Подарок Итачи

Глава 1. Палата

Первое, что он увидел, был потолок.

Белый, низкий, с трещиной наискосок. Тут пахло лекарством и чем-то сладким, что должно было перебивать запах лекарств и не справлялось. Ощущение стерильности. Руки лежали вдоль тела под одеялом. Правая нащупала полосу ткани на запястье – бинт, а значит, кто-то перевязывал, кто-то проверял, кто-то занимался им. Он был живой и в больнице.

Мать и отец мертвы.

Глаза напряглись. Сверкнули алым. Зрение обострилось.

Брат не мертв. Брат просто ушёл.

Это пришло без объявления, просто факт, как трещина на потолке. Брат ушёл. Семья мертва. Он остался один.

Ненависть пришла следом. Не как слёзы и не как крик, эти чувства уже прошли где-то в темноте, пока он лежал без сознания после выматывающего сознание гендюзцу. Это было другое чувство: ровное, без температуры, без вспышек. Чувство, которое будет жить очень долго. Иначе и быть не могло.

Брат убил клан и ушёл. Брат оставил его живым, потому что так решил. Саске лежал в больнице и дышал, потому что Итачи разрешил.

Это он запомнил крепче своего имени.

Жжение в глаза прошло, зрение вернулось в норму.

Потом пришло нечто другое.

Вроде буквы, только не на стене и не на потолке: нигде, но при этом перед глазами, когда он хотел смотреть туда. Сверху имя: Учиха Саске. Под ним цифра: десять. И строки:

Тело: 0. Разум: 0. Ветки: пусто.

Он поморгал. Строки остались.

Тогда он вспомнил, что обещал его дорогой, любимый брат.

————————————————————————————————————————————————————

Итачи стоял тогда у стены, в плаще, со своим лицом без выражения, и говорил про силу, которой у Саске не было. Потом – про подарок, который оставит. Может, он тогда хотел сказать ненависть. Может, что-то ещё. Но строки висели перед глазами, и Саске решил: вот оно. Брат оставил не ненависть, брат оставил какие-то буквы?

Можно было решить иначе: что строки – это просто след гендзюцу, случайный шрам. Тогда старший брат не дал ему ничего, и он просто лежит в больнице, десятилетний, без семьи и без пути. Этот вариант Саске не рассматривал. Не потому что младший учиха боялся, а потому что этот вариант не работал. Саске откровенно не верил, что этот путь принесет силу.

Он вспомнил игру. Не чужую, не с улицы – свою, с Итачи. Такую они гоняли вечерами, пока брат ещё бывал дома между миссиями: доска, которую Итачи сам расчертил и вырезал, два ряда клеток, один подписан «Тело», другой – «Разум». Деревянные фишки, кость. Бросаешь кость, двигаешь фишку на нужное число клеток – дошёл до конца ряда, значит, персонаж стал сильнее. Саске тогда проигрывал почти всегда. Итачи иногда чуть сбивался в счёте ближе к концу – аккуратно, так, чтобы не было похоже на поддавки. Саске делал вид, что не замечает.

Цифры, тело, разум. Понятно, для чего. Должно быть, это как в той игре с Итачи.

Саске встал. Так удобнее проводить проверку.

Сначала попробовал сжать кулак. Логика была простая: в игре бросали кость и двигали фишку – и что-то происходило. Может, здесь тоже нужно действие. Нужно только понять, что здесь заменяет кость и фишку. На кулак строки не отозвались.

Тогда собрал чакру, осторожно, по памяти, как учили на занятиях до всего этого. Чакра была на месте, слабее обычного, Саске еще не восстановился, но шла. Строки молчали.

Попробовал мысленно нажать на надписи. Ничего, пустота. Ноль реакции.

Последнее, что попробовал: сосредоточить чакру в глазах, так, как делают Учиха для активации шарингана. Он пробовал один раз до Резни и особенного ничего не вышло. Логика была простая – Итачи оставил подарок, Итачи владел Шаринганом, а значит, и для подарка может быть нужен Шаринган. Сейчас голова болела три секунды, потом отпустила. Строки висели ровно. Шарингана также не было. Это не отменяет теорию об управлении строками с помощью Шарингана, но проверить было нельзя.

По итогу, подарок молчал.

Список проверок пока что исчерпан. Он лёг обратно в постель.

Хорошо. Значит, нерешенная задача.

————————————————————————————————————————————————————

Медик пришла, когда он лежал и смотрел в потолок. Невысокая, с короткими волосами, с тем лицом, которое бывает у людей, видящих чужую боль каждый день и уже не удивляющихся ей.

Она поднесла к его глазам маленький фонарик на ручке: зрачок сузился, она переключила на другой глаз, кивнула. Отложила. Что-то написала в своём листке.

Саске думал: видит ли строки. Смотрела как раз туда.

— Как голова? — спросила она ровно.

— Нормально. — Учиха ответил также ровно.

Про строки он ничего не сказал. Строки – подарок Итачи. Подарок Итачи – его. Как и ненависть к Итачи. И месть – тоже его, Саске, собственность.

Она ничего не сказала про строки. Просто кивнула, принесла чашку.

— Пей.

Чай горький, тёплый. То, что надо.

Строки висели, как висели. Медик не замечала.

————————————————————————————————————————————————————

Хокаге пришёл чуть позже, когда медик ушла.

Третий был стар, с морщинами, которые не убирает ни ранг, ни сила. Он сел рядом и положил ладонь Саске на голову. Долго держал.

Это было неловко. Как чужой дед на праздничной церемонии, который уверен, что делает приятное. Саске сидел прямо и терпел. Не из уважения к старине, а из уважения к силе. Хокаге – сильнейший воин деревни. Саске был уверен, что даже Итачи пасанул бы перед его силой. Но почему Хокаге не вмешлся ночью? Почему не спас его мать и отца?

— Почему Вы не пришли ночью? — спросил Саске.

Хокаге не ответил сразу. Положил ладонь обратно на колено. Долго смотрел мимо окна.

— Узнал слишком поздно, — сказал он тихо. Взгляд так и не вернулся от окна.

Саске кивнул. Опоздал – значит, мог прийти, но не успел. Деревня не бросила клан. Иного и не могло быть. Следующий вопрос. Их еще много.

— В клане ещё кто-то жив?

Хокаге посмотрел на него прямо.

— Ты, — сказал он.

Саске вновь кивнул. Один. Итачи не оставляет незаконченного. Его брат всегда был перфекционистом. Саске нравилась эта черта брата. Теперь – не нравится.

— Не все были дома, в квартале, — сказал Саске. — Задания. Дозор. Люди вне деревни, в конце концов.

Хокаге помолчал.

— В ту ночь в квартале были все, кто оставался в деревне, — сказал он. — Те, кто нёс службу вне её... — Короткая пауза. — Найдены мёртвыми. Ведётся расследование.

Саске запомнил это. Расследование – значит, не всё ясно. Не одним Итачи была устроена резня. Будь Итачи хоть трижды гением, найти всех Учиха на миссиях дело очень сложное. Подгадать же так, чтобы в момент резни все Учиха были в квартале, еще тяжелее. Учиха обычно расползаются по деревне словно муравьи по муравейнику.

Выходит, не все ясно, выходит, есть место для загадки. Но это дело будущего Саске.

В клане учиха было около девяноста человек. Немного для одного из старейших родов Конохи, но им хватало. Несколько джонинов – вершина, к которой ходили за советом и за силой. Чунинов больше: хребет, полиция, разведка, выезды. Генины – кто-то ровесник Саске, кто-то чуть старше, он видел их на полигоне. Старики с таким опытом, что становилось страшно просто представлять, что они видели за свою жизнь. Дети. Небоевых единиц клан держал мало – сама структура клана, его сущность, были устроены так, что каждый умел держать оружие. Отец Саске, Фугаку, гордился этим, сравнивал себя с торговыми кланами – с Сарутоби, где было много торгашей, разумеется, не в пользу последних. Но это все не помогло, не перед силой Итачи.

Саске посмотрел на Хокаге.

— Почему он не убил меня? — спросил он. За глазами мальчика что-то собралось — тихо, без предупреждения — и не ушло. Слезы, понял Саске.

Хокаге смотрел прямо. Долго.

— Это известно только ему, — сказал он наконец.

Честный ответ. Саске занёс его рядом с «опоздал». Хокаге не будет врать, Хокаге и правда не знает.

— Ты в безопасности, Саске, — сказал Хокаге.

Это было про кого-то другого, точно не про него. Итачи вырезал весь клан. Саске не мог быть в безопасности в палате. Теперь Саске никогда не в безопасности до тех пор, пока жив Итачи.

— Ты сильный мальчик.

Слёзы пошли. Не потому что Хокаге это сказал. Просто пошли – сами, тихо, как будто тело решило без него. Он не вытирал. Не было смысла делать вид.

Саске смотрел на строки. Тело: 0. Разум: 0. Очень сильный.

Он посмотрел на Хокаге.

— Я хочу учителя, — сказал он сквозь слезы. — Мне нужно стать сильнее. Чтобы догнать Итачи. Чтобы убить Итачи.

Хокаге не изменился в лице. Смотрел долго, как будто взвешивал. Потом кивнул медленно, так, как кивают, когда не соглашаются, но признают, что слова сказаны всерьёз.

— Сначала нужно развить тело и разум, важнейшие составляющие чакры — сказал он. — Ты ещё ребёнок. Тело и разум, прежде всего. Лишь затем придет сила. Все так начинают. Иначе можно навредить себе.

Тело и разум. Саске посмотрел на строки. Там были именно эти слова. Именно такой порядок.

Подарок брата. Слова Хокаге. Не похоже на совпадение. Вместо этого похоже на туториал, про который объясняют голосом. Хокаге в курсе про подарок от Итачи?

— Хорошо, — сказал Саске, и вслух, и внутри соглашаясь с Хокаге. База — это важно. База — это все. Итачи был сильным не потому, что знал много техник. Итачи был сильным потому, что у него было сильное тело, потому что он был умен, потому что он отточил владение Шаринганом до невиданных высот. Были и другие примеры — Шисуи, который превратил Шуншин — технику, которую знают все джонины — в свою козырную карту. Он сделал это, потому что у него была хорошая база. Чтобы стать сильным, не нужно владеть сотней техник. Чтобы стать сильным, нужно владеть хорошей базой и по настоящему отточить то, в чем ты хорош.

Хокаге смотрел на Учиху дальше. Как будто ждал чего-то, что должно было прийти следом: просьбы объяснить, еще больше слёз, других вопросов. Саске смотрел на строки.

Хокаге кивнул и встал. У дверей обернулся, что-то хотел добавить – Саске это видел по паузе – но смолчал. Вышел.

Человек, которому он только что сообщил о намерении убить члена собственной семьи, кивнул и сказал «тело и разум». Саске это запомнил: одобрение получено, туториал выдан. Разговор прошёл хорошо.

————————————————————————————————————————————————————

Домой его отпустили через два дня.

Квартал лежал на краю деревни – не рядом с больницей, через весь центр, – но прямой дорогой, как ходил всегда.

Ворота клана стояли открытыми. Отец такого не допускал никогда. Но отца больше нет. Есть только Итачи, который тоже обязательно умрет.

Дома стояли. Улица была той же. Только тишина была другой – не та, что бывает рано утром, когда люди ещё не встали. Та тишина была живой. Эта – нет.

Раньше отсюда пахло дымом от очагов и рисом по утрам. Сейчас ничем.

Несколько дверей запечатаны полосами бумаги с официальной печатью деревни. У одного двора стоял шиноби с листком, что-то отмечал – поднял взгляд на Саске и сразу отвёл. На столбе у поворота висело уведомление: «Территория закрыта для посещения». Саске прошёл мимо. Он здесь жил. Никто его не остановил. Еще бы, это его квартал, его дом!

Дом стоял там, где стоял. Дверь открылась с тем же звуком. Внутри было чисто: кто-то убрал, пока он лежал в больнице, кто-то прошёлся тряпкой и расставил посуду. От этого было хуже, чем от беспорядка.

Он прошёл все комнаты. Не потому что надеялся кого-то найти. Просто надо было пройти, чтобы не забыть. Чтобы зафиксировать в памяти. Чтобы помнить.

Кухня: на столе горшок с едой – закрытый, не его. Кто-то принёс. Значит, пришли в дом.

Библиотека: свитки на полках, всё на месте, ни один не сдвинут. Их не тронули – ни деревня, ни Итачи. Непонятно, что хуже: если не успел – значит, торопился кого-то убить. Если не посчитал нужным – значит, знал, что Саске пригодится. Пыли ещё не было. Мать следила. Теперь будет.

Оружейная: оружие на стойках, всё на месте. Не тронуто. Мечи, кунаи, моток проволоки на нижней полке. Итачи ушёл и не взял ничего. Деревня тоже не забрала – или ещё не дошла.

Святилище: таблички на полке, курильница с холодным пеплом. Утром никто не зажигал. Вчера тоже. Саске постоял в дверях и не вошёл.

Отцовская комната: постель прибрана, оружие убрано с крючков куда-то, непонятно куда. В коридоре на крючке висела куртка матери. Её не убрали – то ли забыли, то ли не решились. Саске не снял.

В его комнате подушка была холодная. Чистая. Постиранная. Кунаи, которыми Саске иногда игрался, сложили в деревянную шкатулку. Аккуратно. Как будто это поможет.

Он сел на пол и открыл строки.

Тело: 0. Разум: 0. Ветки: пусто.

По нулям. Хорошо. Значит, есть, что заполнять. Есть, куда идти.

В первый вечер он лёг в свою кровать и смотрел в потолок. Не в больничный – в свой. Такой же белый, только другая трещина, поперечная. Тело было усталым не потому что сделало что-то, а потому что закончилось что-то длинное. Он лежал и открывал строки. Тело: 0. Разум: 0. Ветки: пусто. Закрывал. Открывал снова. В этом не было смысла. Было трудно перестать.

————————————————————————————————————————————————————

Нужно было идти на полигон. Начать снова тренироваться. Итачи сам себя не убьет.

Путь до ближайшего лежал через квартал Учиха – или в обход, по длинной улице. Раньше он всегда ходил напрямую: запах риса из открытых окон, кто-то отрабатывал ката во дворе, кто-то спорил через забор.

Он выбрал идти в обход.

У ворот одного из крайних домов стоял шиноби с бумагами, что-то отмечал по списку. Поднял взгляд на Саске – один короткий взгляд – и снова уставился в листок. Опись, скорее всего. Имущество клана, которое теперь непонятно чьё. Нужно будет решить этот вопрос. Но не сейчас. Имущество – неважно. Убить Итачи – важно. Дальше, за поворотом, курица ходила по пустому двору туда-обратно. Итачи все таки неидеален – пропустил курицу.Открытые ворота. Все еще никто не закрыл.

Саске ускорил шаг.

Он не шел на полигон Учиха. Там было тихо неправильным образом: пусто не потому что никого нет, а потому что те, кто мог быть, больше не придут.

Полигон за третьим кварталом годился лучше. Не боевой, учебный, для детей, в том числе для бесклановых. Там стояло дерево в рубцах от чужих кунаев и чужих тренировок.

Он начал с ударов. Бил час, строки не двигались. Бил до нытья в запястье, переключился на ката. Строки молчат. Попробовал использовать чакру: направлял в руки, в ноги, в удар, как учили, для усиления ударов. Попробовал бегать до рвотного рефлекса, как делают некоторые генины ради выносливости. Один раз добился своего и Учиху стошнило. Строки не двинулись. Зато стало легче.

К закату ноги были как не свои. Он сел у подножия дерева, спина к стволу, и смотрел в строки. Руки дрожали мелко – не сильно, просто тело после нескольких часов напомнило наконец, что оно десятилетнее и без обеда. Он принял этот аргумент к сведению и встал.

Это тело собиралось убить Итачи Учиху. Сейчас он с трудом встал после тренировки.

Подарок брата молчал методично. Как брат молчал, когда нечего было сказать.

Разумеется.

————————————————————————————————————————————————————

Академия стояла в центре деревни – в другом конце от квартала, ближе к башне Хокаге. Трёхэтажное здание из серого камня, с широкими окнами и пологой крышей. Снаружи выглядело как административное здание, только без жилетов у входа. Внутри пахло мелом, деревом и чужим потом и болью. Два тренировочных двора сзади, манекены для отработки ударов вдоль забора. Большинство из них в рубцах. Одинокое дерево с качелями рядом с основным входом.

Занятия в академии начиналась в восемь. Он пришёл в половину восьмого и сел у окна.

Класс заполнялся. Парты в три ряда, доска с засохшей меловой пылью у основания, крючки для оружия у входа – один сломан давно, никто не чинил. В дальнем углу Наруто уже что-то рассказывал соседу, размахивая руками. Ино и Сакура шептались, и как только Саске сел, Сакура посмотрела в его сторону – осторожно, с тем выражением, которое у девочек означает жалость, которую не знают, куда деть. Ино не посмотрела. Ино стала говорить чуть громче. Кто-то из первого ряда посмотрел на Саске – и сразу отвёл взгляд.

Ирука поймал его у входа с лицом человека, который не знает, нужно ли выражать сочувствие прямо или дать освоиться.

— Как ты? — спросил Ирука неловко.

— В порядке.

Ирука кивнул. Смотрел ещё секунду, ждал продолжения. Продолжения не последовало. Откашлялся и отошёл.

Саске засчитал это в свою пользу.

На уроке тайдзюцу он справлялся лучше всех: руки знали ката, пока другим надо было думать про шаг и блок одновременно. Ирука показывал стойку, объяснял, класс повторял. Наруто в ряду рядом споткнулся о собственную ногу и немедленно заорал, что специально, что он всё равно лучший, что в следующий раз точно победит. Саске не обернулся.

Ладно.

До Итачи всё равно пропасть.

На перемене к нему подошёл кто-то из второго ряда, мальчик, имя которого Саске не запомнил. Сказал, что соболезнует. Что если что – всегда можно. Что именно «можно», не объяснил, замялся.

Саске кивнул.

Мальчик постоял ещё секунду и ушёл с видом человека, который выполнил обязательное упражнение.

После уроков он дождался, когда класс опустеет. Потом поймал учителя у доски.

— Я хочу тренироваться сверх расписания, — сказал он. — Отдельно от класса.

Ирука повернулся. Посмотрел на него – не быстро, а так, как смотрят, когда уже знают, что услышат, и ещё не решили, что с этим делать. Выражение у него было такое, которое означало я понимаю, откуда это пришло, и именно поэтому не соглашусь.

— Академия значит общее расписание, — сказал Ирука. — Индивидуальных уроков не положено.

— Но мне нужно больше! Вы же знаете, Итачи вернется!

Ирука помолчал. Потом:

— Ты и так лучший в классе. Учёба — это не спринт, Саске. Это марафон.

Он сказал это ровно. Но что-то в его лице после этого чуть изменилось – как будто сам услышал, что слова не туда легли. Саске спрашивал про Итачи, Ирука ответил про класс.

Саске был лучшим среди людей, которые даже не знали, что Итачи умеет делать с разумом одним взглядом. Другая лига.

«Марафон». Итачи в его возрасте уже убивал вражеских шиноби и был чунином. Если это марафон – Саске уже отставал.

————————————————————————————————————————————————————

На улице на последнего Учиху смотрели по-разному.

Одни – слишком долго, словно пытались запомнить силуэт Саске: последний Учиха, вот идёт, смотрите, пока можете. Другие замечали и сразу отводили глаза – на лавку, на ставни, на что угодно в стороне. Старуха у колодца что-то пробормотала ему вслед. Саске не расслышал. Может, «бедный мальчик». Может, что-то другое. В обоих случаях это было не то, что ему нужно.

Он шёл прямо и смотрел вперёд.

————————————————————————————————————————————————————

На улице у лавки через два квартала стояли двое генинов. Молодые, в стандартных жилетах, один с царапиной на шее. Они спорили.

— Кот у бабки Ямано весит столько, что D-ранг точно не подходит, — говорил один.

— Ты его не поймал.

— Я почти поймал.

— Почти не считается.

— Это нечестно, он прыгнул с балкона на третьем этаже.

— Все коты прыгают с балконов.

Саске прошёл мимо с руками в карманах и таким лицом, каким ходят люди, у которых отобрали клан. Один из генинов глянул на него, замолчал на секунду – и вернулся к коту.

Разрыв между котом на D-ранге и Итачи Саске измерил молча. Расстояние было таким, что цифра не помещалась в строках.

Он пошёл дальше.

————————————————————————————————————————————————————

Домой он вернулся, когда наступал вечер. Еще не темнело, но скоро начнет. Заходить внутрь не хотелось: внутри было тепло и пусто. Он сел на ступени у входа.

Открыл строки.

Имя. Возраст. Тело: 0. Разум: 0. Ветки: пусто.

Расписание, которое он составил, выглядело примерно так: Академия, полигон, Академия, полигон, Академия. В конце расписания был Итачи. Не «встретиться». Не «поговорить». Убить. Расписание было длинное. Смерть Итачи – нет.

Он был джонином, может, анбу, может, кем похуже. Саске же имел тело: 0, разум: 0. Расписание этого не учитывало. Пока.

Он смотрел на ветки.

Пусто. И всё-таки что-то было.

Не цифра. Не слово. Что-то вроде веса: как будто там, где строки висели пустыми, было давление. Не сила и не подсказка. Скорее ощущение, что графа пуста не потому что закрыта, а потому что он стоит не там, где нужно стоять. Как дверь, которую не заперли, но ты смотришь на стену рядом с ней.

Саске убрал руки с колен. Ступени были холодные и это ощущалось через ткань штанов.

Подарок брата молчал. Молчал, когда он был в госпитале, молчал во время вчерашней изматывающей тренировки, молчал и во время занятий в академии. Ключик еще не подобран. Понимание не найдено. Саске оставалось лишь надеяться, что подарок и правда рабочий, и что это не просто плохая шутка от Итачи.

Работает. Просто не понял ещё, куда смотреть и что делать.

Это было не утешение. Это было задание на завтра.

Задание растянулось на две недели с лишним.

Глава 2. Кровь

Он снова пошёл к дереву.

Не из плана – плана ещё не было, просто привычка сформировалась уже за несколько недель: Академия, полигон, Академия, полигон. Спать он почти не мог: лежал, смотрел в потолок, где-то к полуночи вставал и шёл. Коноха в час ночи молчала: ставни закрыты, рынок пустой, на крыше третьего дома мелькнул чунин дозора и прошёл дальше, не посмотрев вниз. Деревне не было до него дела. Дерево стояло там, где стояло. Рубцы от чужих кунаев почти не видно в темноте, но он и без них нашёл. Руки помнили. Лишь после изматывающей тренировки получилось уснуть. Ненадолго, ведь с утра ждала академия.

В Академию он приходил с таким лицом, что Ирука несколько раз смотрел чуть дольше, чем обычно смотрят на учеников. Саске делал вид, что не замечает взглядов.

Строки молчали.

Он бил дерево час. Может, полтора. Ударил левой – жёстко, дерево не двинулось, конечно, это дерево, но нужен был звук, нужен был результат, что-то видимое. Строки висели без изменений. Он добавил чакру в кулаки: Ирука показывал на прошлой неделе, как вгонять чакру в удар – не в ноги для шага, а прямо в кисть. Чакра шла куда надо. Строки не шелохнулись. Хокаге говорил и о разуме тоже – но для разума нужен был свиток, а читать в темноте нечего. Разум оставался нулём до утра, а утром – Академия. Может, там разум двинется вперед. А пока что, снова удар.

Подарок брата не двигался уже третью неделю подряд и не помогал убивать Итачи.

Руки к концу ныли. Не опасно, просто нудно – так ноют, когда работа не та, а ты все равно продолжаешь. Он сел у ствола и посмотрел на ладони. В темноте не разобрать, но правая горела чуть сильнее. Ладно. Завтра, продолжу.

————————————————————————————————————————————————————

В Академию он шёл в обход – через рыночный квартал, не напрямую. На рынке уже открывались лавки, пахло рыбой и горячим тестом, кто-то спорил о ценах у весов. Нормальное утро деревни, которой не было до него дела.

До урока он поймал Ируку у кабинета.

— Мне нужны тренировки сверх расписания, — сказал он. — Отдельно от класса. Один на один.

Ирука посмотрел с тем выражением, с которым уже смотрел на прошлой неделе, – понимание и заранее нет.

— Мы говорили об этом.

— Говорили, — согласился Саске. — Я снова прошу. Прошло несколько недель. Мне не хватает того, что дают на обычных уроках. Сам я двигаюсь медленно. Так Итачи не догоню ни за что в жизни.

Ирука помолчал. Потом:

— После уроков могу остаться. Разберём обращение с кунаем, базовые связки в паре.

С кунаем он умел обращаться. Хуже, чем у брата, но умел. Итачи, по слухам из клана, в девять лет сдал экзамен чунина. Саске было десять. Это был не вопрос кунаев и не одного урока.

— Мне нужен наставник. Личный. Чтобы готовиться к бою с Итачи, а не к экзамену.

Ирука посмотрел на Саске как на ребенка и молчал дольше. Видно было, что аргумент не пронял учителя. Академия по прежнему могла предложить лишь общее расписание. Одно на всех. Личного ученичества академия предложить не могла.

— Расписание — это то, что я могу предложить, — сказал Ирука ровно.

Саске подождал секунду.

— Тогда поручитесь. Если сами не можете — найдите кого-то, кто возьмёт. Порекомендуйте меня.

Ирука посмотрел иначе – не строже, скорее устало.

— Саске. Я учитель Академии. Я не направляю учеников к частным наставникам. Это не моя роль. У меня нет таких полномочий.

— Но вы могли бы.

— Мог бы — и нет. Это создало бы прецедент для всего класса. И потом — кому рекомендовать? Кто возьмёт десятилетнего ученика в личное ученичество?

Таких не было: иначе бы уже нашёл сам. Саске поспрашивал пару знакомых шиноби. Пусто. В клане не пришлось бы просить Ируку – наставника нашли бы из старших, поставили технику, вложили бы всё, что могли. Клана не было.

— Понял.

Он пошёл на своё место.

Ладно. Значит, самому.

————————————————————————————————————————————————————

В середине урока Наруто поднял руку и без разрешения объявил, что тренируется уже пять часов в день, и поэтому скоро будет лучшим, и что у него уже есть план, и план хороший, и он всем докажет. Что докажет – не сказал. Ирука попросил сесть. Наруто сел – с таким видом, как будто продолжал стоять внутри.

Саске смотрел в окно.

Пять часов в день – это ничего, если строки не двигаются. Наруто не понимал разницы между временем и результатом. Это было его проблемой. Саске её не разделял.

Хотя строки у него тоже не двигались. Это было его проблемой.

————————————————————————————————————————————————————

На следующее утро Ирука заметил ладони Саске.

Правая ладонь бросалась в глаза: кожа сошла у основания пальцев, запеклась, новая кожа нарасти ещё не успела. С левой было проще – ссадина по краю, ничего серьёзного. Он надел перчатки за десять минут до Академии, желая скрыть ссадины, но перчатки были тонкие, летние, и не скрывали всего, и сверх того – они были подозрительные, словно маска на лице у джонина. Но джонину никто ничего не скажет, а ученику академии – скажут.

— Стой, — сказал Ирука. Не вопрос, не просьба.

Саске остановился.

— Руки покажи.

Он снял перчатки. При свете коридора правая выглядела хуже, чем он думал: кожа у основания пальцев тёмная, запёкшаяся. Ирука смотрел не бегло – как смотрят на что-то, что решают, как назвать. Лицо у него было обычное, учительское, но что-то в нём стало – тише, что ли. Не злее. Тише.

— Когда это успел?

— Ночью. Тренируюсь.

— Один, — сказал Ирука. Не вопрос, утверждение.

— Да.

Ирука взял его за запястье и повернул ладонь к свету. Держал крепко, но не грубо – как держат, когда хотят, чтобы не убрал. Смотрел молча. Потом:

— Один ночью на полигоне — это не подготовка. Это способ потратить все силы и пролежать до рассвета, без пользы для себя.

— Узумаки тренируется один, — сказал Саске упрямо.

Ирука помолчал.

— Узумаки не тренируется ночами. И до этого не доводит. — Взгляд на ладонь, потом обратно. — Тело у Узумаки — отдельная история, Учиха, и не твоя. Узумаки может позволить себе тренироваться пять часов без осложнений в будущем, ты — нет. И дело, в общем-то, не в методе. Ночью надо спать. — Пауза. — И то, что не спится — это обычно не про силу, а про слабость духа.

— Я в порядке.

Это не было дерзостью. Дерзость означала другой тон. Это было просто фактом, и Ирука это слышал, что делало его только тише. Пауза – не та, когда думают, что ответить. Другая.

— Ладони у тебя в порядке? — Ирука смотрел ещё секунду. — Под глазами тоже в порядке?

Он отпустил запястье. Мимо них по коридору прошла Ино – взглянула и замедлилась.

— Ещё раз приползёшь вот с этим, — он чуть качнул головой в сторону ладони, — отстраняю от Академии. — Это вышло громче, чем он, кажется, собирался. Ирука выдохнул и добавил тише: — На неделю для начала. Если снова — дольше.

Саске посмотрел на него.

Ирука смотрел в ответ. Лицо у него было такое, что понятно: не угроза в воздух. Сделает. Хотя, может, и сам хотел бы, чтобы не пришлось.

— Понял, — сказал Саске, негодуя внутри.

— Ещё. — Ирука посмотрел на ладонь, потом на Саске. — На этих выходных часть класса едет на поле за западными воротами. Хозяйство Танаков просило помощи. Ты в списке — я тебя записал. — Пауза, короче чем нужна. — Суббота и воскресенье. Ночуете у хозяина. В понедельник — в Академию.

— Там весь класс?

— Наказанные. И ты — без выбора. Загляну в воскресенье с утра.

Суббота. Воскресенье. Ночевать у мужика, которого он не знает. Два дня вместо полигона.

Поле. Лопата. Два дня.

— Понял, — сказал Саске снова.

————————————————————————————————————————————————————

Ирука открыл дверь класса и кивнул войти. Прошёл к доске, оглядел учеников.

— На этих выходных часть класса едет на поле семьи Танака. Список — на доске. — Короткая пауза. — Учиха, ты в списке, не забудь.

— А что там делать? — спросил кто-то из первого ряда.

— Работать, — сказал Ирука так, словно это все объясняло.

Вопрос был исчерпан.

Наруто немедленно нашел повод для шума.

— Ха! — сказал Наруто. — Саске на грядки!

Это прозвучало громко. Это прозвучало радостно. Это было явно в пользу Наруто в той войне, которую Наруто вёл неизвестно с кем по неизвестным правилам.

— Узумаки, — сказал Ирука иронично. — Ты тоже в списке. Вы с Учихой там единственные.

Наруто открыл рот. Закрыл. Посмотрел на доску. Узумаки был первый в списке – алфавитый порядок, скорее всего. Наруто, по всей видимости, считал это победой.

Саске посмотрел на Наруто.

— Пф, — сказал Саске.

Мелок для записей прилетел по затылку быстро и точно – но уже после.

— Оба — сядьте, — сказал Ирука.

Наруто сел. Потирал затылок, но улыбка не ушла – только ушла внутрь, сделалась чуть тише. Ино хихикнула и сделала вид, что не хихикала. Сакура нашла список глазами – своего имени там не нашла, хотя, видимо, хотела – и посмотрела на Саске. Он не обернулся.

Саске прошёл к своей парте. Сел. Открыл тетрадь.

Урок начался.

На раздаточном листе был стандартный вопрос: «Какова твоя цель?» Саске написал: «стать сильнее и убить Итачи». Перечитал. Вычеркнул. Написал: «стать сильным шиноби». Ирука потом запишет в журнале «целеустремлённый ученик» – не нужно выпячивать свое желание мести там, где нужно от тебя хотят услышать другое. Тем более, никто ничего не хочет слышать про Итачи – это он уже понял по реакции Ируки.

Итачи. Потом Ирука. Потом поле, лопата, руки в земле.

Неделю назад в списке был один человек. Ирука добавился быстро. Для одной недели – неплохо.

Расписание жизни обновилось.

————————————————————————————————————————————————————

Домой он вернулся раньше обычного – темнеть начинало позже, лето ещё не кончилось. Но Учиха не пошёл на полигон. Академия. Академия была единственным, что было между ним и Итачи. Единственным расписанием, в конце которого хоть что-то стояло. Местом, где он хоть чему-то новому учился. Если строки, подарок Итачи, не начнут работать, его единственный способ стать сильнее будет в Академии.

Если Ирука отстранит – будет только пустой дом и строки с нулями.

Это он принял к сведению, как принял к сведению тот факт, что Итачи нужно убить. Факт. Не нравится, но факт.

На столе было рис – чужой, в казённой упаковке с печатью администрации Конохи. Деревня позаботилась об осиротевшем ученике. Меньше, чем неделю назад. Правильно: понемногу переставали, жизнь возвращалась к своему прежнему темпу. Он поел без особого интереса, сидел над миской и смотрел в строки.

Тело: 0. Разум: 0. Ветки: пусто.

Хокаге говорил: тело и разум. Он бил дерево каждую ночь, и тело не двигалось. Либо Хокаге имел в виду что-то другое, либо способ был неправильный, либо подарок брата требовал чего-то ещё. Чего – непонятно. «Чего» не было написано нигде.

Завтра поле. В эти выходные Учиха Саске пойдёт копать землю рядом с Наруто и остальными провинившимися. Два дня. И ночевать там же – у хозяина, которого не знает, в доме, который не его, на тюфяке, который не свой. Потому что учитель так сказал. Потому что иначе потеряет Академию.

Итачи, по всем данным, никогда не пахал. Это было преимущество неясного рода, но занести в актив не мешало. Актив был небольшой.

Это была одна мысль. Потом вторая шла следом – тихая, злая: а что ещё, собственно, делать. Ирука был прав в одном: на полигоне ночами строки не двигались. Значит, полигон по ночам – не метод. Это он и сам видел – пользы от таких сверхинтенсивных тренировок не очень много. Тело не выйдет за пределы, чакры не станет больше, контроль чакры не станет лучше. В тренировках шиноби важна умеренность и план. Но умеренностью и планом Итачи не достигнешь. Поэтому и останавливаться было хуже, чем продолжать с кровью на ладонях. Но остановиться придется. Будь неладен этот Ирука.

Поле, значит.

Он убрал пустую миску. Лёг. Не пошёл к дереву.

————————————————————————————————————————————————————

Но ночью он всё-таки встал.

Не сразу. Долго лежал, смотрел в потолок – свой, с поперечной трещиной у угла. Тело хотело встать и пойти. Это было привычнее, чем лежать. Лежать означало просто ждать утра, мучаясь бессонницей, а утром ждало поле.

