Подлинник

Глава 1

Очередное утро понедельника, в закрытом мире Академии Репина, не просто день недели. Это тот день, когда решались чьи-то судьбы.

Мои торопливые шаги гулко звучали в строгих коридорах бывшего особняка текстильного магната Павла Киселева. Раньше это место наполняли приемы господ с безупречными манерами, запахи дорогих сигар и французских духов, в настоящем времени же тут поселились студенты, выбравшие делом всей своей жизни продажу искусства.

Я поднималась по ступеням изогнутой лестницы из красного дерева, опустив глаза в пол и прижав к груди папку с эскизами, словно щит, способный защитить меня от этого мира, полного величия и лицемерия в равной доле. Я так и не смогла за три года почувствовать себя здесь своей. Я была просто Аглаей, девушкой из провинции, которая смогла вырвать место в престижной академии по квоте для талантливой молодежи. Это было одновременно моим достижением, моим клеймом.

Помню, как в первый день моего пребывания в Академии Репина меня принимал директор, Николай Аркадьевич Озерский. Помню, холодный безразличные глаза, он взглядом скользнул по моей, сжавшейся у дубового стола, фигуре. Но еще отчетливей помню его слова: «Вы здесь гостья, Череватова. Для вас в этих стенах есть всего лишь два пути: либо следуете правилам, либо вас вычеркивают раз и навсегда».

Чужой здесь была не я одна.

Лев Григорьев стоял у окна на третьем этаже, погрузившись с головой в чтение. Когда я проходила мимо него в сторону толпы студентов, он на мгновение отвлекся от чтения и легко кивнул. Лев поступил в том же году, как и я, но на факультет архивного дела. Тоже по квоте. Но в отличие от меня он существовал здесь, не привлекая лишнего внимания, тихо, осторожно. Его мало заботила студенческая жизнь, конкурсы, рейтинги. Его пристанищем была библиотека. Он пропадал там все свое свободное время.

В глубине души я даже завидовала этому безразличию к происходящему вокруг маскараду. Но, в отличие от него, я считала своим долгом доказать всей Академии Репина, что я достойна здесь находиться. А может, на самом деле, я пыталась доказать это в первую очередь самой себе? И, сейчас был как раз тот самый день недели, в который мое сердце начинало биться особенно нервно. День, когда обновлялась рейтинговая таблица, вознося на пьедестал счастливчиков и выбрасывая за борт непригодных.

Студенты, облаченные в черную форму, толпились у огромного цифрового экрана, обрамленного позолоченным резным багетом. Среди интерьеров эпохи модерн, светящийся прямоугольник смотрелся дико, возможно даже инородно.

Я протиснулась поближе, чтобы лучше видеть список. Глаза судорожно двигались по фамилиям снизу вверх. Напряжение росло. Бесконечные строчки с красными, зелеными стрелками мелькали передо мной, сливаясь в цветную ленту.

Вот Лев Григорьев. Сороковое место. Почти в середине списка. «Это лучшее место, если не хочешь привлекать внимания, - говорил он когда-то, - хищники смотрят наверх, а жертвы вниз. В середине тебя никто не трогает». У него все стабильно. Я позволила себе легкую улыбку.

Чем выше поднимался мой взгляд, тем выше становилась надежда. Первая десятка. Я уже не дышала от волнения.

Четвертая. Я была четвертая!

Тройку лидеров занимали те, чьи фамилии были не пустым звуком в арт-мире: Орлов, Строганова и Северин. Это были представители династий, поколениями связывавшими жизнь с искусством. Моя же фамилия рядом с ними выглядела как чья-то неудачная шутка.

- Череватова, - раздался неподалеку насмешливый голос.

Я повернулась на звук. В двух шагах от меня стоял - ОН. Марк Северин. Если бы высокомерие было человеком, то оно было бы им. Острые черты лица, складывающиеся в холодную железную маску, безупречный черный костюм и рубашка того же цвета, без галстука, небрежно расстегнутая на пару пуговиц, темные глаза, в которых играла насмешка.

- Что я вижу? - продолжил он, брезгуя встречаться со мной взглядом. - Квотница решила прыгнуть выше головы?

Слово «квотница» болью отозвалось у меня между ребер, но я тут же взяла себя в руки, чтобы он ничего не заметил. Я не доставлю ему такого удовольствия!

