Подъем

Глава 1. Почтовая доставка

Мы подошли к Двери на рассвете — если рассветом можно звать час, когда светящийся туман становится чуть вежливее. Титанические створки уходили вверх без края, и стук — БУМ. БУМ. БУМ. — бил из-за них так, что дрожали рёбра. Мы переглянулись. Я поднял кулак — и почувствовал себя мышью, собравшейся постучать в собор.

— Не ты, — сказала Ли-Боо тихо. Она вышла вперёд, маленькая, серьёзная, с медалью в косичке, и положила на створку ладонь. — Моя дверь. Я долго шла.

И Дверь открылась.

Без грома. Створки пошли в стороны с глубоким вздохом уставшего великана, туман хлынул в щель, как вода в пробоину, — и первым, что мы увидели, было било.

Огромное. Колоссальное. Кованый таран размером с дом, подвешенный на титанических цепях к раме, уходящей в небо, — и эта машина, эта чудовищная колотушка, веками, по расписанию, била в нашу Дверь с той стороны. Маятник ещё качался. На боку била, в человеческий рост, стояло клеймо: полукруг из семи полос, все чёрные.

Чёрная Радуга.

Я стоял и смотрел на знак веры, в которую когда-то, на двенадцатом этаже, обратил полсотни сурикатов, — и чувствовал, как копилка в голове проворачивается всем механизмом сразу. У этой веры были литейные цеха. У этой веры были машины размером с собор. И эта вера века стучала в нашу Башню — терпеливо, по расписанию, как стучат туда, где точно знают: внутри кто-то есть.

А потом било остановилось. Само, на полутакте — маятник замер, цепи скрипнули и повисли. И система сказала — ясным, отдохнувшим голосом, каким не говорила с самых верхних этажей:

ПОЧТОВАЯ ДОСТАВКА: ПОЛУЧЕНА.благодарим за ожидание.— Доставка, — повторил Дел Юнькай. Оба его сознания, судя по лицу, сказали это слово одновременно и с одинаковой интонацией. — Века стука. Это был не штурм. Это был звонок в дверь. Нам просто... звонили.

Никто не засмеялся. Есть шутки, которые правдивее, чем хотелось бы.

Мы шагнули за порог — и мир кончился.

Мы стояли на маленьком острове — камень, трава, три кривых дерева, — а вокруг, до самого края всего, лежал океан. Бескрайний, серо-серебряный, дышащий. Солёный ветер ударил в лица, и Барон на плече Горута встал столбиком и завертел головой так, будто у него их три.

А за нашими спинами вздымалась Башня.

Мы обернулись — и увидели её впервые. Снаружи. Целиком. Колоссальная, необъятная громада уходила вверх сквозь облака и выше облаков, и не было ей ни конца, ни меры: сто тридцать этажей, два месяца нашей жизни, все наши мертвяки, турниры, черви и джинны — всё это был вот этот серый исполин, торчащий из океана, как палец утонувшего бога.

И у исполина были окна.

Тысячи окон. Десятки тысяч — щели, бойницы, проёмы, разбросанные по серому телу без всякого порядка, как оспины. Я стоял, задрав голову, и смотрел на них, пока Ли-Боо не сжала мою ладонь, — потому что в окнах было движение. Не во всех. В немногих. Там, на семидесятых, на сороковых, на этажах, чьи номера я знал на ощупь, что-то шевелилось: тень пересекла проём и пропала; где-то мигнул и погас огонёк; где-то — очень высоко — на карниз легла рука и убралась.

Там были люди. Сейчас. В эту минуту. Они спускались — как спускались мы: считали баллы, хоронили своих, торговались с этажами, верили, что внизу выход. Кто-то из них дойдёт. Большинство — нет. И я, стоящий снаружи, у самого выхода, с билетами в кармане, не мог сделать для них ровным счётом ничего — даже крикнуть: толща не пропустила бы звук, а система не передаёт приветов.

— Идём, — сказал я, и голос у меня был старше, чем утром.

СИСТЕМНОЕ СОБЫТИЕ.НАЙДИТЕ НЕДОСТАЮЩИЕ ЧАСТИ.ПРОГРЕСС РЕПАРАЦИИ: 20%.— Части — не здесь, — Ли-Боо смотрела не на нашу Башню. Она смотрела туда.

На самом краю горизонта, в дымке, над водой стоял второй колосс. Такой же. Другой. Ещё одна Башня — далёкая, серая, невозможная, — и от одного её вида становилось ясно, зачем существует слово «туда».

Городок у берега мы нашли за час. И лучше бы не находили.

Он не был разрушен. Он не был разграблен. Он был — оставлен: улицы, дома, целые стёкла, двери нараспашку. Мы шли по главной улице, и Тихий нюх Барона молчал: ни гадости, ни зверя, ни костей. Ничего живого и ничего мёртвого. В первом доме, куда мы заглянули, на столе стояли тарелки — четыре, с окаменевшими следами еды, ложки лежали поперёк, как кладут, вставая на минутку. В печи сидел хлеб — чёрный, ссохшийся в камень, испечённый и не вынутый. Во втором доме была детская: кроватка у окна, аккуратно застеленная, с уголком одеяла, отогнутым на ночь, которая так и не наступила.

А на площади лежала обувь.

Сотни пар. Башмаки, сапоги, сандалии, детские туфельки — рядами, попарно, носками в одну сторону: к берегу, к порталу. Люди пришли сюда все сразу, встали, разулись — зачем-то разулись, все до одного, — и ушли. Добровольно. Одновременно. Босиком.

Никто из нас не сказал ни слова, пока мы шли через площадь. Мы обходили обувь, как обходят могилы. Дел один раз наклонился — у самого края лежали туфельки размером в его ладонь — и не стал трогать, только постоял над ними, ссутулившись.

А на площади у берега работал портал: каменная арка, в которой воздух стоял неправильно, как стекло в старом окне. И возле портала нас ждали.

То, что когда-то было человеком. Истлевшая мумия в лохмотьях форменного плаща сидела у арки, прислонившись к камню, — так и не встав со своего поста, — и в высохших, сведённых руках держала конверт. Плотный. Чистый. Нетронутый временем, которое съело почтальона.

Я опустился на колено и взял конверт из мёртвых пальцев так бережно, как только умел. Пальцы отпустили легко — с облегчением.

И тогда пришло окно. Не мне — ему.

СОТРУДНИК ДОСТАВКИ №4417.ЗАДАЧА: ВЫПОЛНЕНА.ВРЕМЯ ЗАДЕРЖКИ: 31 844 ГОДА.БЛАГОДАРИМ ЗА СЛУЖБУ.И тело рассыпалось. Тихо, сразу, всё — как рассыпается то, что давно держалось на одном служебном долге: плащ осел на камни, пыль качнулась и легла, и у арки осталось только тёмное пятно на камне, тридцать одну тысячу лет ждавшее, когда получатель распишется.

Тридцать одна тысяча восемьсот сорок четыре года. Я стоял с конвертом в руках и пытался вместить это число — и не мог. Город с обувью на площади был древностью. Почтальон был древнее города. А система всё это время считала его сотрудником — живым, числящимся, выполняющим задачу, — и закрыла наряд только сейчас, секунда в секунду, с благодарностью за службу.

«Жизни гарантированы» — было написано в билетах, которые лежали в конверте. Семь именных билетов, по числу нас, включая лемура и чайника:

КОМАНДА «СПУСК» ПРИГЛАШАЕТСЯ К УЧАСТИЮВ УВЛЕКАТЕЛЬНОМ МЕРОПРИЯТИИ ПО ПОИСКУ И УСТРАНЕНИЮОКОНЧАТЕЛЬНОЙ ПОЛОМКИ СИСТЕМЫ.НАЙДИТЕ. УСТРАНИТЕ. ПРОЙДИТЕ.подсказка: дальше будет только хуже :)подсказка вторая: вы можете отказаться — вас доставятна начальную локацию ближайшего Вместилищас изъятием всего, что у вас есть,включая память, вещи и всё такое.подсказка третья: жизни гарантированы.Мы прочли это по очереди, все, включая Кулябу, который прочёл вслух, с выражением, дважды. Смайлик после «дальше будет только хуже» он озвучил как «улыбка-с» — и больше не шутил.

— «Жизни гарантированы», — повторил Дел медленно. — Написано мельче всего. Третьей подсказкой. После пункта про изъятие памяти... Господин лидер, я сорок лет торговал. Так пишут не гарантию. Так пишут условие хранения.

Я посмотрел на пятно у арки — на сотрудника №4417, которому жизнь тоже, надо полагать, была в своё время гарантирована, — и убрал билеты во внутренний карман, поближе к импланту.

Мы шагнули в портал.

Переход был как вдох чужого воздуха — и выдох на другом берегу мира. Мы стояли у подножия второй Башни, и она была больше нашей. Ещё необъятнее, ещё выше: вершина терялась не в облаках — в самой идее верха.

А вокруг её подножия кипел город. Живой.

После мёртвого городка это ударило, как свет после погреба: улицы, рынки, вывески, дым из труб, музыка из дверей, — и народ, народ, народ: люди всех мастей, ящеры в торговых фартуках, гномы с тачками, парочка полукошек, мирно торгующихся у лотка. Шум. Запах еды. Смех. Два месяца ада — и вот тебе жизнь, целый город жизни, бери горстями.

Мы прошли по нему сотню шагов, и я начал видеть.

У стены сидели в ряд калеки — восходящие, вернувшиеся с первых этажей: у кого не было руки, у кого глаз, у кого чего-то, чему я не знал названия, но без чего человек сидит вот так — ровно, лицом в никуда. Перед каждым лежала плошка. Прохожие огибали их привычно, не глядя, как огибают тумбы. Через дом от калек светилась лавка с широкой честной вывеской: «ВЕЩИ ВОСХОДЯЩИХ. СКУПКА. ДОРОГО» — и в витрине, аккуратными рядами, лежали фляги, ножи, сапоги, амулеты: всё чищеное, всё со следами чужих рук, всё без хозяев. Торговля шла бойко.

Город не жил у Башни. Город жил Башней — ел её, как едят падаль: аккуратно, буднично, всей общиной.

Ворота Башни стояли открытыми. Над ними висело исполинское табло, и на нём горел счётчик. Пока мы смотрели, счётчик мигнул красным, и мелодичный голос — женский, доброжелательный, до отвращения свежий — разнёсся над площадью:

— Отряд «КОЖАНЫЕ ГОЛУБИ» вышел на двенадцатый уровень! Поздравляем с первенством недели среди восходящих!

Толпа отозвалась — кто свистнул, кто хлопнул, кто сплюнул. Обычные болельщики. А под счётчиком жила таблица: свыше трёхсот строк, отряды и одиночки, цвета, символы, значки этажей. Верхняя строка горела алым: КРАСНЫЕ УПЫРИ — 59 ЭТАЖ. За ними серебром — СЕРЕБРЯНЫЙ РАССВЕТ — 55. Потом провал, и на двадцать третьем — тёмно-лиловый ОТРЯД КАЛАРУПА ЗАГИПАРА, чей символ был не то свернувшейся змеёй, не то запятой, поставленной в конце чьей-то жизни. Внизу, серым по серому, ждала пустая строка с прочерком. Я почему-то сразу понял, чья она будет.

— Упыри, — сказал Горут глухо. — Вот куда они пожелали.

— И вот что значило их желание, — Дел кивнул на алую строку. — Фора.

Знакомство с местными нравами состоялось у входа в город. Из проулка между складами доносилась возня; Тихий нюх сказал: гадость, трое, свежая. Трое мордоворотов со значком «крюк и петля» деловито паковали в мешковину щуплого мужичка, а мужичок верещал про «подписал не глядя» и «девяносто лет». Мы вмешались по-гуманистски: Силовая Плеть сняла с него двоих, как снимают шарф, Горут подержал третьего в воздухе до полного согласия, Куляба спел вслед убегающим короткое напутствие. Прохожие обтекали сцену, не сбавляя шага. Ни один не обернулся. Здесь не смотрели на чужую беду — дурная примета, наверное.

Мужичок выпутался, отряхнулся, оглядел нас — и просиял:

— Сой Пей. Должник ваш по гроб и дальше. Вы ж не местные? Ох, не местные... Идёмте. Долг платежом красен, а лучший платёж в Подножье — знание, где наливают и почти не врут.

Таверна называлась «Три Доходяги» — на вывеске их было честно нарисовано трое, один другого доходнее. Внутри было темно, тепло и шумно, и на полчаса мир починился: Дел инспектировал похлёбку с лицом коллеги, Барон украл сухарик и был этим горд, а Куляба, попробовав местный чай, завис над кружкой и произнёс речь о том, что называть ЭТО чаем — оскорбление, за которое в приличных консерваториях бьют канделябром, — после чего выпил всё до дна, «чтобы улики не достались никому». Сой Пей говорил без остановки: Подножье, Башня открыта всем, чем выше — тем больше почёта, наверху Исход, что за Исход — никто не знает, сверху ещё никто не спускался рассказать, Вместилищ семь, ваше — Первое, Мёртвое, из него сто лет никто не выходил, — тут он осёкся, посмотрел на нас, на билеты, и глаза его медленно поехали вверх:

— Билетники... Мать честная. Билетники из Мёртвого Вместилища. Про таких, как вы, тут детей пугают и ставки делают.

— А Упыри когда пришли? — спросил я.

— С полгода как. Явились с той стороны океана, ни с кем не выпили и полезли. Лезут без ночёвок.

Полгода. По нашему счёту — две недели. Время между Вместилищами текло по-разному, и это знание легло в копилку с самым холодным звоном за вечер. Почти с самым.

Потому что, уходя, я задержался у дальней стены. Она была увешана портретами — небольшими, углём, в простых рамках: лица, десятки лиц, люди и нелюди, молодые и старые, нарисованные одной рукой, быстро и точно.