Он встал. Взял кунаи с тумбочки, оделся.

У дерева остановился.

Дерево стояло как стояло. Рубцы, темнота, тихий полигон. Он держал кунай. Смотрел на кору.

Ирука сказал: полигон ночью равно отстранению от Академии. Не на день. На неделю. Саске не мог потерять единственный источник новых знаний и умений.

Он стоял долго. Может, пять минут. Может, чуть больше. Ногам было немного холодно через сандалии – ночи уже не летние. В голове было то, что он не хотел называть осторожностью, потому что осторожность была не про него, не сейчас, не в десять лет. Но Академия. Академия – это важно.

Он убрал кунай.

Постоял ещё. Посмотрел на руки – ладони запечённые, сухие, завтра опять будут ныть при работе. Хорошо. Пусть ноют. Не его проблема, что работа не та.

Пошёл домой.

————————————————————————————————————————————————————

Утро пришло обычно: свет через ставни, птицы за окном, пустой дом. Он встал, оделся, собрал сумку. В миске ещё было немного вчерашнего риса – поел холодным, стоя.

Западные ворота были торговыми – широкими, для телег с рисом и дровами. Не та сторона деревни, куда ходят шиноби. Поле семьи Танака лежало сразу за воротами, по грунтовой дороге направо: несколько длинных рядов, деревянный навес в дальнем конце, пугало посередине. Пугало было добросовестным. Бесполезным, но добросовестным.

За воротами был Наруто – он уже стоял там и объявлял тактику.

— Кто прополет больше — тот выиграл! — сообщил громко Наруто. — Я уже всё придумал.

Никто не спрашивал. Приз оговорен не был. Обычный Наруто.

За воротами – трое ребят и Ирука, и лопата вместо кунаев. Всё то, что будет смотреть, как последний Учиха копает грядку.

Хорошо. Значит, поле вместо полигона, лопата вместо куная.

Глава 3. Землепашец

Поле оказалось больше, чем выглядело от ворот.

Это стало понятно, когда Ирука остановился у деревянного навеса и начал объяснять: хозяин – старик Танака, один из поставщиков пшеницы для деревни, ещё дайкон держит – под навесом, мелко, но стабильно; пшеница уже в земле с весны, осенью жать; им – ряды, комки, камни, слушаться хозяина, работать аккуратно.

Хозяин же стоял рядом и смотрел на детей с таким выражением, как смотрят на погоду: полезно или нет, решит само. Невысокий, седой до последнего волоса, с руками, которые выдавали возраст чётче, чем лицо: кожа на предплечьях начала отставать от мышцы, складками у локтя, общая дряблость тела. Плечи ещё держались, но уже чуть оплыли – не слабость, просто лет семьдесят как минимум, и тело это знало. Не чета старикам из клана Учиха, которые были в форме до самой смерти. Но он и не шиноби. Фартук потёртый, на рукавах земля. Возможно, это его последний сезон.

Наруто уже осмотрел всё поле, объявил его «своей территорией» и выбирал себе ряд.

— Вот этот, — сказал Наруто упрямо. — Он длинный. Длинный — значит, круче.

Кто-то засмеялся. Хозяин посмотрел на Ируку. Ирука посмотрел в небо, делая вид, словно он не при чем.

Потом напомнил правила – с ростками аккуратно, хозяина слушать – и ушёл. «Загляну завтра с утра», сказал уже с дороги, не оборачиваясь.

Саске стоял в стороне. Земля была тёмная, влажная, с запахом, который он раньше не замечал в деревне – густым, чужим. Запах квартала Учиха был другой: нагретые камни, оружейное масло, рис.

Пшеница. Дайкон. Поставщик. Хорошо.

В строках было по прежнему пусто. За три недели у него выработалась привычка: открывать подарок Итачи раз сто в час, на случай если что-то изменилось. Ничего не менялось. Здесь, вероятно, тоже не изменится.

Хорошо. Копаем поле.

————————————————————————————————————————————————————

Хозяин распределял по рядам быстро, без имён: «ты туда», «вы двое – туда», «мальчик – вот здесь».

«Мальчик» – это был он.

Саске посмотрел на хозяина. Хозяин уже смотрел в другую сторону – объяснял кому-то из первого ряда, как держать мотыгу, чтобы не отбить себе пятку. Голос у него был без любезностей: рабочий голос, который экономит слоги, потому что земля не переспрашивает.

— Ряд второй с краю. Идёшь вдоль, разбиваешь комки, выбираешь камни.

Ни «Учиха». Ни «сочувствую». Просто «мальчик» и ряд с краю. Это хорошо. В деревне и в академии столько жалости во взглядах, что тошно становилось.

Саске взял лопату и пошёл к ряду.

Между рядами торчали тонкие зелёные стебли – ровные, по струне, каждый на своём месте. У навеса сбоку лежали гряды с широким тёмным листом – другое, не полевое. Саске не стал думать, что это такое.

————————————————————————————————————————————————————

Комок. Камень. Стебель – не тронуть. Следующий шаг.

Первые полчаса он работал с одной мыслью: Итачи. Не конкретно – не «вот как убью» – просто фоновым напряжением, как думается о погоде. Итачи джонин или анбу, может, что-то хуже. Итачи умеет делать ужасные вещи с разумом одним своим желанием. Итачи оставил его живым, потому что захотел, и это нужно исправить – не в плане убить себя, а в плане набрать силы и убить Итачи, пока брату не пришло в голову снова пройтись по Конохе в общем и по Саске в частности своим танто.

Ирука поставил его сюда, хозяин назвал «мальчик». Кто-то из класса уже, наверное, смеётся над занятием Учихи. Список врагов пополнялся стабильно. Разберется с Итачи и всем всё припомнит.

В этом было что-то почти удобное и, вот уж Саске не ожидал, расслабляющее – думать об Итачи, пока руки заняты чем-то механическим. Мысль о брате не отпускала, но и не требовала отдачи: просто висела фоном. Может, Ирука имел это в виду, когда говорил про тело и голову. Хотя Ирука, скорее всего, имел в виду что-то другое.

Строки молчали. Саске и не рассчитывал другого, просто безвредная привычка.

Борозда с первого прохода вышла кривой. Не чуть-чуть – по-настоящему кривой, конец ряда ушёл почти на полметра в сторону. Он это увидел, когда дошёл до конца и обернулся. Хозяин тоже это увидел – подошёл, поправил угол лопаты молча, как поправляют кунай ребёнку, который держит неправильно. Ушёл дальше по полю, не сказав ничего.

Учиха Саске, десять лет, борозда кривая, поправил чужой мужик без слов.

Он пришёл сюда с линией мести. Линия мести вышла вот такой.

Шиноби должен быть точным. Точность – фундамент, почти на равне с телом и разумом; это в клане повторяли с того возраста, когда он ещё не мог поднять нормальный кунай. Поле было не его делом, это всё объясняло. Но на практике всё равно было неловко.

Работаем.

————————————————————————————————————————————————————

К середине дня стало понятно, что руки заняты делом, и правильно, а голова – нет, и это было неправильно. Руки делали своё: лопата, шаг, комок, камень, следующий шаг. Голова при этом продолжала думать об Итачи – пустые ветки, полигон, который не давал ничего полезного, расписание без результата. Строки не двигались. Ни ветки, ни цифры – та же пустота, что и три недели назад.

На соседнем ряду Наруто встрял в конфликт с пугалом. Пугало стояло у края поля – просто стояло – и, судя по всему, оскорбило Наруто одним своим существованием. Сначала Наруто объяснял ему что-то с руками. Потом пнул ногой: пугало покачнулось, но устояло, что Наруто явно счёл вызовом.

— Саске! — крикнул Наруто, не оборачиваясь. — Смотри, я его сейчас!

Он ударил снова – на этот раз обеими руками, с замахом, как бьют в спарринге. Пугало качнулось сильнее, накренилось, и на секунду показалось, что упадёт. Не упало. Наруто победно обернулся.

— Видел?

— Пф, — сказал Саске.

Наруто открыл рот, явно собираясь объяснить разницу между «пф» и правильной оценкой. Хозяин посмотрел на это, нашёл срочное дело у дальнего ряда и ушёл туда. Лишь бы не вмешиваться в дела громкого паренька.

Саске глянул на пугало мимоходом. Потрёпанный плащ, пустые глаза, руки по сторонам. Вороны у Итачи были чёрные, молчаливые – точно таких же пугало отгоняло с полей. Значит, хоть в чём-то против Итачи полезное.

Саске смотрел в свою борозду.

Второй проход вышел лучше первого, но всё равно не прямой. Земля здесь была плотнее – может, за счёт угла участка, может, чего-то ещё. Лопата проходила по-другому, не так, как он рассчитывал с полигонной логикой: там твёрдость равна силе, нажал сильнее – готово. Здесь – нет. Хозяин подошёл во второй раз, так же молча, показал технику работы: использовать пятку у лопаты, не свой носок, вот так. Ушёл.

«Мальчик» всё ещё не получил имя.

————————————————————————————————————————————————————

Обед был в тени навеса. Хозяин роздал воду из ведра; дети сели кучкой. Их было не так много, чтобы рассаживаться.

Открыл строки. Ноль. Закрыл. Открыл ещё раз – привычка. Ноль.

Наруто с другого конца навеса громко объяснял хозяину почему его ряд лучше ряда Саске, хотя оба ряда были кривые. Третий паренек, рыжий, года на два старше Саске, отрабатывающий наказание вместе с ними, скосил взгляд на Саске – посмотрел на реакцию, мол, как ты это терпишь. Учиха фыркнул.

Мне нужны строки, строки хотят дела, дело здесь.

Это звучало странно даже в голове. Самоуспокоение – он это слышал. Учиха не должен был успокаивать себя грядками.

Он поел, не глядя на еду.

————————————————————————————————————————————————————

После обеда Наруто объявил себя «королём поля» и потребовал признания.

Признание не последовало.

— Я первым закончил ряд! — сообщил Наруто. — Значит, я лучший.

— Ряд кривой, — сказал рыжий парень. — И ты пропустил половину камней.

— Зато быстро.

Хозяин подошёл к ряду Наруто, посмотрел, протянул мотыгу обратно.

— Ещё раз.

Наруто открыл рот, закрыл. Взял мотыгу.

Саске смотрел на свой ряд. Третий проход. Ряд второй с краю. Лопата – пятка, не носок. Стебли по сторонам, комок посередине.

Лопата входила в землю и возвращалась, входила и возвращалась. Земля пахла влажно и резко – не так, как утром, глубже. Там, где он уже прошёл, она лежала иначе: рыхлее, темнее. Он начал замечать, как лопата входит в зависимости от угла: там, где жёстче – иначе, там, где влажнее – иначе. Это не было интересно. Это просто было, и он это видел, потому что смотрел уже на землю, а не на Итачи.

Только чтобы не было стыдно перед чужим мужиком без имени. Не в третий раз.

Только.

————————————————————————————————————————————————————

Хозяин подошёл в третий раз – и не поправлял.

Посмотрел на борозду. Посмотрел на стопу Саске: правильно, пятка, как показал.

— Годится, — сказал хозяин. И ушёл.

Ни «хорошо», ни «молодец». Одно слово на всё. Это было, вероятно, одобрение.

Саске открыл строки.

Ноль.

Тело – ноль. Ветки – пусто. Как утром, как три недели до этого на дереве.

Спина к третьему часу держала иначе – стабильнее, без нытья в левом плече. Это он заметил. Но строки молчали.

Хорошо. Одного «годится» недостаточно.

————————————————————————————————————————————————————

Когда стемнело, Танака позвал в дом.

Без объяснений – открыл дверь и сказал «мыть руки у бочки». Двое других из группы уже были там: рыжий мальчик, имени Саске не спросил, и Наруто, который нашёл бочку первым и доложил об этом громко.

Дом небольшой: стол, лавки, очаг, в углу дверь в комнату для хранения. На столе каша, хлеб, вода.

Наруто сел, оглядел стол, оглядел всех и объявил:

— Мы теперь как семья фермеров!

Танака посмотрел на него. Пауза – долгая, без выражения. Потом взял ложку и начал есть.

Клан Учиха. Теперь же семья фермеров. Прогресс.

Саске ел молча.

Танака ел рядом, не разговаривал. Потом поставил кружку.

— В академии-то что делают, — сказал хозяин внезапно. — Руками учат или только бумажкой?

— По-разному, — сказал рыжий, чьего имени Саске не знал.

— По-разному — это как?

— Тайдзюцу, нинпо, теория. Кунаи есть. На последнем году будет обучение трем техникам. На предпоследнем — учат медицине и базовым приемам с чакрой.

Хозяин кивнул. Помолчал.

— Сын мой тоже туда ходил, — сказал он. — До академии здесь работал, после — поначалу заходил ещё.

Взял хлеб. Пауза.

— Потом перестал.

Слова вышли раньше, чем Саске его выбрал:

— Он стал шиноби?

Хозяин посмотрел на него. Кивнул. Ответил – мол, да, шиноби. Ушел и не вернулся.

Больше не объяснял. Наруто уже открыл рот – но что-то в тоне старика, в том, как законченно это прозвучало, остановило его. Редкий случай.

Было понятно из паузы, куда ушел сын хозяина поля: туда, откуда не возвращаются. Профессия шиноби – не мирная профессия. На миссиях умирают. Умирают внезапно.

————————————————————————————————————————————————————

На ночь – комната для хранения вещей, кладовка: три соломенных тюфяка, запах сухого зерна и старого дерева. Наруто занял лучший тюфяк. Рыжий мальчишка уснул быстро. Наруто продержался минут пятнадцать и сдался.

Саске лежал, не спал.

Потолок здесь из тёмных балок. Не его – без трещины у угла. Просто чужие балки.

Он открыл строки. Тело: ноль. Ветки: пусто.

Закрыл. Открыл снова. Ноль.

Хорошо. Понятно.

Убрал строки. Лёг обратно. Смотрел в балки. Часа через 2 с трудом уснул.

————————————————————————————————————————————————————

Танака проснулся раньше всех. Саске поднялся следом. Наруто и рыжий мальчишка спали.

Было холоднее, чем вчера: роса на траве, воздух ещё ночной, ряды такие же. Он взял лопату. Встал у своего ряда.

Открыл строки.

Строки не были пустыми.

————————————————————————————————————————————————————

Сначала он решил, что ошибся – открыл не туда, зрение от недосыпа поплыло. Закрыл. Открыл снова.

Тело: 2.Разум: 0.

Ветки:• Землепашец – ранг 1• [опыт ветки: 0 / 100]

Под цифрами всплыли две строки, каких раньше не было – не спросив, сами, будто окну наконец было что сказать сверх цифр.

Лист ветки: Землевладелец – сила действует рядом с вашей землей.

Лист ветки: Сила Земли – когда вы рядом со своей землей, увеличивает вашу физическую силу.

Две строки говорили почти одно и то же, разными словами. Первая: сила действует рядом с вашей землёй. Вторая: рядом со своей землёй растёт физическая сила. Разница была не в месте – обе про «рядом» – а в том, что первая не называла силу по имени, вторая называла. Если сила одна и та же – зачем два листа вместо одного? Если разные – какая тогда первая?

Окно не ответило ни на один вопрос. Сказано было ровно столько, сколько сказано.

Потом разберусь.

Он смотрел на это долго.

Потом посмотрел на руки. Ладони горели от рукоятки и земли – не кровь, просто усталость от работы. Спина не болела так, как болела вчера: тело держало иначе, стабильнее. Он думал, что просто привык. Оказывается, нет. Цифры изменились. Было ноль. Стало два.

Он проверил это внимательнее – не строки, а само тело. Встал прямо, перенёс вес. Ноги держали без нытья в щиколотках, которое было вчера. Плечи не тянуло. Он сжал кулак – не для удара, просто проверить – пальцы сжались плотнее, чем обычно, без той вялости на третьем часу, когда мышца начинала врать, что устала. Два – это мало. Но это не ноль.

Работает.

Не радость. Острее радости – как нащупать кунай в темноте, когда перед тобой враг. Надо будет проверить на полигоне. Посмотреть, как двигается тело с цифрой два против нуля. Это важнее, чем земля.

Саске перенес взгляд ниже по строчкам.

Землепашец.

Это.

Он закрыл строки. Открыл снова. Строка никуда не делась.

Вот это. Серьёзно.

Нет, подождите.

————————————————————————————————————————————————————

Землепашец.

Не шиноби. Не боец. Не Учиха. Землепашец I, 0/100 – открылась на поле семьи Танака, где он стоял с лопатой потому что учитель записал его без согласия и пригрозил Академией.

Клан Учиха был кланом шиноби. По букве, по духу. Учиха презирали мирные профессии. Учиха признавали только силу. С лопатой из клана Учиха не выходили. Кунай, танто, меч, но никак не лопата.

Строки молчали три недели. Полигон, кулаки, чакра, кунаи – тишина. Несколько кривых борозд под присмотром старика – ранг один, ноль из ста, пожалуйста.

Итачи оставил ему это. Специально. Саске не знал, что хуже: если брат издевается, или если не издевается, а серьёзно учит с нуля. Обе версии одинаково плохи. В первой брат смеётся. Во второй – считает, что с нуля это именно здесь, на поле, рядом с земляными червями.

0 / 100.

Если бы у полоски был голос, она бы смеялась.

————————————————————————————————————————————————————

Он смотрел на строку и не знал, смеяться ему или злиться. Злиться, ответил разум. Злость была привычной, на фоне, на Итачи, на Ируку, на мужика, который молча поправлял лопату. Злость на то, что строки двинулись именно здесь, не там, где он хотел. Злость была с ним с момента резни.

Но ещё было нечто другое.

Не радость. Что-то вроде «вот оно» – как нащупать в темноте кунай: есть, держится, понятно, куда бить. Не потому что красиво. Потому что работает.

Хокаге говорил: сначала тело. Строки вчера не двигались – сегодня двинулись. Совпало.

Землепашец I, 0/100.

Стыд и жадность – плохая компания. Жадность оказалась громче стыда. Саске по другому посмотрел на пашню. Как на полигон.

————————————————————————————————————————————————————

— Эй, Саске-дураскэ! — крикнул Наруто откуда-то слева. — Ты чего замер?

Он стоял посередине ряда с лопатой в руках. Со стороны, видимо, просто стоял. Но Наруто смотрел на него с тем выражением, с каким смотрят, когда что-то не так – не «плохо», а «иначе». Как будто увидел что-то, что не понял, и сейчас открывает рот, чтобы это назвать.

Саске посмотрел на строку.

Землепашец I, 0/100. Тело два.

Кунай в навозе. Не тот, который просил. Но кунай. Кнопка у его подарка Итачи найдена. Но наказание когда-нибудь кончится – и ключ к подарку нужно будет удержать без бумажки Ируки. Получится ли? Связано ли наказание и то, что строчки откликнулись?

Он почти улыбнулся – криво, одним углом. Наруто хватило и этого, он замолчал и странно посмотрел на Учиху.

— Ничего, — сказал Саске в ответ на вопрос Наруто.

И продолжил борозду. Тело само себя не усилит.

Глава 4. Двери

В понедельник утром, до Академии, он пошёл на полигон.

Строки у него были живые – не пустые, с именем ветки и цифрой. Тело двигалось иначе, чем до выходных. Это следовало проверить до того, как он решит, что делать дальше. Подарок Итачи необходимо тщательно проверить – стоит ли он унижений в поле? В прочем, Саске знал заранее – стоит.

Полигон в такой час был пустым: трава в росе, деревянный столб с рубцами от чужих кунаев, скамья у забора. Никого. Хорошо – не надо объяснять, что здесь делает Учиха в половине седьмого.

Он разогрелся коротко, без лишнего, и начал.

Отжимания. Не героически – методично: считал, смотрел на тело, проверял, когда начнут дрожать руки. На поле Танаки вчера руки держались долго. Он это помнил. Тело держало иначе – устойчивее, ровнее к концу дня.

На полигоне руки задрожали на восьмидесятом.

Он встал. Постоял. Сел снова, подождал минуту, снова лёг. Ещё раз считал. То же самое – восемьдесят, может чуть больше, потом руки начинали дрожать и считать дальше было незачем.

————————————————————————————————————————————————————

На поле вчера шло за сотню – считал до какого-то момента и бросил: работа держала, незачем было проверять потолок. Причем до сотни дошло до безумия легко. Как будто и 200 не был пределом. Но не проверил, оставил на потом.

Здесь – восемьдесят.

Он открыл строки. Тело: два. Землепашец I, 1/100. Всё почти то же, что вчера. Ничего не пропало ночью.

Значит, цифра не пропала, но ощущение – другое.

Он сел на скамью и думал. Сначала хотелось решить, что окно сломалось или врёт. Но цифра стояла. Два – не ноль. При нуле было семьдесят с хвостиком отжиманий, потом руки начинали дрожать. Теперь в теле стоит цифра два и отжиманий стало восемьдесят. Но это не то, чем было на грядке.

Две недели у дерева. Ночи, кулаки, кровь на ладонях – строки за всё это не двинулись ни разу. Двое суток на поле с ночёвкой у хозяина: семьдесят стало восемьдесят – и дальше сотни там, на поле у Танаки, там, где он потолок не проверял. Двое суток против двух недель.

Это было оскорбительно точным подсчётом.

На пашне – как будто кто-то подставил плечо. На камнях полигона – никто плечо не предлагал. Тот же Саске, та же цифра два, разные места.

Подарок работал на месте, понял Саске. Унести нельзя.

Не в кулаке. Не в голове. На месте месте. Подарок брата работал на своём участке, как Наруто орёт только на своей улице – Саске не знал, так ли это у Наруто, но смысл был понятен. Ветка открылась на поле. Тело держит на поле. На полигоне – обычный он, только с цифрой два в строке, чуть сильнее.

Итачи оставил ему инструмент, у которого есть адрес. Неприятно.

Адрес: поле Танака, второй ряд с краю.

Разумеется.

————————————————————————————————————————————————————

Академия начиналась после обеда – день экзаменов, расписание сдвинули. До неё было много времени. Насчет экзаменов Учиха не переживал – он был лучшим в академии, и это было не хвастовство, это был факт – экзамены он сдаст чуть ли не с закрытыми глазами. Он даже шел по программе вперед. Настолько, насколько позволяли учителя – к удивлению Учихи, не все материалы были в открытом доступе. С тем, что какая-то информация для него закрыта, он сталкивался впервые в своей жизни. Раньше в клане был доступ ко всему. Как же живут шиноби, вышедшие из гражданских? Это же неудобно.

Он не собирался немедленно соглашаться, что единственное место – грядки семьи Танака. Сначала надо было понять, что именно там сработало так, что он смог получить ветку.

Он думал.

Работа. У дерева тоже была работа – месяц, ночами, до крови. Строки молчали. Значит, не работа сама по себе. Что-то в том, какая работа. На поле он делал то, что деревня считает делом, а не тренировкой ради тренировки. Танака не наблюдал – работал рядом, поправлял стопу как свою. Это разница между «посмотрел» и «обучил».

Значит, деревня должна считать это делом. И хозяин должен взять – не в ученики, просто в дело, обучать, помогать.

И он там ночевал.

Строки ожили утром – он это помнил. Не посреди работы вечером, не сразу после ужина. Утром, когда вышел второй раз. После чужого потолка из тёмных балок.

Три вещи, которые сошлись. Первое – настоящее ремесло: деревня считает это делом, не баловством. Второе – хозяин рядом: не лекция, поправил стопу, сказал «годится» – берёт в своё дело. Третье – ночь под его крышей.

Строки ожили после ночи у Танаки – значит, подарок считает отдых. Тело нужно беречь, не изматывать ночными тренировками. Хорошая мысль. Почти правдоподобная и очень соблазнительная. По ночам приятнее спать, а не измываться над собой ради силы.

Но не просто сон. Он ведь и у себя в сущности спал после тренировки на полигоне. Плохо, но спал. На выходных единственным отличием было место, где он спал – под потолоком Танаки. И Строки ответили. Значит, разница в том, чей дом. Сон придется под нужной крышей.

Иными словами, землепашец – потому что туда загнал Ирука, туда пустил старик, и там он переночевал как наемник, как человек, которого взяли в дело, взяли в дело землепашца.

Конечно, это все лишь домыслы. Нужно проверять. Может, он что-то упустил. Может, что-то не так понял.

Если пустят куда-то ещё – откроется другое. Может, лучше. Может, ближе к оружию. Ветка кузнеца, или мечника, или, чем черт не шутит, ветка шиноби?

На поле Итачи убивать неудобно. Там лопата.

Он поднялся и пошёл.

————————————————————————————————————————————————————

Чунина он нашёл у тренировочного корпуса Академии – невысокий, лет двадцати пяти, шиноби из учителей-помощников, который иногда показывал связки на занятиях по тайдзюцу вместо Ируки.

— Мне нужны тренировки. Не в классе — один на один, с наставником. Я готов работать каждый день. Могу платить.

Чунин посмотрел на него с тем вниманием, которым смотрят на просьбу, прежде чем ответить нет.

— Ты ещё не генин. Персонального ведения у нас нет — это к Академии, к Ируке-сенсею. После выпуска тебя возьмёт команда, и там уже джонин-инструктор.

— Команда будет после выпуска. Мне нужно сейчас.

Чунин чуть помолчал – не «нет», а обдумывал.

— Иногда берут D-ранговое задание — помочь с тренировкой, присмотреть за учеником. Как разовое. Можно найти кого-нибудь.

— Каждый день?

— Нет. Так не работает. Каждый день никто не возьмётся — это не ставка, не должность. Раз, два — и всё. — Он помолчал. — И потом: с таким возрастом — сначала подрасти, никто не даст тебе оформить задание на тренировку, пока ты не закончишь академию. Серьёзные вещи позже.

Итачи в этом возрасте уже сдал экзамен чунина. Саске в этом возрасте получил совет подрасти.

Хорошо. Учтено.

Саске кивнул. Не получилось. Он и раньше подозревал, что таким путем не выйдет.

D-ранговое задание – разовое. Пришёл, отработал, разошлись. Деревня считает это заданием, не ремеслом – не тем, что передают из рук в руки. Кто берёт на тебя разовое задание, тот не берёт тебя в своё дело, он просто стоит рядом по бумаге. И крыши не будет. Из трех условий сходилось только одно – обучение. Да и, как сказал чунин, возраст не тот.

Строки молчали.

Ветки «шиноби» не было.

————————————————————————————————————————————————————

К кузнице он шёл мимо рынка. Запах угля начинался за два квартала – густой, тёплый, с металлом. Кузница была небольшой, у ворот висело несколько готовых инструментов, внутри кто-то работал. Кузнец оказался пожилым: широкие плечи, тяжёлые руки, фартук со старыми подпалинами.

Он поднял взгляд, когда Саске вошёл, и сразу кивнул на стол у стены:

— Клади сюда. Посмотрю.

Саске остановился. Не понял.

— Что класть?

— Что сломал. — Кузнец вернулся к наковальне, не глядя. — Кунай, нож, скобу — всё равно. Клади, посмотрю, скажу сколько.

— Я не за ремонтом.

Кузнец поднял взгляд. Посмотрел на Саске. Потом на его руки – без оружия, ничего. Пауза.

— Тогда зачем?

— Хочу освоить ремесло. Готов учиться. Каждый день, сколько надо.

Кузнец посмотрел на него иначе – не как на ребёнка с просьбой, а как на что-то, что приносит проблемы, и делает это с утра пораньше.

Пауза была короткой – секунда, может меньше. Ровно столько, сколько нужно, чтобы что-то решить и подобрать, чем объяснить.

— У меня сын, — сказал он. — Место занято. И, кроме того, ты Учиха. Не дело Учихе стоят у кузницы.

Он отвернулся к наковальне.

— Не прошу места, — сказал Саске. — Просто работу. Один день. Без оплаты. Что скажете делать — то и делаю. Могу заплатить. Прошу.

Кузнец не оборачивался. Молоток лёг на полку.

— Зачем тебе.

— Проверить кое-что.

Пауза. Кузнец оглядел его – руки, рост, десять лет, ничего полезного на первый взгляд. Поморщился.

— Мех раздувать сможешь?

— Да.

— До обеда. Потом уходи.

Саске снял сумку.

————————————————————————————————————————————————————

Мех был тяжёлым – деревянный рычаг, кожаный пузырь, качать ровно, не рывками, иначе жар скачет. Кузнец не объяснял – показал один раз и пошёл к наковальне. Саске качал. Руки через час начали тянуть иначе, чем от лопаты, – не вдоль, а поперёк, плечо к концу подыхало. Жарко. Пахло углём и окалиной.

Потом – таскать заготовки, держать щипцами, пока кузнец бьёт. Молот он дал ненадолго: «попробуй, вот так». Саске ударил. Кузнец поморщился – не от удара, от угла. Поправил без слов, как поправлял стопу старик, – одним движением. Саске ударил ещё раз. Лучше. Металл отозвался иначе.

Два часа. Может, чуть больше.

Он открыл строки.

Ноль.

Тело: два. Землепашец – ноль к ста. Кузнец – отсутствует. Всё то же, что утром на полигоне.

Конечно.

Работал – да. Наставник рядом – почти наставник, но и старик Танака подсказывал не больше кузнеца, а в чем-то и меньше. Ночевки – нет. Никто его также не брал жить в это дело: до обеда, и уходи. Ровно то, что он и предполагал. Данные получены. Теория о трех "кирпичиках", конечно, не подтвердилась, но и опровержение не получила. Одного кирпичка явно недостаточно. Не точно – такой проверки мало, чтобы знать наверняка. Но похоже.

Кузнец подошёл, взял щипцы, кивнул на дверь.

— Тебе пора. Удачи.

Саске вышел.

Снаружи было тихо. Он прошёл немного и остановился у угла. Ощущение было странное – не злость, которая понятна, а что-то другое, чуть тоньше. Как будто отказ в начале был другой температуры, чем у чунина. Холоднее. И быстрее.

Сын мог быть. Место могло быть занято. Но Саске полагал, и полагал справедливо, что дело в фамилии Учиха.

Следующая дверь.

————————————————————————————————————————————————————

К медику он шёл целенаправленно. Незнакомому нужно объяснять с нуля; знакомый уже видел его, уже знает имя, уже потратил на него время. Хоть какое-то преимущество.

Нашёл её в лечебном крыле, в конце короткого коридора. Она его помнила – это было видно по тому, как чуть изменилось её лицо, когда он вошёл: не плохо, просто узнавание.

— Тебе что-то нужно?

— Я хочу учиться здесь. Работать. Смотреть, как делают.

Пауза.

— Ты был пациентом, — сказала она осторожно, словно имеет дело со зверьком. — Не учеником.

— Понимаю. Готов быть учеником.

Она покачала головой – не жёстко, скорее как качают, объясняя что-то честное и правдивое.

— Чтобы работать с ранами, нужен хотя бы ранг генина. И контроль чакры — не просто собрать, а вести по чужому телу. Пока этого нет, это опасно для того, кого лечишь. Это не мне решать — это правило.

— Без чакры. Уход, подача, вспомогательное что-нибудь.

— Это гражданская работа. Санитары, сиделки. Туда ученика Академии тоже не возьмут — нужно быть взрослым, со статусом, с каким никаким, но образованием. Лучше подожди последнего курса в Академии. Последний год — обязательная практика здесь, в госпитале. Пройдёшь её со всеми. Получишь необходимые навыки и, так и быть, разрешение на работу санитаром. — Она чуть помолчала. — Если вдруг между миссиями будет время.

Медик смотрела на него ещё секунду, потом добавила тише:

— И выспись, ладно. Ты плохо выглядишь.

— Я в порядке, — сказал Саске.

Ветки «лекарь» не было.

————————————————————————————————————————————————————

Торговец на рынке был вежливым. Вероятно, самым вежливым из всех – вежливо улыбнулся, вежливо кивнул, вежливо дослушал до конца.

— Мальчики не нужны, — сказал он. — Ученики уже есть.

Всё. Признаться – Саске не больно то и хотелось. Торговля не выглядело как что-то, что поможет убить Итачи.

Саске кивнул и пошёл дальше. Это заняло меньше минуты.

————————————————————————————————————————————————————

У Акимичи пахло едой с улицы. Саске вошёл.

В небольшом ресторанчике было тепло и негромко. Несколько столов, один занят – двое над мисками, не смотрят. За стойкой стоял человек: широкий в плечах так, что дверной проём за его спиной казался нормальным только потому, что он в него помещался; руки как у кузнеца, только без окалины; лицо круглое, спокойное, с такими щеками, будто он постоянно чуть улыбается – или это просто форма лица. Клан Акимичи. Телосложение у них такое, что не перепутать. Не жир – другое: плотное, устойчивое, как будто земля держит крепче. Судя по всему, их идеальная форма – шар, и они это знают, и к этому они и стремятся. На столе перед ним стояла миска, почти пустая.

— Хочу освоить ремесло, — сказал Саске в лоб. — Готов приходить каждый день.

Акимичи поднял взгляд. Посмотрел с добродушной внимательностью – неторопливо, как смотрят люди, которым незачем торопиться.

— Садись, поешь сначала.

— Мне не надо есть.

— Поешь, потом поговорим. Так лучше получается. Я же вижу, ты голодный.

Это, судя по всему, был порядок. Саске сел. Порядку легче пойти на встречу, чем бороться.

С утра он ничего не ел – торопился решить проблему с веткой и рассчитывал перехватить что-нибудь перед Академией. Но миска стоит вот тут, рядом. Так что чего отказываться? Он поел. Быстро, без разговора.

— Так что за ремесло? — спросил человек, когда миска опустела.

— Ваше. Кухня. Хочу освоить, научиться готовить, делать что нужно на кухне, сколько нужно.

— Понял. — Он помолчал. — У нас своих детей достаточно. Племянники ещё. Ремесло передаётся своим — так у нас заведено. Чужих не берём. Хоть это и не хиндзюцу, но тоже важная для клана вещь.

Саске кивнул, встал. Когда речь заходила о важных вещах для клана, Саске вспоминал Учих. И понимал, насколько секреты кланов важны. Они – жизнь клана.

— Подожди. — Акимичи сложил что-то в бумагу, протянул через прилавок. — На дорогу.

— Не надо.

— Бери. Раз уж поел — и это возьми.

Саске взял. Возражать было неловко: миску он уже принял.

Акимичи отказали так, что злость к ним не приставала. Это было почти хуже, чем нормальный отказ. К злости в последнее время Саске привык, к доброте от чужих, да еще и без жалости, словно так и надо, – нет, не привык. Еще и денег не взял.

————————————————————————————————————————————————————

Кожевник работал в квартале за рыночной площадью – запах кожи и дёгтя шёл с переулка, тяжёлый, намертво вросший в камни мостовой. Сам кожевник оказался молодым, лет тридцати, с тёмными пятнами на руках, которые не отмывались.