Я натянула на лицо улыбку, в попытке скрыть, как меня задели его слова, медленно произнесла:

- Неужели ты переживаешь, Северин? Боишься, что через неделю мы можем поменяться местами? Что же на это скажет твой папочка?

Сердце колотилось бешено. Еще никогда я не позволяла себе ответить кому-то из них. Я ждала реакции, испытывая страх. Лицо парня внешне осталось невозмутимым. В глазах была лишь тьма, теперь же смотрел на меня прямо.

- Поверь, мне не о чем волноваться, - сказал он, лениво поправляя перстень на пальце, - А вот тебе… Тебе нельзя расслабляться. Удача, напоминает монету в игривых пальцах, Череватова. Сейчас ты взлетела, но поверь, неизвестно, какую сторону выбрал настоящий игрок, и твое место займет другой.

Меня захлестнуло злостью. Это звучало несправедливо. Я упорно трудилась и заслужила быть здесь! Но почему же тогда подобные слова так остро отзывались внутри меня?

- Ты никогда не поймешь, что такое труд и упорство, Северин, - сказала я, твердо не опуская глаз, - наверное, потому что ты родился с серебряной ложкой во рту, никогда не знал трудностей. За тебя их всегда кто-то решал. Я же привыкла справляться со всем сама. В этом главное наше отличие.

Я чувствовала на себе чужие взгляды. Наш разговор привлек к себе много внимания. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то злорадствовал, кто-то начал перешептываться. На моих щеках вспыхнул предательский румянец, я резко отвернувшись от него, стала пробираться мимо зевак в сторону лестницы. Люди в черных костюмах расступались.

Я чувствовала спиной взгляды, но не хотела поворачиваться, боясь взглянуть в эти глаза бездна. Вороны почуяли конкурента, обычный воробушек, подобрался близко к их кормушке.

Глава 2

Я сидела в актовом зале и пыталась прийти в себя после стычки с Севереным. Директор собрал весь поток, чтобы сделать какое-то важное заявление. Студенты потихоньку заполняли свободные кресла с обивкой из графитово-серого бархата. Я сидела в четвертом ряду с краю у прохода. Отсюда хорошо было видно сцену и в то же время я была достаточно далеко от тех, кто при любой удобной возможности старался меня задеть. Они обычно сидели в самом первом ряду. Места для «золотой молодежи». Мой взгляд невольно остановился на Марке, сидящем в скучающей позе в кресле с краю. Казалось, делал вид, что он тут сам по себе, а не со своими приятелями. Те вызывающе посмеивались над чьей-то шуткой, Северин же смотрел куда-то в пустоту, будто происходящее вокруг мало его волновало.

«Высокомерный индюк!»

Я, подавив закипающее раздражение, вернула взгляд на директора, за спиной которого медленно опускался экран. Не успел тот полностью развернуться, как стоящий на сцене Николай Аркадьевич нетерпеливо покашлял, одновременно привлекая внимание зала и поторапливая своего ассистента, ответственного за проектор.

«Проект Ветрова. Летняя стажировка» — появилась черная надпись на белом фоне. Казалось бы простые донельзя слова, но у меня от них перехватило дыхание. Все в этом зале знали имя Бориса Ветрова, мецената, который прославился на всю Европу своей коллекцией редких произведений искусства. При жизни он был одним из главных спонсоров Академии Репина. Теперь, судя по всему, директор собирался объявить начало проекта, посвященного его памяти.

— Дорогие друзья! Наша Академия удостоилась чести выполнить последнюю волю Бориса Михайловича Ветрова. Он доверил нам шесть уникальных работ. Подлинники, которых еще не видел свет, — он многозначительно обвел взглядом зал и продолжил. — Ветров не верил в публичные музеи. Он верил в тишину частных собраний. А еще он верил, что среди вас есть те, кто способен разглядеть настоящее искусство. Лучшие из вас будут удостоены чести подготовить эти работы к закрытому аукциону, который пройдет в стенах Академии через два месяца.

На экране сменился слайд. На зал с картины смотрел суровый, чуть ли не иконописный лик.

— «Голова Крестьянина», Казимир Малевич, поздний период. После запрета супрематизма художник вернулся к фигуративной живописи, но все равно был далек от реализма. Работа долгое время считалась утерянной после выставки в Берлине в 1927 году, но позже оказалось, что художник продал ее частному коллекионеру, у семьи которого ее и приобрел в 2015 году Ветров.