— Это кто? — спросил я хозяина, сухого человека с передником и глазами без выражения.

— Постояльцы, — сказал он.

— Бывшие?

— Будущие.

Я не понял. Он пояснил — спокойно, как объясняют устройство замка:

— Я рисую тех, кто скоро не вернётся. Глаз намётанный, сорок лет тут стою. Пока ни разу не ошибся.

Я хотел спросить что-то ещё — и не спросил. Потому что увидел.

В нижнем ряду, свежим углём, ещё пахнущим, висели семь портретов. Человек с шрамом от ожога через щёку. Старик с фартуком. Девочка с косичкой и медалью. Четырёхрукий гигант. Лемур с половиной уха. Чайник с трещиной. И маленький суетливый мужичок с честными глазами.

Все семь. Весь «Спуск». Нарисованные до того, как мы вошли в город.

Хозяин проследил мой взгляд и ничего не сказал. И я ничего не сказал. Есть вопросы, ответы на которые не меняют ничего, кроме сна.

Мы вышли в ночь. Над крышами Подножья, в огнях, уходила в чёрное небо Башня, которой не было конца. Где-то на её пятьдесят девятом не спали те, кто смотрел на всех как на корм. Где-то выше был Исход, с которого никто не спускался, — и целый город у подножия жил, торговал, смеялся и рисовал портреты, и никто, ни один человек на этих улицах, не считал всё это достаточной причиной не подниматься.

Подъём начинался завтра. Наши портреты уже висели.

Глава 2. История Сой Пея

Глава 2. История Сой Пея

Утро в Подножье начиналось со звона — не колокольного. У ворот Башни звонил рынок: там с рассвета торговали верёвкой, сухарями и амулетами «от верхних этажей», и торговцы выкрикивали цены тем особым бодрым голосом, каким кричат люди, твёрдо решившие не думать о том, кому именно они продают верёвку и почему у амулетов «от верхних этажей» нет ни одного довольного покупателя со стажем.

А под окнами «Трёх Доходяг» играли дети.

Я услышал их раньше, чем увидел: считалочку. Дети везде считаются одинаково — нараспев, безжалостно. Я выглянул. Пятеро мальчишек и две девочки строили из пустых ящиков башню — кривую, в полтора их роста, — и лезли на неё по очереди. Правила я понял быстро. Один лезет — остальные снизу кидают в него тряпичным мячом и кричат «этаж! этаж!». Если сбили — сбитый должен упасть в грязь, раскинуть руки и лежать. Лежать полагалось долго: кто вставал раньше, на того шикали. К концу игры внизу лежали все, кроме одной девочки — она сидела на верхнем ящике, болтала ногами и не спешила спускаться.

— А чего она не слезает? — спросил я у хозяйки, принёсшей кипяток.

— Так проиграет же, — удивилась хозяйка моей бестолковости. — Кто слез — тот проиграл. Игра называется «Подъём», господин. Слезать в ней нельзя. Можно только упасть.

Она ушла, а девочка всё сидела на своей башне из ящиков — одна, наверху, над семью лежащими в грязи друзьями, — и вид у неё был не победный. Скучный у неё был вид. Как у человека на работе.

Сой Пей пришёл, когда мы садились завтракать, — с корзиной горячего хлеба, кругом сыра и видом человека, который всю ночь репетировал разговор. Мы устроились в углу, под портретами. Я старался на стену не оборачиваться: с вечера я знал, что там, свежим углём, висим все мы, — и ел, повернувшись к нам нарисованным спиной.

За соседним столом было пусто. Вчера там завтракал отряд — «Кожаные Голуби», шесть душ, шумные, молодые, в новеньких кожаных наплечниках, за которые их, надо думать, и прозвали. Они громко спорили о том, как поделят добычу с двадцатого этажа, и один, самый молодой, всё повторял: «Главное — до пятнадцатого без ночёвок, я считал, я всё посчитал». Сегодня их стол стоял прибранный, и хозяйка, проходя, сняла с него лишнюю солонку.

— А Голуби где? — спросил я. — Куда они делись?

— Умерли, — сказал Сой Пей.

Он сказал это, отрезая сыр. Не понизив голоса, не отложив ножа, тем же тоном, каким сообщил бы, что хлеб вчерашний. Отрезал, положил ломоть Ли-Боо, потом мне.

— Ночью, — добавил он, поскольку я молчал. — На двенадцатом. Табло перерисовалось к третьей страже, я мимо шёл. Возьмите сыру, господин, он тут единственное, что честное.

И продолжил есть.

Я посмотрел на отряд. Горут жевал, глядя в стол. Дел держал ломоть в руке и не откусывал. Ли-Боо ела спокойно — она вообще из всех нас ела спокойнее всех, и я давно перестал понимать, хорошо это или очень плохо. А я думал о том, что самый молодой всё посчитал, — и о том, что в этом городе «умерли» — слово из завтрачного словаря. Между «хлеб вчерашний» и «дождь собирается».

— Вы только это... не перебивайте, ладно? — сказал Сой Пей, покончив с сыром. — Я если собьюсь — второй раз не соберусь.

И рассказал.

Он был интендантом. Не бойцом, не восходящим — учётчиком: закупки, склады, счета, обозы. «Кто-то же должен считать, пока герои геройствуют», — сказал он, и Дел Юнькай с фартуком кивнул так, что стало ясно: эти двое договорятся. Восемь лет назад Сой Пея наняли на лучший контракт его жизни — отряд «Тихая Заводь», двенадцать душ, крепкие, весёлые, свои. Он вёл им хозяйство. А ещё в отряде шла травницей его дочь. Юна. «Единственная. Смеялась, как мать. Мать не дожила».

— А потом пришёл колдун, — сказал Сой Пей, и голос у него сел. — Сам пришёл. Из ниоткуда. Порталом не пользовался — это все видели, у портальной площади учёт строгий. Просто вечером его не было, а утром он сидел вон там, — он кивнул на угловой стол, — и пил нашу кислятину, как воду. Звался... — Сой Пей понизил голос, — Некий. Некий Экхорт Триуха.

Я поставил кружку. Медленно, чтобы не расплескать.

Завод техногоблинов. Шестнадцатый этаж нашей — нашей! — Башни. Проклятие, из-за которого гоблины сохли за сутки, как листья, и загоняли путников в жертвы. «Так и звался, господин герой: Некий. Имени настоящего не говорил никому». Мы упокоили тот завод, мы сняли то проклятие — а сам колдун, по словам гоблинов, ушёл вниз. Вниз. Туда, где двери, океан и порталы.

— Мы его знаем, — сказал я. — Наша Башня. Он там... наследил.

— Он везде наследил, — Сой Пей сжал кулаки на столешнице. — Колдун нанял «Тихую Заводь» — целиком, щедро, вперёд. Сказал: экспедиция наверх, до сорокового, «за одной вещью». Я собирал их обоз, я считал их сухари, я целовал Юну в макушку у ворот... — он задышал. Мы не перебивали, как обещали. — Через полгода он спустился. Один. Чистенький. С грузом — ящик такой, окованный, он его на спине нёс и никому не давал. Сказал: все погибли. На тридцать девятом. Все двенадцать. Сказал — и ушёл. А через неделю мне пришёл счёт.

По законам Подножья, объяснил он, если отряд «прекратился», долги экспедиции ложатся на того, кто подписывал закупки. На интенданта. Долг был такой, что Сой Пей продал дом, лавку, память о жене — все памятные вещи, здесь это ходовой товар, — и всё равно не покрыл. А потом пришли люди со значком «крюк и петля» и предложили «рефинансирование». Он подписал не глядя. Девяносто лет службы. Вчера его волокли в мешке не грабители — его волокли законные держатели его собственной жизни.

— Но вот что я вам скажу, — Сой Пей вдруг подался вперёд, и в глазах его зажглось то, ради чего он, похоже, и жил все эти годы. — Они не погибли. Система закрывает контракты мёртвых. Сама, в тот же день, — тут это каждый знает, тут на этом половина торговли стоит. А контракты «Тихой Заводи» — висят. Все двенадцать. Восемь лет висят открытыми. Юнин — висит. Я справку каждый месяц беру, за последнюю монету. — Он вытащил из-за пазухи истёртый листок, разгладил его на столе, как гладят ребёнка по голове. — Не закрыт. Понимаете? Колдун соврал. Они где-то есть. Наверху. Где-то там, куда он их завёл и откуда вышел один. С ящиком.

Тишина за столом стояла такая, что было слышно, как в Кулябе тихонько закипает. В переносном смысле. И в прямом тоже.

— Сой Пей, — спросил Дел очень спокойно, и оба его сознания звучали в этом спокойствии, как двойное дно, — а колдун... не говорил ли чего странного? Пьяный, злой, между делом. Такие, как он, роняют слова.

— Говорил, — Сой Пей поёжился. — Я ж ему счета носил, он меня за мебель держал, а при мебели языки развязаны... Пьяный говорил: «Думаешь, они выросли, дурачок? — это он про Башни. — Они не выросли. Их вкрутили. Снизу». — Мужичок непроизвольно глянул под ноги, на дощатый пол таверны. — А ещё раз, совсем пьяный, сказал: «Наверху не выход. Наверху — воронка. Всё, что поднимается, где-то выливается»... Я тогда не понял. Я и сейчас не понимаю. Но как ваши билеты увидел — так вспомнилось, аж холодом взяло.

Вкрутили. Снизу. Воронка. Я аккуратно, стараясь не звенеть, уложил обе фразы в копилку — рядом с «насосом» долбёжки, «Вместилищами» и мумией-почтальоном. Картинка мироустройства не складывалась — но детали уже были явно от одного механизма.

Он замолчал и стал складывать свой листок — по старым сгибам, привычно, как складывают то, что складывали тысячу раз. И тут Дел спросил второе. Дел всегда спрашивал второе — у него для этого было отдельное сознание.

— Сой Пей. А почему вы верите справке?

— Что? — не понял интендант.

— Все в этом городе знают: система закрывает контракты мёртвых. Вы это сказали как символ веры. Люди так уверенно говорят только о том, что проверили на себе. — Дел сложил руки. — На ком вы это проверили?

Сой Пей сидел неподвижно очень долго. Потом аккуратно, двумя руками, убрал листок за пазуху.

— На своих, — сказал он наконец. — Я не всегда был учётчиком, господа. Сорок лет назад я сам был восходящим. Молодой был, злой, лёгкий... Отряд «Девять Вёсел». Нас и было девять. — Он усмехнулся куда-то мимо нас. — Мы дошли до шестого этажа. До шестого, господа, — это даже не начало, это порог порога. И там... — он поискал слово и не стал искать дальше. — Там. Я вернулся один. Заплатил возврат — с шестого он копеечный — и вышел из ворот. Один из девяти.

— Восемь погибло, — тихо сказал я.

— Нет, — сказал Сой Пей. — В том-то и дело, господин лидер. Контракты восьмерых не закрылись. Ни в тот день, ни в тот год. Они и сейчас открыты — сорок лет. По бумагам все восемь — живы. Я сорок лет плачу за девять справок в месяц: одну за Юну и восемь за своих. — Он поднял на меня глаза, и я пожалел, что попросил его продолжать. — А одного из наших я видел. Здесь, в городе. Три раза за сорок лет. Идёт по улице Весовщиков — походка его, шрам его, всё его. Не постаревший ни на день. Я кинулся, кричал имя... Он посмотрел сквозь меня, господа. Не как на чужого — как на пустое место, где никого нет. И пошёл дальше. Вот тогда я и стал учётчиком. Решил: буду считать. Цифры хотя бы не смотрят сквозь тебя.

Никто за столом не пошевелился. Куляба не кипел больше — стоял остывший, что для чайника было высшей формой скорби. «Живы», — думал я. Табло на площади с тремя сотнями строк, где напротив каждого отряда стоит этаж, и город читает эти строки как хорошие новости. Жизнь тут гарантирована. Про то, что вернётся из этой жизни и будет ли оно узнавать своих, — в гарантии не написано ни слова.

Мы переглянулись — весь отряд, молча, поверх голов. Говорить было нечего: всё уже было решено где-то на середине рассказа. Ли-Боо кивнула первой. Горут — всеми четырьмя плечами. Барон демонстративно переложил жилетную пуговицу на удачу поближе к Сой Пею.

— Сой Пей, — сказал я официально. — Отряд «Спуск» предлагает тебе место интенданта.

И открыл СОСТАВ, чтобы внести его как положено. Система ответила быстрее, чем я договорил мысленную команду:

запрос: включение в отряд «спуск» — СОЙ ПЕЙ.ОТКАЗАНО.субъект обременён обязательством:долговой контракт, срок 90 лет.держатель: артель «КРЮК И ПЕТЛЯ».— Вот так, — Сой Пей улыбнулся криво и привычно. — Я ж говорю: я не свой. Я ихний. В отряд меня не возьмёт ни одна система, хоть тресни. Девяносто лет — и я весь ваш... лет через восемьдесят два.

— Система не возьмёт, — согласился я, закрывая окно. — А мы возьмём. Внештатно. Без окна, без строчки, на честном слове — у нас в отряде это самая твёрдая валюта. Интендант команды «Спуск», жалование обсудим, обязанности с этой минуты. И первое поручение...

— Штаб, — выдохнул Сой Пей, и глаза его загорелись профессиональным огнём. — Вам нужен штаб! Дом, склад, погреб, вода, крыша, чтоб не капало, стол, чтоб не шатался! И чтоб от ворот недалеко, и чтоб не у фракционных на виду, и чтоб хозяйка не любопытная!.. Господин лидер, — он вскочил, — к закату будет. Я в этом городе каждую дверь знаю с той стороны, с которой её дешевле открывать.

— И списки, — Дел Юнькай вручил ему три листа, исписанных убористым почерком вперемешку двумя потоками сознания сразу. — Закупки. Первая колонка — еда, вторая — снаряжение, третья... третья лично от меня, и не задавай вопросов про специи. Просто найди.