Он выслушал дольше всех. Задал два вопроса про то, умеет ли Саске держать нитку и работал ли руками. Саске ответил про поле. Кожевник кивнул.

— Не возьму пока, — сказал он. — Нужна рекомендация. От кого-то из квартала, кто тебя знает.

— Я могу принести.

— Значит, принеси, — сказал кожевник без злобы. — Тогда поговорим.

Саске вышел из переулка и остановился у стены.

Рекомендация.

Он знал это слово. Значило примерно следующее: приведи человека, который за тебя поручится. Живёт в квартале. Тебя там знает. Скажет «возьми его».

Такого человека у него не было.

————————————————————————————————————————————————————

Лавка с лапшой стояла у торгового прохода. Пахло бульоном уже с переулка – запах был жирный, густой, с тестом. Над входом норэн с надписью Ичираку.

У Саске промелькнули воспоминания. Это то место, про которое так часто орет Наруто. В прочем, это ни о чем не говорит – дурак Наруто орет с поводом и без.

Саске вошёл.

Стойка на несколько мест, пар над котлом. Трое над мисками. Хозяин за прилавком: немолодой, белый фартук в пятнах бульона, забавная продолговатая белая шапка – как гриб, руки мокрые по запястье.

Гости подняли взгляд. Один сразу вернулся к лапше – Учиха его не заинтересовал. Второй гость задержал взгляд подольше. Палочки остановились. Третий гость не среагировал.

Хозяин посмотрел на тех, кто уже сидел. Потом на Саске. Улыбнулся так, как улыбаются детям.

— Есть будешь? Садись, накормлю.

— Мне нужна не еда. Мне нужна работа, дело. Готов приходить каждый день, учится, работать. Без оплаты, если надо.

Хозяин вытер ладонь о фартук. На руки не смотрел. Смотрел на миски. На посетителей.

— Нет. Учиха за прилавком испортит аппетит приходящим. Люди приходят есть, а вместо этого будут вспоминать о крови и проблемах. Не годится.

Саске кивнул. Он уже видел реакцию на свою фамилию. Гость справа так и не поднял палочки. Миска была не пустая. Хозяин это тоже видел.

Аппетит.

Один уже не ест.

————————————————————————————————————————————————————

Цветочная лавка Яманака была последней в списке. Если честно, потому что других идей уже не оставалось. В цветах он был заинтересован в последнюю очередь. Лишь как в ветви. Но на безрыбье и рак рыба.

Он вошёл.

Внутри пахло иначе, чем снаружи: сыро – земля, стебли, вода в вёдрах. Пахло приятно, успокаивающе. Даже злость на фоне поутихла. Вдоль прилавка стояли ведра; в каждом пучки срезанных стеблей. Один лежал прямо на столешнице – только принесли или ещё не поставили.

Ино стояла у стойки – светлые волосы собраны в хвост, чёлка сдвинута вбок, на плечах фартук поверх фиолетовой блузки. Руки в стеблях: разбирала, сортировала, куда-то разворачивалась в глубину лавки – когда открылась дверь. Вся в работе. Увлечена.

Обернулась. Увидела его. Глаза расширились от удивления.

Стебли не выронила, но руки замерли. Один упал на прилавок сам, она не заметила.

— Привет, — сказала Ино быстро. Взяла упавший стебель — и держала в руке, не ставила.

— Привет.

Саске смотрел не на неё – на вёдра. На цветы: какие-то открытые, какие-то в бутоне, разного цвета, разной высоты. Для него – примерно одинаковые. Он не понимал, в чём разница, кроме очевидного.

— Этому учат? — сказал он.

Ино моргнула.

— Что?

— Цветам. Это ремесло или только в семье, как у Акимичи, передаётся?

Короткая пауза. Потом Ино ответила – не «ого, Учиха», а как на вопрос про дело:

— И то, и другое. Мы учим новых людей флористике. — Она чуть помолчала. — Мы иногда берём работников. Обучаем с нуля. Я... я могла бы рассказать тебе о цветах больше и научить. Если ты заинтересован.

Стебель в руке она поставила к остальным, поправила в ведре. Движение человека, у которого руки знают своё без глаз.

Саске не успел ответить Ино.

Из глубины вышла женщина.

————————————————————————————————————————————————————

Похожа на Ино чертами – только спокойнее. Слышала часть разговора, пока шла. Увидела Саске. Выражение изменилось – тихо, без слов.

— Ты сын Микото?

— Да. — Он смотрел на неё ровно.

Просто запрос – снова нет. Стоит добавить что-нибудь. Про цветы. Лесть. Так точно выйдет. Тем более ремеслу обучают людей с улицу иногда. Я ничем не хуже. Я – лучше. Я – Учиха.

— Хочу освоить флористику. Цветы… успокаивают. Красивое ремесло. Готов приходить каждый день.

Пауза.

Она посмотрела на него – не долго, но не так, как смотрят на покупателя. Как смотрят, когда уже всё решено и осталось только сказать.

— Копоть с твоего имени садится на тех, кто рядом, последний Учиха. — Один взгляд на витрину за окном — холодный, собственнический, как смотрят на то, что надо беречь. — Спокойствие клана мне дороже. Не приходи больше сюда, Учиха. Тебе не рады.

Саске не двигался. Внутри вспыхнула злость. Он ожидал «да» или «нет». Не ожидал, что «нет» будет про имя – прямо, без обёртки, как называют факт.

Копоть. Понятно. Она про Итачи.

— И ещё одно.

Она смотрела на Ино – прямо, без смягчения:

— Ино. Я тебе уже запрещала с ним общаться.

Ино молчала. Руки, которые поправляли стебли, замерли.

Саске слышал.

Уже запрещала.

Уже запрещала. Не сейчас – раньше. До визита Саске в лавку Яманака. Ино ходила рядом, смотрела, говорила, щебетала о чем-то своем с Учихой, о чем – Учиха не помнил, не слушал – и всё это время нарушала запрет матери.

Теперь знал. Не то, чтобы это что-то меняло.

————————————————————————————————————————————————————

— Я сама решу, с кем мне общаться.

Вспышка – одна, короткая. Ино взяла его за рукав – не грубо, «пошли» – и пошла к двери, не дожидаясь ничьего разрешения. И он пошёл. Что еще оставалось делать?

Мать сказала им в спину, без крика, без шага вслед, сказала так, как говорят те, кого привыкли слушаться:

— Я сказала. — Это предназначалось обоим. Саске — не появляться у Яманака, Ино — не общаться с Учихой. Одно слово на двоих.

Запрет стоял. Просто теперь оба слышали его в полный голос.

————————————————————————————————————————————————————

На улице Ино отпустила рукав. Пошла рядом.

Не извинялась.

— Слушать её не буду, — сказала. Не горячо — просто вслух, как называют факт. — Если тебе интересна флористика — помогу.

Избалованная.

Такой была первая мысль Саске.

Его отец за такой бунт выпорол бы. Не спросил бы, зачем Саске бунтует – просто выпорол бы, и вопрос был бы закрыт. Ино говорит «не буду» матери в лицо и идёт дальше, как будто это нормально. Против семьи идти нельзя – за примером далеко ходить не надо, Итачи пошел против семьи и в итоге клан был вырезан.

— Не надо, — сказал он с внезапной для себя злостью.

Ино посмотрела на него.

— Что?

— Идти против семьи. Не надо. Это чревато последствиями. — Саске с трудом сформулировал мысль, внутри клокотала злость.

Она остановилась на полшага – не ожидала.

— Ты серьёзно? — В голосе не злость, скорее удивление — как у человека, которому объяснили, что небо зелёное. — Она запрещает мне самой решать, с кем общаться. Это её право?

— Семья — её право.

— Я сама решаю.

— Это её решение тоже.

Ино помолчала. Смотрела на него – как будто прикидывала, серьёзно ли он это говорит.

— Папу попробую спросить ещё раз. Может, скажет слово. Он главнее матери. И он всегда на моей стороне!

— Не стоит.

— Почему? — Голос чуть выше. — Я буду шиноби. Я не боюсь твоего брата, в отличие от моей матери!

Она говорила про храбрость. Учиха были храбрыми. Его отец, Фугаку, был храбрее и сильнее всего клана Яманака вместе взятых. И где он теперь? Храбрость тут не поможет.

— Не стоит, — повторил он. Тихо.

Ино всё равно шла рядом.

Это и было нарушением, которое он только что вычислил. Но запрет был раньше. Ино его ломает каждый раз, когда идёт рядом. Тихо, без объявлений. Сегодня – вслух, у прилавка. Раньше – молча, да так, что он даже не знал. Конфликт у Яманака напоминал ему о конфликте в его клане. Учиха вдруг с ясностью осознал – он не хочет рушить семьи других людей из-за себя, не хочет быть причиной чужого конфликта. Ему хватает и своих проблем, своих конфликтов.

Ино помолчала.

— Ладно.

У ворот стояли несколько детей. Откуда-то из-за угла – голос Наруто, слов не разобрать.

Ино что-то начала говорить.

Он кивнул – и пошёл к воротам, больше ее не слушая.

————————————————————————————————————————————————————

Он шёл домой по той стороне улицы, где тень, и думал. Думалось неплохо, злость помогала.

Клан был – связи были. Не просто «знаем Учиха» – сеть: кто с кем работал, кто кому обязан, кто чей родственник через два рукопожатия. Этот кузнец торговал с тем кузнецом, тот знал кого-то из полиции клана, полиция знала хозяина лавки, хозяин лавки помнил деда Саске. Паутина связей, знакомств. Он в ней жил и не замечал, как она работает. С паутиной Учиха он бы в раз получил и возможность поработать в лавке у Акимичи, и флористике бы научился, и кузнец не посмел бы ему отказать. Да что там – одна просьба Саске и кузнеца бы наняли, чтобы он учил Саске всем премудростям дела.

Но клана не было уже месяц. Паутина знакомств сгорела вместе с кварталом.

И более того, сгоревшая паутина, как и фамилия, лишь начали вредить. Учиха – это проблема.

Полицию не любят. Он это знал – не от отца, от улицы: полицию зовут, когда плохо, и терпят, когда хорошо. Клан держал порядок в деревне. Деревня его за это уважала. Не любила – уважала. Разница была, и он её понимал теперь. Пока клан был сильным, уважение работало вместо любви – двери открывались.

Потом Кьюби. Десять лет назад. Он тогда был младенцем и помнил только то, что рассказывали: ночь, лисий хвост над деревней, погибшие. Говорили ещё кое-что – что Шаринган светился в глазах Кьюби. Что в ту ночь кто-то из Учиха мог быть причастен. Прямо никто не говорил. Но говорили. Клан тогда оправдался. Но след остался – не у всех, но у многих.

Пока клан был живым, фамилия перекрывала след. Сила перекрывала. Теперь – ни клана, ни силы, ни паутины. Один последний Учиха с десятью годами и именем, к которому прицеплен этот след. Раньше имя открывало двери. Теперь – закрывает.

Раньше Саске об этом не думал. Теперь приходится.

И это ещё не всё. Прошлое лишь половина. Вторая половина живая.

Итачи не мёртв. Он где-то есть, где-то ходит, дышит тем же воздухом, что и Саске. Мать Ино сказала «копоть» – но копоть это про репутацию, про взгляды на улице. Под словом опасность и риск для семьи было спрятано другое: Итачи может вернуться. И тогда те, кто стоит рядом с последним Учихой, окажутся рядом с тем, за кем придут. И умрут. Как клан Учиха.

Ирука – учитель. Учит по расписанию и отчитывается перед Академией. Не поручитель, не поможет с поиском нужного человека. Хокаге – далеко и страшно идти снова: там в прошлый раз он вышел с заданием «развивать тело и разум» и пустой записью в строках. Старик с поля – на краю деревни, сам чужой. Не рекомендатель.

Дети из класса – не те люди, которые открывают двери в ремесло. Учиха понял, что все уже поделено, все закрыто для "своих". Раньше Саске это было только на руку – полиция Учих тоже была только для своих, чужих туда не пускали. Приди Яманака или Акимичи с таким же запросом к Учиха, с каким он сегодня ходил к ним, их ждал бы отказ, высказанный в форме, еще более жестокой, чем он получал сегодня.

И, кроме того, он не умел просить так, чтобы взяли. Каждая дверь – прямой запрос, без предисловия, без имени позади. Так просят в клане, когда фамилия – уже всё предисловие. Учиха привык к этому. И забыл, что уже все по другому. Нужно было перестраиваться.

Фамилия осталась. Предисловие – другое.

Вот в чём дело.

Это злило сильнее всех отказов вместе. Не пяти и не шести – он успел обойти ещё несколько дверей, и везде одно и то же: либо нет, либо рекомендация, либо сначала выпустись. Он не считал, сколько. Не было смысла считать. Он не знал, что связи – это тоже ресурс. Что их надо было иметь до того, как они понадобятся.

Теперь – некогда строить паутину.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером, на ступенях пустого дома, он сидел и смотрел в улицу.

Множество дверей было открыто сегодня. Но ни одной ветки не было получено. Даже в потенциале не получить. Нигде не нашлось ни мастера, ни ремесла, куда его бы пустили.

Строки не двигались там, где не было ни наставника, ни настоящего дела, ни крыши над головой хозяина. Чунин, кузнец, медик, Акимичи, кожевник, Ичираку, Яманака – везде он приходил с запросом, нигде не было того, кто взял бы его жить в ремесло. Поработал у порога – и ушёл. Как у кузнеца сын: есть место, место занято. Место – это не просто дело днём. Это где спишь.

Но одна дверь была открытой. Уже. Позорная. Не подходящая гордому Учиха. Но дверь, которая УЖЕ! дала реальную силу. И наверняка даст больше. Нужно только работать. Работать на поле.

Ирука открыл ветку наказанием, но это неважно. Старик сказал «годится» и не прогнал на ночь. Строки там ожили. Тело держало. Дело – настоящее, деревня считает его делом, хозяин берёт в работу. И крыша есть.

Землепашец I, 0/100.

Он это ненавидел. И уже знал, что вернётся – и не только в выходные. Завтра же.

————————————————————————————————————————————————————

Следующим утром он встал до рассвета.

Академия начинается в восемь. До восьми – два часа и ещё сорок минут. Он оделся, вышел на улицу. Коноха в такой час спала. Редкий дозорный на крыше. Рынок пустой. Деревня работала по своему расписанию.

Поле Танаки находилось у западного края деревни, тридцать минут бега. Он добежал за двадцать.

Хозяин ещё не вышел. Инструменты висели под навесом – лопаты, мотыга, сапка. Он взял лопату. Без спроса. Пошёл к ряду.

————————————————————————————————————————————————————

Он работал один. Земля после ночи была холоднее – жёстче у поверхности, мягче чуть глубже. Лопата входила не так, как в тепло дня. Он перестраивал угол – медленно, по тому, что запомнило тело, а не по тому, что сказал хозяин.

На третьем проходе строка шевельнулась.

Не цифра – ощущение: спина легла по-другому, нагрузка распределилась без скрипа в левом плече. Потом и цифра подтянулась – не сильно, чуть. Тело было чуть тверже, чем на полигоне вчера. То самое.

Он продолжал работать.

Хозяин вышел из дома, когда уже посветлело. Остановился у навеса, посмотрел на поле. Потом посмотрел на Саске.

— Опять ты, — сказал хозяин.

Не вопрос. Не «кто разрешил». Разрешение уже было получено раньше. Просто – факт, как погода.

Саске даже не обернулся.

— Мне надо.

Хозяин постоял ещё. Взял вторую лопату. Пошёл к дальнему ряду.

————————————————————————————————————————————————————

До Академии оставалось пятьдесят минут, когда Саске остановился, воткнул лопату в землю и открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 2/100.

Он смотрел на строку. Ненавидел, что она работает. Ненавидел, что работает только здесь.

Потом убрал строки. Поднял лопату. Дошёл до конца ряда.

Подарок брата. Подарок с адресом.

Ладно.

Глава 5. Презрение

На восьмой день работы Саске на поле Ирука объявил, что наказание снято.

Снято оно было, если разобраться, ещё после выходных: наказание давали на два дня, и два дня давно прошли. Но вслух об этом никто не говорил, а Саске каждое утро ходил к Танаке, будто так и надо.

Сказал Ирука это после урока по теории печатей, перед обедом. Поднялся из-за стола, потёр ладонью затылок, как делал всегда, когда собирался сказать что-то неудобное, и сообщил классу, что Саске Учиха свою обязательную часть отработал, поле его больше не ждёт и он может вернуться к обычному расписанию. Посмотрел при этом на Саске чуть дольше, чем требовалось, – с тем видом, с каким ждут благодарности или хотя бы облегчения.

Саске кивнул.

Строчки.

Это пришло раньше кивка. Пока Ирука молчал, бумажка вроде как ещё действовала: старик пускал его, потому что так договорились взрослые. Теперь бумажку закрыли при всём классе. Танака больше не обязан его пускать, и если подарок Итачи держался на наказании, то с сегодняшнего вечера строчки встанут. Проверить это можно было только одним способом.

Ирука кивнул в ответ, словно получил то, чего ждал, и урок закончился.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером Саске пошёл к Танаке.

Срок наказания кончился, а полоска землепашца – нет. Нужда осталась, и учитель, закрывший бумажку, её не отменил.

Хозяин стоял у навеса. Увидел его, ничего не сказал, взял инструменты и пошёл к дальнему ряду, будто мальчик у ограды был погодой, которая решится сама.

Саске остановился у ограды.

— Мне нужно остаться у вас, — сказал он хозяину в спину. — Работать на поле и ночевать здесь.

Хозяин не остановился. Дошёл до ряда, поставил лопату и только тогда обернулся.

— Наказание сняли.

— Да.

— Тогда зачем.

Вопросом это не было: голос к концу не поднялся. Саске мог рассказать про полоску и про строки. Не стал. Сказал то, что старик, проживший на поле всю жизнь, мог понять и без строк:

— Здесь тело держит иначе, чем на полигоне. Крепче. — Он помолчал. — Мне это нужно для тренировки.

Хозяин смотрел на него секунду, потом ещё одну. Потом перевёл взгляд на его руки на ограде: за неделю мозоли сели как раз там, где их набивает черенок.

— Копать-то в академии учат?

— Немного.

Окоп. Тайник. Яму под ловушку. Замести следы. Грядок в программе не было.

— Немного — это видно. — Старик кивнул на гряды под навесом. — У дайкона угол всё ещё кривой.

Саске ждал.

— Спишь в кладовке, где и раньше, — сказал хозяин. — Тюфяк у стены, в угол ничего не клади, там зерно. Встаёшь, когда я встаю. Не воруешь. Не мешаешь. Ешь с моего стола. Платы не будет.

Пауза. Пауза у него была частью фразы.

— Пшеница здесь, дайкон под навесом. Это ты знаешь. — Танака отвернулся к своему ряду. — Иди к своему.

Саске взял лопату и пошёл ко второму ряду с краю. Условия были без тепла и без удобств – ровно такие, как надо, такие же, как в те дни, когда строчки двигались. Будь в них тепло, это было бы что-то другое: жалость, одолжение, долг перед деревней. А так выходила просто работа. Работу подарок считал.

Небо над деревней было ещё светлым: вечера стояли долгие, лето не торопилось. Земля за день прогрелась насквозь и отдавала тепло медленно – сверху сухая, ниже ещё держала влагу. Под такую землю нужен был другой угол лопаты. Саске это замечал не потому, что было интересно: тело запоминало само.

Строки были живые. Тело: два. Землепашец I, 16/100.

Он работал до темноты.

————————————————————————————————————————————————————

На следующий день в Академии Хигаши Рё, мальчик из заднего ряда, который знал всё про всех, кроме домашнего задания, спросил таким тоном, будто уточнял погоду:

— Тебя же отпустили с поля. Ирука-сенсей сам сказал.

— Мне надо, — сказал Саске.

Больше он ничего не добавил. Хигаши был посторонним, а посторонним объяснений не полагалось. Даже злости не нашлось. Хигаши значил для Саске примерно столько же, сколько грязь под ногтями, – с той разницей, что грязь под ногтями теперь была с поля и приносила пользу. Чуть лучше Наруто: по крайней мере, не кричит.

Хигаши хмыкнул, повернулся к соседу и заговорил вполголоса. Слов было не разобрать, но смысл угадывался без труда.

Саске смотрел в доску.

Мне надо – это не объяснение, а факт. Полоска растёт на поле, а не в классе и не на полигоне. Академия остаётся Академией, нужной и на своём месте, но дорога к брату сейчас идёт не через неё. Она идёт через поле.

Хигаши мог думать что угодно. Мнением Хигаши полоска не интересовалась. Мнением Учихи, впрочем, тоже.

————————————————————————————————————————————————————

Ирука увидел его через три дня.

Не нарочно – просто шёл вечером мимо западной окраины. Саске заметил его поздно: стоял над бороздой с лопатой и вовремя не поднял голову. Ирука уже был у ограды и смотрел. Танака подошёл к нему сам, вытирая руки о фартук. Ирука что-то спросил, старик ответил одной короткой фразой, слов через поле было не разобрать, и вернулся к своему ряду.

Лицо у Ируки сначала было с вопросом. Потом что-то в нём сменилось, стало теплее, как у человека, которому наконец объяснили то, чего он давно ждал. Он кивнул – себе, не Саске – и ушёл.

На следующий день он поймал Саске после урока.

— Вижу, что стараешься, — сказал Ирука. Голос был не осторожный, а тёплый, каким говорят, когда в самом деле рады. — Это и есть воля огня: не ждать, пока станет легче, а делать.

Он помолчал.

— Танака-сан говорит, ты у него и ночуешь. Это хорошо. Одному в пустом доме по вечерам… — Ирука не договорил и потёр затылок. — В общем, хорошо.

Саске посмотрел на него.

Стараешься. Он всегда старался. Ночи на полигоне были старанием, кровь на ладонях была старанием, и строки за всё это не двинулись ни разу. Поле отличалось не старанием, а тем, что там шла полоска. Воля огня тут была ни при чём. И ночевал он у Танаки не от одиночества: ночь под крышей хозяина была третьим условием из трёх, которые он вывел, и без неё подарок мог встать.

Про пустой дом Ирука ошибался. Почти.

Но если учитель видел за этим что-то своё – пусть видит. Довольный учитель не мешает.

— Понял, — сказал Саске.

Ирука кивнул так, будто разговор получился.

————————————————————————————————————————————————————

Прополка между рядами пшеницы: тянуть сорняк, не стебель. Потом дайкон – лист шире, корень в земле, ведро от колодца. Полоска считает угол, а не культуру, но у пшеницы и у дайкона угол разный.

Старик учил плохо.

Не потому, что был глупым или злым: он учил руками, а не словами, и считал, что смотрящий видит то же, что и он. Подходил, молча поправлял угол, уходил. Один раз остановился рядом, долго смотрел, как лопата входит в землю, и сказал:

— Смотри на почву, а не за неё.

Саске посмотрел вперёд. За почвой не было ничего, кроме следующего ряда.

— Куда смотреть?

— Вот сюда. — Хозяин ткнул лопатой у самого корня. — Здесь другое. Видишь?

Саске видел землю: в одном месте темнее, в другом светлее. Влажность, запах, что-то с составом. Различать это он научился за неделю – не потому, что было интересно, а потому, что под разную землю лопата требовала разного угла.

— Вижу.

— Тогда смотри сюда, а не на брата твоего.

Саске замер.

Старик уже шёл к следующему ряду. Сказал он это тем же голосом, каким говорил про угол и про дождь, и не обернулся посмотреть, как оно легло. Земля не брат, смотри сюда, понял – иди работай.

Откуда он знает про брата.

Саске подержал эту мысль секунду и отпустил. Вся деревня знает. Учиха, резня, мальчик в больнице – чтобы это знать, не надо быть шиноби, достаточно жить в Конохе.

Он опустил взгляд.

Вдоль корня шла тёмная полоса – там было влажнее, и угол здесь надо было брать круче. Он это знал. Просто не делал.

Учиха не пахали. Вот и не делал.

Потом он сам себя поправил: неважно. Полоска считает угол, а не фамилию.

————————————————————————————————————————————————————

Несколько дней подряд не было дождя. Земля сохла неровно: сверху твёрдая корка, внутри ещё влага, и граница между ними с каждым днём становилась резче. Старик ходил между рядами и поглядывал на небо так, как смотрят на должника. Поливать значило таскать воду от колодца, дождь сберёг бы работу. Дождь не торопился.

На третий сухой день в углу второго ряда начала желтеть пшеница. Второй ряд с краю был его рядом с самого первого дня, и этот угол он проходил тогда же, в первый день.

Желтело немного: три-четыре ростка у края, где земля была мельче. Хозяин увидел это раньше Саске. Подошёл, присел, растёр землю в пальцах. Поднял голову и посмотрел на Саске – не как на лишние руки, а как смотрят на того, с кого спрашивают.

— Корень мелкий, — сказал хозяин. — Рыхлил мелко, поверху вёл. Надо глубже, под корку, — тогда не засохнет. — Он кивнул на ростки. — Это на муку, на лапшу. Не на красоту.

Саске посмотрел на желтеющие ростки.

— Я держал угол.

— Держал, — согласился хозяин, не споря. — Не тот.

Он ещё постоял над жёлтым углом. Лицо у него было такое, какого Саске на нём раньше не видел: не раздражение и не злость, а что-то тише и хуже. Так смотрят, когда работа делается не туда. Потом старик сказал – не Саске, а скорее полю:

— Не любит землю — земля не берёт.

И ушёл к дальнему ряду.

Я прихожу каждый день.

Эту мысль Саске повертел и убрал подальше. Старик видел угол, угол был неправильный – это факт. Остальное старик додумал сам, потому что всю жизнь провёл в земле и ничего другого не знал.

Но.

Когда он вёл тот ряд, он думал про Итачи. Не про угол, не про глубину и не про то, куда пойдёт корень, – про Итачи. Мысли шли своим путём, руки – как умели. Внимание было занято, и на землю его не осталось.

Не презрение убило ростки. Презрение убило внимание. А без внимания руки делают примерно, а не точно, и выходит жёлтый угол.

Неприятно это было по-особому. Полоска шла – медленно, не каждый день, по крупице. Тело держало лучше, чем месяц назад, и хуже, чем хотелось. Результат можно было измерить. Подарок брата работал.

Ирука в первый день говорил: Танака поставляет пшеницу. На лапшу. Я тогда думал об Итачи. Теперь у меня жёлтый угол, и думать придётся о пшенице.

А пшеница желтела.

Это разные вещи. Полоска считает работу, а не поле. Мне нужно тело, а не урожай.

Логика была правильная, и он в неё верил. Почти.

Потому что жёлтый угол был его жёлтым углом, и откуда он взялся, Саске только что разобрал сам. Не «земля не берёт» – просто руки шли без внимания. Полоска, может, и считает работу, но работа без внимания – другая работа, хуже. Халтура. А халтурить Учиха не умели. По крайней мере, не должны были.

————————————————————————————————————————————————————

В Академии Саске по-прежнему был первым.

Значило это мало. Первый среди детей, которые учили печати три раза в неделю, – не первый среди тех, кто умеет что-то делать с ниндзюцу. На теории тайдзюцу строки молчали, на метании тоже. На уроке по основам чакры Саске собрал чакру правильно и аккуратно, как требовал Ирука, и ни одна строка не шелохнулась. Академия не была делом в том смысле, в каком дело считал подарок брата.

Хигаши однажды сказал кому-то рядом – вполголоса, как всегда, чтобы не слышали: «Учиху с грядок отпустили, а он сам ходит». Кто-то засмеялся. Саске услышал и не обернулся.

Пусть думает что хочет.

Зато обернулся Наруто, который поймал обрывок разговора. Развернулся к Саске целиком, с лицом человека, который сейчас объявит что-то большое.

— Саске-дураскэ! Ты что, теперь фермер навсегда?

— Пф.

— Нет, я серьёзно, я же видел, как ты утром туда бежал, а Ирука-сенсей сказал, что наказание всё, кончилось, значит, ты ходишь сам, а сам туда никто не пойдёт, если там нет чего-то такого, ну, особенного, может, у крестьян выносливость какая-то особая, потому что они весь день копают, и ты это узнал и молчишь, да?

Выносливость. Наруто, сам того не зная, стоял в шаге от правды и шёл к ней так громко, что слышал весь класс.

— Наруто.

— Что?

— Доску перепиши.

Наруто посмотрел на доску. На доске было написано то, что они должны были переписать ещё десять минут назад. Наруто посмотрел обратно на Саске.

— Это я потом успею.

— Не успеешь.

Наруто открыл рот, закрыл, подумал – это было видно по бровям – и медленно взял свиток. Уже выводя первую строчку, он сообщил свитку, что всё равно узнает, потому что от будущего Хокаге секретов не бывает, даттебайо. Ирука оглянулся от доски на шум, увидел, что Наруто пишет, удовлетворённо кивнул и ничего не сказал.

Победа была мелкая. Зато разговор кончился.

————————————————————————————————————————————————————

Дальше пшеница не желтела: ночью всё-таки прошёл дождь, один и короткий. Хозяин вышел утром с таким лицом, будто должник вернул часть долга. Саске это заметил и задерживаться на этом не стал. Он пошёл к жёлтому краю второго ряда и прошёл его заново, глубже, как говорил хозяин. Земля пошла по-другому: на первом же проходе лопата взяла больше. Он запомнил.

————————————————————————————————————————————————————

Однажды хозяин долго работал рядом с ним – несколько рядов подряд, без объяснений, просто рядом. Саске смотрел, как он держит лопату: кистью, а не ладонью, и рукоять ниже, чем привык держать сам Саске. Наклон другой, а земля при этом шла ровнее. Не потому, что старик был вдвое тяжелее, а потому, что угол был точным с первого прохода.

Он не смотрит вперёд. Он смотрит вниз, на корень.

Саске переставил кисть, и рукоять легла по-другому. Следующий проход – и земля пошла ровнее. Чуть-чуть, не как у хозяина, но ровнее.

Хозяин глянул на его руки, ничего не сказал и перешёл к следующему ряду. У старика это значило то же, что «годится».

Полоска сразу не дёрнулась: она вообще не отзывалась на каждое движение и сдвигалась раз в день или реже, когда накапливалось что-то нужное. Но тело разницу почувствовало – плечо перестало тянуть с третьего прохода. Это стоило запомнить.

————————————————————————————————————————————————————

На восемнадцатый день, после Академии, Саске пошёл на полигон.

Осторожно: не до крови на ладонях, не до содранных костяшек, не дольше часа. Академию у него один раз уже почти отобрали, второго раза не будет. Столб принимал удары, Саске считал, тело отвечало – слабее, чем на поле, как всегда на полигоне. Но кулак за месяц стал другим: удар ложился плотнее, рука не отскакивала при контакте. Выходит, лопата работала и здесь, пусть вполсилы.

Потом он лёг и начал отжиматься.

На восьмидесяти руки задрожали, и он остановился. Ровно столько же, сколько в первое утро после выходных, когда он пришёл сюда с цифрой два. Полигон не прибавил ничего.

На поле, он проверял на прошлой неделе, выходило сто шестьдесят. Там был предел, дальше руки не шли.

Он встал и подумал.

Ночевать у Танаки каждую ночь было не обязательно – это он выяснил нарочно, пропустив несколько ночей подряд. Полоска росла и без ночёвки, пока он приходил на поле каждый день, но на четвёртый день без ночи под чужой крышей рост замедлялся, а на пятый вставал совсем. Одна ночёвка запускала его снова. Выходило, что хватит примерно раза в четыре дня.

Впрочем, ночевал он у старика куда чаще. Причина была простая: не надо тратить время на дорогу туда и обратно, и мёртвый пустой квартал не давит по ночам. Со временем от пустых домов становилось тошно.

Он открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 26/100.

Двадцать шесть. На восьмой день, когда Ирука снял наказание, было шестнадцать.

Он стоял и считал. В первые дни, пока работы было много, полоска прыгала по три-четыре за день. Потом основное сделали, осталось часа два с утра до Академии, и она пошла по одному. Шестнадцать за первые восемь дней, потом ещё десять. Двадцать шесть за восемнадцать дней.

До ста оставалось семьдесят четыре. При нынешнем темпе – семьдесят четыре дня, около двух с половиной месяцев до второго ранга.

За это время Итачи успеет что-нибудь сделать.

Что именно – Саске не знал. Это было хуже всего.

Злость была знакомая, старая. Он убрал строки и подобрал с земли сумку.

Полоска росла. Жёлтый угол во втором ряду больше не желтел, но и зелёным не стал. Итачи был там же, где и был. Наверное.

Домой он не пошёл. Пошёл к Танаке.

Глава 6. Руки

Утром у Танаки в доме было холодно.

Не так, как в пустом доме Учихи – там холод был бесхозный, сам по себе. Здесь очаг горел с рассвета, и каждое утро Учиху ждали на столе вчерашняя каша, уже тёплая, и кружка горячего зелёного чая. И всё равно было холодно. Условие было «встаёшь, когда я встаю», а хозяин, как выяснилось в первый же день, вставал на полчаса раньше Саске. Саске сдвинул своё время под его, и теперь они поднимались почти одновременно. Хозяин никак этого не отметил.

В квартал Учиха он заходил раз в несколько дней – за вещами или просто так. Ночевал не там.

————————————————————————————————————————————————————

Мешок стоял у навеса.

Килограммов сорок, может, больше: обмолоченная пшеница прошлой осени, слежавшаяся, в серебристой пыли молотьбы, с тем весом, который сам не сдвигается. Мешок надо было перетащить к другому краю навеса – метров восемь, шагов пятнадцать, туда, где сухо. Саске взял его двумя руками за горловину, поднял и пошёл. На третьем шаге пальцы начали соскальзывать; он остановился, перехватил и дошёл за два приёма. Плечи сразу напомнили, что они есть. Он выпрямился и отдышался, пока никто не видел.

Хозяин как раз шёл мимо. Глянул, где стоит мешок, наклонился, взял одной рукой за горловину и перенёс на пять шагов назад, туда, где правильно. Опустил и пошёл дальше.

Как берут кружку.

Саске посмотрел ему вслед и открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 37/100.

Значит, Тело два – это не то, что в руках у старика. Старик сильнее.

Двойка не перевешивала разницы между телом десятилетнего и взрослого. У старика просто было больше мышц – без всяких строк.

————————————————————————————————————————————————————

Хозяин работал у дальнего ряда. Сухой, без ширины плеч, которая что-нибудь обещала бы. Руки длинные, загорелые до того оттенка, какой бывает, когда кожа несколько десятилетий не удивляется солнцу. Двигался он без усилия: лопата шла ровно, угол менялся сам, спина не горбилась и к третьему ряду. Не напоказ – просто работал.

