и между нами возникло что-то пока тонкое, но вполне осязаемое — не дружба ещё, но взаимопонимание, которое рождается из сходных испытаний.

Следующие недели были тяжёлыми. Северяне, суровые и недоверчивые, не принимали Анриэль как свою — для них она оставалась чужой, южанкой, которую их принц привёз неизвестно зачем. А теперь, когда принц погиб, многие открыто требовали отослать её обратно, а ребёнка оставить здесь — как будущего правителя, воспитанного в северных традициях. Анриэль держалась из последних сил, но я видела, как ей тяжело. Микаэль вёл переговоры с местной знатью, пытаясь отстоять права сестры, и каждый день возвращался вымотанным и злым. Я помогала Анриэль, чем могла — сидела с ней, слушала, давала советы, как когда-то Мире. Мы сблизились за эти недели, и я увидела в принцессе не высокомерную аристократку, а живую, ранимую девушку, которая отчаянно пыталась сохранить себя в этом враждебном мире. Однажды ночью Анриэль, не в силах уснуть, пришла ко мне в комнату и села на край кровати.

— Я боюсь, — призналась она дрожащим, плаксивым шёпотом. — Боюсь, что не справлюсь. Что они отнимут моего ребёнка. Что я останусь здесь совсем одна...

Я обняла её, как когда-то обнимала Миру, и сказала то, во что верила сама.

— Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна — у тебя есть мы, — Анриэль благодарно сжала мою руку, и в этот момент между нами зародилась настоящая дружба, которая продлится всю жизнь.

Через месяц борьбы северяне наконец уступили — во многом благодаря упорству Микаэля и поддержке, которую я оказывала Анриэль. Было решено, что принцесса останется на севере как регентша до совершеннолетия своего ребёнка, но при условии, что ей будет предоставлена личная охрана из южан и право советоваться с родным королевством по всем важным вопросам. Анриэль, узнав об этом, расплакалась от облегчения.

— Спасибо, — сказала она нам с Микаэлем. — Если бы не вы, я бы не выстояла.

На прощание они обнялись втроём, и я пообещала почаще писать и приезжать, когда смогу. Обратная дорога на юг показалась лёгкой после всего пережитого, и когда мы наконец въехали в столицу, я почувствовала, что возвращаюсь домой — в первый раз за последние лет десять у меня было место, которое она могла назвать домом. Во дворце нас ждали с нетерпением — Марион бросилась обнимать сына и невестку, требуя подробного рассказа. А вечером, когда мы с Микаэлем остались одни в своих покоях, я прижалась к мужу и прошептала:

— Как хорошо быть дома, — Микаэль поцеловал меня и ответил:

— Дом — это там, где ты, — и я поняла, что это правда.

Прошёл год. Я стояла на балконе своего поместья, глядя на бескрайние поля, колосящиеся золотом под летним солнцем, и чувствовала, как внутри меня растёт новое, незнакомое доселе чувство — чувство укоренённости. Я больше не была чужой ни здесь, ни во дворце, нигде. У меня был любящий муж, верная подруга Мира, которая ждала ребёнка от капитана, уважение людей, которые знали мою историю и искренне восхищались ею. Иногда, по ночам, мне всё ещё снились кошмары — телега, связанные руки, запах болот, — но Микаэль всегда был рядом, будил, обнимал, и кошмары отступали, озарённые светом любви и заботы. Я знала, что прошлое не отпустит до конца, но я научилась жить с ним, принимать его как часть себя, не позволяя ему управлять своей жизнью. Внизу, в саду, Микаэль играл с собаками, смеясь и подставляя лицо солнцу, и я подумала, что, наверное, это и есть счастье — просто смотреть на любимого и знать, что он твой, а ты — его. Я улыбнулась и пошла вниз, к нему, потому что там было моё место, там, где он.

***

Осень принесла новости, от которых у меня перехватило дыхание. Мира, сияющая и круглая, как пышная булочка, приехала погостить в поместье и за ужином, многозначительно переглянувшись с капитаном, объявила:

— Мы ждём двойню. — я взвизгнула и бросилась обнимать подругу, чуть не опрокинув при этом кувшин с вином. Микаэль рассмеялся и поднял тост за будущих малышей, а капитан — теперь уже полковник Ренар, получивший повышение за успешное подавление небольшого мятежа на границе, — смущённо улыбался и всё время норовил потрогать живот жены, словно не веря своему счастью. Вечер пролетел в разговорах о будущем, о том, как назовут детей, где они будут жить, кто станет крёстными. Я, конечно, напросилась в крёстные матери обоим малышам, и Мира согласилась без раздумий.

— Кто же ещё, если не ты? — сказала она просто, и у меня защипало в глазах от этих простых, но искренних слов.