А про контракт я спросил уже в дверях, вполголоса:

— Сколько стоит выкупить тебя у «Крюка и Петли»?

Сой Пей замер. Потом покачал головой:

— Не спрашивайте, господин лидер. Такие цифры вслух говорить — беду звать.

— Я жадный ведун, — сказал я. — Я цифрами беду отгоняю. Узнаешь точную сумму — принеси. Это тоже поручение.

Штаб нашёлся к закату, как и было обещано: бывшая контора весовщика у Третьей стены — каменный первый этаж, деревянный второй, склад во дворе, погреб с ледником и окна, из которых была видна вся площадь: ворота Башни, табло, живая таблица на триста строк. Сой Пей торговался за аренду сорок минут и вышел с таким лицом, что хозяйка, по-моему, осталась должна нам. К ночи в конторе уже пахло Деловой похлёбкой, Куляба нашёл акустически правильный угол, Горут занял дверной проём — весь, — а Барон обжил чердак и объявил его сокрытым.

Я стоял у окна со счётом в голове и смотрел на Башню в вечерних огнях. По чёрному её телу, высоко, там, куда не дострелила бы ни одна баллиста, ровными рядами светились окна. В одном из них, я знал, что-то ходило. Табло у ворот горело ровно; строки «Кожаных Голубей» на нём больше не было — таблица не хранила выбывших, таблица была документом для живых. Где-то там, наверху, лезли без ночёвок Красные Упыри. Где-то там, между этажей, висели двенадцать незакрытых контрактов «Тихой Заводи» — и восемь контрактов «Девяти Вёсел», о которых город забыл всё, кроме цифр. Где-то там ходил колдун, который знает, куда вкручены Башни и где выливается воронка.

А под окном, в последнем свете, доигрывали дети. Девочка так и сидела на башне из ящиков. Её звали ужинать — она отмахивалась. Слезать было нельзя. Можно было только упасть.

Ли-Боо подошла и встала рядом, макушкой мне по локоть.

— Юна жива, — сказала она без вопроса в голосе. — Я посмотрю за неё. Во сне. Я теперь умею искать тех, кого не видела, — по тем, кто их любит.

— А это не опасно? — спросил я.

— Опасно, — сказала Ли-Боо спокойно. — Но у нас удача плюс тридцать.

Внизу, на первом этаже, Сой Пей — внештатный интендант отряда «Спуск», должник артели «Крюк и Петля», отец травницы Юны, последний из «Девяти Вёсел» — раскладывал по полкам закупки и напевал под нос что-то счастливое и страшно фальшивое. Куляба страдал, но терпел.

Завтра мы шли готовиться к Башне.

Глава 3. Цена вопроса

Сой Пей принёс цифру на следующее утро — на клочке обёрточной бумаги, исписанном его аккуратным интендантским почерком, и по тому, как он держал этот клочок, было видно: цифра жгла ему пальцы всю дорогу.

— Двенадцать тысяч очков, — прочитал я вслух. — Или два артефакта классом не ниже Т-пятого. Или... — я дочитал и поднял глаза. — Один модификатор.

— Не спрашивайте, — быстро сказал Сой Пей.

— Поздно. Что такое модификатор?

Мужичок посмотрел на дверь, на окно, на пол — как будто у стен конторы весовщика были уши, и, судя по его лицу, иногда они у стен тут были.

— Имплант, — сказал он одними губами. — УИ. Универсальный. Серебряный такой цилиндрик... Ходовой товар у больших людей. Самый дорогой товар в Подножье, дороже не бывает. А откуда их берут... — он сглотнул. — Лучше вам не знать, господа. Честно. Их не делают. Их — достают.

За столом стало очень тихо. Я почувствовал, как все — Дел обоими сознаниями, Горут жёлтыми глазами, Ли-Боо, Барон с чердачной балки — смотрят на мою грудь. Туда, где под рубахой, под шрамом от ожога, тёплым ровным огоньком жил Концентрат УИ седьмого уровня. Модификатор. Ровно один. Вставленный, вросший, мой.

Достают. Не делают — достают. Я сидел и очень старался не думать о том, из чего достают то, что не делают, и с каким уровнем гуманности проходит эта процедура у «больших людей». Получалось плохо: я слишком хорошо помнил, как мой собственный цилиндрик входил под кожу — и как не собирался выходить обратно.

— Ну да, — сказал я в тишину. — Вот и прейскурант: двенадцать тысяч, пол-арсенала — или сердце лидера. Душевные тут расценки... Собирайтесь. Пойдём знакомиться с кредиторами.

Дорога к складам вела через площадь, мимо табло. У подножия таблицы, как всегда, стояла толпа — и в толпе, у отдельной тумбы с грифельной доской, шла своя, тихая коммерция. Я задержался на полминуты — жадный ведун не проходит мимо цифр — и полминуты мне хватило. На доске стояли отряды с верхних строк, а против каждого — не «дойдут / не дойдут», как я решил было по наивности. Столбцы назывались иначе: «зверь», «этаж», «свои», «тихо». Ставили на способ.

— «Свои» — это как? — спросил я тумбу.

— Это когда друг друга, — охотно объяснил букмекер, человечек с лицом доброго аптекаря. — Самая ходовая ставка после сорокового, господин: наверху тесно, а делить много... «Тихо» — это когда отряд просто перестаёт двигаться по таблице. Ни боя, ни следа. Висит строка год — потом убирают. На «тихо» коэффициент лучший, брать не советую: ждать замучаетесь... На кого желаете?

— На «Спуск», — сказал я. Просто чтобы посмотреть на его лицо.

Он посмотрел в свои списки. Нашёл. Поднял на меня глаза уже другие — прицененные.

— На новичков до десятого не принимаем, — сказал он вежливо. — Неинтересно. Дойдёте до двадцатого — заходите, господин, на вас к тому времени линия откроется. — И добавил, уже вслед, с профессиональной теплотой: — Удачи вам. Я лично всегда за восходящих болею. Мне выгодно, чтоб подольше.

Контора артели «Крюк и Петля» сидела у складов — приземистый дом с вывеской, на которой крюк выглядел новее петли. Внутри обнаружилось девять душ: сброд бандосских гуманоидов всех мастей — двое рогатых, трое чешуйчатых, один каменный, прочие смазанные, — и все девять при тесаках, дубинах и той особой развалке, которой шпана всего мира сообщает миру, что ей всё должны. Командовал ими из глубокого кресла Злобный Ящер Гурокс: полтора метра зелёной наглости в парчовой жилетке, с печаткой-крюком на каждом втором пальце и золотым зубом, которым он, кажется, гордился больше, чем всей своей биографией.

— О-о, — сказал Гурокс, не вставая. — Билетнички. Пришли поторговаться за нашего почтенного должничка? Цену слышали. Цена не обсуждается. Цена, — он поднял палец с печаткой, — святое.

Разговор был непродолжительным, и вёл его в основном не язык.

Я вежливо попросил показать контракт. Гурокс вежливо предложил нам выйти вон. Тогда Силовая Плеть — мягко, без нажима — собрала все девять тесаков и дубин у его подручных и завязала их над столом в один аккуратный железный бант. Горут МО шагнул вперёд, взялся за кресло — и поднял его к потолку вместе с Гуроксом, не изменившись в лице, как поднимают табурет, мешающий подметать. А Куляба взял одну ноту. Одну. Низкую. Штукатурка посыпалась с потолка ровным снежком, и у всех девяти душ артели разом заложило то, чем они слушали.

Ли-Боо не сделала ничего. Она просто стояла и смотрела на Гурокса снизу вверх спокойными глазами человека, который видит решённое, — и, по-моему, из всей демонстрации именно это произвело на ящера самое неизгладимое впечатление.

— Так, — сказал Гурокс с потолка, болтая лапками. Золотой зуб потускнел. — Так-так-так. Ну зачем же сразу... мы ж не звери. Мы, в принципе, того... не против отпустить почтенного Сой Пея. Совсем не против! Хороший человек, платит аккуратно... Но тут, уважаемые, вопрос не к нам. Мы — что? Мы держатели бумаги. А бумага — она наверху заверена. У старших. Вот с ними и... — он поболтал лапками выразительнее. — Устроим вам встречу! Чем нам крюки ломать. Через два дня. Слово артельное!

Мы поставили кресло на место, развязали бант — Дел, педант, ещё и разложил тесаки по размеру — и ушли, не тронув ни одной чешуйки.

артель «крюк и петля»: гурокс, ящер-гуманоид (новое существо).демонстрация проведена без увечий. +12.Уведомление пришло вечером — не письмом, не посыльным. Системным окном, с завитушками, каких я у системы не видел никогда: она будто писала под диктовку чужим почерком.

ДОСТОЧТИМЫЙ КЛАГАТ ВСЕВЕД,УВАЖАЕМЫЙ ГОСПОДИН КААРЕЛ ЛИНКАЙ,ждёт уважаемого ДАЙГОНА ГРИНА из отряда «Спуск»у себя в резиденции для обсуждения деловых вопросов.послезавтра, к закату.приписка: приходить одному и без оружия,дабы разговор двух высокочтимых людей не был омрачён.— Ловушка, — сказал Горут. Просто, как погоду.

— Разумеется, ловушка, — согласился Дел. — «Одному и без оружия» пишут в двух случаях: когда боятся — или когда уже всё решили. Клагаты не боятся.

Я посмотрел на Ли-Боо. Девочка сидела очень прямо, и лицо у неё было такое, какого я не видел со времён красного тумана.

— Тут что-то очень нехорошее, — сказала она медленно. — Не так, как обычно. Обычно я вижу решённое... а тут я не вижу ничего. Совсем. Там, где эта встреча, — дыра. Как будто кто-то вырезал кусок из решённого ножницами. Я не знала, что так бывает.

Совещание вышло коротким. Вариант «не пойти» не рассматривался — Сой Пей был наш, а своих мы не бросаем, это в отряде «Спуск» записано раньше устава. Вариант «пойти всем» ломал единственное преимущество: пока они зовут одного, они не знают, что могут остальные. Значит — идём по-ихнему. Но по-нашему.

— Есть одна вещь, которую вам надо знать, — сказал Сой Пей, бледный, но собранный: беда, как ни странно, шла его лицу больше, чем суета. — Закон Подножья. Старый, старше артелей, старше Клагатов: законы города кончаются на пороге ворот. Кто вошёл в Башню — того не достать. Ни долги, ни кровь, ни бумаги — ничего не переходит порога. Потому и ворота без охраны: Башня сама себе охрана. Если что-то пойдёт совсем криво... — он сглотнул, — уходите в Башню. Оттуда вас не выковыряет никакой Всевед.

— План Б принят, — сказал я. — Дел, маршруты.

Два дня мы готовились и разведывали.

День первый ушёл на резиденцию. Особняк Каарела Линкая стоял у Второй стены — белый, трёхэтажный, с садом за оградой, вежливый, как приглашение. Я сел на крышу склада в четырёхстах шагах и посмотрел на него сквозь стены — всей пятнадцатой манной, всеми пятью километрами взгляда.

И не увидел ничего.

Дом стоял в моём зрении сплошным белым куском — как ворота той Стены на Пороге, как единственное на свете, сквозь что я не вижу. Второй непрозрачный объект за всю мою жизнь в этом мире — и им оказался особняк городского ростовщика. Ощущение скрытого присутствия, двести метров честного радиуса, у самой ограды глохло, как свеча под стаканом. Я просидел на крыше час, пробуя так и эдак, и слез с неё с самым ценным разведданным из возможных: нам не по зубам даже посмотреть на этого человека.

Барон сходил ближе. «Не присутствуя» — так мы теперь называли его манеру перемещаться, которую не брало даже моё зрение. Вернулся лемур через три часа, тихий, без единой ужимки, и доложил жестами: охраны девять снаружи и девять внутри. Подвал глубокий. Очень глубокий. А про самое глубокое место подвала Барон докладывать отказался — просто прижал уши и мотнул головой, и половинка правого уха при этом дрожала.

День второй ушёл на нас. Дел вымерил три маршрута от резиденции до ворот Башни — шагами, по времени, с запасом на «если за нами будут бежать» и отдельно на «если за нами будут бежать быстрые». Лучший выходил в шесть минут бега. Мыслеречь мы тоже вымерили честно: уверенная связь держалась шагов на пятьсот, дальше голос Дела в голове рвался в клочья и на шестистах пропадал совсем. Резиденция стояла в четырёхстах сорока от точки, где встанет отряд. Шестьдесят шагов запаса — не роскошь, но жить можно.

В тот же день, добирая снаряжение по Деловым спискам, мы зашли в лавку у стены — в ту самую, с вывеской «ВЕЩИ ВОСХОДЯЩИХ. СКУПКА. ДОРОГО». Внутри лавка оказалась чистой, светлой и страшной, как аккуратное кладбище: верёвки с чужими узлами, фляги с чужими инициалами, оружие — шеренгами, по росту, ухоженное, смазанное, ничьё. Хозяин, любезный и мягкий, показывал нам крючья «от прежних владельцев, в превосходном состоянии» — и тут я заметил, что Сой Пей не дышит.

Он стоял у дальней витрины. За стеклом, на подушечке, лежал нож — простой, лодочный, с рукоятью, обмотанной шнуром, и на пятке клинка были выбиты девять чёрточек, сложенных веером. Как вёсла.

— Откуда... — начал Сой Пей и не справился с голосом. Начал снова: — Откуда у вас это?

— О, глаз у вас намётанный, — обрадовался хозяин. — Вещица с историей! Принесли месяц назад. Состояние — видите какое: ни щербинки, шнур свежий. Я, признаться, дёшево взял: продавец не торговался. Совсем, знаете, не торговался — стоял, смотрел вот так вот мимо меня и цену не назвал ни разу... — хозяин поёжился от воспоминания и тут же снова расцвёл: — Желаете? Для коллекции?