Никакого «землепашец, ранг восемь» над головой.

Можно было решить, что числа у него есть, просто их не видно. Но смысла в этом не было: окно всё равно не объяснило бы разницу. Разница была в руках. Шестьдесят лет руками – это не ранг. Это другое устройство.

Зачем тогда ветка.

Неудобный вопрос. Саске поправил угол лопаты и держал его ровно: цифры не меняются от желания их переставить. Может, Тело два считалось для его десяти лет, а не в сравнении с тем, кто таскает мешки с детства. Другая шкала. «Землепашец I» мерил его самого, а не его против старика.

Это звучало правдоподобно.

И всё-таки – мешок одной рукой.

————————————————————————————————————————————————————

Через полчаса, когда Саске уже вёл плуг между рядами, хозяин подошёл и остановился рядом – проверить, как идёт борозда. Смотрел недолго. Потом сказал:

— Плуг — левее.

Плуг был маленький, не тот, что запрягают в быка, а ручной: узкое железное лезвие на деревянном черенке, который надо толкать перед собой, вгоняя в землю с каждым шагом. Сам по себе не тяжёлый, но земля сопротивлялась, особенно когда угол был неточный. Саске шёл с ним медленнее, чем хотел бы, и к середине ряда руки чувствовали каждый камешек под лезвием.

Черенок он держал так же, как последние несколько дней: под этим углом полоса выходила ровной, он проверял и запоминал. Но сдвинул немного левее, как сказали.

Хозяин смотрел. Потом, так ничего и не сказав, положил руку поверх его руки на черенок и сдвинул ещё чуть-чуть. Одним движением, без усилия, как поправляют чужой воротник. Лезвие встало иначе, и земля сразу ответила по-другому: тяжелее, но в правильном смысле – когда не борешься, а ведёшь.

Рука убралась. Хозяин пошёл к своему ряду.

Саске постоял.

В той руке была сила другого порядка – не вспышка и не угроза, просто вес, который не напрягался. Как с мешком. Как со всем тут.

Он продолжил борозду.

Хорошо. Учтено.

————————————————————————————————————————————————————

С плугом он закончил задолго до обеда.

Между рядами пшеницы лезвие подрезает сорняк у стебля. Неглубоко: корень у пшеницы уже в земле, заденешь – хуже.

Дальше – прополка руками: встать на колени и тянуть то, что успело вырасти вплотную к стеблям, куда плугом не пройти. Потом гряды под навесом – дайкон: широкий лист, корень ещё в земле, выкапывать ближе к осени.

Туда – ведро первым. Под навес дождь не достаёт, дайкон сохнет быстрее пшеницы.

Потом – ведро на пшеницу, если сухо. Сегодня было не слишком сухо, хватило одного.

Скоро Саске уже стоял у колодца с пустым ведром и смотрел на политый огород.

Больше делать было нечего.

Раздражало это отдельно от мешка. Мешок был про силу, там всё понятно. А здесь работа просто кончилась. Огород не виноват, что маленький: хозяин управлялся с ним один, и ему хватало. Чужие руки здесь шли сверх нормы и ничьих не заменяли.

Тридцать дней.

Сеяли весной, без него. Когда их привели на поле, пшеница уже стояла в земле – Ирука так и сказал, а Саске слушал вполуха. Ряды он помнил с первого дня: комки, камни, кривые борозды. Теперь он мог бы рассказать про эту пшеницу больше, чем Ирука.

Летом её пропалывают и гоняют плуг между рядами. Дайкону под навесом нужно только ведро. Полтора часа – и работа кончается.

Потом будет жатва: пшеницу жнут, вяжут в снопы, молотят. Дайкон выкапывают чуть раньше – корень не терпит холодов, его надо достать до первых заморозков.

Порядок сложился сам, за несколько недель: с утра огород, потом Академия, после – полигон. Саске убрал ведро и пошёл в Академию.

————————————————————————————————————————————————————

На перемене Наруто подошёл с видом человека, у которого только что что-то созрело.

— От тебя землёй пахнет! — объявил он. — Ты опять на поле?

— Пф.

— Нет, это не плохо, это же... — он принюхался ещё раз, словно лисица, чуть демонстративнее, чем нужно, — это же земля, настоящая, значит, ты там с самого утра, а копать с утра — это как тренировка до тренировки, и если тебе это помогает, то и мне поможет, надо только придумать где!

Это был уже пятый или шестой разговор про крестьян за неделю. Наруто каждый раз заходил с нового угла: то у крестьян особая выносливость, то руки держат иначе, то мозоли, а теперь вот запах. Тема не кончалась, только становилась шире.

Саске не ответил.

Наруто подождал секунды две, объявил, что пойдёт выяснять, чем пахнет от остальных, и умчался по классу.

Саске заметил – без удовольствия, просто как факт, – что Наруто раздражает его меньше, чем месяц назад. Шума меньше не стало. Просто злость в последнее время уходила куда-то ещё, и на Наруто её уже не оставалось.

————————————————————————————————————————————————————

После Академии Саске пошёл на полигон – не на детский учебный, а на тот, где иногда отрабатывали генины. Нарочно: мешок не давал ему покоя, и нужно было знать, чего стоит Тело два хотя бы рядом с генином. Сравнивать хотелось с Итачи, но Итачи на полигонах Конохи больше не показывался.

В послеполуденный час там было не пусто. У учебных столбов – несколько детей из другого класса, у дальних мишеней – двое генинов лет четырнадцати: отрабатывали что-то в связке и переговаривались между делом.

Сначала Саске просто смотрел.

Генины бросали кунаи, и это было не так, как в Академии. Там попадание – правильно или нет. Здесь кунай входил в дерево с другим звуком, глубже и плотнее, будто у него был вес, которого у академических бросков не было. Один генин метнул с разворота, не глядя, и попал. Второй поймал брошенный ему кунай на лету и тут же, без замаха, отправил в мишень. Просто разминка.

Потом они перешли к спаррингу – без слов, один только кивнул. Двигались быстро, без красоты и без стоек напоказ. Когда первый пошёл в захват, второй не отступил: принял движение и сразу перевёл его в своё, будто они делали это тысячу раз. Может, и делали.

Между раундами – силовые: один отжимался на кулаках в утяжелённом жилете, другой подтягивался на перекладине. Без счёта вслух, просто работали.

Саске смотрел на это несколько минут, потом взял кунай и встал у свободного столба. Кунай раз за разом входил в отметку – правильно, по технике и с тем самым академическим звуком.

Перед следующим раундом один из генинов встал в позицию, и что-то в том, как он встал, было другим. Не красивее, а иначе: центр ниже, в плечах ничего лишнего. Так встают те, кто привык, что их ударят.

Саске бросил следующий кунай. Попал.

И знал – не цифрой, а тем, как стоит собственное тело рядом с чужим, – что если генин захочет, Саске окажется на земле раньше, чем успеет сделать второй шаг. Не из-за плохой техники. Просто ему десять лет. Ранг один, полоска тридцать семь из ста. Сорок килограммов пшеницы за два приёма.

Генины разговаривали о своём. Ни один не посмотрел в его сторону.

Саске открыл строки. Цифры стояли на месте. Он посмотрел на них так, как смотрят на судью, который взял взятку у деда с мотыгой.

Строки не ответили.

Он уже собирался уходить, когда двое детей от учебных столбов подошли ближе. Ровесники, может, на год старше. Саске их не знал и знать не хотел.

— Учиха-крестьянин, — сказал один, ни к кому особо не обращаясь, просто произнёс вслух. Второй за его спиной засмеялся.

Саске посмотрел на него.

— Говорят, для всех поле — наказание, а ты туда сам бегаешь. Понравилось? Теперь Учихи в земле копаются?

Ответа не было. Первый, видимо, принял молчание за нерешительность и шагнул вперёд.

Удар вышел раньше мысли. Первый оказался на земле, так и не закончив шага. Второй застыл на месте – он даже не успел понять, что произошло.

Саске выпрямился. Первый поднялся, потирая локоть, и посмотрел на него уже иначе. Второй стоял с видом человека, который понял, что выбрал не ту добычу. Оба пробормотали что-то вроде извинения и ушли, то и дело оглядываясь.

Их извинения Учихе были не нужны.

Один из генинов мельком глянул в их сторону и отвернулся.

Победил ребёнка.

Строки он всё-таки открыл ещё раз. Тело два, тридцать семь из ста. Драка не прибавила ничего.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером хозяин работал на соседнем ряду. Саске смотрел на его руки. Мозоли такой толщины, что кожа стала чем-то отдельным – не бронёй, а инструментом, который давно перестал отличать рукоять лопаты от ладони.

— Давно вы здесь?

Хозяин не торопился.

— Отец пришёл, когда мне было столько, сколько тебе. Я с тех пор.

— Больше шестидесяти лет?

— Больше.

Саске посмотрел на мешок у навеса, потом на свои руки.

— В мешке прошлогодняя пшеница?

— Прошлогодняя. — Хозяин не останавливался. — Эту осенью жать. Дайкон раньше.

Саске кивнул.

Они работали молча. Потом Саске спросил – не потому, что было интересно, а потому, что данные не сходились:

— Почему после дождя сверху уже сухо, а ниже ещё влажно? Угол приходится менять — но почему здесь, а не вон там?

Хозяин посмотрел туда, куда кивнул Саске, потом на землю у корня.

— Там глина глубже. Держит воду иначе. Угол берёшь мельче — лезвие не скользит по пласту, а режет. — Он показал одним проходом. — Видишь?

— Вижу.

Ответ был короткий, но хозяин кивнул – так кивают, когда слышат правду, а не вежливость. Помолчал.

— Сын тоже спрашивал. — Старик работал, не поднимая взгляда. — Сначала про всё подряд. Потом в академию. Потом про землю уже не спрашивал.

— Зачем он пошёл?

— В шиноби? — Хозяин ответил не сразу: борозда, шаг, ещё одна. — Говорил, чтобы больше мог сделать. Чем здесь.

Пауза. Лопата вошла в землю.

— Не вернулся. Война.

Больше ничего. Старик не ждал ответа, и борозда пошла дальше.

Саске работал рядом и думал. Потом спросил – само вышло, без плана:

— В академии учат выживать или убивать?

Хозяин покосился на него без удивления.

— А ты сам как думаешь?

— Убивать. В основном.

— Тогда земля полезнее, — сказал старик тем же голосом, каким говорил про глину. — Убить можно один раз. Земля каждый год.

Саске сделал шаг и вогнал лопату в землю.

Итачи достаточно убить один раз. И будет хорошо.

Борозда шла.

— Учиха, — сказал хозяин, не оборачиваясь. — Угол у дайкона выправь до темна. Корень косой идёт.

Первый раз по фамилии за всё время. Без придыхания и без паузы: фамилия, а следом дело.

— Хорошо.

Он пошёл к грядкам и думал про пустую графу «шиноби» в строках, про генина, который так и не посмотрел в его сторону, про мешок.

Ранг один. Тело два. Итачи был чунином в семь.

Это «хорошо» внутри было злее обычного.

————————————————————————————————————————————————————

Позже, уже затемно, Саске сходил в квартал Учиха за чистой одеждой. Обратно шёл через рынок. У харчевни стояли двое чунинов – судя по всему, сдали задание и теперь никуда не торопились. Жилеты при них, оружие тоже. Один засмеялся чему-то своему.

Саске прошёл мимо и открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 38/100.

Тридцать восемь за тридцать дней.

Пересчитывать не было смысла: полоска который день шла ровно по одному, без пропусков и без рывков. Шестьдесят два очка до ста – шестьдесят два таких дня. Около двух месяцев.

Если только не выручит жатва. Когда начнут копать дайкон и жать пшеницу, работы прибавится по-настоящему, и полоска должна пойти быстрее.

Это «должна» он держал отдельно – как запас, к которому лучше лишний раз не прикасаться, иначе начнёшь рассчитывать на то, чего ещё нет. Ускоряться надо было уже сейчас.

Он убрал строки.

Ранг один – не Итачи. Ранг один – даже не тот генин, который не смотрел в его сторону. Ранг один – это пятнадцать шагов в два приёма с мешком, который старик переставляет одной рукой. Значит, ранг надо поднимать.

Разумеется.

Саске пошёл обратно, к Танаке.

Глава 7. Темп

Дайкон убирать было ещё рано.

Три гряды под навесом у Танаки: плечо корня ещё в земле, листья широкие, зелёные, с утра блестят от росы. Саске смотрел на них каждое утро уже несколько недель и видел, как меняется лист: потяжелел и держится уже не так прямо, как неделю назад, – это корень давил снизу и просил места. Не сейчас. Через несколько недель, может, раньше.

Пшеница тоже стояла. Колос уже налился весом – возьмёшь в ладонь, и чувствуется, – но жать было не время.

А пока на всё хватало полутора часов: прополка, ведро к дайкону, плуг между рядами пшеницы. Дальше работа кончалась.

Хозяйство было маленькое, на один рот, и вторая пара рук здесь была лишней. Лишней, но её пускали. Странный расклад: работы меньше, чем рук, а уходить никто не гонит. Везде бы так.

Он открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 38/100.

Шестьдесят два.

До Академии оставалось время, полигон ждал только вечером, а лишнюю прополку не придумаешь: сорняков не осталось, и от желания поле быстрее не растёт. Занять руки было нечем.

Маленькое поле.

————————————————————————————————————————————————————

Танака работал у дальнего ряда – осматривал колосья, один за другим, не торопясь. Сейчас это и была его работа: смотреть.

Саске подошёл.

— У вас найдётся для меня ещё работа?

Хозяин обернулся не сразу: держал колос и разглядывал зерно.

— Какая?

— Любая.

— Работы нет. — Хозяин отпустил колос и перешёл к следующему. — Огород маленький, мне одному хватает. Руки понадобятся на жатве.

Этого следовало ожидать. Саске кивнул.

— Долго ещё?

— Недели две, может, три, — ответил хозяин сразу, не оборачиваясь. — Следи за листом. Сам увидишь.

Три недели.

Саске смотрел ему в спину – сухую, прямую; разгибалась она без всякого усилия. Старик работал.

— У соседей есть поле, — сказал Саске. Это был не вопрос.

Хозяин перешёл к следующему колосу и только тогда ответил:

— Ежи-сан, с западной стороны. — Он двинулся дальше по ряду, перебирая колосья. — Мешать не будешь — не прогонит. Скажу ему.

Не мешать.

Если усиление держит на любой пашне, а подарок Итачи позволит растить землепашца и у соседа, выйдет хорошо: с утра работа у Танаки, потом у соседа. Два очка в день вместо одного.

Это имеет смысл.

Он убрал строки.

————————————————————————————————————————————————————

На следующий день Саске пошёл к Ежи-сану, соседу Танаки.

Поле у Ежи-сана было втрое больше и такое же летнее: пшеница, сорняк между рядами, несколько рядов овощей с краю, у плетня редька. Сам хозяин работал в дальнем конце, согнувшись над грядой. Саске взял у забора тяпку и начал с ближних рядов. Ежи-сан глянул через поле и ничего не сказал: работай. Танака, выходит, успел с ним поговорить.

Земля была такая же, как у Танаки. Угол руки нашли сами, как вспоминают знакомое движение. Через несколько минут включилась спина, плечи держали ровно – и пришло то, ради чего стоило проверять: усиление. То же, что на участке Танаки, точно то же. Не как на полигоне – как на пашне, где земля держит тело, а тело знает эту работу.

Первый ряд.

Саске открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 38/100.

Ещё.

Второй ряд. Он держал внимание в земле – под лезвием, у корня сорняка, в наклоне черенка, – так, как учил хозяин, так, как стало получаться после истории с пожелтевшей пшеницей. На его огороде это работало. Должно было работать и здесь: та же земля, те же движения, то же утро.

Открыл строки.

Тридцать восемь.

Ноль.

Через час он остановился и посмотрел на руки, на поле, на тяпку.

Усиление никуда не делось: сила в плечах и спине была живая, настоящая, не почудилась. А цифра стояла.

Может, нужно дольше. Может, больше рядов.

Он прошёл ещё три ряда – без спешки, добросовестно, лучше, чем требовалось от гостя. Ежи-сан в какой-то момент разогнулся, посмотрел на прополотые ряды и снова согнулся над своей грядой. Гость старается – и ладно.

В конце последнего ряда Саске снова открыл строки.

Тридцать восемь.

Не работает.

Саске выпрямился и долго стоял посреди чужого поля.

Вообще-то он это уже знал – ещё с кузницы: два часа у горна, кузнец правил ему угол молота, а строки так и не отозвались. Не взяли жить. Три кирпича: работа, наставник, ночь под крышей хозяина. У Ежи-сана из трёх набиралась одна работа. Он не звал ночевать, не поправлял угол, даже «мальчиком» не назвал. Просто не прогнал. Это хорошо, но этого мало.

Сосед взял гостя. Не жильца.

Танака – взял. Бумага Ируки давно кончилась, держать мальчика было незачем, а старик не выгнал. Саске остался сам, Танака не спорил – только поставил условия: тюфяк у стены, вставать, когда встаёт он, не мешать. Это уже не «не прогнал». Это «взял» – в своё дело и под свою крышу, пусть вслух никто так и не сказал.

Выходит, полоску подарок Итачи растит только там, где взяли жить.

Хорошо. Учтено.

Саске отнёс тяпку к забору. Ежи-сан работал у своей гряды и не оглянулся: гость отработал своё, гость уходит. Нормально.

Чужие поля как способ стать сильнее отпадали. А копаться в чужой земле для удовольствия – не для Учихи.

Оставался час у Танаки и одно очко в день, если повезёт. Так и будет. Напроситься жить к соседу значило уйти от Танаки и потерять то, что уже растёт. Большое поле того не стоило.

Это было оскорбительно спокойно: правило работало ровно так, как должно было. Без исключений для чужих пашен, без поблажек за старание, без скидки на то, что земля везде одинаковая. Окно считало не землю. Оно считало, где взяли жить.

————————————————————————————————————————————————————

Недели тянулись без прорыва.

Огород – Академия – полигон. Полоска прибавляла по одному, но уже не каждый день, а когда набиралось: тридцать девять, сорок, сорок один. После огорода оставалось свободное время, и Саске уносил его на полигон. Полигон без партнёра – это столб и кунай: правильно и скучно. Пока был клан, пара находилась всегда, и тренировки давали в разы больше. Саске чувствовал разницу и в который раз проклял про себя Итачи.

Где-то между сорок первым и сорок вторым Саске вёл плуг между рядами и заметил, что колос пшеницы стал тяжелее. Три дня назад такого не было. Наклон другой, чуть ниже к земле: не падает, просто тянет. Это был не факт с урока – это он увидел сам, потому что ходил здесь каждый день и видел, как меняется поле.

Лето уходит.

Дайкон тоже менялся. Листья начали клониться набок – корень давил снизу сильнее прежнего. Плечо уже проглядывало у самой земли, белое и плотное. Не сейчас, но скоро. Хозяин был прав: лист сам скажет, когда пора.

————————————————————————————————————————————————————

На перемене Ино Яманака нашла его взглядом раньше, чем подошла, – он это заметил. У его парты она остановилась лицом к окну и смотрела не на него, а на деревья во дворе.

— Папа не переубедил маму, — сказала она. Голос вышел чуть не тот, потом выровнялся. — Лавка — мамино место. С этим он спорить не стал.

Саске помнил тот разговор: дорога от лавки к Академии и её голос рядом – «папу попробую спросить ещё раз, он главнее матери». Не вышло. Впрочем, и Фугаку не пошёл бы против Микото ради прихоти сына.

— Лавка — её место, — ровно повторил Саске.

— Да. Но общаться с тобой папа разрешил. — Теперь она посмотрела на него. — Значит, про цветы я могу рассказать тебе всё, что захочешь. Только не в лавке. — Ино помолчала. — У тебя дома есть место под горшок?

— Горшок?

— Под черенок. Это не срезанные цветы, как в лавке, а живое растение: посадил в землю, поливаешь — и растёт. Ничего сложного: земля, вода, срок. Цветок некрасивый, зато неприхотливый, флористом с него не станешь, но я сама с него начинала. Я объясню, если хочешь. — Она поправила ремень сумки. — Если хочешь, конечно.

Два раза «если хочешь». Хотел ли он?

Он вспомнил кухню в квартале Учиха: угол у стены, куда с той ночи никто ничего не ставил.

— Подумаю, — сказал Саске.

Ино кивнула и отошла, не настаивая.

Дверь к Яманака, выходит, приоткрылась. Не в лавку – туда хода не было по-прежнему, – а через главу клана. Мать была против и против осталась, но отец разрешил, и этого хватало: общение шло теперь не в обход клана, а с ведома его главы. Не то чтобы Ино раньше оглядывалась на запрет – щебетала без остановки, как и до резни. Но одно дело девочка, которая не слушает мать, и другое – наследница, которой разрешил отец. Претензии клана Яманака были не тем, что стоило заводить, пока за спиной нет силы. Саске устало выдохнул. Раньше всё было проще.

Следующим уроком было метание. Ирука считал попадания, Саске бросал и думал про горшок. Потом переключился на Итачи: думать об Итачи было приятнее, чем о горшке.

————————————————————————————————————————————————————

Сорок два. Сорок три.

Однажды хозяин возился у забора на восточной стороне – прибивал доску. Не сломанную: доска держалась, не шаталась, забор стоял, как стоял. Хозяин всё равно вбил гвоздь туда, где и так держалось, и потянулся за вторым.

Саске смотрел.

— Зачем? Там же ничего не сломано.

— Привычка. — Хозяин не обернулся. — У отца так было, так будет и у меня.

Второй гвоздь вошёл рядом с первым.

В другой раз, утром, хозяин остановился рядом, когда Саске поливал дайкон, и посмотрел на листья.

— Видишь, как повело?

— Вижу. Набок.

— Значит, скоро. — Он пошёл дальше. — Не трогай пока.

На этом разговор об урожае и кончился.

————————————————————————————————————————————————————

Академия шла своим чередом.

Саске сидел за партой, сцепив пальцы в замок и уткнувшись в них лбом. Думал. Полигон без партнёра, землепашец на сорока с небольшим, Итачи где-то там, куда не дотянуться, пока полоска не дотянется первой. Сложить это в одну мысль не получалось – получалось только сидеть, держа голову на замке из пальцев, пока урок шёл где-то снаружи.

Прозвище «Учиха-крестьянин» к этому времени уже не кусалось: слово стёрлось от повторения, как камень в реке. Те двое, что обозвали его так у учебных столбов и решили перейти от слов к делу, наутро ходили тихие – у одного на локте расплылся синяк – и к Саске больше не подходили, а слух о том, как всё кончилось одним ударом, разошёлся быстрее синяка. Учителя ничего не сказали: драка случилась не на уроке и не в стенах Академии, а жаловаться, что тебя уронили с одного удара, никто не пошёл. Остальные сделали выводы.

С теми, кто ещё хихикал, разобрались Ино и Сакура. Объяснили классу, зачем вообще нужна земля: земля кормит всех, в том числе самого сильного шиноби, – и говорили с такой убеждённостью, что вопросы кончились у всех. Закончили они хором, будто сговорились заранее: «Земля – круто! Саске – крутой!» – и класс на секунду притих, не зная, смеяться или соглашаться. Саске дослушал до конца. Задело его не то, что за него заступились, а то, что они говорили правду, и он это знал: утренняя лопата подтверждала это каждый день. Земля и правда кормила шиноби.

На полигоне без партнёра всё было технически правильно и совершенно бесполезно.

Кунай в столб – попадание, правильно. Ещё раз – правильно. Стойка у дерева – правильно. Только дерево не двигается, не уходит от захвата и не бьёт в ответ. Он видел это у тех двух генинов на полигоне: как они работали в паре, как движение одного меняло движение другого. Это было другое. Живое.

Ему нужен был партнёр – не лучший, просто крепкий, чтобы не падал от первого удара.

Наруто в Академии неплохо показывал себя там, где не надо думать: напор, быстрый отход, умение держать удар. Техники и выверенности не было, зато была живость – он реагировал на движение и начинал сам. Стойку ему Академия так и не поставила: не потому, что не пыталась, а потому, что к следующему занятию Наруто всё забывал. Саске видел, что с этой стойкой не так, и мог бы поправить. А взамен получить живое сопротивление вместо дерева. Выгодно обоим.

————————————————————————————————————————————————————

Утром, у порога, Танака показал на свёрток у стены:

— Отнеси.

В тряпке лежали два пучка дайкона из старого запаса под навесом – плотные, с подсохшими хвостами.

Саске поднял бровь. Это было что-то новенькое.

— Теучи. Лапшичную у рынка знаешь?

— Знаю.

— Передай. Денег не жди, уже оплачено. Поставка.

Хозяин вернулся к огороду. Больше он ничего объяснять не стал.

Саске взял свёрток и пошёл. Землепашцу это ничего не давало, но отказать человеку, который пустил его под свою крышу и учит, было бы не к чести. А честь у Учиха была – своя, особая, пусть теперь и запятнанная Итачи. Так учил отец, и так Саске собирался жить, даже если отца больше нет.

Лавка была не в той стороне, куда Танака ходил сам. Объяснять тут было нечего: старику в ту сторону не нужно, а мальчику всё равно идти через рынок. Значит, несёт мальчик.

Да. Понятно.

————————————————————————————————————————————————————

В лапшичной Теучи пахло бульоном и тестом. Был обеденный час: несколько посетителей за стойкой, гул разговоров. Самого хозяина не было видно – он гремел посудой на кухне.

За стойкой стоял Наруто – в фартуке, слишком большом и завязанном дважды на свой лад, и с видом человека на важном посту. Рядом сохла стопка вымытых мисок. Наруто что-то нарезал с полной серьёзностью, какая бывала у него, только когда он считал момент судьбоносным. То есть почти всегда, когда дело касалось развлечений. И рамена.

Наруто в лапшичной удивления не вызывал: о любви к рамену Теучи он объявлял часто и нарочито громко, так что увидь его Саске среди посетителей, он бы и бровью не повёл. Но Наруто стоял по другую сторону стойки. Раздолбай, который разыгрывал полдеревни и пару раз разрисовывал каменные лица Хокаге на скале, – с ножом, в фартуке, за работой. Одно с другим не вязалось.

Наруто увидел Саске и отложил нож.

— Ого, Саске! Ты к нам? Я так и знал, что ты рано или поздно придёшь посмотреть, как я работаю!

— Поставка. — Саске положил свёрток на стойку.

Из кухни вышел Теучи. Посмотрел на тряпку, на дайкон, потом на Саске. Кивнул – чуть быстрее, чем нужно для простого кивка.

Я уже приходил сюда. Тогда он смотрел не на меня, а на гостей: Учиха за прилавком испортит аппетит.

— От Танаки.

Теучи развернул тряпку до половины и глянул на срезы.

— Ровный дайкон. Танака знает, что даёт.

Пучки он забрал, а тряпку сложил и оставил на стойке. Кивнул на Наруто: тот снова взялся за нож и резал с преувеличенной серьёзностью, будто от этого зависела судьба деревни, – и, пока хозяин стоял рядом, помалкивал. Теучи усмехнулся одним уголком рта.

— Хоть кто-то у меня режет молча. Спасибо, Саске.

И ушёл к котлу – чуть торопливее, чем требовала поставка из двух пучков дайкона.

По имени. В прошлый раз было «Учиха» – и сказано не ему, а гостям. И ни одного вопроса: ни про фамилию, ни про то, с чего вдруг поставку Танаки принёс Учиха. Свёртки в этой тряпке здесь, видно, получали не впервые.

— Ты что тут делаешь? — спросил Саске.

Кажется, это был первый вопрос, который он задал Наруто всерьёз.

Наруто расцвёл, будто ждал этого вопроса неделю.

— Работаю! У старика, — он махнул рукой в сторону кухни. — Смотри, ты же лучший в Академии, правда, и при этом работаешь, на поле каждое утро ходишь, вот и поставку принёс, значит, работа помогает становиться сильнее, я про это долго думал! Ну и пошёл к старику, потому что старик кормит, это раз, а работа — это два, и если тебе помогает, то и мне поможет, так что путь старика Третьего — он через всё сразу, правда?

Саске не сразу нашёлся с ответом. Это была, пожалуй, самая связная речь, какую он слышал от Наруто.

Для Наруто, значит, место у Теучи нашлось. Мысль была мелкая и кислая, и Саске её отогнал: не стоила внимания.

Наруто стоял в слишком большом фартуке, с горкой нарезанного дайкона у локтя, и ждал. Он верил в то, что говорил, но хотел, чтобы это подтвердил лучший в классе. И вывод свой он взял не с потолка и не по глупости: смотрел на Саске, видел Академию и работу и сложил одно с другим. Вывод был неверный, но честный. Честнее, чем то, что Саске мог ему ответить.

Окна у Наруто не было, строк тоже. Лапша ничего ему не прибавит – прибавлять было не к чему. Никакой «повар, ранг один» не появится над этой стойкой, даже если Наруто будет резать дайкон целый год. Но это был не вопрос Саске, и объяснять он ничего не стал.

— У меня освободилось время, — сказал он вместо ответа.

Вышло не с того конца, и Саске нахмурился. Но раз начал, надо было договаривать.

— Чего?

— Мне нужен партнёр для спаррингов на полигоне: по вечерам после Академии, а по выходным и днём. Я поправлю тебе стойку, раз её тебе до сих пор никто не поставил, а ты будешь драться со мной вместо столба. Согласен?

Наруто прошёл через несколько выражений подряд: удивление, радость, осмысление, ещё радость.

— Это ты меня зовёшь тренироваться?

— Мне нужен кто-то, кто не падает от первого удара.

— Это я! — Наруто уже разгонялся. — Я всегда говорю, что мы похожи: ты лучший, и я буду лучшим, и оба работаем, а теперь вот ещё и полигон, это же вместе к цели, правда, нутыпонялда? Я знал, что ты так думаешь, просто виду не подаёшь —

— После Академии, на третьем полигоне.

— Идёт! Только старику скажу, и слушай, давай я тебя раменом угощу, хочешь, там даже дайкон мой, я сам резал!

— Я не люблю рамен.

— Как не любишь? Это же рамен. — Наруто нахохлился, как воробей. Кажется, «не люблю» и «рамен» в одной фразе у него в голове не помещались.

— Я знаю, что это такое.

— Ну... порция всё равно бесплатная. Просто возьми, а? — К концу голос у Наруто стал неуверенным, и Саске понял: придётся брать. Не хватало ещё обидеть партнёра по спаррингам в первый же день.

Ну и морока.

— Ладно.

Теучи выглянул из кухни и посмотрел на обоих.

— Наруто, до шести ты здесь, — сказал он. — Потом хоть на полигон.

И скрылся обратно.

— Да, да! До шести, а в шесть — на полигон! — Наруто кивал с видом командира, у которого всё под контролем.

Миска появилась раньше, чем Саске успел уйти. Наруто поставил её на стойку так, будто сварил сам, хотя его вклад ограничивался дайконом, нарезанным двадцать минут назад, – остальное, понятно, было от Теучи.

Саске вздохнул, сел и взял палочки.

Бульон оказался горячим и, как ни странно, не противным. Лапша мягкая, дайкон держал форму. Саске ел молча. Наруто молчал по ту сторону стойки – уже само по себе событие – и ждал оценки.

Саске доел и отодвинул миску.

— Нормально.

Наруто просиял так, будто это была похвала года.

Саске взял со стойки сложенную тряпку и пошёл к выходу. Наруто ещё что-то говорил ему в спину – про то, что теперь они вместе пойдут к вершине, и он это давно понял, и спарринг с Учихой – это уже половина пути до Хокаге.

Партнёр. Свободный вечер. Стойка, которую можно поправить.

Не ветка. Не вершина.

Норэн за спиной качнулся и опал.

————————————————————————————————————————————————————

На третьем полигоне выяснилось, что стойка у Наруто разваливается.

Не то чтобы плохая – просто её никто не довёл до ума. Нога стояла так, что при боковом ударе съезжала слишком быстро: Наруто не падал, но терял полсекунды. А за полсекунды можно успеть многое.

Саске поставил ему ногу – без объяснений, просто туда, куда надо, как ставят инструмент под правильный угол.

— Вот так?

— Вот так.

Наруто попробовал, встал правильно и постоял секунду, будто примерял обновку. Потом переставил ногу чуть иначе, по-своему.

— Мне так удобнее, а то вот так нога как чужая, честно.

— Так — правильнее.

— Ладно, — сказал Наруто с видом человека, которому объяснили то, что он и так знал, и встал как надо. — Теперь я как старик Третий, что ли?

Нога лучше.

— Нет, — сказал Саске.

Они начали.

Наруто бил с напором – неточно, не по стойкам, но с силой, которую приходилось учитывать. Когда Саске уходил в сторону, Наруто перестраивался быстро, по-своему, без академической красоты, но живо. Из виду не терял и не ждал следующего хода по правилам. Принимал удар и возвращался – неправильно, но честно.

В первом раунде Саске отступил вправо – обычный шаг. Но стопа оторвалась не сразу: подошва будто прилипла к утоптанной земле полигона на долю секунды дольше, чем надо. Наруто влетел в брешь, которой не должно было быть, и Саске опоздал на полшага. Не упал, просто опоздал. Вывернулся и довёл раунд до конца.

— Эй! — Наруто выпрямился. — Ты только что застрял, я видел, у тебя нога прямо в земле осталась, будто её кто-то держал!

— Не застрял.

Наруто смотрел упрямо: он видел то, что видел. Саске нарочно отступил ещё раз, в другую сторону. Снова понадобилось чуть больше усилия. Не боль – просто усилие, которого раньше не было.

Что это.

Полигон не пашня. На пашне тело держало, это он знал и проверял. Здесь земля тоже была, но не та – утоптанная площадка, а не борозда. И всё-таки что-то тянуло. Не усиление с поля, а другое, чего раньше не было. Что именно, он не понимал. Зато понял, что партнёр окупился в первый же вечер: со столбом он заметил бы это разве что через год, когда в Академии начнутся спарринги по программе.

— Это тебя поле так! — объявил Наруто. — Ты там копаешь, копаешь, и теперь земля тебя держит, я же говорил, что у крестьян что-то особенное есть!

— Пф.

— Ну и пф, а всё равно логично, нутыпонял!

Во втором раунде Наруто зашёл слева и ударил быстрее, чем позволяла его стойка. Саске принял удар на предплечье, ушёл и контратаковал. Наруто заблокировал – криво, случайно, но сработало.

Да. Лучше, чем столб.

В третьем раунде Наруто упал сам, по инерции, поднялся, отряхнулся, объявил, что уже чувствует разницу, и снова встал в стойку.

Нога – правильно.