Поздно ночью, когда гости разошлись по комнатам, я лежала в постели, прижавшись к Микаэлю, и думала о том, как быстро летит время. Казалось, только вчера мы с Мирой были перепуганными девчонками, которых везли в неизвестность, а сегодня одна из нас уже замужем и ждёт двойню, а другая — баронесса, жена принца. Жизнь — действительно удивительная штука.

Зима выдалась снежной и холодной. Я почти не выезжала из поместья — дороги замело, и даже гонцы добирались с трудом. Микаэль мотался между столицей и поместьем, выполняя поручения отца, и каждое его возвращение было праздником. Я коротала время за чтением, за письмами к Мире и Анриэль, за хозяйственными заботами. К моему удивлению, управление поместьем не только не тяготило, но доставляло искреннее удовольствие. Я знала каждую семью в деревне, помнила имена детей, помогала решать споры и находила общий язык даже с самыми сварливыми старухами. Крестьяне платили любовью и преданностью, и я чувствовала, что здесь, в этом маленьком мирке, я нужна по-настоящему. Иногда, глядя на заснеженные поля, я вспоминала ту ночь в телеге, холод, страх и отчаяние, и думала о том, как всё изменилось. Тогда мне казалось, что жизнь кончена. А оказалось — только начиналась.

В один из вечеров, когда метель выла за окнами особенно жутко, в дверь постучали — промёрзший гонец привёз письмо с севера. Анриэль родила девочку. Назвали Эстеллой, в честь северной звезды. Роды были тяжёлыми, но всё обошлось, и теперь принцесса — уже королева-регентша, — звала нас с мужем в гости, как только позволит погода.

Весна пришла неожиданно быстро — снег растаял буквально за неделю, и дороги, хоть их и развезло, стали проходимыми. Я уговорила Микаэля съездить на север, навестить Анриэль и посмотреть на малышку. Путешествие заняло три недели — дороги были тяжёлыми, приходилось объезжать разлившиеся реки и чинить колёса на ухабах, но когда мы наконец въехали в знакомый серый город, я почувствовала, что счастлива. Анриэль встретила нас во двореце — похудевшая, но сияющая, с младенцем на руках. Эстелла оказалась крошечным существом с тёмными, как у отца, волосами и огромными синими глазами, в которых уже угадывался будущий характер.

— Хочешь подержать? — спросила Анриэль, и я, затаив дыхание, взяла на руки это тёплое, пахнущее молоком чудо. Сердце моё сжалось от нежности, и я вдруг поняла, что хочу такого же. Хочу ребёнка от Микаэля, маленького человечка, в котором будет течь их общая кровь. Я подняла глаза на мужа и увидела в его взгляде то же самое — тоску и надежду. Вечером, оставшись одни в отведённых нам покоях, мы говорили об этом долго, и я впервые задумалась о том, что, возможно, их любовь должна обрести продолжение.

Вернувшись домой, я с головой ушла в дела поместья, но мысли о ребёнке всё не отпускали меня. Я невольно стала замечать детей повсюду — в деревне, где малышня бегала по улицам, во дворце, где юные пажи сновали по коридорам, даже в письмах Миры, которая описывала каждое шевеление своих близнецов с такой страстью, что я зачитывалась этими посланиями до дыр. Микаэль, чувствуя моё состояние, стал ещё нежнее, ещё заботливее, и однажды ночью, когда они лежали в постели, глядя в потолок, он сказал.

— Давай не будем больше предохраняться. Пусть будет то, что будет. — я повернулась к нему, и в моих глазах стояли слёзы.

— Ты правда хочешь?

— Правда, — ответил он, целуя. — Я хочу ребёнка от тебя. Хочу смотреть, как ты будешь матерью. Хочу, чтобы у нас была семья.

Я обняла его, и в эту ночь мы любили друг друга с особенной нежностью, с особенной надеждой, вкладывая в каждое движение мечту о будущем. Прошло три месяца. Я начала уже отчаиваться, когда однажды утром меня вырвало прямо за завтраком. Микаэль, сидевший напротив, побледнел, потом покраснел и выпалил:

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — я, вытирая рот салфеткой, попыталась улыбнуться, но меня снова скрутило.

Приглашённый лекарь подтвердил: беременность, срок небольшой, но всё идёт хорошо. Микаэль носился по поместью как угорелый, сообщая радостную весть всем подряд — слугам, крестьянам, заезжим торговцам, даже собакам. Я смеялась сквозь слёзы, глядя на него, и чувствовала, как внутри меня разливается огромное, всепоглощающее счастье. Через неделю мы поехали в столицу, чтобы сообщить королю и королеве. Марион, узнав новость, расплакалась и бросилась обнимать меня.

— Девочка моя, как я рада! — шептала она. — Ты подаришь нам внука или внучку, и это будет самый счастливый день в моей жизни.