Сой Пей купил нож. Молча, за сколько сказали, последним, что было в кошеле. И до самого штаба нёс его перед собой двумя руками, как несут птенца, — нож своего товарища из отряда «Девять Вёсел», сорок лет как сгинувшего на шестом этаже. Принесённый в лавку месяц назад. Со свежим шнуром на рукояти.

Никто из нас не сказал ни слова. А что тут скажешь — что владелец «жив»? По бумагам — жив. Бумаги здесь вообще были самой живучей формой жизни.

Ли-Боо в эти два дня спала днём — копила себя. В первую ночь она пробовала искать Юну — по любви Сой Пея, как обещала, — и вернулась из сна с обрывком: зелёная дверь. Очередь. Длинная очередь перед зелёной дверью, и все в очереди стоят очень терпеливо. Больше сон не показал, но Сой Пей и от этого сидел потом час, глядя в стену, и улыбался так, что лучше бы плакал: восемь лет ему не давали даже обрывка.

— Если вас поведут в подвал, — сказал Дел, — связь кончится на второй лестнице. Дальше вы один.

— Дальше я один, — согласился я. — Куляба, аварийная нота готова?

— Готова-с, — чайник качнулся с достоинством. — Услышите-с. Все-с. Включая покойников на два квартала.

Утром третьего дня — к закату которого меня ждали — я встал раньше всех, вышел во двор конторы и открыл своё. Всё. Полностью. Смотр перед выходом — привычка, оставшаяся с арены.

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС. УРОВЕНЬ 40.НАВЫК: СНАЙПЕР. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.СТАТУС: ЖАДНЫЙ ВЕДУН. ГУМАНИСТ. ИМПЛАНТ: УИ-7.СИЛА 5 · ЛОВКОСТЬ 5 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 7 · ИНТЕЛЛЕКТ 8 · МАННА 15АТРИБУЦИЯ: «ЛУЧ КХА», УР. 8.РЕЧАРДЖ: 35%. СВОБОДНО: 646.найдите оставшиеся части.Шестьсот сорок шесть свободных — против человека, который просит двенадцать тысяч. Сорок уровней — против дома, сквозь который я не вижу. Луч Кха, плеть, телепорт, Скачок Опасности со свежим откатом — против «дыры в решённом», которой испугалась девочка, не боящаяся криком рвать духов.

Оружие я сдал по описи, как честный гость: Тесак — Делу, свисток — Барону. Око Упреждения осталось на скуле: не оружие — украшение, семейная, можно сказать, ценность. Совестливые штаны остались на мне: одежда, ничего не поделаешь, не голым же идти к досточтимому. Штаны, по-моему, ухмыльнулись всей своей мимикрией.

К закату я стоял у белой ограды. Сад за ней пах вечерними цветами, окна светились тёплым, у ворот ждал слуга с поклоном — всё было вежливо, чисто и гостеприимно, как крышка гроба изнутри. В четырёхстах сорока шагах за моей спиной, на границе слышимости, стоял мой отряд. «Связь есть, — сказал голос Дела в голове, ровный, двойной. — Мы тут. Шесть минут, господин лидер. Помните: шесть минут».

— Уважаемый Дайгон Грин? — слуга поклонился ниже. — Досточтимый ждёт. Прошу.

И ворота резиденции закрылись за мной без единого звука.

Конец главы 3.

Глава 4. Досточтимый

Не по плану всё пошло сразу. На третьем шаге через порог.

Голос Дела в моей голове — «связь есть, мы ту...» — оборвался на полуслове, как перерезанная нить. А следом погас я сам. Не тело — арсенал: взгляд сквозь стены съёжился до обычных глаз, плеть исчезла из ладоней, телепорт не отозвался, Луч Кха молчал, как выключенная лампа. Я стоял в роскошной прихожей — мрамор, ковры, золотые светильники — голый изнутри, как в первый день в Башне. И только Око Упреждения на скуле, потяжелевшее и словно осипшее, выдало мне строчку — тусклую, вполнакала:

в доме установлен артефакт класса Т-0: НЕГАТОР СПОСОБНОСТЕЙ.все артефакты ниже класса т-1 — не работают.все способности ниже 40 пунктов — не работают.артефакты класса т-1 работают вполсилы.

Т-ноль. Я даже не знал, что шкала доходит до ноля. Всё, чем я жил, — манна, атрибуция, имплант — лежало «ниже сорока пунктов» и не работало. Штаны на мне стали просто штанами — я почувствовал, как из них ушла вся совестливость. Из активов у меня остались: половинка Ока, пять честных единиц силы, пять ловкости, семь выносливости — и удача плюс тридцать, которая, спасибо Маэстро, была не способностью. Фичей. Фичи негатор не брал.

«Ну что ж, — подумал я, идя за слугой по коврам, — будем работать фичей».

Кабинет Досточтимого занимал пол-этажа. И сам Досточтимый занимал пол-кабинета.

Каарел Линкай оказался огромным — не толстым даже, а именно огромным человечищем: гора шёлка, парчи и плоти, парящая в локте над полом на стопке расшитых подушек, которые, кажется, левитировали из вежливости. Подбородки спускались с его лица тремя дюжинами ступеней, как парадная лестница. Восточный вельможа с картинки: перстни, халаты один поверх другого, туфли с загнутыми носами, покачивающиеся в воздухе. Вокруг, по коврам и оттоманкам, расположились одалиски — всех рас и фактур: две человеческие красавицы, кошолюдка с заплетёнными усами, что-то перламутровое о шести руках — и две гибкие, блестящие, совершенно неподвижные фигуры у самого кресла для гостей. Змеелюдки. Металлические. Я отметил их сразу — так же, как когда-то отметил створ на плече бронированного.

А потом я совершил ошибку: посмотрел одалискам в лица. Красавицы были безупречны — и глаза у всех были одинаковые. Не грустные, не испуганные, не скучающие — никакие. Так смотрят окна нежилого дома. Кошолюдка обмахивала хозяина опахалом идеально ровным ритмом, ни разу не сбившись, ни разу не переменив руки, — и я поймал себя на мысли, что дышит она, кажется, в том же ритме, что машет. По бумагам все они, разумеется, были живы. Я вспомнил человека с улицы Весовщиков, который посмотрел сквозь Сой Пея, — и больше в лица здесь не смотрел.

— Дорого-ой гость! — пропел Линкай, и все подбородки заколыхались приветственно. — Уважаемый Дайгон Грин! Так рад, так рад! Наслышан, наслышан — и о Мёртвом Вместилище, и о билетах, и о том, как вы... м-м... гуманно навестили моих честных тружеников из «Крюка и Петли». Кресло! Угощения! Напитки! Присаживайтесь, присаживайтесь — в ногах правды нет, правда вся в бумагах, ха-ха!

Я присел — на краешек предложенного кресла, роскошного, глубокого, стоящего точно напротив хозяина на пышном ковре. Угощений не тронул. Жадный ведун внутри меня, лишённый всех способностей, сохранил главную: считать. И счёт пока был такой: меня пригласили туда, где я слеп, глух и гол, — и говорят со мной ласково. Значит, самое дорогое здесь — моё согласие. Пока.

— Мелкое недоразумение, — Линкай сложил пальцы домиком на необъятном животе. — Между уважаемыми людьми — и такое мелкое недоразумение, как этот... почтенный Сой Пей. Ну зачем нам ссориться? Я всё понимаю: денежек нет, очков нет, артефактами не богаты — не поднялись ещё, все мы с чего-то начинали! Но ведь и труженикам моим обиду нанесли, а за обиду полагается штраф, такова жизнь... Однако! — палец с перстнем поднялся к потолку. — Всегда можно отработать. Услугу оказать. Вещь добыть. Наказать кого-нибудь не слишком разумного из разумных... Вот, например, — он причмокнул, — есть у меня дельце. На восемнадцатом этаже обретается один разумный. Ваален Каор его имя. Найдите его и доставьте сюда — живым и невредимым. Ну а если не захочет идти — можно и не совсем невредимым, можно даже не совсем целым, главное — живым: уж очень много у меня к нему вопросов накопилось... Доставите — и долг почтенного Сой Пея спишется. Весь! А там, глядишь, и ещё услуги найдутся — взаимовыгодные, приятные...

Я слушал и видел эту дорожку целиком, до горизонта: одна услуга, вторая, пятая — и вот отряд «Спуск» уже ходит в шестёрках у горы шёлка, таскает ей «не совсем целых» разумных с этажей, и долг Сой Пея почему-то всё не списывается до конца. Вербовка. Классическая, вежливая, с угощениями. Либо штраф «за неудобства» — который, к гадалке не ходи, окажется не сильно меньше двенадцати тысяч, — либо ошейник.

— Досточтимый, — сказал я, вставая с кресла. Почему-то очень захотелось говорить это стоя. — Всё это, конечно, прекрасно, и я разумею тяжесть вашего труда и опасности вашего ремесла. Но. Первое: цена ваша высока не по товару. Второе: наш отряд — не арте́ль и в наказатели разумных не нанимается, у нас с этим... принципиально. И третье: я, пожалуй, откажусь. А взамен предложу простое: долг Сой Пея мы выплатим вам сами. Частями. В течение месяца. И это, — я поклонился ровно настолько, насколько требовала вежливость, — моё последнее предложение.

Лицо Досточтимого изменилось стремительно и страшно. Нижняя губа оттопырилась и задрожала — как у обиженного ребёнка размером с амбар.

— Фу-у, — протянул он с бесконечным разочарованием. — Какой неблагодарный. Невоспитанный. Невежливый... кайчи. Мы к нему — со всей душой! Мы ему — все блага! Мы ему, можно сказать, разрешили присоединиться к нашей замечательной организации! Сотрудничество на взаимовыгодных условиях! Рост! Перспективы! Да он мог бы — при усердии-то, при талантах-то — дослужиться аж до звания Жбана первого порядка! А он — «фу»! Доброту отвергает! Штраф платить не хочет! Ай-яй-яй, ай-яй-яй...

Жбана. Первого. Порядка.

Я стоял очень ровно и очень спокойно, а внутри у меня проворачивалось ледяное колесо. МнгХах-ИО. Червь с человеческим лицом, жравший узников заживо на этаже-концлагере, за целое Вместилище отсюда, — червь был Жбаном второго порядка. Начальником лагеря. Офицером. Я думал, это титул его личного безумия — а это была должность. В организации. Которая сидит здесь, во Втором Вместилище, на шёлковых подушках, и предлагает мне карьерную лестницу, на которой мой червь — всего лишь вторая ступенька снизу... или сверху. И тогда сам Досточтимый Клагат Всевед — какого он порядка?

Всё это пронеслось за полтора вдоха. На второй вдох я понял: сейчас будет очень неприятное.

— А что мы делаем с теми, — почти пропел Линкай, и голос его вдруг стал сладким до тошноты, — кто не ценит нашу доброту? Пра-авильно. Мы помещаем его в наш подвал. А его уважаемые друзья собирают нам его увеличенный штраф — в десятикратном, знаете ли, размере, — пока не выкупят. А не выкупят за год... — все три дюжины подбородков сложились в улыбку, и в этой улыбке впервые показались зубы, мелкие и частые, — ...так мы его сами реализуем.

Реализуем. Слово было гладкое, учётное, из мира Сой Пея — и именно поэтому я понял его сразу и целиком. «Их не делают. Их — достают». Самый дорогой товар Подножья, серебряные цилиндрики для больших людей. Подвал у Досточтимого был глубокий — Барон докладывал. Очень глубокий. И про самое глубокое его место лемур отказался рассказывать. Вот куда падают те, кого не выкупили за год. Вот из чего достают то, что не делают. Я стоял в кабинете человека, который только что, между угощениями, назвал мне свою главную статью дохода, — и статья эта тёплым ровным огоньком жила у меня под шрамом.

Око кольнуло меня в скулу — коротко, зло, из последних половинных сил.

Я не думал. Тело, натасканное пройденным Вместилищем, сделало всё само: я метнулся вбок, кубарем, через плечо — и кресло, роскошное, глубокое, гостеприимное кресло, у которого я стоял, перевернулось и ухнуло вниз, в чёрный квадрат люка, бесшумно распахнувшегося под ковром. Из глубины не донеслось ни звука удара. Глубоко там было, в подвале Досточтимого. Очень глубоко — Барон докладывал.

— О, — сказал Линкай с искренним удивлением, поднимая брови на все подбородки. — Шустрый кайчи.

Змеелюдки метнулись одновременно — беззвучно, гибко, стелясь над коврами, и металл их тел шёл волнами, как ртуть. Времени было на одно решение, и решений у меня оставалось ровно одно.

— Сокрытие, — сказал я Оку.

Усечённое, половинное, задыхающееся Сокрытие сработало на двадцать пять секунд. Двадцать пять секунд меня не было в мире — и это были лучшие двадцать пять секунд за весь вечер. Первую я потратил, уходя перекатом от сомкнувшихся змеелюдок. Со второй по восьмую — на кабинет, дверь, анфиладу, ковры, под нарастающий за спиной рёв Досточтимого: «ДЕРЖАТЬ! ДЕРЖАТЬ ЕГО, КАЙЧИ БЕЗРОДНОГО!» С девятой по восемнадцатую — на прихожую, слугу с подносом (поднос я забрал: во-первых, им удобно отбиваться, во-вторых — жадный ведун), парадную дверь и сад. На двадцатой я был у ограды. На двадцать четвёртой — на ограде. Стена резиденции — три метра вежливого белого камня — сдалась пятёрке силы и пятёрке ловкости без всяких способностей: страх — прекрасный тренер.

На двадцать шестой секунде, уже видимый, я спрыгнул на улицу — и мир вернулся. Весь, разом: взгляд на пять километров, плеть в ладонях, телепорт, Луч Кха, штаны, полные совести. Негатор кончался за оградой. А за оградой начинался я.

«ДАЙГОН!» — грянул в голове голос Дела, двойной, тревожный.