Они работали до темноты. Когда стало плохо видно, остановились. Наруто орал что-то через плечо, уходя, – про следующий раз, про Хокаге, про то, что теперь они в команде. Саске шёл на другую сторону полигона.

Руки гудели иначе, чем от столба.

Выносливость Наруто его удивила. Тот уходил бодрым, будто только размялся, а Саске был выжат – и голова, и тело. С живым противником выматываешься совсем по-другому.

Партнёр годится.

————————————————————————————————————————————————————

Когда Саске вернулся, Танака сидел на крыльце. Не ждал – просто сидел и смотрел на гряды дайкона с тем спокойствием, с каким смотрят на вещи, которые делают своё.

Саске остановился у калитки.

— Дайкон на днях, — сказал хозяин, не поворачивая головы. — Дня три, может, четыре. Корень готов будет.

— Я увижу по листу?

— Увидишь. — Пауза, в которую уместилось несколько секунд поля и вечерней тишины. — Когда пойдёт набок сильнее — значит, пора.

Больше хозяин ничего не добавил.

Саске открыл строки.

Тело: два. Землепашец I, 44/100.

Не пятьдесят.

Дайкон через несколько дней. Выкапывать корень – не полоть: за день сбора полоска уйдёт дальше, чем за неделю нынешней прополки. Потом пшеница – жать, вязать снопы, молотить. Работы будет много, полигон придётся отложить дня на три. Всё это он давно разложил по дням – и так же давно запретил себе на это рассчитывать, пока не началось.

Потом – пятьдесят. Потом – больше. Потом – Итачи.

Он убрал строки и зашёл в дом.

Хозяин за ним не пошёл, так и остался на крыльце. Снаружи было тихо: гряды под навесом, колос в темноте и несколько дней до первого сбора. Поле не торопилось. Саске это уже знал, и делать с этим знанием было нечего – только ждать.

Глава 7.5. Сводка

Чай давно остыл.

Хирузен Сарутоби, Третий Хокаге, это заметил, но пить не стал. Вечером башня пустела быстро: адъютант унёс почту часа два назад, в коридоре изредка сменялись посты. За окном лежал квартал рынка – фонари, силуэты, – и откуда-то с юго-запада тянуло жареным. Осень ещё не пришла, но вечерний воздух по краям уже отдавал ею – предупреждение, не факт.

Он раскрыл следующий свиток.

————————————————————————————————————————————————————

Учёт проживания был рутиной: шиноби на выходах, гражданские поставщики, торговые дома, временные арендаторы у ворот. Глаз скользил по строкам привычно – до одной.

Учиха Саске, десять лет. Проживание: семья Танака, западные ворота.

Он перечитал.

Семья Танака.

Поставщик пшеницы и дайкона. Вдовец. Хирузен знал его постольку, поскольку Танака числился в реестре снабжения: надёжный, скучный, без долгов. Даже сотой доли нужд деревни он, конечно, не покрывал – слишком маленькое хозяйство. Но кое-какие лавки деревни снабжал, и это было всё, что о нём требовалось знать. Лично Хирузен с ним не пересекался – не было нужды. Да и сейчас нет.

Чай он всё-таки взял и отпил. Строка стояла среди прочих так буднично, что её легко было проглядеть.

————————————————————————————————————————————————————

Ирука доложил в своё время – задним числом, как за ним водилось: наказание полем отбыто, всё хорошо. Дозор у западных ворот подтвердил ночёвку, потом ещё раз и ещё – и так до сих пор. Подтвердил и закреплённый за мальчиком наблюдатель: последний Учиха был слишком ценен, чтобы оставлять его без присмотра, тем более за воротами деревни.

Из Академии, стороной, через двух человек, дошло, что Учиха «переехал к фермеру» и теперь его кличут Учиха-крестьянин. С рынка – что таскает овощи.

Ирука, судя по тому, как старательно он обходил эту тему в последнем отчёте, думал, что Хирузен не в курсе.

Хирузен был в курсе. Просто не счёл нужным говорить об этом Ируке. Учитель делал своё дело – следил, чтобы мальчик не срывался по ночам на полигон, не пошёл вразнос и не сломался. Большего пока не требовалось.

Поговорить с ним всё же придётся. Намерения у Ируки добрые, но прятать от Хокаге то, что и так лежит в дозорных листах, не годится. Засиделся он в Академии: пара боевых миссий напомнила бы ему, как устроена цепочка приказов. Субординация у шиноби идёт первой, иначе механизм деревни ломается.

Тело и разум, – сказал он тогда в палате. Не клан, не возмездие, не честь Учиха. Тело и разум – потому что на больничной койке перед ним сидел, выпрямившись, ребёнок, который не понимал, зачем ему дальше вставать по утрам. Хирузен решил дать ему хоть какой-то вектор, прежде чем тот наложит на себя руки или целиком уйдёт в месть.

Теперь перед ним лежала запись: семья Танака. Поле, руки, расписание, которое диктует чужой огород, а не месть. Сон не в пустом доме, где кровь с камня уже отмыли, но камень всё равно помнит.

Странным образом – тело и разум.

И ведь помогло. После резни мальчик закрылся в себе. По докладам всё того же Ируки, он смотрел сквозь одноклассников, пропускал мимо ушей слова учителя – приходилось повторять дважды – и злился на пустом месте. Теперь в тех же докладах появились имена: Наруто, Ино, Сакура, хозяин фермы. Все понемногу приложили руку.

Впрочем, до порядка мальчику было ещё далеко. Но начало положено.

————————————————————————————————————————————————————

Весной один из кланов предложил опеку – не впрямую, через посредника, как такие вещи и делаются. Формулировка была корректной: дисциплина, традиция, мальчик не пропадёт. Дисциплину клан дал бы, это Хирузен признавал без возражений. Покоя – нет.

Клан, взявший последнего Учиху, получил бы разом всё: претензию на фамилию, право распоряжаться целым кварталом Конохи, часть наследства – и вопросы про Итачи. Весьма опасные вопросы: шум по всему совету, косые взгляды всех, кто помнил ту ночь. А помнили все – и сам Хирузен лучше многих. Ещё бы: клан-основатель вырезали за одну ночь, и подняться ему было уже не из чего.

И всё-таки даже с таким грузом на мальчика претендовали силы немалые. Кое-кто любит риск, а глаза Учиха стоят слишком дорого, чтобы о них забыли. Опеку Хирузен не поддержал. Самый опасный вопрос, про Итачи, упал бы не на опекунов, а на голову Хокаге, и этого он не хотел. Будь угроза Итачи хоть как-то решена – был бы другой разговор. Но пока – точно нет: старшего Учиху лучше не провоцировать.

Танака – другое дело. Танака взял, потому что нужны руки. Не потому, что Учиха, не потому, что жалко, не потому, что долг перед деревней. Руки, огород, чай по утрам, молчаливый распорядок человека, которому семьдесят с лишним и незачем торопиться. Не идеал, но честно. И к такому, рассудил Хирузен, вопросов точно не будет ни у Итачи, ни у кланов.

Ночёвка у землепашца лучше, чем у тех, кто считает фишки на доске.

Зато вопросы есть у Данзо – он уже приходил. Мол, последний Учиха – и роется в земле? Позор, бездарная трата сильной крови. Сам Данзо уже забыл, что на миссиях ранга D начинал с того же. Надо бы ему напомнить.

————————————————————————————————————————————————————

Было ещё одно обстоятельство, которое он держал в уме.

После сбора хозяйство Танаки свернётся. Это было ясно по сезону: рынок, запасы, зима – поле встанет, и старику незачем держать лишний рот. Так у него каждый год, а прошлой зимой он и вовсе ушёл к сестре в восточный квартал и вернулся только к посевной.

Значит, до весны Саске вернётся в пустой дом Учиха. К тому времени стоило бы попытаться решить вопрос с Итачи и подыскать мальчику другую крышу над головой. А то, не дай шинигами, пойдёт вразнос под той самой крышей, где вырезали его родных.

Хирузен пометил это отдельно, в другом свитке, в столбике дел, которые потребуют внимания в своё время. Жатва ещё не началась, дайкон не выкопан, старик на месте. Задача была на потом – на то «потом», которое наступит, когда пшеница уйдёт в мешки. А там уж что-нибудь решим.

До осени пусть копает.

————————————————————————————————————————————————————

Второй свиток был короче.

Узумаки Наруто, десять лет. Доход: подработка, лавка Теучи Ичираку. Источник: патруль гражданского квартала. Примечание: помогает в лавке, громко.

Значит, не прячется.

Хирузен на секунду остановился.

Девятихвостый – в мальчике, мальчик – в лавке, лавка – в гражданском квартале. Сосуд, которого кланы не взяли по той же причине, по которой не взяли Саске: фишки на доске, которые не смогли поделить, страх, политика. Только там – фамилия Учиха и вопросы об Итачи. Здесь вопросов вслух не задают, просто обходят стороной, потому что настоящие вопросы тут сложнее и опаснее, пусть их и похоронили десять лет назад. Кто знает, что устроят кровники Минато, если узнают о наследнике Четвёртого.

Теучи же зашёл с другой стороны. Взял на работу – не усыновил и не оформил опеку. Просто: приходи, мой миски, получай лапшу. Не без убытка: несколько клиентов перестали ходить, когда поняли, кто стоит у него за стойкой. Выручка за квартал – минус. Жалоб нет, цифры есть. К тому же у некоторых кланов возникли вопросы, не шпион ли этот Теучи, раз протянул руки к стратегическому оружию Конохи. Пришлось провести расследование: нет, Теучи не шпион, просто человек с большим сердцем.

Хирузен сделал отметку: компенсировать лапшичной из казны потерю клиентов. Гражданский мост к изолированному ребёнку стоит денег. Деревня заплатит, и в будущем это окупится.

Теучи он знал по реестру снабжения, по адресу и по тому, что жалоб на рамен не поступало. Не клановый, без связей в совете. Лапша, фартук, запах бульона – вот и весь мир, который мальчик получает в нагрузку к своей фамилии. С Теучи, в отличие от Танаки, Хирузен пересекался и сам: лапша там была что надо.

Хирузен откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно.

Оба сироты. Один молчаливый, с грязью под ногтями и фамилией, от которой в деревне слегка сводит скулы. Другой шумный, с фамилией, которую здесь и вовсе предпочитают не вспоминать. Оба нашли взрослого по делу, а не по тому, кто они такие.

Могло быть хуже – гораздо хуже. Осталось объяснить это остальным.

Хирузен взял трубку, повертел в пальцах и положил обратно, так и не раскурив.

————————————————————————————————————————————————————

Он взял чистый лист и написал Ируке несколько строк о мальчике: пусть учится без лишнего давления; следи, чтобы не срывался по ночам; по переезду – не трогай, всё в порядке. Последнее Ирука воспримет с удивлением – и правильно сделает. Хирузен почти видел, как тот перечитает строку дважды и потрёт затылок. Умный человек, просто слишком привык думать, что если начальство молчит, значит, не знает.

Лист он свернул, запечатал и положил на стопку для адъютанта.

Чай так и стоял остывший. Хирузен допил его холодным, поморщился и отставил чашку. Фонари за окном горели ровно, квартал рынка затихал.

Странно, – подумал он. Последний Учиха пашет у поставщика дайкона. Последний Узумаки моет миски у лапшичника – и наверняка не молча.

Хирузен раскрыл следующий свиток. Там была смета на ремонт восточного акведука, который сломал Майто Гай, зелёный зверь Конохи, чтоб ему пусто было.

Глава 8. Сбор

У крайней гряды дайкона лист пошёл набок.

Саске увидел это утром. Хозяин уже стоял у навеса и смотрел на три гряды так, будто ждал именно этого и дождался. Лист клонился от собственной тяжести: корень давил снизу, расти дальше было некуда, и плечо белело у самой земли. Сезон сказал своё без объявлений: лист набок – значит, пора.

— Копаем, — сказал Танака.

Не спросил.

Он взял вилы и протянул Саске вторые – деревянный черенок, тяжёлые железные зубья.

— Угол — вот так. — Хозяин вогнал вилы в землю на ладонь от ботвы, не отвесно, а наискось, под корень. — Тянешь медленно. Не рывком.

Показал он один раз. Потянул черенок на себя, и корень вышел чисто – белый, плотный, с длинным хвостом. Хозяин положил его на край гряды и перешёл к следующему.

Саске завёл вилы под второй корень.

Угол.

Земля держала. Он тянул медленно, как показали. Корень чуть двинулся, потом поддался и вышел с коротким влажным звуком, будто земля отпустила его нехотя. Тяжёлый – тяжелее, чем обещало белое плечо над землёй.

Он взял корень в руки, двумя, снизу. Мешок пшеницы выиграл бы по весу: сорок килограммов против трёх. Зато мешок поднимают прямо, а корень приходилось тянуть под углом, упираясь коленом, потом вбок, потом ещё раз вбок. Мешок побеждал по весу, корень – по изобретательности положений, в которых его нужно вынимать. Трагедия выходила равная с обеих сторон.

Он положил дайкон рядом с первым и взялся за следующий.

————————————————————————————————————————————————————

Первую гряду начали вместе – хозяин с одного конца, Саске с другого. Танака работал без остановок: вилы, угол, потянуть, взять, отложить. Двигался он вдвое быстрее, но не потому, что спешил, а потому, что знал это движение семьдесят лет.

Саске считал не шаги, а угол. На пятом корне он нашёл свой – не тот, что показывал хозяин, а собственный, чуть мельче, под свой рост и свои плечи. Восьмой корень вышел без раздумий, десятый – так, будто рука сама знала, куда идти.

На одиннадцатом что-то пошло не так. Мысль ушла в сторону – не к брату, просто мимо, ни к чему. Рука пошла чуть быстрее, угол смазался, и дайкон треснул на выходе: продольная трещина от середины вниз. Не пополам, не беда, но такой корень хранят отдельно – сгниёт раньше, значит, и в дело его пускать раньше.

Хозяин посмотрел на трещину и не остановился, не сказал ни слова: посмотрел, увидел, пошёл дальше. Треснутый дайкон лёг в отдельную кучу.

Не думай о постороннем, Саске.

Первую гряду Саске добил часа через полтора. Хозяин ушёл с неё раньше и уже заканчивал вторую, так что Саске перешёл к третьей. Земля за утро стала другой на ощупь: то ли устала, то ли просто показала дно там, где из неё вышли корни. Борозды за спиной были чистыми.

Хозяин прошёл мимо с охапкой корней и глянул на кучу у навеса.

— Седьмой год одна и та же куча.

Больше он ничего не сказал. Семь лет – те же три гряды, тот же лист набок, та же куча у навеса, девяносто корней, плюс-минус. Для старика в этом не было события, только год, который сошёлся с прошлыми шестью.

————————————————————————————————————————————————————

На двадцатом корне Саске выпрямился и почувствовал в теле что-то новое.

Стопы не хотели отпускать землю. Не боль – задержка, будто к подошве снизу привязали невидимую нитку. Он дёрнул ногу, и она оторвалась, но труднее, чем должна была. В коленях чуть тянуло.

На полигоне, в первый вечер с Наруто, это мелькнуло на долю секунды: подошва задержалась, и Наруто заорал, что он застрял. Там было мельком и непонятно. Здесь была пашня, и держало по-настоящему.

Он стоял над ямой и не копал.

Земля держит. Крепко. Без спроса.

Это была сила – тихая, в стопах, в том, как тело само знало, что под ним. Не ошибка, а опора, и раньше её не было. Подарок Итачи дал новую силу. Пользоваться ею, правда, ещё предстояло научиться.

Он открыл строки.

Тело: три. Землепашец I, 50/100.

Под цифрой – новая строка.

Лист ветки: Неразрывность с Землёй – стоя на земле, вы не оторвётесь от неё без собственного желания. Опора крепче с каждым днём в деле.

Он вспомнил, как минуту назад дёргал ногу. Значит, не показалось. А раз это не случайность, задержку можно держать в расчёте, а не спотыкаться о неё.

Пятьдесят.

От тридцати восьми до сорока четырёх он шёл несколько недель – по одному, и то не каждый день: прополка, полив, осмотр. Шесть очков за весь август. А тут шесть за одно утро, за двадцать корней.

И Тело сменилось: было два, стало три. Без всякого знака – ни жара, ни толчка, просто в строке стояла другая цифра. Двадцать корней подряд, а спина ещё не просила передышки.

Работает.

Не триумф – жадность. Инструмент ответил, и ответил точнее, чем Саске ожидал: дай ему настоящую работу, и полоска идёт не ползком, а шагом.

Хозяин глянул со своей гряды – коротко, так смотрят на того, кто стоит над ямой и не копает.

Саске убрал строки и взял вилы.

Двадцать первый.

————————————————————————————————————————————————————

К полудню три гряды опустели: ровные борозды, тёмная яма на месте каждого корня. Корни лежали горой у навеса. Для всей деревни мало, но на поставку Теучи и ещё паре заведений хватит.

Хозяин молча перебирал урожай и откладывал треснутые в сторону. Их набралось немного. Саске смотрел на эту кучку и прикидывал, сколько в ней его.

— Навес полон, — сказал он.

— На зиму хватит. — Танака не обернулся.

На этом оценка работы и кончилась.

Хозяин взял один корень – крупный, ровный, без трещин, – повертел в руках и положил обратно. Не знак. Просто посмотрел.

Плечи тихо гудели – не рвались, просто держали с самого утра. Не то что в первые недели, когда к вечеру руки казались чужими. Сейчас усталость была честная, без ощущения, что тело не поспевает за работой.

После обеда была Академия. Летние занятия кончались через день, дальше начинался осенний семестр, и Ирука вёл последний урок летнего блока. Саске пришёл с землёй под ногтями: её не вымоешь, сколько ни три. Ирука посмотрел на него, когда он вошёл, потом на его руки, и на лице у учителя появилось выражение, которое переводилось одним словом: опять поле.

Вслух он этого не сказал.

————————————————————————————————————————————————————

У ворот Академии его ждала Ино.

Вернее, не ждала, а вышла в ту же минуту, что и он. Одновременность, скорее всего, была не случайной. В руках у неё был небольшой горшочек с черенком, к боку бечёвкой был привязан сложенный листок. Черенок живой: один молодой зелёный лист, и тот уже держался прямо.

На днях, вспомнив прошлый разговор, Учиха подошёл к Ино и попросил принести материал. Скоро осень, после сбора на земле делать будет нечего, а значит, подарку Итачи нужно новое применение. Собрать все три кирпича для цветов будет трудно, но Саске хотя бы знал, куда копать.

— Черенок — хорошее начало, — сказала она и протянула горшочек. Когда он брал, их пальцы на миг столкнулись; Ино быстро убрала руку и перевела взгляд на листок. — Я сама с такого начинала. Срок полива, сколько света, когда пересаживать — там всё написано. Это несложно. Не завянет, если помнить, что он живой. Будут вопросы — спрашивай, только не в лавке, а здесь.

Саске смотрел на горшочек.

Она пошла против матери – и не один раз, а снова и снова. Саске так не смог бы. Раньше он считал Ино избалованной, теперь – смелой. Впрочем, о самой смелости мнение у него не поменялось: против Итачи смелость не поможет.

А хорошо позаботиться о черенке – меньшее, что он мог сделать в ответ. К тому же он сам попросил.

Первый кирпич, наставник, считай, уже в кармане. Оставались ещё два – дело и ночь под крышей хозяина.

— Беру, — сказал он и, помолчав, добавил: — Спасибо, Ино.

Ино смотрела на него на секунду дольше, чем требовал ответ, и лицо у неё не удержалось – порозовело. Потом она кивнула так, будто речь шла о сроке полива, и ушла.

Впереди был полигон, а с горшком на полигон не пойдёшь. Сначала Саске занёс его домой, в квартал Учиха.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером на третьем полигоне Наруто уже ждал.

— Саске! Ну что, как дайкон, выкопали уже? — крикнул он, не дав Саске дойти до середины площадки.

— Выкопали.

— И много было, целая гора, да?

— Немало.

Наруто подумал секунду.

— Это же те белые, длинные, которые я у старика режу? Я их, между прочим, уже штук сто нарезал и так и не понял, чем они от морковки отличаются, кроме цвета.

Кроме цвета. После всего, что Саске сделал, чтобы их вырастить, это было почти оскорбительно.

— Дайкон, — сказал Саске.

— Ну да, я и говорю, морковка, только белая, и что в ней такого особенного? — Ответа Наруто ждать не стал и переключился, как всегда, когда тема не взрывалась сразу. — Ладно, неважно, слушай, я придумал новую атаку, со входом справа, и хочу проверить прямо сейчас!

— Вход справа есть в программе. И угол у тебя будет неправильный.

— Ты же ещё даже не видел, блин!

— Вижу по тому, как ты стоишь. Покажи.

Наруто показал. Саске развернул ему плечо на несколько градусов и опустил локоть туда, где тот должен был быть.

— Вот.

— Угу. — Наруто примерился, постоял. — А теперь? Теперь-то я как старик Третий?

— Нет. Но ближе к Хокаге, чем раньше.

Наруто просиял. Правильное плечо устраивало его как промежуточный шаг к Хокаге – через дайкон-и-жатву-и-всё-что-угодно. Логика у него была своя, особенная.

На четвёртом раунде Наруто пошёл тем самым входом справа, уже с поправленным плечом. Вышло лучше, чем вчера: Саске заблокировал, но на блок ушло больше сил, чем он рассчитывал.

Учится.

Остановились, когда стало не видно рук. Наруто уже с края площадки обернулся и прокричал, что завтра придёт с новой идеей, а может, и с двумя, и что вход справа теперь его личный и никому он его не отдаст. Саске не ответил. Плечи с утра помнили вилы, а к вечеру Наруто добавил к ним предплечья. Две усталости за один день, и обе с пользой: утренняя ушла в строки, вечерняя – в руки.

————————————————————————————————————————————————————

Потянулись недели.

Пятьдесят один. Пятьдесят два. Полоска снова ползла по одному, и то не каждый день. Начался осенний семестр: проводимость чакры, тактика малых команд. Ирука объяснял.

На тактике малых команд Ино разложила расстановку раньше, чем Ирука договорил условие, и подняла руку, не дожидаясь вопроса. Шикамару поморщился так, будто играть теперь предстояло по чужому расчёту, а не по своему, ленивому. Саске отметил: быстрее Шикамару, хотя умным по умолчанию считался тот.

Наруто по-прежнему что-то орал, но уже не вызывал ни злости, ни раздражения: Наруто есть Наруто. До Академии – час у Танаки: осмотреть колос, выдрать последний сорняк. После – полигон, Наруто, сон.

Пятьдесят три. Пятьдесят четыре.

Однажды Наруто прилетел на полигон с разбитой бровью. Не от Саске: споткнулся, сказал он, о мешок с рисом у Теучи. Саске посмотрел на бровь, потом на Наруто, и Наруто тут же выложил всю историю в подробностях, хотя Саске не задал ни одного вопроса.

— Начинаем? — сказал Саске.

— Ну ты же слышал, там мешок прямо у двери стоял, а я —

— Слышал. Начинаем?

Начали. На технике бровь не сказалась: Наруто всё так же бил с напором, быстро уходил, терял стойку и находил её обратно. Через три раунда он о брови забыл. Через пять Саске поправил ему правый кулак: Наруто бил с подломленным запястьем, а бить надо было костяшками.

— Болезненнее?

— Нет. Точнее.

— Это одно и то же для старика Третьего, — объявил Наруто и снова встал в стойку, не дожидаясь, пока с ним начнут спорить.

Пятьдесят пять.

На пятьдесят шестом очке хозяин взял колос в ладонь, не срывая, и подержал.

— Видишь?

— Что вижу?

— Зерно. — Танака чуть сжал колос, не сильно, только чтобы почувствовать. — Полный — в руке другой. Тяжелее.

Саске взял колос в ладонь и подержал.

Тяжелее, чем три недели назад, – это он помнил. Зерно набирало вес каждый день по чуть-чуть, незаметно, а потом смотришь – колос уже тянет вниз.

— Как скоро?

— Дней семь-десять. — Хозяин отпустил колос. — Нижний лист у стебля пожелтеет — значит, готово. Сам увидишь.

Саске уже видел: нижний лист на стеблях начинал бледнеть. Не болезнь – просто подходила осень. Пшеница готовилась к серпу медленно, как всё, что делает своё дело без спешки и без просьб.

В один из вечеров Наруто прямо посреди спарринга сделал объявление:

— Слушай, я тоже буду жать пшеницу, вместе с тобой, я уже решил, потому что дайкон я пропустил, а жатву не пропущу!

Саске от неожиданности чуть не споткнулся.

— У Танаки нет лишнего места.

— Ну как нет, я же помогу, это ж не место, это —

— Ты работаешь у Теучи.

— В выходные можно —

— Лишних рук там не надо. Поле маленькое: десять рядов пшеницы и на двоих-то едва делятся.

Для Саске это было принципиально. Огород у Танаки и так невелик, и если делить работу ещё на одного, полоске может не хватить до второго ранга.

Наруто на секунду затих. Потом сказал с полной серьёзностью:

— Я объявляю пшенице войну.

Он воюет с зерновыми культурами. Путь Хокаге.

— Нет, — повторил Саске.

— Жалко. — Наруто помолчал ровно секунду. — Ну тогда хоть расскажешь потом, как это, жать?

— Нет.

— Ладно. — Наруто тут же переключился. — Слушай, у меня идея, как уходить влево, смотри!

Они работали ещё час. Уходить влево Наруто и правда стал лучше. К пшенице и к Хокаге это отношения не имело, но Наруто, судя по лицу, об этом уже не думал: он жил следующим раундом.

————————————————————————————————————————————————————

Утром в день жатвы, перед первым снопом, Саске открыл строки.

Тело: три. Землепашец I, 80/100.

Восемьдесят.

Последнюю неделю полоска шла быстрее: колос дозревал, и работы у Танаки прибавилось – расчистить гумно, вытрясти холсты, наточить серпы.

Он стоял у начала рядов, в правой руке – старый серп с деревянной рукоятью. Хозяин уже встал к своему ряду.

До ста – двадцать. Дайкон за одно утро дал шесть, а пшеницы куда больше, и работы на ней дня на три. Если счёт держится – хватит.

Может быть.

Надеяться он себе не позволил – только отметил и убрал строки.

— Начинаем, — сказал хозяин.

————————————————————————————————————————————————————

Серп работал тише куная: не звенел, а шуршал, если угол был правильный. Хозяин показал один раз: левая рука берёт пучок, правая ведёт серп снизу, под углом, и тянет на себя одним движением. Не пилит – тянет. Срезанный пучок остаётся в левой руке, к нему добавляется следующий, и надо считать, сколько держишь, потому что в какой-то момент охапка тяжелеет и её пора вязать. Вязка – из тех же стеблей: скрутить жгут, обхватить охапку, закрутить концы, заправить. Сноп.

Первый сноп Саске вязал дольше хозяина: узел вышел не тот, пришлось переделать, потом переделать ещё раз. Как надо получилось только на пятом снопе.

Ряд пошёл.

Это было не как прополка, где рука за лето выучила движение и шла почти сама. Здесь угол серпа требовал внимания, иначе стебли срезались вкривь; пучок в руке надо было считать, вязку – держать. Стоило на миг уйти мыслями, и сноп рассыпался посреди вязки. Поле не спрашивало, почему он отвлёкся.

Смотри в сноп.

Он смотрел в сноп. Ряд шёл ровнее.

Часам к двум хозяин кивнул на навес: перерыв. Сели в тени. Воды хватало.

— На сколько дней тут работы? — спросил Саске.

— Три. Может, четыре. — Хозяин смотрел на сжатую полосу. — Если не тянуть.

Из Академии на эти дни Ирука отпустил его без расспросов. Вышло удобно: совмещать серп с уроками было бы тяжело.

Несжатой оставалось больше половины. Снопы у края стояли ровно, вязка держалась. К концу первого дня их набралось порядочно – он не считал, просто видел ряды. Эту работу можно было потрогать: не цифра в окне, а снопы, которые стоят там, где он их поставил.

Завтра – продолжаем.

————————————————————————————————————————————————————

Второй день пошёл в том же темпе, и тело нашло его само, без лишних мыслей: серп, пучок, вязка – одно движение. Снопы ложились ровнее, чем вчера. Хозяин иногда правил угол – не словами: подходил и ставил ему локоть как надо. Не хвалил. Только ставил.

К середине второго дня Саске заметил, что вязка изменилась: идеальной не стала, но стала быстрее. Пальцы уже не думали о жгуте отдельно – брали и закручивали сами. Так же было с вилами на дайконе: тело запоминало быстрее, чем голова успевала понять. Но стоило задуматься о лишнем, и узел выходил не тот.

Хозяин прошёл мимо с охапкой снопов и бросил один взгляд на его работу.

Ничего не сказал.

Значит, сносно.

В какой-то момент между рядами Саске поймал себя на том, что не думает об Итачи.

Не потому, что забыл, – просто места не было. Угол серпа, пучок и вязка заняли всё, что раньше занимали мысли о брате. А стоило мысли уйти туда, и пучок выходил неровным: рука чуть быстрее, стебли разной длины. Поле замечало первым.

Смотри в стебель.

Он смотрел в стебель. Ряд был ровный.

Вечером второго дня кончилась питьевая вода. Саске сходил к колодцу – к жатве это не относилось, просто было нужно. Хозяин взял у него кувшин молча.

————————————————————————————————————————————————————

На третий день хозяин принёс цеп – деревянный, тяжёлый: длинная рукоять и короткое било, связанные ремнём. Снопы разложили на гумне, дощатой площадке за навесом, поверх холста. Танака показал удар: не рубить сверху концом, а вести било по дуге, чтобы оно ложилось на колосья плашмя, всей длиной. Зерно выбивалось из колоса и сыпалось на холст.

Первые два снопа Саске обмолотил неровно. На третьем нашлась дуга, на пятом удар пошёл сам, без лишних мыслей.

Зерно на холсте было тёмно-жёлтое, мелкое и пахло иначе, чем стебли, – плотнее. Не дайкон и не выполотый сорняк: из этого делают муку, из муки – тесто, из теста – лапшу, а из лапши – рамен в Ичираку. «На муку, на лапшу», – сказал хозяин ещё над пожелтевшим углом второго ряда, и тогда это были просто слова. Теперь это лежало на холсте под ногами. Связь была прямая, только дошла она не словами, а руками.

Лапша вот отсюда. Нужно будет показать Наруто.

Мысль была неважная. Просто пришла.

Хозяин молотил рядом – без слов и без пауз, сноп за снопом. Удары шли ровно, будто у них не было ни начала, ни конца, – только дело, которое идёт вперёд.

Где-то на середине работы Саске почувствовал, как в голове что-то тихо переключилось.

Он продолжал молотить.

Цеп находил дугу без поправки, зерно сыпалось, мякина летела в стороны. Хозяин рядом – тот же ритм, та же дуга. Два человека на гумне, сноп за снопом, и холст тяжелеет.

Последний сноп. Цеп замер.

Стало тихо – по-настоящему, впервые за три дня.

И что-то изменилось.

Не усталость – другое, ближе и плотнее. Под досками гумна, под холстом земля была рядом, почти вплотную. Не «под ногами», как обычно, – она давила снизу, тяжёлая и настоящая. Слишком ясно. Слишком близко.

Что это.

Не вопрос – отметка. Ничего похожего не было ни на прополке, ни на дайконе, ни раньше: это было сильнее. Как будто земля знала, что он здесь, – или он знал о ней, и это знание вдруг стало слишком громким, почти осязаемым. Что-то из двух. Оба варианта были одинаково странными и одинаково верными, а точнее описать он не мог.

Он открыл строки.

Землепашец I, 100/100.

Секунда.

Потом:

Землепашец II, 3/100.

Под новым рангом – ещё строка.

Лист ветки: Сродство с Землёй – земля слушается вас лучше. Ощущается ближе и яснее, чем раньше.

И рядом – строка, которой раньше не было.

Разум: один.

Тело: три.

Он смотрел.

Полоска сломалась.

Нет. Не сломалась. Сто – порог. Три – остаток жатвы: он не сгорел, а лёг на новую полоску. Правило Саске давно предполагал, теперь знал. Просто видеть «три» там, где только что было «сто», было как открыть кошелёк и найти три монеты вместо сотни.

Разум: один. Он посмотрел ещё раз. Раньше этой строки не было, а теперь – «один». Больше окно ничего не объясняло: всё приходилось прощупывать самому, телом и практикой. Так было и с Телом – цифру окно давало, а что она значит, объясняла только работа.

Земля всё ещё была близко – плотная, почти давящая. Хорошо это или нет, он не знал. Просто было.

Лист назвал это своими словами: ближе и яснее. По крайней мере, теперь у этого было имя.

Хозяин посмотрел на холст с зерном, потом на Саске и сказал одно слово:

— Веять.

————————————————————————————————————————————————————

Лопатки были деревянные, широкие и плоские. Хозяин показал: зачерпнуть зерно, подбросить повыше и отдать ветру. Нет ветра – гонишь его сам, лопаткой. Зерно тяжелее шелухи и падает обратно на холст, мякину относит в сторону.

Ветер выдался хороший – осенний, западный, ровный: не мешал и не помогал сверх нужного. Мякина уходила в сторону, зерно ложилось на холст. Работа была не тяжёлая, просто однообразная: зачерпнуть, подбросить, смотреть. Снова. И снова.

К середине плечи устали. Три дня с серпом и цепом чувствовались не болью, а усталостью, которая знает, что сделала своё. Зерно на холсте собиралось в кучу – жёлтое, плотное, тихо шуршащее под ногами.

Хозяин взял мешок – старый, из грубой ткани, с тёмным от прошлых лет дном, – и поставил у края холста.

— Засыпай.

Саске засыпал зерно совком. Первый мешок – полный, второй – полный, третий – на треть. Вот и вся пшеница с десяти рядов за сезон.

Танака завязал третий мешок. Постоял. Потом, без предисловий:

— Этот — тебе.

Саске посмотрел на него.

— Зачем?

— Работал. Пусть будет. Заслужил.

Больше хозяин ничего не добавил и пошёл к навесу убирать инструмент. Работа на сегодня кончилась, Саске мог идти.

Краем глаза Саске заметил, как хозяин у навеса сунул за пояс маленький мешочек из тёмной ткани, туго завязанный, – и спрашивать не стал.

Он посмотрел на свой мешок. Нести его в квартал Учиха – через полрынка, через переулок, в дом, где никогда ничего не выращивали, – было чем-то, для чего у него не находилось слова. Ни хорошим, ни плохим. Клан покупал муку. Кто-то её выращивал, и теперь Саске знал, кто и как: три дня серпа и цепа. Из клана этого, наверное, никто не видел. А может, и видели – кто их знает, спросить уже не у кого. Зато видел он. И запомнит.