Даже суровый король растрогался и, потрепав меня по плечу, сказал:

— Молодец, девочка. Продолжай в том же духе.

Я чувствовала себя частью этой большой, странной, но теперь уже родной семьи, и это было прекрасно.

Беременность протекала легко — вопреки всем страхам и дурным предчувствиям. Я расцвела, похорошела, ходила с гордо поднятой головой и светилась изнутри. Мира, уже родившая двойню — мальчика и девочку, названных Томасом и Лизой, — приезжала часто, делилась опытом, привозила детские вещи, которые уже выросли её малышам. Мы сидели в саду, пили травяной чай и говорили о будущем — о том, как будут растить детей, как те подружатся, как будут вместе играть и, возможно, когда-нибудь поженятся.

— Только представь, — мечтательно говорила Мира. — Мы будем бабушками, будем сидеть у камина и вспоминать молодость.

— До бабушек нам ещё далеко. Но помечтать можно, — я посмеялась.

Микаэль, когда слышал эти разговоры, только качал головой и улыбался. Он был счастлив видеть жену такой умиротворённой, такой счастливой. Иногда, по ночам, когда я просыпалась от того, что ребёнок толкался, Микаэль гладил мне живот, разговаривал с малышом, обещал научить его всему, что умеет сам, и я засыпала под эти тихие разговоры, чувствуя себя в полной безопасности.

Мальчика назвали Элианом — в честь деда Микаэля, легендарного короля, объединившего разрозненные земли. Я сначала сомневалась — слишком громкое имя для такого крошечного существа, — но Микаэль настоял, и я согласилась, понимая, что это важно для династии. Крестины были пышными, с участием всей знати, и я, держа на руках сына в кружевном крестильном платье, чувствовала, как сотни взглядов впиваются в нас, оценивая, сравнивая, ища изъяны. Но теперь мне было всё равно. У нас с моим Микаэлем был сын, наследник, будущее, и никакие сплетни и интриги не могли этого изменить. Мира стояла рядом, крёстная мать, с сияющими глазами, и я знала, что этот день запомнится навсегда.

После церемонии был пир, на котором я почти не присутствовала — усталость взяла своё, и я ушла в свои покои, прижав к себе малыша. Микаэль пришёл позже, чуть навеселе, но счастливый, и долго сидел рядом, глядя на нас с сыном.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что уже знаю, что такое счастье. Когда нашёл тебя, когда женился, когда узнал, что ты беременна. Но это... это совсем другое.

— Это только начало. У нас ещё будет счастье. Много-много счастья, — улыбнулас я.

***

Годы летели незаметно, наполненные детским смехом, заботами, маленькими и большими радостями. Элиан рос смышлёным и живым, похожим на отца внешне и на мать — характером. У него появились младшие брат и сестра — двойняшки, родившиеся через три года, которых назвали Лией и Леоном. Наше поместье превратилось в настоящий райский уголок, где всегда было полно детей, собак, гостей. Мира с капитаном жили по соседству, и их дети — Томас, Лиза и появившийся позже маленький Филипп — росли вместе с принцами и принцессой, не делая различий в происхождении. Я настояла на этом — мне хотелось, чтобы наши дети знали цену дружбе и не важности титулов. Микаэль поддерживал во всём, и даже король с королевой, глядя на эту разношёрстную ватагу, только умилялись и не вмешивались. Анриэль приезжала каждое лето с дочерью Эстеллой, которая была ровесницей Элиана и дружила с ним, несмотря на разделяющие их расстояния. Северное королевство процветало под её мудрым правлением, и я гордилась подругой, которая сумела выстоять в чужой стране и стать там своей.

В один из тёплых летних вечеров, когда солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотые тона, я сидела на террасе нашего поместья, глядя на играющих в саду детей. Элиан, уже десятилетний, важно командовал младшими, Лия и Леон носились вокруг с визгом, а малышня Миры копошилась в песочнице. Микаэль стоял рядом, обняв меня за плечи, и молчал, тоже глядя на эту идиллическую картину.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила я тихо.

— О чём? — отозвался Микаэль.

— О той ночи в телеге. О том, как мне было страшно. О том, как я думала, что умру, и никто не узнает, где я и что со мной. А теперь... — я обвела рукой сад, дом, детей. — Теперь у меня есть всё это. И я иногда не верю, что это правда.

Микаэль поцеловал её в висок и ответил

— Это правда, — ответил Микаэль, поцеловав меня в висок. — И это навсегда.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть счастливой — без страха, без оглядки, без мыслей о том, что это может кончиться. Потому что некоторые вещи не кончаются. Любовь, семья, дом — они остаются с тобой навсегда, если ты готова за них бороться. А я была готова бороться за своё. И буду готова всегда.