«Живой. План Б! — я уже бежал, и телепорт швырял меня по улице двадцатиметровыми стежками. — Все к воротам! БЕГОМ!»

Они выбегали из проулка мне навстречу — Горут с Ли-Боо на плече, Дел, Куляба над головами, Барон серой молнией по карнизам, Сой Пей, вцепившийся в свои списки, — а за моей спиной уже ревела резиденция: ворота распахнулись, и из них горохом посыпалась охрана, а поверх охраны, стелясь по мостовой ртутными волнами, шли змеелюдки. Быстрые. Очень быстрые.

Шесть минут бега мы сделали за четыре с половиной. Дел вёл нас маршрутом номер два — мыслеречью, поворот за поворотом, через рыночные ряды, под изумлённый мат торговцев, — Куляба на бегу дал одну короткую ноту назад, и первую шеренгу охраны смело перевёрнутыми лотками. Площадь. Табло. Ворота Башни — открытые, чёрные, огромные, без единого стражника, потому что Башня сама себе стража.

Змеелюдки настигали. Я слышал их — ртуть по камню, всё ближе, — и на последних двадцати шагах просто сгрёб Сой Пея под мышку.

— ПОРОГ! — заорал Дел.

Мы влетели в ворота все разом — отряд «Спуск» в полном составе плюс один внештатный интендант, — и за нашими спинами, на самой черте, что-то лязгнуло. Я обернулся: змеелюдки стояли у порога, упёршись в воздух, как в стекло, и ртутные их тела впервые были неподвижны. Законы Подножья кончились. Мы были в Башне.

А над воротами, на всю площадь, мигнул счётчик, и мелодичный, доброжелательный, до отвращения свежий голос разнёсся над Подножьем:

— Отряд «СПУСК» начал восхождение! Поприветствуем новых участников!

ЭТАЖ 1. НОВОЕ МЕСТО. +22.

Внизу таблицы, серым по серому, ожила пустая строка. «СПУСК — 1 ЭТАЖ». Мы начали гонку — бегом, спасаясь, с чужим долгом под мышкой и организацией Жбанов за спиной.

— Ну что, — выдохнул я, ставя Сой Пея на ноги. — Вот мы и вошли. Красиво вошли. Главное — вежливо.

Глава 5. Вверх

Первый этаж Восходной Башни оказался тамбуром — и это было настолько знакомо, что защемило где-то в районе ностальгии. Каменный зал, лавки, ниши, гулкое эхо. Только одно отличие бросалось в глаза — у выхода на лестницу висела таблица. Большая, подробная, свежевыкрашенная:

ЭТАЖ 1. ТИП: ТАМБУР. НАСЕЛЕНИЕ: НЕТ.

ОПАСНОСТЬ: ОТСУТСТВУЕТ. РЕСУРСЫ: ВОДА (КОЛОНКА У ЮЖНОЙ СТЕНЫ).

ВЫХОД НАВЕРХ: СЕВЕРНАЯ ЛЕСТНИЦА.

ХОРОШЕГО ВОСХОЖДЕНИЯ.

Я перечитал это трижды. Где что. Как. Куда. И почему. Наша Мёртвая Башня два месяца писала мне «найдите поломку» и заставляла выгрызать каждую крупицу знания с кровью — эта вежливо желала хорошего восхождения и сообщала, где колонка с водой. Не знаю, что из этого было подозрительнее.

— Сервис, — с отвращением сказал Куляба, облетев таблицу. — Не люблю сервис. Сервис — это когда тебя откармливают.

Пока отряд отдыхивался после забега, я обошёл зал. Стены тамбура были каменные, гладкие — и исписанные. Не краской — зарубками. Сотнями, тысячами зарубок, от пола до высоты поднятой руки, слоями, поверх друг друга: имена отрядов, чёрточки по числу душ, даты по местному счёту. Ближе к лестнице зарубки были свежие, белые по камню. Дальше — темнее. У южной стены, возле колонки, камень был исцарапан так густо, что имена читались одно сквозь другое, как голоса в переполненной комнате: «ЖЕЛЕЗНЫЙ ШАГ — 11», «СЁСТРЫ ВЕТРА — 5», «ПОЮЩИЕ — 8, ПОМНИ НАС, ПОДНОЖЬЕ». Помнить было уже некому: даты стояли такие, что у половины этих отрядов в городе не осталось бы и внуков.

Сой Пей шёл вдоль стены медленно, ведя по камню пальцами, как по строчкам. Потом остановился. Я не стал подходить сразу — по спине было видно, что не надо. Он стоял у зарубки на уровне груди: девять чёрточек веером, как вёсла, и корявое «ДЕВЯТЬ ВЁСЕЛ». Метка была тёмная, сорокалетняя, но глубокая — резал молодой и злой, на совесть, навсегда.

— Моя работа, — сказал он, не оборачиваясь. — Ножом резал. Этим самым, — он тронул лодочный нож на поясе, купленный три дня назад в лавке у стены. — Мы тут ночевали перед выходом. Смеялись. Ондо спорил, что до двадцатого дойдём... — он осёкся на имени, аккуратно, привычно, как переступают через знакомую щербину в полу. — Идёмте, господа. Не надо тут долго стоять. Тамбур — он как кладбищенские ворота: место хорошее, а засиживаться дурная примета.

Но уйти сразу не вышло — потому что у северной лестницы Дел обнаружил вторую таблицу.

Она висела с внутренней стороны опорного столба — так, что от входа, от ворот, из города её не было видно никак. Только отсюда, только уже вошедшим. Это было то же табло, что на площади, — те же отряды, те же строки, тот же шрифт. Но столбцов было больше.

ВОСХОДЯЩИЕ ОТРЯДЫ. ТЕКУЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

КРАСНЫЕ УПЫРИ ...... ЭТАЖ 59 ... ВОШЛО: 37 ... ЖИВЫ: 11

СЕРЕБРЯНЫЙ РАССВЕТ . ЭТАЖ 55 ... ВОШЛО: 18 ... ЖИВЫ: 7

КАЛАРУПА ЗАГИПАРА .. ЭТАЖ 23 ... ВОШЛО: 1 .... ЖИВЫ: 1

...

СПУСК .............. ЭТАЖ 1 .... ВОШЛО: 6 .... ЖИВЫ: 6

Мы стояли перед этим столбом всей толпой и молчали. Город снаружи знал этажи — город болел за этажи, ставил на этажи, рисовал героев этажей углём на стенах таверн. Столбцы «вошло» и «живы» Башня показывала только тем, кто уже внутри. Когда дверь за тобой закрылась — можно и правду.

— Тридцать семь, — сказал я. — Упырей вошло тридцать семь. А в городе говорят — «отряд Упырей, пятьдесят девятый этаж, гордость Подножья». У них две трети мертвы.

— Я и говорю, — кивнул Сой Пей. — Хорошие.

— Что — хорошие?

— Показатели, господин лидер, — он посмотрел на меня снизу вверх, спокойно и очень устало. — Одиннадцать живых на пятьдесят девятом — это лучший счёт за поколение. Обычно к пятидесятому не остаётся никого. Вы на Рассвет гляньте: семь из восемнадцати — тоже, между прочим, песни о них поют... Тут так считают, господа. Не сколько потерял. А докуда донёс.

Я посмотрел на нижнюю строку. «СПУСК. ВОШЛО: 6. ЖИВЫ: 6». Шесть из шести — Куляба, вне зачёта, болтался над строкой лично, как поправка. Пока что наша строка была самой красивой на этом столбе. И я поймал себя на мысли, которой во мне год назад не было и быть не могло: интересно, подумал я, на какой цифре эта Башня начнёт считать нас хорошими.

— Наверх, — сказал я. — Пока показатели не испортились.

Засиживаться не стали и по второй причине. Сой Пей, едва отдышавшись, начал торопить — и торопил потом всю дорогу, как маленький встревоженный метроном:

— До десятого, господа, до десятого! До десятого все этажи стандартные, по таблицам, их проскакивают! А после десятого этажи меняются — сами, с непонятной периодичностью: сегодня там луг, завтра ледник, и таблицы не поспевают! И это... — он оглянулся на лестницу вниз, — за нами же наверняка погоню пустили. Досточтимый обид не забывает. Форы у нас — ну день. Ну полтора.

И мы пошли — тем походным темпом, который отряд «Спуск» нарабатывал сто тридцать этажей вниз, а теперь впервые пробовал вверх.

Этажи со второго по девятый я запомню как одну длинную скороговорку.

Второй — мусорные галереи и крысопсы: то ли крысы размером с собаку, то ли собаки с повадками крыс, стаи до двадцати морд, наглые, но памятливые: после первого залпа плашмя они провожали нас уже из-под завалов, ворча о попранных правах. Третий — жара и летающая саранча: не разумная, к счастью, просто громкая, как летящий гравий; Куляба подобрал её ритм и спел ей что-то маршевое, и саранча, сбившись с такта, улетела маршировать в другое крыло. Четвёртый — грязь: честная, всеэтажная, по колено, с мостками через самые глубокие места и табличкой «РЕСУРСЫ: ГЛИНА ЦЕЛЕБНАЯ», в которую никто из нас не поверил. Пятый — снег и синие сумерки, тихий и почти красивый, если бы не позёмка, засыпавшая следы за минуту, — Дел вёл нас по азимуту двумя сознаниями сразу.

Шестой оказался этажом сквозняков — ветер выл в бетонных коридорах и воровал слова изо рта; разговаривали мыслеречью. Сой Пей прошёл шестой этаж молча, от лестницы до лестницы, глядя строго перед собой, и ни разу не посмотрел по сторонам. Никто из нас не спросил почему. Все знали почему. Где-то в этих бетонных коридорах сорок лет назад кончились «Девять Вёсел» — все, кроме одного, который теперь шёл в середине нашего строя и очень ровно дышал. У последней лестницы он на секунду приостановился, положил ладонь на бетон — просто положил, как кладут руку на плечо, — и полез наверх первым.

Седьмой — сырые пещеры со светящимися грибами и табличкой «ГРИБ НЕ ЕСТЬ», после которой Дел долго и с сожалением убирал руки за спину. Восьмой — душные травяные джунгли по пояс, где в траве что-то шныряло, но при виде Барона передумывало. Девятый — камень и эхо: пустой, серый, гулкий этаж, где каждый шаг возвращался к нам по три раза.

этажи 2–9: пройдены. новые. 8 × 22 (скопом). +176.

крысопёс, летающая саранча: новые существа. +24.

Такое себе удовольствие, как выразился бы Сой Пей, — но некритичное. Стандарт. Обычные рабочие этажи обычной работающей Башни. После нашей Мёртвой это ощущалось почти отпуском — и именно поэтому не расслаблялся никто.

На девятом, в нише за поворотом эха, встали на привал. И на привале сказали вслух то, что все и так думали от самых ворот.

— Сой Пей, — начал я. — Поговорим о тебе.

Интендант сжался, но кивнул. Он всё понимал сам — понимал, подозреваю, раньше нас. Он не был подъёмником. Он не был даже пришлым: ни системных параметров, ни уровня, ни единого очка ни в чём — обычный человек из города, у которого из способностей были честность, счёты и умение открывать двери с дешёвой стороны. До десятого мы его дотащили «на уровне команды» — прикрывая с шести сторон, ставя в середину строя, отдавая ему самые спокойные вахты. Но после десятого, где этажи меняются сами и таблицы не поспевают, — после десятого ему были, говоря его же языком, кранты. Арифметика, самая жестокая из наук. А арифметику мы с ним оба уважали слишком сильно, чтобы врать друг другу.

— Есть вариант, — сказал он тихо. — Блуждающая Комната. Слыхали? Нет, откуда вам... Говорят, на одиннадцатом этаже есть комната, которая ходит. Сегодня тут, завтра там — но если её найти и попроситься, она пускает. Первое пристанище. Довольно безопасное — самое безопасное, что вообще есть в нижней трети Башни. Там можно жить долго. Месяц. Два. Она кормит... как-то. Не спрашивайте как, я сам не знаю, я только рассказы слышал... — он поднял глаза. — Оставьте меня там. А сами поднимайтесь. Только... — он замялся, — дойдите до восемнадцатого. Найдите этого Ваалена Каора. Не для толстяка — для себя найдите. Я про него слыхал, ещё в городе: очень непростой разумный. Очень. Такие, как он, просто так на этажах не сидят. Если кто и сможет помочь вам нормально вернуться в город — не бегом, не через стену, а по-людски, — так это он.

— А возврат? — спросил Дел. — Расскажи-ка про возвраты, интендант. Я слышал краем, но хочу цифры.

И Сой Пей рассказал — и вот тут жадный ведун во мне сел прямо и достал счёты.

В этой Башне действовало правило, которого не было в нашей: вернуться можно всегда. С любого этажа, в любой момент — система гарантирует. Но за возврат платят: количество баллов, равное номеру этажа, умноженному на число членов отряда во второй степени. Этаж — на квадрат отряда.

— Нас в составе пятеро, — посчитал я вслух. — Куляба вне зачёта, ты внештатный. Пять в квадрате — двадцать пять. С восемнадцатого этажа возврат обойдётся в восемнадцать на двадцать пять... четыреста пятьдесят. С пятидесятого — тысяча двести пятьдесят. С сотого — две с половиной тысячи. На весь отряд.

— Ага, — закивал Сой Пей. — А теперь представьте отряд в десять душ: десять на десять — сотня, и каждый этаж возврата стоит как ваша сотня. Потому большие отряды либо не поднимаются вовсе, либо идут до упора — им спускаться дороже, чем лезть... А можно и не баллами: система принимает «что-то взамен» — вещь, свойство, память. Но это уже кому что не жалко, — он передёрнулся. — Потому, господа, половина Подножья вообще наверх не ходит. Ходят до десятого: добыл ресурсов по таблицам — гриб, лом, глину, шкуры, — вернулся за копейки, продал. Ремесло как ремесло. Не страшнее шахты... А наверх идут либо жадные, либо гордые, либо... — он посмотрел на нас и не закончил.