Он представил, как входит в квартал Учиха с мешком зерна. Соседи в других кварталах делают так каждый год, а клан не делал никогда – не от лени, просто у клана было другое дело. Полицейские, не землепашцы. А теперь последний из них понесёт домой зерно, и это было смешно и не смешно одновременно.

Понесу.

————————————————————————————————————————————————————

Дорога шла вдоль рынка.

Мешок, хоть и полный только на треть, оттягивал плечо, грубая ткань давила сквозь рубашку. Сентябрь: воздух холоднее, чем неделю назад. Стерня у Танаки осталась позади – ровная, серая, поле опустело.

Саске дошёл до угла переулка и остановился.

Не нарочно – ноги встали сами.

Он поставил мешок и выпрямился.

Что-то было иначе. Он стоял на камнях переулка, не на пашне и не у борозды, – и земля всё равно была здесь. Не так, как на гумне, где она давила снизу, плотно и ясно. Здесь это было просто присутствие, фоном, без давления. Слабее. Но есть.

Строки он открывать не стал: знал, что там всё те же три из ста. Тройка ничего не объясняла. Что именно изменилось, он не понимал – только заметил, что изменилось.

Потом.

Он поднял мешок и пошёл дальше.

————————————————————————————————————————————————————

Квартал Учиха встретил его тишиной.

Мешок он поставил у стены, сел на пол и открыл строки.

Тело: три. Разум: один. Землепашец II, 3/100.

Он смотрел.

Сейчас был сентябрь.

Год.

Зимой поле встанет, а раз поле стоит, строчки не пойдут совсем. Весна – сев, лето – рост, следующий сентябрь – жатва. Выходило, что новый ранг будет не раньше чем через год. Если ничего не изменится.

За окном стояла осень, тёмная и тихая: она пришла, пока он молотил. Далеко на рынке ещё слабо горели фонари. Дом был пустым, как всегда.

Саске лёг. Плечи ещё помнили три дня серпа и цепа.

В эту ночь пустой квартал ему не мешал: Саске уснул сразу.

Глава 9. Мешок и горшок

Мешок стоял у стены, там, где Саске поставил его вчера.

Грубая ткань, тёмное от прошлых лет дно, завязка несколько раз обмотана вокруг горловины. За ночь мешок не изменился. Саске посмотрел на него из дверей кухни и пошёл умываться.

Дом был пустым. Только теперь у стены стоял мешок.

————————————————————————————————————————————————————

Утром он всё равно пошёл к Танаке – как ходил всё лето, по привычке, которая ещё не успела смениться другой.

Стерню он видел и вчера, когда уходил с мешком на плече. Сегодня она была такой же: срезанные стебли в ладонь высотой, земля между ними тёмная от утреннего тумана. Поле, которое весь август тяжелело и тянулось вверх, стояло голым. Ямы от дайкона под навесом давно заплыли. Осень сделала своё молча: пришла и убрала сезон.

Хозяин был у навеса, складывал инструмент. Что Саске тут делает, он не спросил, а Саске не объяснял.

— До весны мало что. — Танака не обернулся. — Не приходи торчать.

Сказал он это не грубо, а так же, как говорил всегда: «дней семь-десять», «нижний лист пожелтеет – значит, готово». Факт сезона, и ничего сверху.

Саске посмотрел на стерню, потом на навес. Без дайкона навес был просто крышей над голой землёй.

Адрес закрылся. Нет дела – нет и кирпичей.

Не захлопнулся, поправил он себя. Поле не закрывается – оно просто стоит пустое, а в пустом поле строкам нечего считать. Весной будет сев, и с севом дело вернётся.

Метод работает сезонами.

Вчера вечером, над мешком, он это уже посчитал: до следующего ранга – год. Сегодня то же самое сказал вслух хозяин, и посчитанное стало окончательным. Мысль была неудобная. Он предпочёл бы другую математику, ровную: каждый день понемногу, каждый день чуть ближе к брату. Но мнением Учихи зима не интересовалась. Поле будет стоять под снегом столько, сколько ему положено.

Расписание сложилось само, без спроса: Академия, полигон, сон. Без поля – до самой весны.

Раздражало это сильнее, чем стоило.

— Понял, — сказал он. Раздражение в голос он не пустил: хозяин не виноват, что приходит зима. — Спасибо. До весны.

Танака продолжал убирать. Саске постоял ещё, глядя на стерню, на навес, на инструмент у стены, и повернулся уходить.

— Стой.

Танака вынул из-за пояса маленький мешочек – тот самый, туго завязанный, из тёмной грубой ткани, который Саске заметил у него вчера. Развязал. Внутри была земля: тёмная, осенняя, ещё чуть влажная. Пахло полем.

— Беру каждый год. — Хозяин не смотрел на Саске. — Когда ухожу. Чтобы помнить о земле.

Мудростью это не звучало. Так называют вслух привычку: один раз, и больше к ней не возвращаются.

— Тебе тоже. — Он затянул завязку и протянул мешочек. — С твоей борозды.

Пф. Земля в мешочке.

Саске взял – чтобы не спорить. Да и старика стоило уважить: что именно дал второй ранг, он ещё толком не разобрался, но по ощущениям изменилось многое, и выросло всё это на поле Танаки. Хозяин заслужил.

Танака опустил пустую руку и вернулся к инструменту.

Саске пошёл прочь. Мешочек в кармане казался тяжелее, чем мог весить: не тяжесть земли, а ощущение, которое не сходилось с граммами.

В том же переулке, где вчера ноги встали сами, он остановился снова – на этот раз нарочно.

Закрыл глаза, вытащил мешочек из кармана и сжал в кулаке.

Вчера здесь было только слабое присутствие земли, фоном. Сейчас – то самое. Спина легла так же, как на гряде, без поправки, сразу. Не «похоже на поле». Поле.

Он постоял.

Если земля с поля – значит, поле можно нести.

Он вызвал не цифры, а листы – те, что появились в первое утро у Танаки и с тех пор ни разу не открывались заново. Текст был прежний.

Лист ветки: Землевладелец – сила действует рядом с вашей землей.

Лист ветки: Сила Земли – когда вы рядом со своей землей, увеличивает вашу физическую силу.

Он перечитал обе строки медленно, слово за словом. «Рядом с вашей землёй». Не «на пашне» и не «стоя на борозде» – просто рядом. С самого первого утра он читал это и слышал «на поле»: поле было единственным местом, где сила отзывалась. Тогда же, в первые дни, он решил, что сила живёт на месте, а не в кулаке. Слово «на» он подставил сам. Окно его не говорило.

Что окно считало «вашей землёй», он до конца так и не понял: у соседа, Ежи-сана, на чужой пашне тело держало так же, как у Танаки. Может, своей для окна была любая земля, которую пашут. Но горсть с собственной борозды была своей при любом толковании. И лежала она рядом – в самом буквальном смысле.

Переулок полем не стал. Просто земля та же самая – только в руке, а не под ногами.

Он открыл строки.

Тело: три. Землепашец II, 3/100. Всё то же, что вчера.

Но тело держало, как на гряде. Не на восемьдесят отжиманий, как на полигоне, – больше. Сколько именно, он сейчас не считал, и считать было не нужно: мешочек в кулаке, и земля здесь.

Восемьдесят – предел без мешочка, с Телом на двойке. Сколько выйдет с мешочком и с тройкой – не знаю. Надо проверить.

Полоска расти не будет: зима, поле пустое, дела нет. Но это другое. Усиление осталось при нём. Мешочек с собой – значит, и поле с собой, а тело держит, как на поле. Выходит, он только что стал ощутимо сильнее – благодаря горсти земли и привычке старика, которую минуту назад считал глупой. Для Танаки мешочек был памятью о земле. Для Учихи – силой, которая помещается в карман.

Это было новое правило подарка Итачи.

Он убрал мешочек в карман и пошёл к дому.

————————————————————————————————————————————————————

На ступенях своего дома он остановился.

Широкий камень, трещина слева, дальше порог. Сентябрь выдался холодный: от камня тянуло снизу. Эти ступени он помнил разными – до резни и после, утром перед Академией и вечером после неё, до поля и после первого дня у Танаки. И сейчас. Ступени оставались одинаковыми.

Он сел. Строки открывать не стал: с переулка цифры не изменились.

Итачи был всё так же далеко.

Если мерить расстоянием до брата, Саске стоял там же, где начинал. Другого он и не ждал: второй ранг землепашца не приближал к Итачи ни на версту, ни на минуту пути. Это он знал давно и не позволял себе забывать, чтобы не путать одно с другим. Итачи был несравнимо сильнее.

Но первый шаг был сделан. Направление Саске нащупал, дальше оставалось идти – шаг за шагом.

Найти дело, наставника, общую крышу. Смотреть внутрь дела и не думать о брате за работой. Не жечь тело вхолостую о дерево на полигоне. В начале лета он этого не знал. Вывел сам – из комков, из корня, который трескался, стоило мысли уйти мимо руки, из снопа, который рассыпался на вязке, когда внимание было не в нём. Поле учило не тем, что объясняло, а тем, что портилось, когда он был не там.

Эти правила можно было перенести и на другие ветки. Тогда дело пойдёт быстрее.

————————————————————————————————————————————————————

Ирука заметил его в Академии на следующее утро. Взгляд задержался – не на ногтях, там было чисто, – просто задержался чуть дольше обычного.

— Жатва закончилась? — спросил он на перемене.

— Да.

Ирука помолчал, потом выдохнул – негромко, как выдыхает человек, у которого закончилось что-то, за чем он следил, никому об этом не объявляя.

Саске посмотрел на него с вопросом.

Ирука потёр затылок, кивнул – мол, всё в порядке – и ушёл к доске: её надо было вымыть до урока.

Отпустил на жатву – получил обратно. Учёт сошёлся. Ничего другого Саске в этом выдохе не нашёл.

————————————————————————————————————————————————————

Наруто догнал его после занятий – бегом, как всегда, будто опаздывал с чем-то неотложным.

— Саске! — Он притормозил рядом. — У старика осенний рамен на жатву, он каждый год так делает, когда всё убрали, с грибами и с осенней рыбой, это типа традиция и праздник, нутыпонялда, и грибы я сам резал, целую гору, так что пойдёшь?

О жатве как о празднике Саске не думал. Для него жатва была тремя днями работы: серп, цеп, веяние, мешки. Работу сделали, и она кончилась. Танака свои мешки продаст на рынке, что-то оставит себе. Что делать со своим, Саске пока не знал. Отнести зерно мельнику, наверное, а из муки потом сделать что-нибудь. Он ещё не решил.

Осенний рамен на жатву. Праздновали, выходит, те, кто зерно ест, а не те, кто его молотил.

— Нет.

Рамен Саске и в обычный-то день не любил, а тут ещё какая-то осенняя рыба.

— Ну как нет, это же целое —

— Нет.

Наруто не обиделся. На «нет» он не обижался никогда – просто переключался, как вода находит следующую щель.

— Ладно, тогда полигон, да? Я до шести у старика, а потом сразу туда, и ты не опаздывай, потому что у меня новый заход, ты такого ещё не видел!

— Да.

На полигоне мешочек лежал во внутреннем кармане. Саске его не доставал. Второй ранг дал то, чего раньше не было: земля чувствовалась близко даже здесь, на утоптанной площадке.

Он тренировал отрыв. Ушёл вправо – стопа залипла. Ушёл ещё раз, не думая о залипании, – оторвалась чисто. Стоило задуматься, и выходило хуже; не думал – чисто, а с мешочком в кармане ещё и с запасом силы в ногах. Само по себе это умение не придёт: поле держит без спроса, а здесь нужно другое – выбирать, когда стоять, а когда уходить. И учиться этому надо здесь, на полигоне, в спарринге, а не в борозде. Он всё-таки шиноби, а не землепашец.

На третьем раунде случилось другое.

Наруто собирался зайти слева, и Саске почувствовал это на долю секунды прежде, чем увидел бы глазами. Не вспышка и не чакра: шаг отдался через землю под ногами раньше, чем Наруто двинулся всем телом.

Саске ушёл и принял атаку как надо. Наруто удивился – это было видно по тому, как он потом замер, – но ничего не понял. Саске, в общем, понимал не намного больше.

Между раундами Саске проверил ещё раз. Наруто переступал с ноги на ногу, и в подошве у Саске что-то чуть смещалось – раз, другой, третий. Не всегда, редко, но работало.

Он чувствовал Наруто через землю.

Ранг дал сродство: земля стала ближе и понятнее. Остальное Саске взял из этого ощущения сам – сколько смог. Такого не получишь, если сидеть и ждать подарка из строчек: строчка дала землю, а шаг Наруто в ней пришлось искать самому. Пока выходило неуверенно, но выходило.

Может, единица в Разуме как раз про это.

На лице он ничего не показал.

Второй факт был проще, но хуже укладывался.

Наруто слабым не был – Саске знал это с самого начала, с первого дня в Академии: напор, скорость, держит удар. По физической подготовке он был одним из лучших в классе: второй по силе после Акимичи, первый по выносливости, пятый по скорости. А класс был с наследниками кланов, так что показатели достойные.

Но сегодня, на четвёртом раунде, Саске провёл захват и почувствовал, что давит. Не «держит наравне», а давит – с запасом. Наруто упирался всем, что у него было, а Саске всё равно вёл его вперёд, пока сам не отпустил.

— Ого! — Наруто потёр плечо и уставился на Саске так, будто тот за ночь вырос на голову. — Ты чего такой стал, ты что, на своей жатве мешки таскал, пока меня не было, да? Ну и ладно, я тоже буду таскать, у старика мешков с рисом полно, я об один уже споткнулся, так что через неделю я тебя так же поведу, вот увидишь!

Раньше так не было.

Раньше был баланс: напор Наруто против техники Саске. Теперь к технике прибавилось ещё что-то – мешочек в кармане, единица в Разуме, тройка в Теле. По ощущению выходило, что к Наруто надо добавить ещё половину такого же блондина, и только тогда сравняется. Ощущение неточное, тело не аптека. Но разрыв был.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером, после полигона, он вернулся в квартал Учиха.

Мешок стоял там, где стоял.

Саске посмотрел на него.

Он думал, что будет что-то. Не праздник – просто что-то: первый закрытый порог, первый закрытый ранг. В игре, которую он когда-то видел краем глаза у чужого ребёнка, в такой момент случалось что-то заметное. Здесь ранг закрылся на молотьбе, хозяин сказал «веять», и они веяли, потом засыпали мешки и разошлись. Ни праздника, ни чувства, что сделано что-то большое. Значит, дальше.

Мешок был мешком.

В углу у кухни стоял горшок.

Небольшой, с черенком – Ино принесла его к воротам Академии в тот день, когда копали дайкон. Живой. Лист держался, хотя комната была не для этого.

Пока Саске ночевал у Танаки, поливать его приходилось, забегая домой по пути с полигона. Теперь он поливал каждый вечер – по заметкам, сначала проверив землю пальцем. Утром сдвигал горшок к окну, вечером убирал от сквозняка. Не нежность – уважение к Ино: она пошла против матери, чтобы его учить. Платить уходом за чужой бунт казалось честным правилом.

Ветка цветовода откроется, только если его возьмут жить при лавке, а мать Ино не возьмёт. Выходило, что наставник есть, а двух других кирпичей нет и взять их негде. Но это был не повод бросать цветок.

Он посмотрел на горшок, потом на мешок и открыл строки – как каждый вечер, ничего нового не ожидая.

Тело: три. Разум: один. Землепашец II, 3/100.

Закрыл.

Поле не звало. Впервые за несколько месяцев – и не потому, что он решил туда не ходить, а потому, что делать там было нечего: пустой навес, стерня. Зима придёт и ничего в этом не изменит. Весна придёт и изменит всё.

Перед сном он вынул мешочек из кармана и положил на пол у изголовья. Мешок у стены, горшок в углу, земля с его борозды на расстоянии руки. Строки не сдвинутся до весны. Но поле, которому всю зиму спать под снегом, теперь лежало рядом, и ждать выходило не с пустыми руками.

За окном была осень.

Глава 10. Стихия

Мешочек с землёй с его борозды лежал во внутреннем кармане. Ткань касалась ребра, когда он наклонялся.

В углу у кухни стоял горшок с черенком Ино, лист держался. Саске проверил землю пальцем, как было написано в заметках, и сдвинул горшок ближе к свету. Рядом стояла кружка с водой – по тем же заметкам, для влажности.

Мешок с зерном стоял у стены всё там же. Отнести зерно мельнику Саске так и не собрался, а другого применения ему не придумал. Пусть стоит.

В остальном дом был пуст.

Он сел есть.

Рис остыл с вечера. У соседнего дома скрипнула калитка – дом был пустой, как все здесь, калитку качал ветер. Имя брата не пришло в голову с первой ложкой. Пришло позже, когда Саске завязывал шнурок, – отозвалось привычно, ровно, без жара.

Раньше имя приходило первым, а теперь – после завтрака, и без привычной ненависти. Он завязал второй шнурок и встал.

То, что ненависть не пришла, не значило, что он забыл. Итачи умрёт. Это не изменилось.

————————————————————————————————————————————————————

Пора было делать из землепашца что-то боевое. Саске нужна была не борозда, а навыки шиноби: сродство с землёй, которое дал второй ранг, и крепость тела, набранная на грядках, должны были пойти в дело – встроиться в боевой стиль. Хотя бы попробовать.

Боевой стиль Учиха он помнил по свиткам библиотеки, по тому немногому, что успел увидеть у Итачи, и по тому, что в клане всё же успели заложить: основы вбивали с раннего возраста, до того как вбивать их стало некому. Бой контактный – быстро подойти, ударить и сразу отойти, а вдогонку дзюцу, обычно катон. Если получалось – гендзюцу, чтобы добить или уйти чисто. Учиха не стояли на месте: быстрые, вёрткие, лёгкие на ногу. Они полагались не на силу удара, а на то, что успеют уйти раньше ответа. И уж тем более не на то, что их не собьют с ног: если сбивали, уходили с земли кувырком, а не упирались.

Землепашец диктовал другое: тяжёлые стопы, вес в земле, устойчивость там, где раньше было движение. Даже в теории одно с другим сходилось плохо. Саске это видел и останавливаться не собирался.

Была и вторая задача. Земля иногда подсказывала раньше, чем он успевал увидеть сам: чужой шаг, колесо телеги – всё, что касалось земли, лезло в голову через стопы. Не всегда и не по заказу. Пока от этого выходила одна каша, чужие шаги вместо ясной картины. План-минимум – взять это под контроль. План-максимум – выжать из этого всё.

И третья: технику земли, хотя бы ранга D, стоило попробовать освоить. Не для галочки, а чтобы понять, где у сродства границы и сколько земля вообще способна дать. А может, никакого сродства и нет, и оно ему только кажется.

На улице пахло мокрым камнем. Середина сентября, сезон дождей.

Стоило подумать об отрыве, и стопа на утоптанной дороге чуть запаздывала; не думал – шла чисто. Это он проверил ещё на полигоне. Управлять этим по-настоящему пока не выходило. Не всё сразу.

За оградой квартала, переулка через два, качнулась телега – и в подошве качнулось раньше, чем до уха дошёл скрип колёс. Чьи-то шаги, собака у столба, всё сразу – каша в голове и в ощущениях. Он остановился у своего забора и подождал, пока телега уедет, а собака сядет. В подошве остался только собственный вес.

У ограды лежал комок земли – вчерашний, уже ссохшийся. Саске сложил печати: змея, бык, собака, тигр, кабан, баран. «Дотон: Малая кочка», ранг D, – свиток он нашёл ещё в библиотеке клана. Чакра ушла в землю и рассеялась без следа. Комок не двигался.

Он повторил. Комок по-прежнему не двигался.

Земля была близко: под подошвой, в кармане, со всех сторон. Комок этого не знал. Или знал – и не считал его печати поводом что-то менять.

————————————————————————————————————————————————————

Ируку он поймал после занятий, когда класс уже шумел в коридоре, а доска ещё не была вымыта.

— У меня вопрос.

Ирука обернулся с мелом в пальцах и кивнул.

— На полигоне я иногда чувствую чужой шаг через землю раньше, чем вижу его. Печати я не складываю, чакру никуда не направляю — значит, это не дзюцу. Тогда что?

Ирука ответил не сразу. Положил мел. Посмотрел не в лицо, а ниже, на его ноги, словно шаг через землю можно было разглядеть.

— В программе этого нет, — сказал он ровным учительским голосом, без того тепла, с каким хвалят за старание. — Так работают сенсоры. Не как Хьюга, Инузука или Абураме, это другое. Стихийная сенсорика.

Пауза. Мел скатился к краю стола и остановился.

— То, о чём ты говоришь, — уровень джонина. В открытых свитках подробностей нет. — Он помолчал. — По программе у вас контроль чакры. С него и начни.

Саске кивнул, хотя внутри качнулось раздражение, короткое и привычное. В программе нет, в свитках нет – значит, напрягаться Ирука не станет. Этот разговор Саске уже проходил, когда искал наставника: всё, что за пределами Академии, – мимо. Снова.

— Понял. Спасибо.

Ирука не ответил сразу – смотрел мимо него, куда-то в сторону доски, будто додумывал что-то своё. Саске подождал секунду и вышел.

Наруто догнал его у крыльца – с кунаем в руке, хотя после урока метания кунаи полагалось сдать.

— Саске! Ну что, вечером на полигон, да? Я до шести у старика, а потом сразу туда, и у меня сегодня точно получится, я прямо чувствую!

— Да.

————————————————————————————————————————————————————

На полигоне мешочек снова просто лежал во внутреннем кармане.

Наруто заходил слева, справа, в лоб – напором, не экономя сил. Саске уходил раньше, чем видел удар, но не каждый раз – даже не через раз, реже. На соседней площадке кто-то бил в столб, и удары отдавались в ту же подошву, что и шаги Наруто. Всё путалось, Саске ошибался и пропускал. Наруто радовался каждому попаданию так, будто оно отменяло все прежние промахи.

Между раундами Саске стоял и слушал площадку. Места было слишком много, и всё оно лезло в голову разом.

— Ты сегодня какой-то дёрганый, — объявил Наруто, упёршись руками в колени и пытаясь отдышаться. — Дёргаешься раньше, чем я вообще бью, а потом стоишь и пропускаешь, и выглядит это, честно, очень смешно!

Саске не ответил. Наруто и не ждал.

Вечером дома он ещё раз сложил те же шесть печатей над комком. Комок не шелохнулся. Злиться на него было незачем: земля не спорит, она просто есть. Значит, что-то не так делал он сам. Или сродство оказалось не тем, чем казалось.

————————————————————————————————————————————————————

Через два дня Ирука поймал его после последнего урока, когда коридор уже опустел. Саске как раз шагнул в дверной проём.

— Подожди.

Он обернулся. Мела в пальцах у Ируки на этот раз не было. Ирука улыбнулся и потёр затылок – коротко, как всегда, когда ему было неловко.

— Я доложил Хокаге о твоём вопросе про сенсорику. Ему стало интересно. Хочет поговорить с тобой сам.

Два дня назад Ирука сказал, что в программе этого нет, и Саске на помощь не рассчитывал – тренировался сам. А Ирука, выходит, сам пошёл к Хокаге. Интересно.

— Почему вы помогли?

Ирука ответил не сразу. Плечи у него чуть опустились, улыбка вышла короткой.

— Ты оправился. После всего, что… — Он не договорил. — Разум улёгся: ты снова слышишь, когда к тебе обращаются. Раньше смотрел мимо — сквозь меня, сквозь класс. А сейчас ты с нами, разговариваешь с Наруто, с Ино. Я это вижу. Этого я и ждал, и не только я — Хокаге тоже.

Улыбка сошла, голос стал ниже.

— А вопрос твой не про убийство. Сенсорика нужна, чтобы вовремя знать, кто рядом. Это про выживание. И кто я такой, чтобы мешать своим ученикам выживать?

Саске промолчал. Насчёт разума, который улёгся, Ирука ошибался: цель осталась прежней, сменился только маршрут. Но поправлять его смысла не было.

— Хокаге ждёт.

— Когда?

— Сейчас.

————————————————————————————————————————————————————

До башни шли молча.

В башне пахло чернилами и клеем. На первом этаже был зал: два стола, к каждому очередь. У левого принимали заявки – мужчина объяснял, где у него течёт крыша, чунин слушал, не отрываясь от бумаги, потом записал, поставил штамп, сунул лист в стопку: следующий. У правого шиноби разбирали задания – свитки, кто что взял; двое спорили вполголоса, не про задание, а про очерёдность.

Ирука прошёл через зал, не сбавляя шага. Лестница начиналась сразу за доской объявлений. Дверь на лестницу закрылась, и стало гораздо тише. Пахло теми же чернилами, только слабее.

Они поднялись на третий этаж. Ирука кивнул страже у дверей кабинета. Их ждали.

— Хокаге-сама. Я привёл Учиху.

Третий Хокаге сидел за столом без шляпы. У локтя лежал свёрнутый свиток. Кивнул он Ируке, не Саске.

— Спасибо, Ирука. Можешь быть свободен.

Ирука поклонился и вышел. Дверь за ним закрылась тихо.

Саске остался стоять.

— Здравствуй, Саске, — сказал Хокаге, не вставая. Смотрел он ровно, как смотрят, когда уже знают, зачем пришли.

Саске кивнул.

— Здравствуйте.

— Ирука рассказал про землю. Чужой шаг ты чувствуешь раньше, чем видишь.

— Да.

Хокаге не торопился: взял свиток, повертел и положил обратно.

— Сенсорика бывает разная. Хьюга видят чакру насквозь, да ещё на километры. Инузука чуют нюхом, Абураме — насекомыми. В Конохе эти три клана закрывают периметр с запасом, поэтому других сенсоров не растят: нужды нет, да и дорого. — Он помолчал. — Но другие бывают. Твой случай — стихийная сенсорика. Не додзюцу и не нюх. Чувствуешь землю — она отдаёт чужой шаг, дрожь. Воду — движение в воде. Ветер — кто рядом в воздухе. Это считается уровнем джонина. Не потому, что сложно, а потому, что долго и дорого.

Он посмотрел на Саске, будто проверял, дошло ли.

— Приходят к этому по-разному. У кого-то талант к сенсорике. У кого-то сильное сродство со стихией: она сама начинает говорить, и из сродства прорезается сенсорика. У кого-то — годы труда. — Пауза. — Как было у тебя?

— Сначала я просто чувствовал землю. Потом нарочно толкнул её сознанием сильнее — проверить. С тех пор не отпускает: земля говорит сама, без спроса. Это мешает. Я хочу научиться этим управлять.

Хокаге кивнул – медленно, как кивают, когда ответ уже знали.

— Земля у Учиха — редкость. Обычно огонь, реже молния. Но всё когда-нибудь бывает впервые. Так вот. Сенсорику ты открыл через сродство: сунул внимание в стихию и там его оставил. И дальше работать надо вниманием. Выключателя у стихии нет, сродство не выключишь. Как со слухом: собственное сердце ты слышишь всегда, но не замечаешь, иначе вокруг был бы один шум.

Он встал и подошёл к окну – не посмотреть, а, похоже, потому, что так легче думалось.

— Накопай земли в горшок. Встань повыше — на крышу, на лестницу, куда угодно, главное, чтобы земля под ногами замолчала. Потом направь внимание на горшок, на землю именно в нём, и пробуй чувствовать только её. Можно напитать её чакрой — так обычно проще. — Он провёл пальцем по раме. — Не пытайся «не чувствовать», это тупик. Фильтруй: что именно отдаёт тебе эта земля, вслушивайся в неё. Со слухом то же самое: научись слышать сердцебиение земли, а потом привыкни к нему, чтобы оно ушло на фон. Начни с малого объёма. Освоишься на горшке — бери больше.

Он вернулся к столу и сдвинул свиток ближе к краю. На секунду посмотрел на Саске дольше обычного – не как на очередного просителя и не с той жалостью, что тогда, в больничной палате, а с чем-то похожим на интерес.

— Иди. Для начала этого хватит. Сообщи Ируке через месяц. Не получится — будем думать вместе.

В голове стояло всё подряд: горшок, высота, фильтр, месяц, Ирука. Слишком много за один раз. Плечи сами поднялись, но он опустил их усилием, пока Хокаге ещё смотрел.

— Спасибо.

Потом всё встало на места – не идеально, но шаги выстроились по порядку, и из них получался план.

Одно Саске отметил отдельно: докладывать Ируке, а не ему. Метод дали, учителя – нет. В палате было так же, только тогда вместо метода было «сначала тело и разум». Другого Саске и не ждал.

Хокаге уже тянулся к следующему свитку.

Дверь за спиной закрылась так же тихо, как за Ирукой. Стража у кабинета не посмотрела ему вслед.

На первом этаже снова навалились очередь и стук штампов. Он прошёл мимо двух столов, мимо доски объявлений и вышел.

Снаружи было свежее, чем в башне. Осень. Под ногами – земля деревни, снова громкая после тишины кабинета. Он свёл план к трём словам: горшок, высота, фильтр.

————————————————————————————————————————————————————

Через несколько дней он снова пришёл в башню, на этот раз один, без Ируки.

Левый стол принимал заявки – ему как раз туда.

Сказать за этим столом «научите дотону» было нельзя: это не заявка, а обучение, а он ещё учится в Академии. К тому же знакомый чунин предупреждал: учиться через такие задания можно, только когда подрастёшь. Но Итачи ждать не станет, а второй ранг землепашца надо было освоить до конца, и без стихийной техники тут не обойтись. Значит, придётся врать.

Очередь была короткая: перед ним только женщина с листом про желоб. Когда подошёл его черёд, Саске назвался, и чунин за столом поднял взгляд – на него, на фамилию в бланке, снова на него.

— Земляные работы на частном дворе, квартал Учиха, — сказал Саске. — Нужен исполнитель, который владеет дотоном.

Чунин не торопился. Взял перо и записал под диктовку: ранг D, выровнять, убрать, ограду не ломать.

— Возьмёт Окада, чунин. Завтра вечером. Оплата вперёд.

Саске положил деньги – из тех, что остались от клана. Откуда они, чунин не спросил.

————————————————————————————————————————————————————

Окада пришёл вовремя.

Саске провёл его во дворик за домом: голая земля, низкая ограда, никого лишнего. На ставнях соседних домов белели полосы бумаги, которые никто не срывал, – печати на опечатанных домах, входить запрещено. Чунин остановился на пороге, глянул на герб у Саске на спине, на пустую улицу, на перчатки в собственной руке – и убрал перчатки за пояс.

— Выравнивать будем? — спросил он без всякого интереса. — В бумаге так написано.

— Мне нужно не это, — сказал Саске. — Я складываю печати, а земля не слушается. Покажите, пожалуйста, что я делаю не так.

Окада посмотрел на него как на заказчика, который соврал в первой же строке. И не ушёл. Повезло.

— Покажи, что складываешь.

Саске сложил печати и подал чакру – всё, как в свитке: змея, бык, собака, тигр, кабан, баран. Техника простая: поднять грунт рядом с собой и сдвинуть чуть в сторону, чтобы чужая стопа не нашла земли.

Окада присел, положил два пальца на грунт и кивнул – себе, не ему.

— Ян у тебя слабая. Тело ещё не сформировалось, и телесной половины смеси для земли не хватает. В твоём возрасте в технику земли надо давать чакру с перевесом ян, — сказал он без укора, как факт. — В Академии это должны были проходить. Понимаешь, в чём ошибка?

Саске кивнул и поморщился. Сам не догадался, а стоило бы: всё ведь очевидно. Знание у него было, он просто не приложил его к задаче.

Это и правда проходили в Академии: в теле шиноби две энергии, телесная и духовная. Одна копится в мышцах и крови – от тренировки и еды. Другая в разуме – от воли и опыта, от того, сколько раз заставлял себя встать после падения. По отдельности они ничего не стоят, как порох без огня и огонь без пороха. Сливаются они в очаге чакры, где-то в животе, ближе к центру тела, и уже оттуда расходятся по каналам готовой смесью. Инь – духовная половина, ян – телесная. От соотношения зависит, на что годится смесь: одни стихии просят почти равного веса, другие – перекоса в одну сторону.

Для катона хватало того, что было. Пропорция сама вставала на место, стоило подумать об огне: руки помнили её раньше, чем разум успевал сосчитать. Специально он инь и ян никогда не выравнивал – выходило само, как дышишь, не считая вдохов. Ту же смесь он, не глядя, перенёс на землю, а земле она не подошла. Значит, дело было не в количестве чакры, а в её составе. Ян нужно больше.

Он поморщился ещё раз. Просто взять и плеснуть в очаг больше ян было нельзя. Контроль чакры годами стоял на одной пропорции, и любой резкий перекос сбивал его почти в ноль: чем грубее вмешательство, тем хуже слушается техника. Прямому приказу инь и ян не подчинялись – на «дай больше ян» очаг не отзывался. Заходить приходилось с другой стороны: менять не саму смесь, а то, чего от неё требуешь, – напряжение тела, характер выброса, – и тогда очаг подстраивался сам, по своей логике, до которой руками не дотянуться. Это было ближе к тому, чтобы по желанию пошевелить ухом, чем к тому, чтобы сжать кулак. Не мышца, а что-то за мышцей.

Давалось такое не каждому. Взрослые шиноби годами держали одну пропорцию и напрямую её не трогали: обычно этим не рискуют. Собрать нужное соотношение – отдельное искусство, и в общем свитке его отдельной строкой не пишут, потому что каждому телу своя мера. Для сдвига есть пути попроще, заложенные в саму технику: добавить печать, другую подержать дольше – и соотношение подгоняется через форму, а не через тело. Свиток на то и свиток, чтобы нести это знание в себе, а не в голове ученика. Но в свитке у Саске были только шесть печатей и общее правило про инь и ян, без подгонки под конкретное дзюцу. У Окады было больше: он работал с дотоном не первый год и знал, где в цепочке печатей придержать, а где отпустить, чтобы перекос вставал сам, без риска для тела.

Окада, не вставая, придвинулся и коротко поправил ему руки на печати «бык»: держать на два счёта дольше обычного.

— Здесь не дёргай. Держи, пока не почувствуешь, что чакра осела, стала тяжелее, — и сразу дальше, без паузы.

Саске повторил: змея, бык – дольше, на два счёта, – собака, тигр, кабан, баран. Смесь в очаге качнулась сама, тащить её силой не пришлось. Комок земли дрогнул. Не встал, но дрогнул.

Окада кивнул, будто ждал именно этого.

— Так. Ещё раз, медленнее, чтобы тело запомнило, где держать. Потом быстрее, уже без счёта.

Саске повторял – медленно, потом быстрее. Комок вздрагивал и не вставал. Через час Окада поднялся.