Я замерла на своем месте, глядя на мощные мазки, вобравшие в себя весь протест непризнанного гения.

Ассистент перелистнул слайд, и нашему вниманию была предстала следующая работа. На первый взгляд, эта геометрическая композиция напоминала символическое изображение маяка.

— Василий Кандинский, «Изогнутые кончики», - объявил директор. - Эта акварель считалась утерянной на протяжении семидесяти лет, пока не была обнаружена в собрании немецкого коллекционера в начале двухтысячных. Там ее и приобрел Борис Мизайлович.

Студенты зашептались. Сначала утерянный Малевич, потом Кадинский! Что же еще скрывается в коллекции Ветрова?

Директор поднял руку и шепот в одно мгновение стих.

-Шагал, «Корова в комнате», - объявил он следующий лот.

Я смотрела на сюрреалистичное изображение коровы в небольшой комнате и слушала рассказ директора о символизме в работах Шагала, о тоске художника по родному Витебску, которую он заложил в столь необычный образ. Еще одна жемчужина, найденная и бережно сохраненная Ветровым.

Следующий слайд вспыхнул багряным цветом.

-Зинаида Серебрякова, «Автопортрет в красном», - прозвучал голос директора в тишине актового зала. - Эта работа пропитана трагичной историей. Тяжелый период в жизни художницы: смерть мужа, голод, разруха, четверо детей на руках и она пишет этот автопортрет, вложив в него всю боль. Это был ее вызов. Ее крик. Очень сильная работа. Говорят, она никогда не выставлялась и хранилась более ста лет в семействе Куниных в Петербурге.

Но Ветров приобрел свой экземпляр у частного коллекционера в Париже, тот утверждал, что оригинал был вывезен из СССР в конце двадцатых годов.

Еще одна работа, хранившая в себе тайну. По моей коже пробежали мурашки. А если Ветров приобрел не оригинал? Это могло стоить карьеры тому, кто будет готовить картину к аукциону... Я нервно сглотнула. От этой мысли мне стало не по себе.

-Следующий слайд, пожалуйста!

Голос директора вырвал из задумчивости ассистента, и тот поспешно переключил изображение.

-Павел Филонов, «Живая голова». Работа окруженная завесой тайны. Дело в том, - медленно начал Озерский, - что Филонов никогда не подписывал свои работы. После его смерти их выставили в Русском музее, но восьмидесятых годах оттуда начали пропадать картины. Их заменяли копиями и вывозили за границу. Экземпляр Ветрова был обнаружен в Швейцарии в девяностых. Без документов, без истории, но независимые эксперты признали в нем оригинал.

Тишина в зале, казалось, наполнилась общей тревогой. Все знали цену таким историям. Это была работа с темным прошлым, которая могла поломать карьеру любому взявшемуся за нее эксперту. Директор, судя по всему, ни капли не сомневавшийся в подлинности работы, уже перешел к следующей позиции из коллекции Ветрова.

-Последний слайд, но никак не по значению. Илья Репин, «Потрет А. Рассадиной», -объявил он скромный на первый взгляд портрет, выполненный простым карандашом и акварелью. - Эта работа несет в себе след эпохи. Она уникальна тем, что на обороте у нее собраны одиннадцать автографов гостей «Пенаты»: Богданов-Бельский, Жуковский, Касаткин, Стахович, Лопатин-Шуйский и другие выдающиеся личности того времени. Ветров приобрел портрет в 2020-м году.

Директор обвел торжественным взглядом присутствующих:

-Все предоставленные работы - подлинники. Ни одна из них еще не выставлялась публично. Ваша задача - атрибутировать их, подготовить к продаже и представить на закрытом аукционе ровно через два месяца. Этой чести удостоятся только шестеро лучших студентов, те кто занимают верхние строчки в нашем рейтинге.

На экране вспыхнул список фамилий и имен, который я и без того помнила: Орлов Дмитрий, Строганова Виктория, Северин Марк, Череватова Аглая, Соколов Павел и Петрова Екатерина.

-Работа будет проводиться в парах.

Фамилии разделились на 3 группы. И я с ужасом увидела, что нас разбили на пары по порядку: Орлов со Строгановой, Петрова с Соколовым, а я… с Севериным.