— Либо с билетами, — закончил за него Куляба с достоинством.

Мы посидели над этой арифметикой молча. Правило возврата было честным, как всё худшее в Башнях: оно не запрещало спускаться — оно делало каждый следующий шаг вверх дороже в обе стороны. Гонка с обратным билетом, дорожающим на каждом этаже. Теперь я понимал столб в тамбуре до конца. «Вошло тридцать семь, живы одиннадцать» — это не только про зверей и этажи. Это про то, что на пятьдесят девятом возврат стоит почти полторы тысячи с прежнего состава — и с каждым погибшим дешевеет. Башня умела считать не хуже меня. Красные Упыри на своём пятьдесят девятом уже стояли за черту, откуда возврат стоил как небольшое состояние, — и лезли дальше без ночёвок.

— Решено, — сказал я. — Завтра десятый, потом одиннадцатый. Ищем Блуждающую Комнату, устраиваем интенданта — и наверх, до восемнадцатого. Ваален Каор... — я попробовал имя на вкус. Имя было твёрдое, с косточкой. — Посмотрим, какие у досточтимого Линкая к нему вопросы. И какие у него ответы.

Дежурства разобрали по-походному. Я взял первую вахту, сел у поворота, где эхо работало на нас — любой шаг снизу этаж отдал бы трижды, — и открыл счёт: семьсот шестнадцать плюс сегодняшние двести. Девятьсот шестнадцать. До двенадцати тысяч — как до вершины пешком, но кубышка снова дышала.

На середине вахты с лестницы бесшумно стёк Барон. Сел рядом, посмотрел на меня целым ухом и половинкой — и один раз, коротко, чихнул вниз.

Внизу кто-то шёл. Не спеша. По нашим следам.

Глава 6. Ярмарка и дверь

Десятый этаж мы услышали раньше, чем увидели, — за пролёт до него лестница запахла жареным луком, а эхо, девять этажей носившее нам только наши собственные шаги, вдруг принесло чужой смех, скрип весов и голос, нараспев хваливший верёвку. После девяти пустых этажей это било по нервам сильнее любой засады.

У выхода с лестницы висела таблица:

ЭТАЖ 10. ТИП: ТОРЖИЩЕ. НАСЕЛЕНИЕ: ПЕРЕМЕННОЕ.ОПАСНОСТЬ: НИЗКАЯ (В РЯДАХ). РЕСУРСЫ: ЛЮБЫЕ.ВЫХОД НАВЕРХ: СЕВЕРНАЯ ЛЕСТНИЦА.УДАЧНОЙ ТОРГОВЛИ.— «Опасность низкая — в рядах», — прочитал Дел вслух. — Обратите внимание на уточнение. Про то, что за пределами рядов, таблица тактично молчит.

Десятый оказался филиалом Подножья, вкрученным в Башню на полпути к небу. Каменный зал размером с площадь, ряды палаток и прилавков, фонари на растяжках, менялы, скупщики, носильщики — и половина города, судя по лицам: сюда доходили те, кто в жизни не поднялся бы выше, и отсюда же начинали обратный путь добытчики с грибами, ломом и целебной глиной с нижних этажей. Ремесло как ремесло, говорил Сой Пей. Не страшнее шахты. По рядам ходили усталые люди с корзинами, торговались за верёвку и глину — и старались не смотреть в сторону северной лестницы, как не смотрят на дверь операционной.

Мы прошли ряды насквозь, и система прилежно вела учёт новых знакомств: полукроты-грибоделы — плюшевые бочонки с лопатами вместо ладоней, продававшие грибные колбасы устрашающей убедительности; меняла-многорук, считавший четыре сделки одновременно на четырёх счётах; вьючные слизни — глянцевые холмы, на которых поклажа держалась просто потому, что прилипала.

этаж 10: новое место. +22.полукрот-грибодел, меняла-многорук, вьючный слизень:новые существа. +36.Торговали тут всем. Картами одиннадцатого — «вчерашняя, господин, почти свежая!» — что было честной рекламой: позавчерашняя карта перелистывающегося этажа годилась только на растопку. Амулетами «от верхних этажей» — я насчитал одиннадцать разновидностей и ни одного продавца, который сам ходил бы выше десятого. Сокрытием: маленькие серые камушки на шнурках, «пятнашки», стандарт купеческого спокойствия. «Пятнадцатый уровень, господин, выше никто не видит! Никто! Проверено поколениями!» Я вежливо покивал. У меня было своих пятнадцать — и я знал цену этому «никто».

А у поворота к северной лестнице сидел на табурете человечек с грифельной доской и лицом доброго аптекаря. Второй раз в жизни я видел это лицо — и второй раз оно мне обрадовалось.

— Господин с билетами! — узнал букмекер. Точнее, приказчик: доска была поменьше городской, а столбцы те же — «зверь», «этаж», «свои», «тихо». — Дошли до десятого, поздравляю! Линия на вас откроется с двадцатого, как обещано. Заходите, не забывайте... А если желаете поставить сами — на Упырей нынче интересное движение.

— Какое движение?

— А никакого, — охотно сказал приказчик. — В том и интерес. Строка стоит третий день. Пятьдесят девятый — и тишина. Народ несёт на «тихо» так, что я уже принимать устал. — Он доверительно понизил голос: — Между нами: зря несут. Упыри — не из тихих. Упыри если кончатся — так с грохотом. Я бы ставил на «свои»: наверху тесно, а их всё ещё одиннадцать... то есть много, — поправился он, вспомнив, видимо, с кем говорит.

У самой лестницы, на опорном столбе, висел дубль таблицы — такой же, как в тамбуре: с полными столбцами, для внутреннего пользования. Мы встали перед ним, как перед доской объявлений, — и читали её каждый о своём.

КРАСНЫЕ УПЫРИ ...... ЭТАЖ 59 ... ВОШЛО: 37 ... ЖИВЫ: 11СЕРЕБРЯНЫЙ РАССВЕТ . ЭТАЖ 55 ... ВОШЛО: 18 ... ЖИВЫ: 7...СПУСК .............. ЭТАЖ 10 ... ВОШЛО: 6 .... ЖИВЫ: 6ШЕСТЬ КРЮКОВ ....... ЭТАЖ 7 .... ВОШЛО: 6 .... ЖИВЫ: 6— «Шесть Крюков», — сказал Дел. — Вошли вчера к вечеру, идут без ночёвок. Шестеро. Свежие. — Он посмотрел на меня поверх таблицы. — Какое совпадение в названии, господин лидер. Прямо-таки артельное.

Погоня в этой Башне выглядела не как топот за спиной — как строка, ползущая вверх по таблице следом за твоей. Я нашёл это более пугающим: от топота можно оторваться, а строка не устаёт, не спит и прибавляет по этажу в четыре часа.

А потом Сой Пей издал странный звук — как будто икнул на вдохе. Он смотрел не на верх таблицы. Он смотрел вниз, в старые строки, где висели отряды, застрявшие на своих этажах по месяцу и больше. Между «ЖЕЛЕЗНОЙ ПОСТУПЬЮ» и кем-то ещё стояла строка, которой вчера — он поклялся бы — не было:

ДЕВЯТЬ ВЁСЕЛ ....... ЭТАЖ 6 .... ВОШЛО: 9 .... ЖИВЫ: 8— Сбой, — сказал Сой Пей. Голос у него был аккуратный, как его почерк. — Это старая строка. Сорок лет строке. Её убрать забыли, вот и... Система, она тоже... — он поискал слово, — заговаривается.

— Живы восемь, — сказал я тихо. — Вошло девять. Ты вышел. Тебя она не считает.

— Я и говорю: сбой, — повторил Сой Пей и первым пошёл от таблицы. Спина у него была очень прямая. Так держат спину люди, которые несут полное ведро и знают: оглянешься — расплещешь.

Заработок нашёл нас сам — как всегда, через чужую беду. У южных рядов галдели караванщики: тропа к рудной галерее, что кормила половину торжища, оказалась оседлана панцирными клещами — тварями размером с сундук, глухими к уговорам и жадными до вьючных слизней. Караван с рудой сидел в галерее второй день, боясь высунуться, а торжище уже прикидывало, на сколько подорожает лом. Мы сходили. Клещи оказались бронированными, упрямыми и музыкально одарёнными: Куляба нащупал частоту, на которой их панцири входили в резонанс, и спел им что-то бракоразводное — гнездо снялось целиком и уползло вглубь этажа, недовольно скрипя, но без единой потери с обеих сторон. Караванщиков вывели под конвоем из Горута — шесть перепуганных душ и четыре слизня, прилипших к своим тюкам от стресса намертво.

панцирный клещ: новое существо. +12.караван выведен без потерь. гуманно. +45.Вечером я сидел над счётом, и счёт мне не нравился — не цифрой. Тысяча тридцать один. До шестнадцатой манны — тысяча девяносто три — не хватало шестидесяти двух. Не тысячи, не ста. Шестидесяти двух очков. Башня выдавала мне заработок с точностью аптекаря — ровно столько, чтобы я дошёл до витрины и упёрся в неё носом.

— Куляба, — сказал я. — Помнишь, ты говорил про сервис?

— Что сервис — это когда откармливают-с? — чайник качнулся. — Помню-с. А что, господин лидер уже чувствует себя гусем-с?

— Гусем не гусем, — сказал я, — а кормушку вижу.

Наутро мы поднялись на одиннадцатый — и Башня кончилась. Та, знакомая, с таблицами и колонками для воды. Лестница вывела нас в осенний лес: рыжий, сквозной, по щиколотку в листве, с туманом между стволов и небом вместо потолка — где-то там, выше тумана, потолок наверняка был, но признаваться в этом этаж не собирался. Позавчерашняя карта, купленная на торжище за смешные деньги, уверяла, что здесь луг. Вчерашняя — что ледник. Обе сходились в одном: лестница наверх — «где-то к северу, но это не точно».

этаж 11: новое место. +22.«Шесть Крюков» догнали нас к полудню, на прогалине у ручья, — и надо отдать им должное: вышли открыто, веером, не прячась. Шестеро, все люди, все в добротной коже без гербов, у всех крюки на тросах — рабочий инструмент абордажной школы. Старший, седой, с лицом усталого учителя фехтования, поднял пустую ладонь:

— Отряд «Спуск»? Ничего личного, господа. Бумага. Досточтимый выкупил ваши неприятности и очень просит вернуть должника. Всех остальных — не трогаем, слово. Выдайте интенданта — и расходимся, вы наверх, мы вниз, все живы.

— Все живы, — повторил я. — Слово-то какое хорошее. Тут, наверху, я его недавно читал. В таблице.

Луч Кха я открыл ещё на «бумаге». Десять секунд замороженного мира, веер вероятностей, горизонт в минуту: я стоял в рыжем застывшем лесу и перебирал варианты, как купец перебирает ткань. Три дорожки из пяти кончались чьей-то смертью — их крюки были не для красоты, а Горут, если его довести, переставал быть гуманистом быстрее всех нас. Четвёртая дорожка кончалась нашим бегством и их строкой, ползущей следом до самого восемнадцатого. Пятая была правильная. В пятой первым делом умолкали тросы.

Мир оттаял. Плеть вышла из моих ладоней раньше, чем старший опустил ладонь, — и сняла с шестерых все шесть крюков одним движением, как хозяйка снимает бельё с верёвки. Куляба дал ноту — не боевую, воспитательную: листва осыпалась с прогалины целиком, разом, и в наступившей рыжей метели Горут просто вышел на середину и встал. Иногда Горуту достаточно встать. Барон материализовался на плече у старшего, вежливо снял с его пояса подсумок с болтами и так же вежливо повесил обратно — пустой. Смысл жеста был прозрачен: мы вас видим. Всех. Всегда.

— М-да, — сказал старший в тишине, глядя на свой крюк, висящий в воздухе в трёх шагах от него аккуратным бантом с пятью другими. — Про билеты не соврали, значит.

— Арифметика, — сказал Дел, выходя вперёд, и по голосу я понял, что он этого монолога ждал два этажа. — Вас шестеро. Возврат с одиннадцатого: одиннадцать на шесть в квадрате — триста девяносто шесть очков. Досточтимый оплатил вам вход, я полагаю? А возврат? Возврат в контракте прописан?.. По лицам вижу, что нет. Каждый этаж за нами — это ваш возврат дорожает на тридцать шесть. До восемнадцатого догоните — будете должны шестьсот сорок восемь, и это если без потерь, а с потерями возврат, как вы знаете, дешевеет... — Дел выдержал паузу и добил: — Дешевеет способом, который вашему нанимателю нравится больше, чем вам.

Старший думал долго. Потом посмотрел на бант из крюков, на Горута, на девочку, которая всю стычку простояла, не шевельнувшись, и почему-то на неё — дольше всех.

— Мы подождём на десятом, — сказал он наконец. — Нам заплачено за результат, а срок в бумаге дурак писал... Но вы, господа, всё равно спуститесь. Все спускаются. Вот тогда и поговорим. — Он поклонился, коротко и без издёвки. — Крюки верните. Инструмент казённый.

Крюки мы вернули. Тросы Дел, педант, смотал по-морскому.

отряд «шесть крюков»: демонстрация проведена без увечий. +40.Тысяча девяносто три. Ровно. Я стоял под рыжим деревом, смотрел на цифру и слышал Кулябино «откармливают-с» так ясно, как будто он спел это мне в ухо. Совпадений таких не бывает. Но манна нужна была сегодня, а гусиные вопросы я решил отложить до кормушки побольше.

— Покупаю, — сказал я вслух. Никто не спросил что.