— Время по заявке вышло. Тренируйся. Основа у тебя есть, дальше — привыкнуть быстро собирать новую пропорцию и управлять ею. Контроль чакры тренируй на этой смеси, не на старой. Новую заявку на моё имя подавай не раньше, чем через неделю практики.

Он ещё раз посмотрел на пустую улицу и ушёл.

Саске остался с комком. Перед тем как рассеяться, смесь чуть потяжелела в ладонях. Грязь, которая почти согласилась. Почти не считается.

Позже, уже в темноте, он снова слушал улицу. Двуногих от колёс он отделял лучше, чем утром.

————————————————————————————————————————————————————

Во второй раз, через неделю, Окада пришёл без перчаток: видно, понял, что копать его не позовут. После дождя двор блестел. Земля пахла, как борозда у Танаки, только без поля вокруг.

Саске уже стоял над грунтом. Кивнул. Окада показал пальцем – приступай.

Саске сложил печати. Чакра ушла тяжелее, но не так, как он объяснял себе неделю назад. Больше ян в смеси не стало, пропорция осталась прежней: печать за печатью гнула чакру в другую форму, земляную, и то, что он принял за перекос, оказалось превращением. Ян нужна была не для веса, а чтобы чакра вообще согласилась принять эту форму. Её не хватало, и печати гнули чакру силой. Минусы очевидны: техника собирается дольше, и контроль над ней страдает. Но это лучше, чем никакой техники. А это решается практикой.

Он вернул внимание к технике. Комок не встал. Зато грунт вокруг него на ладонь шириной вздрогнул и осел, будто кто-то толкнул снизу и передумал. Прогресс за неделю.

Окада присел быстрее, чем в первый раз, и положил ладонь на землю. Держал долго и молчал дольше, чем требовало дело.

По тому, как Окада молчал, похоже было, что рассчитывал он на другое. В первый раз он дал одну поправку и ушёл – будто хотел, чтобы заказчик сам упёрся в стену: так доходит быстрее, чем от лишних объяснений. Урок, видимо, был простой: фамилия клана земле не указ. Он ждал, что мальчишка застрянет там же, где застревают все, и через неделю явится с пустыми руками.

Не застрял.

— Для твоего возраста это ненормально, — сказал Окада ровно, без похвалы. — У тебя почти получилось, чакра принимает нужные свойства. Я сам месяца два на это убил. Кто тебя так приучил?

Саске промолчал.

Окада коротко хмыкнул – не смешок – и встал.

— Ещё. Вот этот кусок.

Кусок был с кулак. Грунт дрогнул, поднялся бугорком в палец высотой и тут же осел. Окада смотрел на то, как он оседает, а не на Саске.

— Для этой техники чакра не должна прилипать к земле целиком. Ей надо оставаться подвижной. У тебя она прилипает к одному месту — и всё, дальше не идёт: с места бег начинать тяжелее. Повтори и держи чакру всё время в движении. Делай, пока не перестанет падать.

К концу часа бугорок держался – пока Окада не раздавил его каблуком. Раздавил и кивнул.

— В третий раз через четыре дня. Не раньше. Тебе надо привыкнуть к технике. Хотя… знаешь что? Справишься раньше — зови, мелкое ты чудовище.

Саске сразу заплатил за следующий час. Окада взял деньги и глянул на пустую улицу – короче, чем в первый раз, но всё равно глянул. Для чужого человека зрелище, видно, было непривычное: целый квартал посреди Конохи – и пустой.

————————————————————————————————————————————————————

Четыре дня он упражнялся в дотоне, раз за разом, пока не начало получаться.

На второй день пошёл дождь. После уроков у ограды блестели лужи, с карниза капало за шиворот. Саске сел под свес крыши, набрал в миску земли со двора и поставил её между стоп. Земля намокла, и смесь пошла тяжелее. Первый бугорок осел сразу, второй продержался секунду. На третий раз Саске взял объём поменьше, с кулак, а не с две ладони, – и бугор простоял, пока в середину не угодила капля с карниза. Ямка – и техника посыпалась.

К вечеру бугорок стоял уверенно, и капли ему не мешали. Но стоило наступить – рассыпался, хотя не должен был.

Шаги на своей улице он теперь чувствовал через землю гораздо чище. На полигоне, где по соседству тренировались сразу трое шиноби, снова была каша, и сенсорика больше мешала, чем помогала. Но уже меньше: он мог сосредоточиться на одном Наруто и следить только за ним. С трудом, но мог.

— Вечером опять на полигон, да? — спросил Наруто у крыльца Академии таким голосом, будто «да» уже прозвучало. — А потом рамен, ну серьёзно, ты вечно отказываешься, а я, между прочим, каждый раз зову!

— На полигон — да. В Ичираку — нет.

Наруто махнул рукой и развернулся к Кибе, на ходу заговорив о другом. Не обиделся, просто переключился – эту его черту Саске давно изучил.

————————————————————————————————————————————————————

В третий раз Окада даже не стал приседать.

— Сначала покажи печати, без чакры. Потом технику целиком.

Саске сложил все шесть – змея, бык, собака, тигр, кабан, баран, – потом повторил с чакрой. Грунт поднялся бугром в две ладони, с рваным краем, и устоял.

Окада ткнул его каблуком. Бугор не осел, и Окада кивнул.

— Нормально. Шесть печатей, кочка стоит. Дальше можно сократить: выпусти чакру из стоп голым контролем, без части печатей. Так обычно и делают — меньше печатей, быстрее техника. Если, конечно, быстро выталкиваешь чакру из стоп.

Саске убрал лишнее: сначала чакра вниз, из стоп, потом три печати – и бугор вышел снова. Бугор ему нравился. Вообще нравилось, когда техника получается.

— Готово. Техника поставлена. Дальше сам решай: больше чакры — кочка крепче; разделишь на несколько частей — будет несколько кочек; успеешь поставить на ходу — кочка повалит человека, пока тот ещё ставит стопу. Как работать дальше, ты знаешь.

Он посмотрел на бугор, потом на Саске.

— Малая кочка, ранг D. Поздравляю. На гражданских не применяй.

Саске кивнул и отдал остаток платы. Окада взял деньги и ушёл по пустой улице.

Бугор простоял ещё минуту, потом Саске сбил его стопой. Двор снова стал двором.

Он сел на порог и открыл строки.

Имя. Десять. Тело: три. Разум: один. Землепашец II, 3/100.

Шиноби в строках не было. Закрыл.

До полигона он шёл через квартал. Стопа отдавала чакру в камень, когда он этого хотел, и не отдавала, когда не хотел, – по дороге выходила своя тренировка контроля. Мешочек лежал в кармане.

————————————————————————————————————————————————————

Наруто уже был на площадке и замахал обеими руками, едва Саске показался с краю, будто тот опоздал.

— Саске-дураскэ! Сегодня я тебя точно уложу, нутыпонялда, у меня новая тактика, и она сработает, вот увидишь!

Тактику было видно сразу: разгон, низко, в ноги. Разгон Саске почувствовал подошвой, пока Наруто ещё только ставил стопу, и, разумеется, ушёл. Наруто пролетел мимо, в кусты, и объявил оттуда, что это был обманный финт, которому его научил Ирука.

Второй заход – в корпус. Саске пустил чакру вниз, через стопы, и сложил три печати «Малой кочки» раньше, чем Наруто до него добежал. Наруто споткнулся о кочку и растянулся, но, надо отдать ему должное, тут же вскочил и встал в стойку. Посмотрел на свои ноги, потом на площадку, будто виновата была она. Ничего не понял.

Третий заход Наруто пошёл всем весом, с криком, который, видимо, должен был помочь. Саске встретил его и устоял. Наруто толкнул ещё, зацепил лодыжку и потянул. Лодыжка не ушла. На землю сел Наруто, а не он: лист ветки про неразрывность с землёй работал и здесь.

— Эй, так нечестно, ты мухлюешь землёй! — выпалил Наруто, ещё сидя в пыли.

Саске смотрел на него, не торопясь отвечать.

— Пф.

Наруто секунду расшифровывал это «пф», потом вскочил, отряхнул колени и пошёл снова, ещё злее. Обиды в нём не было.

Вышло так же. Землепашец давал неоспоримое преимущество.

После пятого захода Наруто лёг сам, руки за голову, и смотрел в небо так, будто небо тоже мухлевало.

— Ладно, ты сегодня какой-то неправильный, странный, — сказал Наруто, всё ещё глядя в небо. — Земля вообще не должна быть на твоей стороне, ты же Учиха, у вас огонь, я на уроках слышал, Ирука-сенсей объяснял.

Саске сел рядом, не слишком близко.

— Огонь тоже есть.

— Ну так доставай его тоже, чего ты его прячешь, с двумя стихиями сразу вообще будет круче всех!

— Нет.

Наруто повернул голову, будто ждал, что это шутка. Шутки не было. «Нет» он принял как всегда – уже со следующим предложением на языке.

— Пойдём в Ичираку, а? Старик давно звал тебя заходить почаще, и я тоже зову, серьёзно, с меня рамен, я сам приготовлю, я уже научился, честное слово, и будет даже вкуснее, чем у старика, ну ты понял!

Наруто звал не в первый раз: сначала на осенний рамен с грибами и рыбой, потом ещё раз десять. Саске каждый раз говорил «нет». Теперь Наруто звал «почаще» и смотрел так, будто от частоты зависело, настоящий ли это договор.

— Не сегодня.

— Ну завтра!

Техника стояла. Печати сократились с шести до трёх. Окада сказал «ненормально» – не оскорбление, а факт, которым теперь можно было пользоваться. День того стоил. Не потому, что Наруто просил в десятый раз, а потому, что было что засчитать в свою пользу.

— Завтра. Ладно.

Наруто замер на полсекунды – видно, не ждал, что «нет» развернётся в «да» без боя, – потом подскочил.

— Ха, договорились! Я тебе напомню, могу вообще каждый день напоминать, так даже лучше будет, Саске!

Саске встал. Наруто уже убегал, выкрикивая что-то про рамен, про землю и про жульничество, которое надо срочно проверить. Как и на чём он собирался это проверять, Саске не знал и знать не хотел.

Над площадкой ещё держалась пыль. Саске ушёл не сразу.

Мешочек касался ребра, ямка от кочки всё ещё оставалась ямкой. Землепашец работал в бою, а не только в борозде у Танаки.

Стопы стояли крепко: сдвинуть его против желания было непросто, а сам он при этом ходил как хотел, без лишнего усилия.

Сродство делало землю ближе, чем был для Учихи огонь, – это чувствовалось во всём. Технику он освоил без надрыва и уже применил в бою. Да, против Наруто, который ещё не генин. Но и сам Саске пока учился в Академии.

Сенсорика работала на пять-семь метров, дальше начинался шум, а на людной улице по-прежнему выходила каша. Но она уже вплелась в бой и хотя бы не мешала жить.

Подарок брата работал.

Итог набрался не за неделю, а за месяц, а если считать честно – с того дня, как он начал работать у Танаки. На первую технику земли обычно уходят не недели, а два-три месяца, у детей тем более: смесь инь и ян в очаге у них ещё не устоялась, и контроль хуже, чем у взрослого. Не огонь, но работает.

В боевой стиль Учиха это пока ложилось криво: Учиха бьют и уходят, а землепашец звал стоять. Саске пока не выбирал – брал у земли, что можно взять, и бегать при этом не разучился. Получится ли собрать одно с другим – вопрос отдельный. Но начало было положено. Землепашец давал условия, а стиль под эти условия предстояло собрать самому.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером дома он полил черенок в горшке Ино. Лист держался.

Глава 11. Рамен

Ирука отпустил класс без дополнительного задания и пошёл за ведром – мыть доску. Коридор зашумел раньше, чем он вернулся: у кого-то в руках остались кунаи, которые после урока полагалось сдать, Киба орал на Шино, кто-то спорил про обед.

В окно тянуло сыростью: начало октября, камень во дворе Академии не просыхал с утра. Поле Танаки за воротами Саске не проверял – старик сказал «до весны», и торчать там без дела он не ходил. Мешочек земли с той самой борозды лежал в кармане, и этого хватало, чтобы спина держала.

Наруто поймал его раньше, чем Ирука донёс ведро до доски. Оранжевое мелькнуло ещё в дверях, голос долетел раньше него самого: Наруто начал говорить, не дойдя и до середины коридора, и, судя по тому, как частил, останавливаться пока не собирался.

— Саске-дураскэ! Ты вчера сказал — завтра, а сегодня как раз то самое завтра, ты сам обещал, я запомнил специально! Я тебя сразу к рамену не тащу, я же не жадный, и старик меня сегодня всё равно отпустил, так что сначала полигон, как обычно, а уже потом идём есть.

«Завтра» он сказал вчера, на площадке, когда техника встала и день можно было засчитать. Для Наруто это слово сразу легло договором, который нельзя нарушить. Для Саске оно было способом отложить чужую радость, пока не кончится работа.

Он пошёл к третьему полигону. Наруто подстроился под его шаг, на молчание не обиделся и по дороге успел рассказать всё: схему он придумывал всю ночь; Теучи вчера дал ему мешать бульон – не мыть, а мешать, это, оказывается, совсем другое; фартук надо завязывать два раза, иначе волочится и стыдно перед гостями; и вообще Саске бы понял, о чём речь, если бы почаще туда ходил.

Саске понял половину. Вторую Наруто собирался повторить на площадке, потом ещё раз у колонки, потом над миской.

————————————————————————————————————————————————————

На площадке всё было как вчера: мешочек во внутреннем кармане, стопа, которая держала, когда он велел, и отпускала, когда не велел, и Наруто, который называл это жульничеством и всё равно лез – с разгоном, без экономии, как человек, которому схема важнее пола под ногами.

Удар пришёл слева, низко; Саске ушёл раньше, чем кулак дошёл до цели. Наруто объявил, что это был обманный, и сразу пустил второй, в корпус. Саске коротко осел в стойку, чакру – вниз, в стопы, – и принял кулак на предплечье. Блок выдержал, земля не ушла.

Наруто отскочил и затряс кистью, дуя на костяшки.

— Опять! Слушай, я серьёзно, старик меня теперь к котлу пускает, не только миски мыть, миски тоже, но это уже между делом, я мешаю бульон, а он говорит — не лезь ложкой до дна, и я не лезу, честно. Ну почти честно.

Саске кивнул, чтобы тот перестал ждать ответа и пошёл ещё раз.

Наруто пошёл – и снова, как вчера, в ноги: зацепил лодыжку, потянул и сам сел в пыль. Вчера на этом всё и кончалось. Сегодня Наруто, не вставая, снизу, без размаха, подцепил стопой его опорную ногу. Не приём – рефлекс, из тех, что ставят не на площадке. Нога дрогнула. Саске поймал баланс чакрой раньше, чем это стало падением, и на секунду задержал взгляд на том, кто сидел в пыли. В ночной схеме такого не было. Руки, которые он брал вместо столба, выходит, иногда думали сами. Наруто нашёл это, сидя на земле, и, кажется, даже не заметил, что нашёл.

Тот уже отряхивал ладони и, всё ещё сидя, объяснял, что старик, когда ворчит, на самом деле хвалит, просто это надо уметь расслышать, и Саске бы отличил, если бы стоял ближе к пару.

Между раундами Наруто не отдыхал ртом: фартук, пояс, бульон, то, что он теперь не просто моет посуду, и то, что если Саске придёт, Теучи нальёт ему и без денег – а миска всё равно будет полная, потому что Наруто там свой, почти свой, и это важно.

— Пойдёшь, потому что ты сказал завтра, а сегодня и есть завтра, я проверял.

Саске смотрел на песок у края площадки. На осенний рамен к жатве Наруто звал его с грибами и рыбой, которые должны были означать праздник. Тогда он сказал «нет» – и потом ещё раз десять. Сейчас Наруто звал без рыбы и без повода, на обычную миску, и, похоже, этой миской проверял, чего стоит вчерашнее «завтра».

Он поднял кунай, который Наруто выронил на третьем заходе, бросил ему и кивнул на стойку.

— Ещё.

Наруто вскочил так, будто ждал именно этого слова. На этот раз пошёл не в ноги, а в сторону, потом внутрь – по схеме, которую придумал ночью. Саске почувствовал разворот подошвой раньше, чем увидел плечо, и ушёл на полшага. Наруто промахнулся и всё равно объявил попадание, потом обиду, потом что земля опять жульничает, и сразу полез снова, уже без всякой схемы, всем весом.

Саске встретил его и устоял. Наруто отлетел, сел, отряхнул колени и уставился на его стопы так, будто собирался их допросить.

Саске вернул ему кунай – Наруто успел выронить его снова. Сам Наруто уже косился на Кибу через две площадки: запасной план на случай, если этот опять скажет «нет».

— Рамен, обычный, не осенний, и я угощаю, серьёзно, пойдём сразу, зачем домой заходить, там всё равно рис, а рис — это не рамен, ты сам понимаешь, что это разные вещи.

— Ладно.

Наруто секунду расшифровывал это «ладно», будто не верил, что вчерашнее «завтра» и правда наступило. Потом подскочил выше, чем после любого попадания.

— Ха! Я знал, ну, почти знал, и вообще я каждый день могу, честно, так даже лучше…

Саске пошёл к колонке. Наруто ждал, пока он умоется, и говорил без остановки. Вода с висков пахла пылью полигона. Руки после стойки дрожали – не у него, у Наруто, и тот прятал это, размахивая кунаем, который только что уронил в третий раз за вечер.

До лавки шли через рынок. Октябрь пах уже больше дымом жаровен, чем зеленью. Наруто здоровался с двумя прилавками подряд, отвечали ему не все, и он этого не замечал. У третьего взял дайкон двумя пальцами, понюхал и положил обратно с видом знатока, которого пускают к котлу. Саске шёл сбоку и смотрел, куда ставить стопу между телегами: земля под рыночным настилом врала иначе, чем на площадке. Телегу слева он почувствовал подошвой раньше, чем услышал скрип, – как тогда у своего забора, только теперь не остановился. Рынок не поле.

Наруто свернул к лапшичной раньше, чем Саске успел подумать, не зайти ли сначала домой. Для Наруто «ладно» уже было входом под норэн.

————————————————————————————————————————————————————

Норэн Ичираку пах бульоном с самого переулка – жирным, с тестом. Холодный воздух запах не перебивал, только делал пар от котла гуще, когда они нырнули внутрь.

За стойкой сидели двое, третье место пустовало. Теучи стоял у котла: немолодой, фартук в пятнах, руки мокрые по запястье. Наруто вошёл как в своё, уже с порога объявляя, что сегодня их двое, и этот с ним, и рамен не осенний, обычный, и сядет он вот тут, это его место, старик знает.

Теучи глянул на него – коротко, как на своего, – потом на Саске, дольше. Половник в его руке не остановился.

— Есть будете — садитесь.

Наруто сел и потянул Саске за рукав, не дожидаясь, пока тот сядет сам. Стойка была узкой, пар садился на предплечья, под локтем липло от чужого бульона, который вытирали часто и всё равно не до конца. С кухни доносился стук половника о край котла, шипение, запах кости, которая варилась явно не первый час. Наруто здесь был дома. Саске пришёл поесть.

Гость слева поднял взгляд и вернул его в лапшу. Гость дальше – короткие волосы, острые скулы, узел шнура от сумки на запястье – задержал взгляд дольше. Палочки у него остановились, потом пошли снова, медленнее. Наруто этому не удивился: для него лавка была местом, где на тебя смотрят и всё равно наливают.

Теучи налил две миски и поставил без церемоний. Наруто уже держал палочки и требовал, чтобы хозяин подтвердил вслух.

— Старик, скажи ему! Я почти как ты варю, честно, почти, ты сам вчера говорил!

Теучи вытер ладонь о фартук и посмотрел на блондина, который говорил с полным ртом и не считал это препятствием для разговора. Усмехнулся.

— Почти — это не как я.

— Ну почти же!

— Почти. — Теучи зачерпнул из котла, проверил пар и вернулся к делу. — Не лезь ложкой до дна. И ему не давай лезть.

Наруто закивал так, будто это было повышение по службе.

Саске ел. Бульон был горячим и не противным: жир сразу сел на губы, дайкон всплывал кружками, лапша держала форму и не расползалась. Рамен он не любил. Любил онигири и вообще то, что не требует оценки между глотками. Всё равно доел: рядом сидел человек, который без этой миски начинал сомневаться в договоре, а руки Наруто понадобятся на площадке и завтра.

Палочки у гостя с узлом снова замерли, когда Наруто заорал «старик» слишком близко к чужой миске. Теучи не обернулся, только помешал в котле, и пар на секунду закрыл ему лицо.

Саске поставил миску на стойку.

— Нормально.

Наруто просиял, как будто похвалили его самого. Теучи не просиял – взял пустую миску слева, глянул на дно, будто отчитывался только перед собой, и ушёл к котлу. Гость с узлом всё ещё не доел. Палочки держал в руке, но смотрел не в лапшу.

Когда слева сел новый посетитель, Теучи налил ему, а потом остановился напротив них с половником в руке. Не бросил слово на ходу, как обычно, – встал и стоял, будто у него было время, пока бульон не позовёт обратно.

— Этот, — Теучи показал половником на Наруто, — не отворачивается. Приходит, орёт, моет, когда надо, к котлу лезет, когда не надо. Почти как…

Не договорил. Зачерпнул из котла, посмотрел на пар и вылил половник обратно.

— Танака твой стар. Не в этом месяце умрёт, так в следующем. — Он переложил половник в другую руку. — Мне бы в старости кого-нибудь, кто так же обо мне позаботится, как ты о нём, Саске. Чтобы торчал рядом, хоть на поле, хоть на кухне. Как этот, болтливый.

Наруто открыл рот и не сразу нашёл, что сказать. Потом всё-таки нашёл, и голос у него сел на полтона ниже обычного.

— Я не торчу, я работаю! Ты сам сказал — если без денег приду, всё равно нальёшь, потому что это своё. Я же говорил, Саске, путь старика Третьего — это когда всё сразу, и работа, и еда, и…

На этом «и…» он и застрял.

Саске смотрел в пустую миску. В голове стоял Танака на стерне: «Не приходи торчать». Спина ещё помнила серп, угол лопаты, который старик правил молча, и мешок, про который он сказал «этот тебе».

Танака на выкопке до последнего дня обгонял его – не силой, а знанием движения: семьдесят лет в одном жесте. Только семьдесят лет – это не вечно. Поле подождёт под снегом само, а хозяин дожить до посевной не обязан.

Смерть Саске считал так же, как шаг по меже: факт, не повод. Клан лёг в землю одной ночью, весь сразу, и с того утра мёртвый человек был для него просто мёртвым человеком – без разницы, от клинка или от возраста. Горевать заранее, по тем, кто ещё дышит, он не умел и до той ночи: это было так же бессмысленно, как точить кунай для боя, который ещё не назначен. Танака – не в этом месяце, значит, не сейчас, и внутри от этих слов ничего не сдвинулось: ни спешки успеть что-то сказать хозяину, ни того, что полагалось бы чувствовать к старику, который дал ему серп и мешок земли. Хозяин научил его держать угол лопаты, и это будет правдой и тогда, когда поле останется без него.

Только один мертвец в его счёте ещё не умер. Тот, с лицом брата, – где-то не здесь, но живой, и это единственная смерть, которую он считал по-настоящему.

Наруто уже снова говорил – про любимый рецепт, про мисо, про то, что варит теперь почти как хозяин, честно, и Саске бы понял, если бы попробовал не здесь, а у себя, потому что дома – это уже совсем другое, это уже настоящее.

— Слушай, а давай я тебя научу! — Он ткнул палочкой в воздух, примерно туда, где стоял пустой квартал, который Саске вслух не называл. — Котёл, нож — я запомнил, он так делает, я тыщу раз видел. Приду, покажу, у тебя же всё равно плита простаивает, а так хоть польза, и вообще, если сам умеешь — это круто!

Слово «простаивает» зацепилось. Саске поморщился: простаивал и подарок Итачи.

Строки открылись с Цукуёми – подарок, который нельзя бросить. Землепашец рос только летом, на поле Танаки. Цветы оставались у Ино на столе, и как к ним подступиться, Саске пока не знал: с Яманака всё было слишком сложно. Здесь, у этой стойки, он однажды уже просился на работу, ему отказали, и с тех пор эта дверь не открывалась. Оставлять её закрытой было так же глупо, как бросить серп в сарае из-за одного отказа. Он поднялся, чтобы подойти к краю стойки, где Теучи перекладывал лапшу.

Теучи его опередил. Отложил половник на край котла – не бросил, положил – и посмотрел на него дольше, чем смотрят на гостя, который доедает и уходит. Кивнул сам себе, как кивают решению, которое уже понятно наперёд.

— В прошлый раз я тебе отказал. — Не вопрос, не извинение: сказано так же, как ставят котёл на огонь, раз — и готово. — Из-за аппетита гостей. Неловко было потом, если по правде: не люблю отказывать и не объяснять толком.

Наруто рядом навострил уши.

— А этот за тебя орёт не первый день. Раз уж он тебя сюда водит — бери фартук. Если не передумал, конечно.

Саске не сразу нашёл, что ответить: слово, которое он несколько минут собирал, оказалось уже не нужно.

— Не передумал.

— Вот и весь разговор.

Гость с узлом так и не доел: миска перед ним стояла почти полная. Теучи это видел – на миски он смотрел дольше, чем на мальчика, которому только что сам предложил работу.

— Завтра. После Академии, до шести. Учить будет он, — кивок на Наруто, который уже раздувался от гордости, — не я, мне тут работать надо, не до двух мальчишек сразу. — С полки, не глядя, полетел фартук: серый, вытертый, с чужого плеча. Саске поймал его на лету. — Бери сегодня: дома потренируешь пояс, завязывать — два раза. Завтра мне тут узлы распутывать некогда.

Он вернулся к котлу и уже оттуда добавил:

— Плата — лапша. К гостям не лезь. К котлу — когда он скажет, не раньше.

Наруто заорал так громко, что новый гость слева дёрнул плечом. Гость с узлом положил палочки и больше их не поднял: встал, оставил деньги на дереве у входа и вышел, не доев. Саске запомнил его лицо: скулы, короткие волосы, взгляд, брошенный мимо лапши, но не мимо блондина.

Теучи проводил его взглядом, потом посмотрел на две миски – пустую Наруто и чужую, недоеденную, которую теперь предстояло убирать, – взял обе и повернулся к котлу.

Саске смотрел ему в спину и думал о своём. Клан сгорел одной ночью, и вместе с ним сгорела паутина, которая держалась на фамилии: кузнецы, лавки, знакомые знакомых – всё, что раньше открывало двери одним именем. Он думал, что с этим кончено. Выходило иначе: плести заново было не поздно, только материал другой – не имя, а люди, которые рядом и могут что-то дать. Поле Танаки легло первой нитью, случайно, под лопатой. Наруто – второй: не будь его ора у стойки каждый вечер, Теучи не подпустил бы к котлу чужого. Один узел вывел к другому – не по чертежу, а нитью за нитью, куда дотягивалась рука. Это и была паутина – своя, не клановая.

Саске держал фартук. Ткань пахла тем же переулком – бульоном и тестом. Наруто уже утащил его за стойку и тянул завязки к себе.

— Два раза, я же сказал! Нет, не так — вот так, стой смирно.

Теучи глянул на обоих от котла.

— Учишь верно: слово в слово, как я. Хорошо.

Пояс сел сначала слишком высоко, потом слишком низко. Саске убрал чужие пальцы и завязал сам, два раза. Край всё равно волочился по полу. Теучи обернулся.

— Сам справился, и держится. Неплохо.

— Да.

Теучи снова взялся мешать бульон.

Саске остался в чужом фартуке с той стороны стойки, где режут, а не едят. Дерево под ладонью было жирным, привычным хозяину и чужим ему. С этой стороны даже миски стояли иначе – стопкой под рукой, а не одна перед тобой. Новый гость слева смотрел уже не на лапшу, а на серый фартук и на того, кто в нём стоял. Палочки он держал на весу.

Теучи на гостя не смотрел – смотрел на лапшу.

Про ночь Наруто не заикался. Ему вообще не требовалось спрашивать – он объявлял, куда пойдёт, и шёл.

— Тогда у тебя, сегодня! — Он ткнул в Саске пальцем с пятном бульона на подушечке. — Я научу: котёл, нож, любимый рецепт, всё как у него, вот увидишь!

Саске опустил взгляд на серый фартук. Полоска росла там, где его брали жить по-настоящему, и условий было три. Первое – дело, которое деревня считает делом, – было на нём, вытертое, с пятнами чужого бульона. Второе – наставник, который правит руки, – стоял рядом, с таким же пятном на пальце. Оба сегодня пришли через одного человека, этого, шумного. Не хватало третьего: ночи под одной крышей. Свою крышу Саске мог предложить сам, ни у кого не спрашивая. Только засчитает ли такое подарок Итачи? Если Наруто покажет ему, как варить рамен, если сам его съест, если переночует у него – будет ли это считаться, когда хозяин дома не наставник, а ученик? Если сработает, дверей станет больше. Может, решится даже вопрос с Яманака.

— Оставайся на ночь у меня, — сказал Саске и нахмурился.

Наруто заткнулся на середине вдоха – редкость, достойная отдельного счёта. Потом заорал так, будто ему только что вручили должность Хокаге.

— Ты серьёзно? Ну то есть да, конечно, я всё равно собирался, но раз ты сам — это вообще исторический момент, это уже почти команда, нутыпонял! Пошли, я ещё скажу старику про завтра, хотя он уже сказал завтра, но надо сказать ещё раз, чтобы уж точно.

— Завтра до шести, — повторил Теучи из пара. — Оба, после Академии. Часа на два, как обычно.

Саске кивнул. Наруто кивнул сильнее и уже тянул руки под стойку, будто знал, что там найдётся что-то для них. Теучи, не глядя, сунул ему свёрток: кости в тряпке, лук, пачка лапши, банка пасты. Потом хмыкнул.

— Сам вари, раз учишь. Мой бульон не таскай.

Наруто объявил это доверием года. Саске снял фартук и свернул его: пояс он потренирует дома, как и было велено.

————————————————————————————————————————————————————

У ворот квартала Учиха Наруто остановился.

Квартал был тот же: ставни, полосы бумаги, которые никто не срывал, ветер во дворах, где давно никто не отвечал на стук. Наруто постоял на краю, как стоят, когда своё – совсем в другой стороне, а сюда тебя пустили на ночь и ты ещё не привык здесь ставить ногу.

Потом шагнул и до самого дома ничего не объявлял улице. Заговорил только у двери – уже обычным своим голосом.

— Я здесь. Где у тебя котёл?

Саске открыл дверь. В углу у кухни стоял горшок с черенком Ино – лист держался, воды в кружке хватало до утра. У стены – мешок с зерном. Рис он сегодня не ставил.

Кухня в доме была рассчитана на семью, а не на двоих: широкая плита, крюки под потолком, ножи в ряд, из которых живыми остались два. Остальное стояло без дела, потому что было тяжёлым. Наруто это не интересовало: ему нужен был котёл.

Он уже хозяйничал: свёрток – на стол, нож – из ящика. Клановый, длиннее, чем нужно для лука. Боевой. Наруто взвесил его в руке, присвистнул и не спросил, чей он.

Дров у стены хватало на вечер, если не жечь их зря, воды в ведре – на кости и на лапшу. Саске поставил котёл. Наруто сразу потянул заслонку на весь ход, Саске вернул её на треть.

— Огонь надо не сразу сильный, — сказал Наруто, наблюдая за его рукой. — Сначала дно прогреть, потом только стенки, а если сразу стенки — дно потом орёт, ну, не орёт, конечно, пригорает, я имею в виду, я это уже проверял, не здесь, у себя. Ладно, не важно, забудь, блин.

Наруто нарезал лук так, как режут, когда видели много раз и ни разу не держали угол правильно: толсто, вразнобой, со слезой и с гордостью за результат. Саске посмотрел на это и взял второй нож. Хват вышел как на кунае – слишком плотный, лезвие слушалось силы руки, а не овоща.

Наруто ткнул его в пальцы.

— Не дави так, старик не давит — ну, он вслух не говорит «не дави», он просто берёт нож слабее, а режет всё равно ровно. Вот, смотри.

Угол у Саске съехал. Он поставил большой палец к спинке лезвия, а не к ребру, и лук пошёл тоньше. Наруто кивнул с видом человека, который только что выдал секрет, годный для самого Хокаге.

Кости пошли в холодную воду; вода побелела, потом Наруто её посолил. Пасту из банки он отмерил на глаз и сразу добавил ещё. Пар поднялся. Наруто мешал и до дна не лез.

Саске мешал, когда Наруто отходил орать, что дров мало, хотя дров было достаточно, если не пихать в топку по два полена сразу. Саске смотрел на поверхность бульона: на жир – всплывает кольцами или клочьями, на пар – горчит или нет, на кость – ещё сырая или уже отдала своё.

Ждать пришлось долго: кость не отдаёт всё сразу. Наруто это знал на словах и всё равно каждые несколько кругов объявлял, что уже готово. Саске ничего не объявлял, Саске учился. Сидел на корточках у плиты, мешал, когда пар начинал рваться слишком быстро, подкладывал по одному полену, не по два.

Когда поверхность перестала зря пузыриться и пошла ровным белым, Наруто черпнул ложкой, решил, что рано, подождал и черпнул снова.

За это время он успел рассказать, как солит Теучи: не в котёл сразу, а сначала в ложку, потом уже с ложки, и если пересолил, то не орёт, а просто добавляет воды и смотрит так, будто это вода виновата, а не он. Саске слушал. Ложку он держал как половник, потом поправил хват: мельче, ближе к кромке, не черпать со дна.

Готовить здесь было непривычно: дом давно привык к рису с вечера и к пустому котлу. Сейчас котёл работал. Наруто повторял под нос «почти», пока не сбился на зевок.

Наруто пробовал ложкой, дул, кривился, сыпал соль. Саске пробовал следом. Соль легла не сразу: сначала пересолил Наруто, потом Саске добавил воды, Наруто заорал, что это уже не любимый рецепт, а какая-то вода, потом попробовал ещё раз и замолчал на целую секунду – для него почти вечность.

— Нормально, — сказал Наруто подозрительно, будто сам себе не верил. — Почти.

Лапшу бросили в самом конце: это Наруто помнил твёрдо, потому что однажды у себя бросил её сразу и получил вместо рамена кашу. Саске держал пачку и отсчитал на глаз, сколько нужно на две миски; Наруто выхватил пачку и сыпанул ещё немного «для вида». Пар закрыл кухню целиком. Лапша сначала торчала над бульоном, потом осела. Саске помешал один раз, не до дна: привычка, про которую Наруто орал весь вечер, уже сидела в запястье сама, без всякого ора.