Из всех возможных напарников мне достался самый невыносимый. Тот, кто во всеуслышание называл квоты «подачками для бедных», тот кто не упускал возможности ткнуть меня побольнее, каждый раз когда предоставлялся случай. Вместо радости от того, что меня сочли достойной участия в подобном проекте, я чувствовала лишь опустошение. На мгновение мне даже захотелось отказаться, бросить все свои стремления и стать незаметной, как Григорьев. Может это и правда, самый спокойный и верный путь?

На экране тем временем между парами случайным образом распределялись названия картин. Паре Орлова и Строгановой достались Кандинский и Филонов. Напротив фамилий Петровой и Соколова высветились наименования картин Шагала и Серебряковой. Нам же достались Малевич и Репин. Авангард и реализм. Два направления, которые не должны были встретиться, как, впрочем, я и Марк.

-Студенты, которые проявят себе лучше остальных в этом проекте, - говорил со сцены директор, но я уже с трудом могла сосредоточиться на его словах, - удостоятся чести пройти летнюю стажировку в аукционном доме Ветрова. Это прекрасная возможность заявить о себе и начать свой собственный путь в арт-бизнесе, поэтому желаю вам удачи! И помните, проект Ветрова для тех, кто умеет видеть. После собрания получите личные пропуски в хранилище у моего ассистента. Для вас оно открыто круглосуточно. Что ж, на этом все, можете быть свободны!

Зал заполнился взволнованным шумом. Студенты обсуждали столь масштабное задание, кто-то завистливо вздыхал, кто-то наоборот не срывал облегчения от того, что не оказался в шестерке «счастливчиков».

Это было задание, которое в равной степени могло как вознести тебя на вершину, так и загубить на корню твою еще даже не начавшуюся карьеру.

Погруженная в свои мысли, я подошла к ассистенту за пропуском. Краем уха я слышала его просьбу не маячить в хранилище ночью, не смотря на слова директора о круглосуточном доступе. Но я не придала этому значения. Я смотрела на Северина и пыталась смириться с тем, что нам необходимо принять вынужденное перемирие, чтобы не запороть проект. Он же не обращал на меня никакого внимания, словно я не стояла напротив, словно нас не поставили в одну пару и от нашей совместной работы не зависела вся наша дальнейшая карьера. Гнев вспыхнул во мне и заполнил собой все мысли, когда он просто отвернулся и направился к выходу из зала, как ни в чем не бывало.

Проглотив остатки гордости, я бросилась за ним и догнала только у выхода.

-Северин! - крикнула я, приближаясь.

Он даже не обернулся. Только слегка замедлил шаг и чуть наклонил голову в мою сторону, давая понять, что мое появление было замечено.

-Чего тебе, Череватова? - лениво бросил он.

Я стремительно обошла его и перегородила ему дорогу.

-Нам нужно обсудить дальнейший план! Если ты не заметил, нас назначили напарниками. Я не хочу провалить этот проект, - выпалила я.

Северин прожег меня взглядом сверху вниз. Он всегда пользовался преимуществами своего высокого роста, чтобы без слов дать понять человеку, где его место, но сейчас он пользовался этим на всю катушку.

-План, Череватова, такой, - сказал он тоном, будто разжевывает для меня элементарные истины, - ты работаешь над своим Малевичем, я над своим Репиным. Отдельно. Никаких «мы», Череветова. Ты это ты, я это я.

Он сделал попытку пойти дальше, но я не отошла в сторону. На нашу перепалку смотрели другие участники проекта. Строганова довольно ухмылялась, ее явно забавляло развернувшиеся представление. Я была готова провалиться сквозь землю от стыда, но не смотря на это я нашла силы продолжить.

-Ты понимаешь, что если кто-то из нас ошибется, то мы оба пострадаем? - сказала я, понизив голос.

-Запомни, Череватова. Я не ошибаюсь, - он говорил медленно, тщательно подбирая слова, чтобы сделать мне больнее. - Твои ошибки - твои проблемы. Что бы не произошло, моя фамилия откроет для меня все двери. Так что волноваться стоит только тебе. На этом я откланяюсь. Удачи с Малевичем!

Он холодно усмехнулся и пошел своей дорогой. Я же осталась стоять посреди коридора, морально задавленная и опустошенная. Меня медленно наполняла злоба на весь этот несправедливый мир, где связи решали больше, чем твои способности и таланты. Я не готова была сдаться так просто. Справлюсь и без него.