МАННА: 15 → 16. СПИСАНО: 1093. СВОБОДНО: 0.УРОВЕНЬ: 41.трансформация: ощущение скрытого присутствия — углублено.порог сокрытия: ниже 16.Больно не было. Было — тихо. Секунду стояла особенная, полная тишина, как между молнией и громом... а потом лес зашевелился.

Не листья. Лес был заселён. Я стоял в двухстах метрах нового чувства, и в этих двухстах метрах жило всё то, чего минуту назад не существовало: тайник под корнями — чей-то, старый, с зарубкой; заросшая землянка на две души; тропа, натоптанная кем-то невидимым вдоль ручья; три спящих кома в дуплах, прятавшихся ровно на «пятнашке» — на том самом стандарте, выше которого «никто не видит». Полжизни этот мир прятался от меня на пятнадцатом уровне сокрытия. С сегодняшнего дня «никто» — это был не я.

Только Барона я по-прежнему не видел. Лемур сидел на ветке прямо надо мной, я знал это глазами — а чувство говорило: пусто. Барон поймал мой взгляд, понял его до дна и с достоинством поправил жилетку: некоторые, сообщала жилетка, прячутся не на «пятнашке». Некоторые прячутся как следует.

А ещё — в ста сорока метрах к северу, в стволе мёртвого дуба в три обхвата, стояла дверь.

Скрытая — ровно на пятнадцать. Простая, серая, дощатая, с косяком, вросшим в кору, и медной ручкой, отполированной ладонями до света. Дверь, которой не было ни на одной карте, потому что картографы честно рисовали дуб. Она не пряталась от меня — она просто стояла чуть-чуть за миром, как стоят за портьерой. И я мог бы поклясться: когда моё новое чувство дотронулось до неё, ручка блеснула. Дверь заметила, что её заметили.

— Нашёл, — сказал я. — Комната. Сто сорок метров. Она... — я поискал слово. — Она нас ждёт.

Попросился Сой Пей сам — так велел обычай, о котором он знал из рассказов: подойти одному, постучать трижды и сказать, зачем пришёл. Он стоял перед дубом маленький, прямой, с лодочным ножом на поясе, стучал по серым доскам — и с третьим ударом дверь открылась внутрь, без скрипа, и из проёма пахнуло хлебом.

Внутри Комната оказалась больше дуба раз в двадцать — и это было наименее удивительное в ней. Печь. Длинный стол, выскобленный добела. Лавки на дюжину душ. Полки с посудой, которая не совпадала ни с чем, — как будто её сносили сюда постояльцы ста разных лет. На столе — хлеб, ещё тёплый, и никого, кто бы его пёк. А по дверному косяку, изнутри, шли зарубки — не имена отрядов, как в тамбуре. Метки роста. Десятки меток, детских и взрослых, с инициалами: здесь жили, здесь ждали, здесь мерили детей макушкой о косяк. У самого низа была метка с расплывшейся буквой — и Ли-Боо, войдя, первым делом присела возле неё на корточки и долго смотрела, но трогать не стала.

Комната пустила всех — на ночь. Это как-то понималось без слов: отряду — ночлег, Сой Пею — жить. Он разобрал это раньше нас и принял, как принимал всё, — кивнув и достав списки. Полвечера он раскладывал по полкам гостинцы, которые, оказывается, тащил от самого города на всех нас, надписанные: Горуту — точильный камень «для когтей и совести», Делу — специи из третьей колонки, Кулябе — фланелевую тряпочку «для блеска-с», Барону — пуговицу, старинную, с якорем. Мне достался футляр для счёта — кожаный, с окошком. «Чтобы кубышка, — сказал он, — смотрела на вас, а вы на неё. Так честнее».

— Дойдите до восемнадцатого, — говорил он позже, у печи, глядя в огонь. — Найдите Ваалена. И спросите его... — он помолчал. — Спросите не за меня. За «Тихую Заводь» спросите. Куда с тридцать девятого деваются живые, если вниз они не спускались. Такие, как он, — знают.

Первую вахту я взял себе — по привычке и потому, что новое чувство всё равно не дало бы мне спать: оно работало без спроса, как молодые глаза, и двести метров этажа шуршали, дышали и жили вокруг меня всю ночь. Я сидел на пороге Комнаты, под дверным косяком с чужими детскими метками, и учился не смотреть на всё сразу.

Поэтому я почувствовал его за минуту до того, как Барон чихнул.

Внизу, под нами — чувство брало и сквозь пол, покуда хватало двухсот метров, — по девятому этажу шёл человек. Один. Ровным шагом, каким не ходят по гулкому этажу ночью: без факела, без опаски, не срезая и не плутая — по нашим следам, шаг в шаг, как по нитке. Он не спал эту ночь. Что-то говорило мне, что он не спал вообще. На плече у него лежало весло.

— Сой Пей, — позвал я тихо, не оборачиваясь. Интендант вышел на порог — он тоже не спал. — Опиши Ондо.

Стало очень тихо. Только печь дышала за спиной.

— Высокий, — сказал Сой Пей ровно, как по описи. — Сутулится налево. Шрам через бровь, весло носил на левом плече — примета такая была у него, на удачу... Господин лидер. Зачем вы спрашиваете.

Я не ответил. В ста восьмидесяти метрах под нами человек со шрамом через бровь и веслом на левом плече дошёл до нашей ночёвки на девятом, постоял над остывшим кострищем — и сел рядом. Ждать. Не постаревший за сорок лет. Не значащийся мёртвым. Восьмой из восьми живых.

Он не торопился. Наверху вообще никто не торопится — кроме тех, кто ещё надеется вернуться.

Глава 7. Тихое утро

Утро в Блуждающей Комнате начиналось с запаха хлеба — и я не сразу понял, что меня в этом запахе тревожит. Потом понял: он был домашний. По-настоящему домашний, из той жизни, где хлеб печёт кто-то, кто тебя любит. Комната не просто кормила постояльцев. Комната знала, чем именно кормят своих, — и от этого знания у меня по спине шёл холодок ровно до тех пор, пока Горут не отломил половину каравая и холодок не сдался перед очевидным: вкусно.

После завтрака отряд тихо, по-домашнему, разложился по лавкам — и занялся тем, чем занимается всякая приличная экспедиция наутро после ярмарки: смотром покупок.

Дел раскладывал приобретения по кучкам и вёл им опись двумя потоками сознания сразу — вслух и в столбик. Верёвка морская, сорок шагов, — кучка первая. Масло фонарное, соль, сухари двойной сушки — кучка вторая. Карта одиннадцатого этажа, «вчерашняя, почти свежая», уже наполовину неверная, — кучка третья, с пометкой «растопка». Тёплые вещи на случай, если за очередной лестницей окажется зима, — кучка четвёртая. А над пятой кучкой Дел завис с выражением тихого торжества: там лежал сушёный гриб с седьмого этажа, купленный на ярмарке честно, за деньги, у лицензированного добытчика.

— Табличка запрещала есть гриб на этаже, — сказал он, поймав мой взгляд. — Про ярмарку в табличке не было ни слова. Я проверил формулировку дважды.

— Оба сознания проверяли?

— Оба. И оба согласны, что ужин сегодня научный.

Барон вытряс из жилетного кармана свою добычу: три напёрстка, медную цепочку и что-то, подозрительно похожее на запонку букмекера. Запонку мы честно велели вернуть при случае. Барон сделал вид, что не понимает жестов. Куляба получил своё фланелевой тряпочкой — Сой Пей надраил его до состояния парадного самовара, и теперь чайник висел у печи, пуская в медный бок солнечных зайчиков, и был невыносим.

А потом настало время покупок других — тех, что не лежат в кучках.

— Так, — сказал я. — Комната, кажется, самое спокойное место на ближайшие сто этажей. Распределяемся здесь. Дел, ты первый.

Дел отставил опись, сел ровно, положил Меч на колени — и купил.

ДЕЛ ЮНЬКАЙ. ЛОВКОСТЬ: 6 → 7. СПИСАНО: 1703.СВОБОДНО: 1729. УРОВЕНЬ: 41.Со стороны это выглядело никак — человек моргнул. А потом человек взял со стола яблоко, подбросил его, и яблоко, коснувшись пальцев, исчезло — и обнаружилось уже надкушенным в другой руке, по дороге успев, кажется, побывать за спиной. С Мечом в руках его ловкость теперь выходила в десятку — и по лицу Дела, обоим его выражениям сразу, было видно, что внутренняя бухгалтерия уже пересчитывает связки, стойки и углы атаки под новые цифры.

— Приемлемо, — сказал он. Это была высшая оценка из всех, что он выдавал.

— До «Ловкого Ума» сколько осталось?

— Восемь тысяч триста сорок семь, — ответили оба сознания хором, не задумываясь. — Ловкость восемь и сам синтез. Копим дальше. Не будем о грустном при ребёнке.

Ребёнок сидел на лавке, болтал ногами и ждал своей очереди с таким спокойствием, что нервничать приходилось за неё всем остальным. Мы обговорили её план ещё с вечера: сначала живучесть, потом крупица ума, потом — манна, до самого порога. Целая лестница за одно утро. Я спросил, не хочет ли она разбить на два дня. Ли-Боо посмотрела на меня, как на человека, предложившего съесть конфету в два приёма за неделю.

— Начинай с выносливости, — сказал я. — И сиди, пожалуйста, на лавке. Твоему лидеру будет спокойнее.

ЛИ-БОО. ВЫНОСЛИВОСТЬ: 2 → 3. СПИСАНО: 700. РЕЧАРДЖ: 15%.ИНТЕЛЛЕКТ: 1 → 2. СПИСАНО: 207.— Ой, — сказала Ли-Боо на интеллекте и немного порозовела. — Я вспомнила все столицы. Дядя Дел, у вас в учебнике на семнадцатой странице ошибка.

— Не может быть, — оскорбился Дел.

— Может. Я теперь вижу, что может.

А потом она закрыла глаза и пошла вверх по манне — ступенька за ступенькой, и мы все, не сговариваясь, замолчали, потому что смотреть на это молча было единственным приличным способом.

ЛИ-БОО. МАННА: 15 → 16. СПИСАНО: 373.трансформация: видение решённого — РЕШЁННОЕ СКРЫТЫХ.На шестнадцатой она открыла глаза — и первый её взгляд ушёл вниз, сквозь пол, туда, где под двумя этажами сидел у нашего старого кострища человек с веслом.

— Я его теперь вижу, — сказала она тихо. — Он прятался от решённого. Все, кто прячется, выпадали у меня... а теперь не выпадают. — Она помолчала. — Лучше бы выпадал.

— Почему?

— Потом скажу. Дальше можно?

МАННА: 16 → 17. СПИСАНО: 397.МАННА: 17 → 18. СПИСАНО: 420.МАННА: 18 → 19. СПИСАНО: 443.рост: +10% за уровень.Три тихие ступеньки прошли как три глубоких вдоха. А на четвёртой Комната — я готов поклясться — прислушалась: огонь в печи встал ровно, как по струнке, и хлебный дух отступил, уступая место чему-то старшему.

МАННА: 19 → 20. СПИСАНО: 467. СВОБОДНО: 1381. УРОВЕНЬ: 27.трансформация: видение решённого — ЖЕРТВЕННАЯ ПЛАТА.трансформация: крик души — ЗОВ КХА.Двойная. Система выдала двадцатой манне сразу две строки — и обе легли на десятилетнюю девочку, сидящую на лавке с недоеденным яблоком Дела в руке.

Ли-Боо сидела неподвижно очень долго. Минуту. Две. Глаза у неё были открыты и смотрели туда, куда не смотрят глазами. Потом она моргнула, аккуратно положила яблоко на стол и сказала голосом, который старался быть обычным и почти справлялся:

— Я теперь вижу, как заканчивается. У всех. Самое плохое — как оно заканчивается, если ничего не делать. Оно висит над каждым, как... как ценник. — Она обвела нас взглядом, и взгляд был извиняющийся. — Не спрашивайте меня про свои. Пожалуйста. Никогда не спрашивайте. Если будет можно исправить — я сама скажу. И скажу цену. Она называется Жертвенная Плата, и цену не я придумываю, я её только читаю вслух... — девочка поёжилась. — Голос для чтения мне тоже дали. Он мне не нравится.

Тишина стояла плотная, как хлебный мякиш. Первым её нарушил Горут — он просто переставил свою лавку так, чтобы сидеть между Ли-Боо и дверью. Всеми четырьмя плечами.

— А у Барона не вижу, — добавила Ли-Боо, и в голосе впервые за утро прорезалось обыкновенное детское возмущение. — Вообще. Барон, ну как так-то?

Барон с достоинством поправил жилетку. Некоторые, сообщала жилетка, не заканчиваются.

— А второе? — осторожно спросил я. — Зов?

— Зов Кха, — кивнула она. — Это как Крик, только не крик. Это... вибрация. Я в трансе, а оно идёт кругом, на двести метров, и всем бестелесным сразу. Маленьких — стирает. Средних — рвёт. Больших — держит, чтоб не шевелились... — она загнула три пальца, как на уроке. — Пока я в трансе, меня нельзя трогать и надо охранять. Откат сутки. Всё.

— Зов Кха, — повторил я. — Ли-Боо. У меня атрибуция называется Луч Кха. Я это имя сам придумал... мне казалось, что сам. Кто такой Кха?

Ли-Боо посмотрела на меня долгим взглядом тёмных глаз, в которых с сегодняшнего утра помещалось заметно больше, чем вчера.

— Не кто, — сказала она. — Что. Я дальше пока не прочитала.

И я аккуратно, стараясь не звенеть, положил это «что» в копилку — рядом с «вкрутили снизу», «воронкой» и мумией-почтальоном. Копилка тревожно тяжелела.

Остаток утра прошёл по-хозяйски. Сой Пей принимал Комнату, как принимают склад: обошёл полки с описью, простучал (вежливо) стены, нашёл в дальнем углу сундучок прежнего постояльца — пустой, если не считать высохшего букетика и деревянного солдатика без руки, — и убрал его на верхнюю полку с той бережностью, с какой убирают чужую память. Комната смотрела на всё это, по-моему, с одобрением: во всяком случае, к обеду на столе появился пирог, а под пирог такие вещи просто так не появляются.

— Ну, — сказал Сой Пей, когда тени за нездешним окном Комнаты пошли на вечер. — Идите, господа. Восемнадцатый сам к вам не спустится... Провожать не пойду, не обессудьте: примета дурная — от двери провожать. Я вам лучше вслед посчитаю. Счёт — лучшее моё благословение, других не имею.

У порога Ли-Боо вдруг обернулась, подошла к нему и сказала совсем тихо — но я услышал:

— Дядя Сой. У тебя раньше был один финал. А теперь два. Второй появился вчера, когда ты постучал в дверь. — Она заглянула ему в лицо снизу вверх. — Второй хороший. Постарайся в него.

Сой Пей не спросил, какой был первый. Он вообще ничего не спросил — только кивнул, медленно, как кивают, принимая накладную на груз, который повезут через всю жизнь. И закрыл за нами дверь — серую, дощатую, с медной ручкой, отполированной ладонями до света. Дуб как дуб. Картографы честные люди.

Мы отошли на сто шагов к северу, когда я в последний раз посмотрел вниз — новым чувством, сквозь два пола, на прощание.

Ондо встал.

Не так, как встают отдохнув, — сразу, одним движением, как встаёт стрелка, когда весы дошли до веса. Постоял над нашим холодным кострищем. Поднял весло с земли. И пошёл — не к Комнате, не по кругу, а к северной лестнице девятого этажа, ровным, нескончаемым своим шагом. Вверх. За нами.

— Идёт? — спросил Дел, не оборачиваясь.

— Идёт.

— На десятом его ждут шестеро с крюками, — заметил Дел. — Засада на нас, между прочим. Профессиональная.

Я вспомнил ровный шаг, весло на левом плече и то, что сказала девочка: «лучше бы выпадал».

— Знаешь, — сказал я, — мне вдруг стало их жалко.

Глава 8. Перелистывание

Про двенадцатый этаж на ярмарке говорили уверенно: травяной биом, высокая трава, огромные осы. Добытчик, продавший Делу карту, божился, что лично видел ос — «с собаку, господин, но тупые: дымом отгоняются». Мы поднялись по лестнице, готовые к траве и дыму, и открыли дверь.

Осы не соврали только в одном: этаж действительно был бескрайний.

Перед нами лежала степь — рыжая, вечерняя, до горизонта, которого у этажа не могло быть, и всё-таки он был. Ветер гнал по траве длинные волны, пахло полынью и нагретой землёй, и где-то высоко звенело что-то, что при желании можно было принять за ос. Две минуты мы стояли в дверном проёме и смотрели на эту красоту. Ровно две. Я запомнил, потому что считал.

На третьей минуте степь кончилась.

Не «начала меняться» — кончилась. С горизонта, со всех сторон разом, пошёл туман: не полз, а падал, как занавес, у которого перерезали верёвку. Он прошёл сквозь нас — плотный, тёплый, пахнущий почему-то мокрым железом, — и звуки степи выключились один за другим, как лавки на ночь: сначала ветер, потом трава, потом звон. Секунд тридцать не было ничего, кроме белого. А потом туман схлынул — весь сразу, вниз, как вода из пробитой бочки.

И мы стояли в ущелье.

Длинном, каменистом, зажатом между отвесных бурых стен, уходящих вверх в дымную мглу. По дну, в трещинах, текла лава — неспешные оранжевые ручьи, от которых воздух дрожал и вонял серой. Тут и там из камня торчали развалины: стены не стены, башни не башни — что-то, что кто-то когда-то строил всерьёз, на века, толстым камнем и хорошим раствором. Века у построек не случилось. Их будто перекусили поперёк.

— Трава, — сказал Куляба замогильным голосом. — Осы. С собаку, но тупые. Дымом отгоняются.

— Карта, — Дел достал вчерашний ярмарочный лист, посмотрел на него и аккуратно, без гнева, порвал на растопку. — Теперь я понимаю формулировку «почти свежая». Господа, поздравляю: мы увидели перелистывание изнутри. Наши таблицы, наши карты, наши слухи с рынка — всё это устаревает вот с такой скоростью. Две минуты — и другой мир.

Наша Башня — Мёртвая, родная, — была страшной, но она была мертва. Она стояла, как стоит брошенный дом: гнила, осыпалась, кишела тем, что заводится в брошенных домах, — но она не шевелилась. Эта была жива. Этаж только что перевернулся под нами, как зверь во сне переворачивается с боку на бок, — и вместе с ним перевернулось всё, что на нём стояло, кроме нас. Я посмотрел на перекушенные крепости и понял, что понимаю это место. Здесь нельзя окопаться. Нельзя отсидеться, отстроиться, переждать. Всё, что ты построишь, этаж сотрёт следующим переворотом — стены, тайники, планы. Здесь можно только идти.

этаж 12: новое место. +22.— Выход ищем быстро, — сказал я. — Пока не перелистнуло ещё раз. Дел, направление.

— Ущелье одно, идёт на север, — Дел сощурился обоими сознаниями. — Логика подсказывает, что врата в конце. Логика также подсказывает, что до конца далеко.

Первый камень прилетел через десять минут. Хороший камень, с кулак, брошенный с силой арбалетного болта, — Око дёрнуло меня в сторону, и камень разбился о скалу там, где только что была моя голова.

Они высыпали из развалин — из щелей, из-под плит, из мёртвых дверных проёмов: твари размером от кошки до крупной собаки, собранные из ржавого металла, каменных пластин и чего-то живого, что поблёскивало в глубине конструкции влажным. Механика вокруг мяса. Или мясо вокруг механики — разбираться не хотелось. Они двигались рывками, как заводные, метали камни передними лапами-пращами и шли на нас волной, молча, без рыка, без сигнала — и от этого молчания было гаже всего.

робозверь ущелья: новое существо. +12.— Не убивать! — крикнул я, уходя перекатом от второго камня. — Внутри живое!

— Я помню! — рявкнул Горут, поймал первого робозверя в прыжке и с хрустом сложил его пополам — не насмерть: пружины лопнули, пластины смялись, а живое внутри осталось жить в согнутом, обиженно скрипящем корпусе. Гуманизм в исполнении четырёхрукого кабира выглядел так себе. Но работал.

Дальше был не бой. Дальше был день.

Мы шли по ущелью восемь часов, и восемь часов оно нас грызло. Робозвери накатывали волнами — по пять, по десять, по двадцать: выскакивали из развалин, швыряли камни и лезли под ноги, целя в колени, в пальцы, в глаза. Мы огрызались — максимально больно, как умели, не переступая единственную нашу черту. Плеть ловила тварей в воздухе и завязывала им лапы за спиной. Дел с Мечом — с новой своей десяткой ловкости — работал, как хирург в дурном настроении: сустав, сустав, праща, — и очередная тварь оставалась лежать, живая, злая и небоеспособная. Куляба глушил их нотами, от которых у механики разбалтывались соединения. Горут ломал. Просто ломал. Там лапу, там пращу, там каменную челюсть — все живы, все обезврежены, все провожали нас из-под камней ненавидящим влажным блеском из глубины покорёженных корпусов.

Но и нам прилетало. Не смертельно — унизительно: камнями, щебнем, рикошетами. К полудню у Дела заплыла скула. У Горута был отбит палец — он не признавался, но держал левую нижнюю руку бережнее прочих. Барону камень чиркнул по хвосту, и лемур обиделся на всё ущелье оптом. Мне досталось по рёбрам — дышать было можно, смеяться не хотелось, впрочем, и поводов не было. Ли-Боо мы держали в середине строя, и до неё не долетело ни камушка — единственная наша чистая победа за день. Куляба получил вмятину в бок — вторую в своей биографии — и последние два часа пел исключительно на тему «в прошлом Вместилище такого не было-с».

К вечеру, пройдя, по прикидке Дела, половину ущелья, мы нашли пещеру — сухую, с одним входом, с потолком без щелей. Загородили вход плитой (Горут), проверили на скрытое (я: пусто до самого дна, двести метров честной пустоты) и на решённое (Ли-Боо: «до утра — тихо»). Выставили караулы. Поужинали молча. Научный ужин из легального гриба Дел, посмотрев на всех, отложил до лучших времён — и правильно сделал, как выяснилось.

стая робозверей: отражена без смертей. гуманно. +45.— Все живы, — сказал я на первой вахте, глядя на спящий отряд. — Все целы.

— Все злы-с, — уточнил Куляба из угла. — Это, господин лидер, разные-с вещи.

Разбудил нас звук.

Не крик, не грохот — хуже: мерный, глубокий, идущий отовсюду скрежет, как будто где-то под миром двигались пластины. Одна о другую. С усилием. С намерением. Звук шёл через камень, через плиту, через подошвы — прямо в зубы.

Я отодвинул плиту и выглянул.

По скалам напротив шли трещины. Не осыпи — швы: ровные, длинные, они раскрывались по всей стене ущелья, и в глубине швов вместо камня проступало белое. Лёд. Этаж менял начинку прямо под собственной кожей: бурый камень отслаивался пластами, как старая краска, и под ним, изнутри, выдавливался лёд — сизый, древний, со вмёрзшим мусором, в котором я предпочёл не разглядывать деталей. Лавовые ручьи гасли один за другим с злым шипением, и белый пар стоял над ними столбами. А по дну ущелья, от южного конца, шла вода. Не ручей — фронт: тёмная, дымящаяся от холода стена воды высотой в пояс, и она прибывала.

— ПОДЪЁМ! — заорал я. — ПЕРЕЛИСТЫВАЕТ! УХОДИМ!

Дальше — бег.

Самый жёсткий, самый честный бег в моей жизни, включая забег по заражённому лесу и бегство от змеелюдок. Мы неслись по дну ущелья на север, и мир вокруг перелистывался на ходу: скалы лопались швами, пласты камня съезжали в воду, как крыши с горящих домов, лёд выдавливался из стен со стоном, от которого ныли кости, а вода шла за нами — быстрее нас. Она догнала нас на втором часу... нет, на втором километре — время умерло, остались расстояния. Сначала по щиколотку. Ледяная — не как холодная вода, а как боль без метафор: ноги переставали быть за минуту. Горут сгрёб Ли-Боо на верхние плечи. Барон летел по осыпающимся карнизам. Куляба тащил над водой Дела за шиворот — на своей Малой Левитации, гудя от натуги всем корпусом. Я бил телепортом, окном за окном, разведывая: где мель, где не пройти, где съехала скала.

И на очередном скачке — увидел врата.

Гигантские, в полстены ущелья, чёрные, с лестницей за ними — выход с этажа, равнодушно открытый, как все двери этой Башни. Перед вратами дно поднималось площадкой, и на краю площадки, вмурованный в камень, торчал ржавый столб с кольцом — а на кольце, свёрнутая кем-то, кто был здесь до нас и, надеюсь, успел, висела бухта каната.

Вода к тому моменту шла нам по грудь.

— ВЕРЁВКА! — крикнул я, ушёл в последний телепорт — с воды, с рваного дыхания, на пределе, — и выпал на площадку на четвереньки. Руки делали сами: бухту с кольца, конец — вокруг столба, узел, какому научил меня один интендант («морской, господин лидер, держит всё, кроме обещаний»), — и канат полетел в воду, туда, где среди ледяного крошева барахтался мой отряд.

Они шли по канату из воды, связанные в одну цепочку, — Горут якорем в хвосте, с девочкой на плечах, Дел, Куляба над головами, Барон по канату, как по бульвару, — а вода поднималась быстрее, чем они шли. У площадки она встала уже в человеческий рост, потом в два, потом стало не видно дна — и в этой новой, чёрной, парящей от холода глубине, метрах в тридцати от каната, прошёл плавник.

Я видел его три секунды. Мне хватило. Плавник был выше Горута. Он не спешил — он патрулировал: прошёл вдоль площадки, лениво, по-хозяйски, как проходит сторож, принимающий смену, и ушёл в глубину, из которой час назад торчали скалы и текла лава. Этаж закончил перелистываться. У этажа теперь был океан, и у океана уже был хозяин.

Последним из воды выдернули Горута. Канат мы, посовещавшись секунду глазами, оставили на кольце — тому, кто будет тонуть здесь после нас.

Тамбур за вратами оказался обычным: камень, лавки, гулкое эхо, лестница вверх. Мы сидели на лавках — мокрые до нитки, синие от холода, в синяках, шишках и ссадинах, все шестеро плюс чайник, — и не говорили ничего, потому что говорить было нечего, а дрожать получалось и молча. Куляба, у которого внутри что-то всё-таки не промокло, раскочегарился и гнал по кругу кипяток. Пар от нас стоял, как от загнанных лошадей.

перелистывание этажа: отряд эвакуирован без потерь. +40.— Все целы, — сказал я наконец, потому что лидер должен сказать это вслух. — Все живы. Чудом.

— Выучкой, — поправил Дел, не открывая глаз. Оба его сознания сказали это хором, и оба стучали зубами.

Мы были правы оба, и оба это знали. И ещё оба знали — по-моему, это знали уже все в отряде, даже Ли-Боо, гревшая ладони о кулябин бок, — какой из этих двух ресурсов кончается первым.

Наша Башня хотела, чтобы мы нашли поломку. Ей было от нас что-то нужно, и это делало её почти собеседником. Этой Башне от нас не было нужно ничего. Она не охотилась на нас, не заманивала, не играла. Она просто жила свою огромную жизнь — переворачивалась, дышала, меняла лаву на лёд и степь на океан, — а мы шли по ней, как муравьи по спящему зверю. И весь вопрос нашего восхождения, вся его цена и весь его ужас умещались в одно: успеть пройти между двумя вздохами.

— Тринадцатый, — сказал я, вставая. — Пока не выдохнула.