Миски достали клановые, глубокие, с гербом – не такие, как у стойки. Герб Наруто не прокомментировал только потому, что лапша уже лезла через край. Он понёс обе миски к столу и чуть не поставил одну на горшок. Саске перехватил миску на лету, а горшок отодвинул ближе к стене: пар черенку был ни к чему.

Сели. Наруто – как у Теучи, локти на стол. Саске – как дома, спиной к стене.

Ели.

Бульон вышел слабее хозяйского, лапша – чуть плотнее, чем нужно, но не противно. Наруто ждал, не дыша между глотками, и смотрел на него в упор.

— Ну?

— Нормально.

— Почти как старик!

Саске положил палочки.

— Почти — это не как он. — Слова Теучи Саске вернул почти дословно.

Наруто принял это как похвалу и набрал себе ещё.

Саске доел и пересел на пол, к стене.

Открыл строки.

Имя. Десять. Тело: три. Разум: один. Землепашец II, 3/100.

Ветки те же: ни шиноби, ни новой.

Закрыл.

Желудок был полный, строки – нет. Но ночь ещё не кончилась.

Наруто уже занял угол в дальней комнате. Одеяло нашёл сам и взял без спроса, подушку – с сундука, ту, что лежала там с зимы. Оттуда же объявил, чтобы Саске не думал, будто готовка была разовым делом: разовое – это не по-командному, так что теперь готовить они будут вместе.

Саске и не думал, что это разовое. Он думал о подарке Итачи. Кто учит – Наруто. Чья крыша – Саске, и ночует под ней Наруто. Ели оба. Засчитают ли строки такое за дело? Если засчитают эту махинацию, Наруто придётся переселиться в квартал Учиха – без лишних возражений.

Он лёг. Над головой – потолок со знакомой трещиной, с кухни ещё тянуло костью. Наруто за стеной рассказывал что-то во сне сам себе – как держать половник, – сбился, начал сначала и затих на полуслове.

Саске не сразу закрыл глаза. Руки пахли. Не землёй – луком, костью, дымом от заслонки.

Имя брата пришло в голову, когда пар уже осел. Ровное, без ненависти.

————————————————————————————————————————————————————

Саске встал до рассвета – по привычке, оставшейся от Танаки: в этом доме она была не обязательна, но никуда не делась. Наруто спал с кулаком у щеки. Изо рта на выдохе всё ещё слышалось что-то похожее на «почти».

За окном было сыро – октябрь. Фартук висел на спинке стула, серый, с чужого плеча. На доске в кухне остался лук – тонкий, его. Толстый, нарезанный Наруто, уже лежал в ведре для очистков.

Он полил черенок в горшке Ино – лист держался. Вода в кружке кончилась; Саске набрал новой и поставил кружку к свету. Руки ныли не так, как после лопаты: запястье – от ножа, костяшки – от жара плиты, когда он проверял заслонку слишком близко.

Вышел на порог и открыл строки.

Имя. Десять. Тело: три. Разум: два. Землепашец II, 3/100.

Ниже – ещё строка.

Повар I, 1/100.

Сработало.

Под строкой – два новых листа, тем же шрифтом, что и на поле в первое утро.

Лист ветки: Подручный Кухни – сила действует у любой плиты, куда вас пустили работать, – или после того, как вы поели своей еды, где бы вы ни были.

Лист ветки: Чутьё Котла – рядом с огнём разум острее считывает пар, жар и время. Так вы замечаете больше, чем с помощью стандартных чувств.

Первый лист он перечитал дважды – слишком похоже на землю. Плита Теучи была не его плитой, точно так же, как поле Танаки не было его полем. Понял он это быстрее, чем с землёй: раз земля обошлась без пашни под ногами и хватило мешочка, то и с плитой выйдет так же – хватит поесть своего. Логика новой ветки повторяла старую буква в букву, только предмет сменился.

Двойка в Разуме встала тихо. Не как после поля, когда тело вдруг начинает просить тренировки и хочется тут же проверить это на площадке. Просто внимание, которое не ушло к имени брата, а осталось на кости и соли, теперь получило цифру. Маленькую.

Жадность была – тише, чем в то первое утро на поле, когда строка открылась лопатой. Тогда громче жадности орал стыд клана. Сейчас стыду тоже было за что взяться: снова не шиноби, снова мирное дело, нож вместо куная. Но повар – не землепашец: в клане Учиха готовили. Иногда. Стыд так и не встал, а жадность потом выросла: подарок снова сдвинулся, значит, можно было идти дальше – к Итачи.

Наруто выскочил босиком, с остатком вчерашней лапши на щеке, и замер прямо на пороге – не своего дома, а чужого квартала.

Саске к тому времени уже завязывал второй шнурок.

До первой пустой калитки шли молча – второй раз за сутки. Похоже, пустой квартал давил и на Наруто. У калитки он замедлил шаг, как вчера у ворот, будто своё у него было в другой стороне, а сюда его только пустили, и утро этого не отменило.

— Пошли! Я ещё успею рассказать, как держать половник, прямо по дороге в Академию, а потом сразу к старику — оба, он сам сказал «оба», я запомнил. А потом, так и быть, на полигон, старик Третий должен быть сильным!

Глава 12. С днем рождения

После Академии Саске надевал фартук за занавеской, а не на улице: так велел Теучи, и переспрашивать было не о чем. Пояс – два раза. Край всё равно доставал до щиколотки и подбирал с пола то, что не дотёрли тряпкой с вечера.

Теучи на край не смотрел. Смотрел на лапшу.

С этой стороны стойки дерево было темнее и жирнее: годы бульона въелись в доски там, где хозяин стоял чаще всего. Миски громоздились стопкой под рукой у Саске, и он разбирал её по одной. Наруто уже орал, куда вставать, хотя место у Саске было одно и то же – левее хозяина, и объявлять его заново каждый вечер не требовалось. Впрочем, против наставлений Наруто Саске ничего не имел. Один шинигами знает, как работает подарок Итачи. Сработает ли он, если Наруто перестанет наставлять? Вряд ли. Поэтому наставляй, Наруто, наставляй.

— Сюда! Нет, левее, ты каждый раз путаешь, хотя это уже третий день, а старик говорил — запоминай с первого раза, у него так заведено, значит, и у тебя должно быть так же, раз ты теперь тоже почти на кухне!

Саске не считал, что он «почти» на кухне. Он уже был на кухне, безо всяких «почти».

Половника ему, правда, не дали, дали нож: резать лук ровно и не давить. Хват сел так же, как накануне вечером, когда Наруто ткнул пальцем ему в костяшки и сказал «слабее», – будто сам не путал каждый раз хват на кунае с хватом на кухонном ноже.

Теучи глянул на доску, потом на его пальцы.

— Ниже держи, Саске.

Саске перехватил нож ниже: хозяину виднее. Лук пошёл ровнее.

— Ровно, — сказал Теучи. — Так и держи.

— Да.

Теучи вернулся к котлу.

Гостей было меньше, чем в тот вечер, когда они с Наруто сидели по ту сторону стойки и ели, а не резали. Двое над мисками. Третье место пустовало, четвёртое тоже. Теучи заметил это раньше Саске: глянул на пустое дерево, а не на мальчика за стойкой. Половник при этом не остановился.

Наруто мешал бульон, когда велели, и тут же объявлял вслух, что мешает правильно, – чтобы кто-нибудь оценил.

— Смотри, я не черпаю до дна, вообще ни разу, хотя очень хочется проверить, какая там гуща, но я держусь, потому что это моя работа теперь, а не баловство!

Саске резал дальше. Лук шёл тонко, пока рука не вспоминала, что привыкла держать кунай. Временами было забавно представить на месте луковицы лицо Итачи. Только однажды на поле, когда он думал про брата вместо борозды, пшеница в его ряду пожелтела. Лук он резал как лук.

Сел мужчина в сером, немолодой, с воротником, застёгнутым до горла, будто пришёл не есть, а по делу. Взял обычный рамен, попробовал и отложил палочки – аккуратно, поперёк миски, не бросил.

— Не как у хозяина.

Теучи в этот момент как раз догонял лапшу в котле: она свернулась комом и не хотела расходиться. Обернулся он не сразу, а когда обернулся, посмотрел на миску, а не на того, кто это сказал.

— Есть будете — ешьте. Нет — деньги на дереве, забирайте.

Голос был ровный, без нажима, тот же, каким он недавно сказал «ниже держи». Мужчина забрал деньги, не считая, и вышел. Норэн коротко хлопнул: с улицы уже тянуло вечерним ветром, который к ночи разгонит последний пар.

Наруто открыл рот раньше, чем ткань перестала качаться.

— Он врёт, блин, я же мешал точно как ты сказал, честно, без дураков, ну, может, разок до дна тронул, но это не считается, потому что я сразу отдёрнул ложку, ты бы даже не заметил, если бы не смотрел специально!

— Мешал ты как надо. Дело не в бульоне. — Теучи усмехнулся краем рта. — Всё хорошо, Наруто.

Потом, не глядя на Саске, добавил:

— Лук режь. Это не про тебя было.

Саске дорезал лук. За норэном мужчина в сером ещё что-то сказал в переулок – не в лавку, а кому-то рядом: про «этого», про то, чтобы его здесь не стояло. Имени не прозвучало. Саске поднял глаза и увидел, что имя и не требовалось: из-под края норэна палец показывал на оранжевое пятно за стойкой.

Теучи зачерпнул из котла, и пар на секунду закрыл ему лицо целиком. Дерево слева блестело там, где недавно сидел гость и где теперь не сидел никто.

————————————————————————————————————————————————————

Позже вошёл ещё один гость. Саске узнал его раньше, чем тот сел: короткие волосы, острые скулы, на запястье – туго затянутый узел шнура от сумки, и кожа под ним светлее остальной руки, будто шнур не снимали месяцами. В тот вечер, когда Саске взяли на работу, этот человек не доел: положил палочки и ушёл, как только хозяин кинул ему фартук с полки, а Наруто заорал на всю лавку. Саске не сомневался, что и сегодня будет так же.

Мужчина сел так, будто дело было не в еде, и заказал не сразу. Сначала посмотрел на Наруто, потом на Саске – на серый фартук с чужого плеча и край, который волочился по полу. Только потом Теучи поставил перед ним миску. Мужчина подцепил лапшу раз – и палочки остановились.

Теучи глянул на дно чужой миски дольше, чем на лук под ножом Саске. Ничего не сказал и вернулся к котлу.

Наруто этого не заметил: он тянул кастрюлю ближе к краю и объяснял вслух, что сегодня почти не лез до дна, вот вообще почти, Саске бы подтвердил, если бы смотрел, а он вроде смотрел, значит, подтвердит.

Саске видел узел на запястье, палочки, которые не двигались, и лапшу, остывающую кольцом у борта миски.

Мужчина встал, положил деньги ровно, без звона, и вышел, не доев. Снова. Ну, хотя бы заплатил.

Теучи взял миску, глянул в спину уходящему, потом на пустые места слева и повернулся к пару.

Лицо Саске запомнил ещё в первый раз. Теперь запомнил и запястье с узлом.

————————————————————————————————————————————————————

Занавеска шевельнулась, на этот раз не от ветра.

Из-за неё вышла Аяме, дочь Теучи, – старше их на несколько лет, волосы собраны, фартук свой, сухой, домашний, без пятен бульона. В руках она несла ящик с чистыми мисками и поставила его на край стойки, куда посуду ставили мимо гостей. Глянула на Наруто – коротко, как на своего. На Саске – дольше: не на герб на спине, а на пояс, завязанный два раза, и на край, который всё равно волочился по полу.

Улыбнулась мягко, почти ласково, – оттого подвох в голосе чувствовался только острее.

— Добрый вечер, Учиха. Лук режешь с таким лицом, будто сдаёшь экзамен на серьёзность. Смотри, без пальца не сдай.

Наруто услышал в этом похвалу – и, разумеется, свою.

— Аяме, скажи ему сама, он же теперь режет почти как старик, ровно, это я его учил, честно, покажи ей, Саске, покажи, как ты режешь!

Хвалить она не стала. Посмотрела на доску, на лук, на руки с ножом.

— Ровно, — сказала она тем же голосом, каким могла бы сказать «жаль». — Для мальчика, который до сих пор держал в руке только кунай, сойдёт.

Потом кивнула на Наруто и уже без насмешки сказала Саске:

— Он у тебя ночует. Каждый день. Свой дом стоит, а спит не там.

Саске не понял, издевается она или нет. С таким он сталкивался впервые: насмешку он узнавал, жалость тоже, а это не было ни тем ни другим.

Он резал и молчал секунду дольше, чем требовал лук. Дом Наруто он видел с улицы: одно окно, ставня набок, труба без дыма уже который день. Ходить туда – через рынок и ещё квартал, а от квартала Учиха ближе до Академии. Дрова одни на двоих, рис в одном котле, а не в двух, партнёр для спарринга под боком. Эти доводы Саске и выдал Наруто в первый же вечер, и тот принял их как свои. Свой резон у Саске был другой: наставник под одной крышей.

— Ближе к Академии, — сказал он. — Один котёл.

Аяме хмыкнула – не зло, скорее с удовольствием, как человек, который поймал собеседника на очевидном.

— Умно. Два дома, а греть один. Он тебе это сам сказал? Или ты придумал, а он теперь повторяет как своё?

— Я! — Наруто выпрямился так резко, что половник в его руке качнулся, и Теучи, не глядя, привычным движением вынул половник у него из пальцев. — Это экономия, блинблинский, вот честное слово, зачем мне свою печку топить, если у него уже тёплая плита и рис в котле, и вообще он всё равно встаёт рано, а я тоже могу рано, почти могу, я стараюсь!

— Почти не считается, — сказал Теучи от котла и половник не вернул.

Аяме выставила миски из ящика на полку, подхватила пустой ящик и на пороге жилой половины обернулась – уже не про котёл и не про экономию.

— Саске, если он орёт по ночам — гони. Он гостей не стыдится. Своих — тем более.

Саске кивнул. Ор из дальней комнаты он и так слышал – половину ночи и всё про половник. А того, что она вкладывала в голос сверх этого, не расслышал.

Она ушла. Занавеска упала за ней ровно, без стука колец.

Наруто уже объяснял, что он не орёт по ночам, а рассказывает, это совсем другое дело, и вообще, раз Саске его не гонит, значит, можно и дальше.

Саске дорезал лук. Третий кирпич – ночь под одной крышей с наставником – встал с первой же ночёвки: наутро подарок Итачи открыл ветку повара. Спрашивать теперь, держится ли он, было так же бессмысленно, как спрашивать, держится ли уже посаженное дерево. Аяме просто сказала вслух то, что и так стояло, пусть и вкладывала в это что-то своё, непонятное.

К шести они с Наруто отработали и сняли фартуки за занавеской.

————————————————————————————————————————————————————

Наутро Саске встал затемно. Привычка, которая в этом доме уже не требовалась: Танака до весны не звал, поле за воротами спало под первым инеем. Тело всё равно поднимало его само, без будильника и без смысла. Наруто спал в дальней комнате с кулаком у щеки, разметавшись поперёк одеяла. Фартук серел на спинке стула в предрассветной темноте.

Саске уже был на кухне, и вода в котле ещё не начала гудеть, когда из дальней комнаты донёсся топот.

Наруто выскочил босиком: оранжевая куртка сбита набок, волосы торчат в одну сторону сильнее обычного. Говорить он начал ещё с порога, толком не проснувшись.

— Саске! Сегодня же мой день рождения, мне десять, блин, ты вообще слышишь, что я говорю, сегодня, а ты стоишь и молчишь, надо же что-то сказать по этому поводу, ну скажи хоть что-нибудь!

Саске посмотрел на котёл. Потом на него.

Десятое октября.

Этот день он знал, но не как праздник. Как число, которое деревня не обсуждает и всё равно держит в памяти крепче любого праздника: взрослые в этот день говорят короче, лавки закрываются пораньше, детей не отпускают веселиться. Ночь нападения Девятихвостого. Про неё в разговорах оставляют только дату, без подробностей, потому что подробности каждый помнит сам. Деревня держала эту дату ровно десять лет. Десять исполнилось и Наруто – он только что сам это проорал. Сегодня у Наруто день рождения.

Наруто стоял на пороге кухни босиком и ждал, что ему скажут про день рождения.

Дату, когда этот блондин появился на свет, Саске никогда не держал в голове. Не спрашивал: незачем, для таких сведений места в голове не было. Теперь она сама легла на то же число, что и другая дата, которую помнила вся деревня. Ничего в комнате от этого не изменилось – просто две строчки, которые раньше жили порознь, оказались одной. Возможно, буквально одной.

Вслух он этого не сказал, но в голове что-то щёлкнуло.

Саске опустил в котёл то, что было под рукой: вчерашние кости и пасту из банки, которую Наруто всегда клал на глаз и с добавкой, отчего банка пустела быстрее, чем должна была. Заслонку – на треть. Жар лёг в ладонь ровно настолько, насколько нужно, чтобы не пережечь дно. Руки помнили сами: не давить, не спешить, ждать, пока кость отдаст своё. Потом он взялся за лук.

Наруто так и стоял на пороге и смотрел, как он режет лук в такую рань. Потом заорал так, будто котёл сам за него всё решил.

— Это мне! Ты варишь это мне, на день рождения, серьёзно, Саске, ты —

— Сядь.

Наруто сел. Локти на стол, ноги под лавку. Смотрел на пар над котлом и всё равно успевал говорить: про то, что это точно лучший день во всей его жизни; про то, что теперь так будет каждый год, без исключений; про то, что это настоящий подарок, не как у людей со свёртками в бумаге, которые вручают и сразу смотрят сквозь, будто отделались.

Ждать пришлось долго: кость не отдаёт своё быстрее оттого, что у кого-то праздник. Наруто это знал и всё равно каждые несколько кругов ложки объявлял, что уже готово и что имениннику вообще-то можно раньше остальных. Саске не объявлял ничего. Мешал бульон, когда пар начинал рваться слишком быстро, поправлял полено, когда огонь садился. Что котёл встал бы на огонь и в любое другое утро – строке повара всё равно, чей сегодня праздник, – Наруто он говорить не стал. Незачем.

Когда поверхность пошла ровным белым, без лишних пузырей, он бросил в котёл лапшу, а потом разлил всё по мискам, черпая ближе к стенке, а не со дна. Миски – те же клановые, глубокие, с гербом на боку; к гербу Наруто уже привык.

Одну миску Саске поставил перед Наруто, со второй сел сам.

Наруто дул на ложку, хлебал, поперхнулся, отдышался и всё равно ткнул палочкой в воздух между ними.

— Ну скажи хоть что-нибудь, у меня же день рождения, хотя бы «ладно» скажи, ты же умеешь говорить «ладно», я уже сто раз слышал!

Саске посмотрел на него. На миску между ними.

— Пф.

Наруто расшифровывал это секунду – короче обычного, будто уже привык к этому звуку и знал, чего от него ждать. Потом принял его за поздравление, широко улыбнулся и потянулся за добавкой.

Саске доел. Бульон вышел слабее хозяйского, лапша чуть мягче, чем надо. На руках остался запах лука и кости. Число лежало в голове ровно – два раза, одно поверх другого, без зазора. Наруто уже снова орал про праздник и явно не собирался останавливаться раньше Академии.

————————————————————————————————————————————————————

До Академии шли через рынок. Октябрь с самого утра давил сыростью. Наруто здоровался с прилавками громко, как всегда. Первый торговец не ответил совсем, будто не услышал. Торговка у второго прилавка глянула мельком и тут же уставилась в свой дайкон – дольше, чем того требовал сам дайкон.

Наруто ответов не считал и уже переключился на новое: Ирука сегодня точно скажет «с днём рождения», учителя всегда так делают, когда человек в классе особенно важный, а сегодня как раз такой день.

Саске смотрел под ноги. Земля под рыночным настилом по-прежнему врала иначе, чем на площадке, но за эти дни он к ней почти привык. Мешочек земли лежал в кармане привычной тяжестью.

Хмурых лиц было много. Такие попадались и вчера, но сегодня их было больше и держались они дольше – и сегодня было понятно почему. Наруто шёл впереди и объявлял праздник прилавкам, которые не собирались праздновать вместе с ним.

В Академии занятия шли как обычно: печати на доске, нарисованные мелом, дата в углу – мелко, привычным почерком Ируки. Десятое число. Ирука объяснял, как ведёт себя чакра в академических техниках, и водил указкой от одной печати к другой. Взгляд его скользил по классу и старательно обходил заднюю парту, где Наруто уже шептал Кибе, что сегодня ему исполнилось десять и вообще неплохо бы это как-то отметить.

Киба не поздравил – фыркнул и отвернулся к тетради. Кто-то спереди повернул голову на шёпот и тут же вернул её вперёд – так же, как торговка на рынке возвращала взгляд к своему дайкону.

Ирука не сказал «с днём рождения». Мел на доске не остановился ни на секунду. Наруто подождал ещё немного, потом решил, что Ирука скажет после урока: так даже лучше, торжественнее, будет время подготовиться.

После урока Ирука так ничего и не сказал: закрыл журнал и отпустил класс, даже задания на дом не дал. Наруто поймал Саске за рукав ещё в дверях.

— Сегодня к старику, не забудь, ладно? И вообще у меня же ещё и день рождения, так что старик точно приготовит что-то особое, вот увидишь, он хоть и ворчит, но для именинника всегда что-нибудь делает по-другому, я по прошлому году помню!

Забывать Саске и не собирался: фартук лежал в сумке, свёрнутый вдвое. Пояс он завяжет два раза не здесь – за занавеской.

А пока было время зайти в библиотеку и почитать про то, что Ирука сегодня объяснял у доски.

————————————————————————————————————————————————————

Норэн Ичираку пах как всегда – бульоном и тестом, въевшимися в ткань так глубоко, что никакой ветер их не выдувал. Вечерний холод запах не перебивал, только делал пар над котлом гуще.

За стойкой сидели двое, не трое. Теучи стоял у котла. Из жилой комнаты доносился стук чашки о блюдце, потом тишина: дом жил своим вечером, а не праздником для гостей.

Наруто, как всегда, объявил с порога:

— Старик, сегодня мне десять, сделай мой любимый рамен, и Саске тоже сделай, хотя он мне уже утром варил, почти как ты, ну, не совсем как ты, но очень близко, ты бы гордился!

Теучи глянул на Саске.

— Сам с утра варил?

— Да.

— Неплохо для дома. — Теучи усмехнулся одним уголком рта и налил две миски.

В миске Наруто ломтик свинины лежал толще, чем накануне. Вслух Теучи этого не объявил. Зато Наруто объявил за него – заорал так, что гость слева чуть не выронил палочки.

— Видел! Я же говорил, он меня любит, вот доказательство, толще кусок, не спорь!

— Ешь, — сказал Теучи. — Потом надевайте фартуки. До шести, как обычно. Именинник тоже работает.

Саске надел фартук за занавеской, завязал пояс два раза – край всё равно волочился – и встал левее хозяина. Нож, лук. Хват сел сам, без напоминаний.

Гость слева доел, расплатился и ушёл. Дерево на стойке блестело на его месте, и никто не спешил туда садиться.

Наруто мыл посуду, как было сказано, и всё равно успевал говорить: про утро, про котёл, про то, что имениннику вроде бы можно и помешать бульон, хотя Теучи ничего такого не говорил, про то, поздравит ли его Аяме. Саске резал. За норэном была та же улица, что на рынке днём, – хмурая, притихшая. Кто-то заглянул под ткань, увидел оранжевое за стойкой и передумал заходить. Теучи это видел, но только зачерпнул из котла и ничего не сказал.

Лук заканчивался. Саске взял новую головку, острую, с сухой шелухой. Хват держал слабее, чем на кунае, и ниже – как поправил Теучи. Сок защипал на запястье, где осталась вчерашняя царапина.

Мужчина с узлом на запястье вошёл, когда луковица была разрезана наполовину.

Короткие волосы, острые скулы, туго затянутый шнур. Постоял у входа, там, где норэн ещё держал улицу за спиной, будто решал, заходить ли. Потом сел. Теучи поставил перед ним миску. Мужчина подцепил лапшу раз – и палочки остановились.

Наруто его узнал и обрадовался, как старому знакомому: сегодня ему и свинину положили толще, так что день был хороший для всех, включая этого гостя.

— Эй, а ты в прошлый раз не доел, а сегодня точно лучше получится, я сегодня сам мешал бульон, честное слово, даже Саске подтвердит, если спросишь!

Саске смотрел не на лапшу, а на лицо мужчины. Глаза у того шли по оранжевому: по трём полоскам-усам на щеках, по фартуку, завязанному криво, одним узлом, потому что именинник спешил. Рот сжался. Кожа под шнуром на запястье побелела.

Саске подобрался. Сейчас что-то будет.

Мужчина встал. Миску оставил, денег не положил. Обошёл край стойки – не к выходу, а к проёму, где Наруто тянул к себе кастрюлю ближе, чем требовалось. Наруто поднял на него удивлённые глаза.

Теперь увидел и Теучи – и шагнул от котла.

Поздно.

Саске увидел замах раньше Наруто. Это было не похоже на спарринг на полигоне: гражданский кулак, короткий, нацеленный в скулу, чтобы попасть наверняка и причинить боль. Наруто стоял боком, рот всё ещё открыт – опять говорит какую-то ерунду, – руки заняты кастрюлей.

Пришла злость. Не та, что приходила с именем Итачи, – другая, ближе и свежее.

Печати он не складывал: не успел бы. Здесь был не полигон, и никакой техники он тут применять не собирался. Но здесь была кастрюля с горячим бульоном, и Наруто, и кулак, который уже шёл.

Чакра толкнулась не из ладоней – из стоп, сама, коротким путём, которого не было в схеме техники. Земля под мужчиной дрогнула раньше, чем Саске успел об этом подумать.

Вышло грязно.

Грунт вспучился не аккуратным бугром в две ладони, как на площадке, а рваным комом с камнями внутри, слишком широким: пробил доски пола и рванул вверх со взрывной силой. Ком ударил мужчину в лодыжку на середине шага, и кулак не долетел. Мужчину бросило вперёд, он ударился плечом о край стойки и сел прямо на этот ком, который уже оседал под ним, – слишком много грунта на слишком малую площадь, держать было нечем.

Наруто крутанулся, кастрюля громыхнула о край плиты, но он её не уронил – значит, не ошпарился. Заорал он не сразу: сначала резко вдохнул, потом:

— Саске!

Мужчина сидел на осевшем грунте и смотрел не на бугор под собой, а выше – Саске в лицо.

Саске не видел, чем смотрит сам. Зрение в момент удара стало резче, как тогда, в больничной палате, когда глаза обожгло и тут же отпустило. Жжения в этот раз он не заметил. Руки дрожали мелко, почти незаметно. И только теперь до него дошло: печатей не было, а грунт всё равно послушался. Страшно стало уже после, не в момент замаха. Бугор у ограды слушался, пока с ним разговаривали печатями, спокойно, по схеме. Здесь разговаривала злость, и земля ответила ей так же охотно. Это была уже не Малая кочка. Перегни он со злостью или с чакрой – гражданского могло бы разорвать. Окада, когда техника встала, напоследок сказал: на гражданских не применяй.

Мужчина пятился по полу на локтях, не вставая, с открытым ртом. В глазах у него было то, что бывает у людей, которые помнят другую ночь и другой взгляд – красный, без имени, – и герб на спине. Похоже, что-то такое он увидел и сейчас. Слова он не сказал: из горла вырвался только короткий придушенный звук.

Теучи вышел из пара с половником в руке. Посмотрел на вспученный грунт у порога, на гостя на полу, на Наруто, на Саске. Гражданский хозяин лапшичной – без жилета, без протектора, без права вмешиваться силой, когда ученик Академии применил технику.

Наруто уже стоял между Саске и мужчиной, растопырив руки:

— Ты за меня встал, Саске, ты видел, он меня хотел ударить, а ты его землёй, вот прямо землёй, блин, это вообще невероятно!

Наруто никакой беды в этом не видел. Саске видел. Он не раз слышал дома, как Учиха разбирались с шиноби, которые поднимали руку на гражданских: показательно, чтобы другим было неповадно. Теперь он впервые оказался по другую сторону.

Саске всё так же стоял. Стопа держала пол крепче обычного: земля пришла сама, по въевшейся уже привычке. Это было лишнее. Он отпустил хватку, и земля отпустила его стопы. Пол снова стал просто полом – только на нём лежал рваный ком, а рядом зияла круглая яма, и ни тому ни другому в приличной лавке было не место.

Наруто тряс его за рукав обеими руками.

— Ты за меня встал, я знал, что ты за меня встанешь, прямо в мой день рождения, это вообще —

Мужчина поднялся с четвёртой попытки, шатаясь. Узел на запястье намок от пота. В лицо Саске он больше не смотрел – сразу вниз, как смотрят, когда беда только что кончилась и страшно, что вернётся. К миске не притронулся и ничего не сказал. Вышел боком, не поворачиваясь к Саске спиной, будто и норэн мог ударить вслед.

Оставшийся гость ушёл почти сразу, не доев. Дерево на стойке блестело шире прежнего.

Теучи опустил половник и глянул на улицу: мужчина ещё шёл – криво, прихрамывая. Потом на яму у порога и на фартук Саске, край которого теперь был в земляной пыли.

— Домой, — сказал он негромко. — Оба. Сегодня хватит.

Наруто открыл рот.

— Но у меня же день рождения, и он только что —

— Домой.

Второй раз Теучи сказал это тише первого и отвернулся к котлу раньше, чем Наруто успел заспорить.

Саске кивнул, развязал пояс и снял фартук. Руки пахли луком и сырой землёй разом.

За занавеской, которая вела в жилую половину, что-то стукнуло. Аяме выглянула, увидела яму у порога, отца, их двоих – и ничего не спросила. Задёрнула занавеску обратно.

На улице пахло мокрым камнем, а от Саске – пылью, которую он сам поднял. Наруто шёл рядом и не замолкал: про кулак; про то, что Саске его спас; про то, что теперь они точно кто-то друг для друга; про то, что имениннику вроде бы полагается ещё одна миска, но старик почему-то сказал «домой», ну ладно, дома он себе тоже нальёт, дома тоже есть котёл.

Саске слушал стопой. Улица держала множество ног. Мужчина с узлом на запястье уже растворился в вечерней толчее рынка, и среди прохожих стопа его больше не находила. Лавка осталась позади: пробитые доски, земля на полу и последствия, которых он пока не знал.

Только теперь он вспомнил, что глаза тогда всё-таки жгло. Жечь перестало давно.

Проверять их на улице он не стал. Дома.

————————————————————————————————————————————————————

Дом встретил их тем же сквозняком, что и всегда. Горшок с черенком Ино стоял в углу, лист держался ровно. Наруто сразу метнулся к котлу, на ходу рассказывая про второй любимый рецепт и про то, что день рождения ещё не кончился, а старик просто ворчал для порядка, это не считается.

— Не сейчас, — сказал Саске. — Потом рис.

Наруто обиделся на две секунды, не больше. Потом ушёл в дальнюю комнату, замотался в одеяло, которое в первый же вечер взял без спроса, и оттуда всё равно продолжал объявлять на весь дом, что это был лучший день в его жизни, и что кулак вообще ничего не испортил, раз Саске за него встал, и что Кибе он про это рассказывать не станет – это их дело, Киба всё равно не поймёт.

Саске ушёл в соседнюю комнату, где над старым сундуком висело зеркало – клановое, тёмное от времени, с резным краем под тонким слоем пыли. Провёл ладонью по стеклу, смахнул налёт.

Наклонился ближе.

Подал чакру в глаза. Ничего не случилось: глаза чёрные, белок свой, радужка своя. Томоэ не было – ни одного, ни намёка на узор. Только он сам, десять лет, высокий ворот куртки, пыль на пальце от края зеркала.

Хотелось. Хотелось глаз клана – тех, которыми брат смотрел в ту ночь и без которых догонять Итачи было попросту стыдно. Желание поднялось быстро и жадно, за один удар сердца.

И в ту же секунду отпустило. Не пробудились – и хорошо. Не здесь, не на этом полу, не ради мужика, который сегодня сидел на комьях земли у стойки. Если бы глаза пробудились сейчас, это навсегда осталось бы привязано к гражданскому в Ичираку и к яме у порога лапшичной, а не к тому единственному, ради чего он вообще хотел их иметь, – к Итачи.

Он отступил от зеркала на шаг. Жадность ушла не до конца, облегчение тоже. Оба держались рядом, в одном вдохе, без слов между ними.

Сел у стены. Открыл строки.

Имя. Десять. Тело: три. Разум: два. Землепашец II, 3/100.

Повар I, 6/100.

Ветки те же. Шиноби не было.

Закрыл.

За стеной Наруто затих. Потом, уже сквозь сон, повторил ещё раз, невнятно: «за меня». Следом глухо стукнуло – судя по звуку, кулаком об пол: Наруто и во сне с кем-то дрался.

Саске лёг. Потолок, знакомая трещина над головой. С кухни не тянуло ни костью, ни рисом: рис он сегодня так и не поставил.

————————————————————————————————————————————————————

Назавтра первый урок Ирука вёл как всегда – ровно, без нажима. Доска, мел, та же базовая техника, которую вчера не дослушали до звонка. Урок пролетел незаметно.

В перерыве у окна двое из параллельного класса переговаривались, не глядя в его сторону: Учиха. Ниндзюцу. Гражданский. У лапши. Слышал отец. Слышали ещё двое. Лавка, порог, взрытая земля.

Саске прошёл мимо, не сбавляя шага. Фартук лежал в сумке, свёрнутый. Вчерашний грунт со щиколотки он смыл ещё дома.

В классе он сел на своё место. Наруто, сидевший двумя партами впереди, обернулся и зашептал через плечо:

— Не слушай их вообще, они там не стояли, я стоял, ты за меня встал, а они пусть болтают, что хотят.

Саске не ответил. Дело было не в сплетнях, а в том, что теперь скажет деревня. Ирука вошёл, и класс не сразу расселся по местам.

Ирука посмотрел на доску, потом на класс, а на Саске – дольше обычного. К доске не вызвал, взял мел. Дата в углу теперь стояла одиннадцатое: вчерашнее число стёрли вместе со схемой прошлого урока. Рука с мелом двигалась подчёркнуто ровно – так двигаются, когда специально следят за собственной рукой.

Урок шёл своим чередом. Саске слушал. С доски взгляд Ируки вернулся к нему ещё раз, коротко, и снова ушёл в мел – не задержался, но и не сделал вид, что не смотрел вовсе.

После звонка Наруто догнал его в коридоре и с ходу объявил план: сначала чуть-чуть полигон, раз уж раньше освободились, потом рамен, и старик сегодня точно накормит как следует, потому что вчерашнее не считается – вчера был просто дурак с кулаком, а сегодня обычный день, только он всё ещё немножко именинник, ну хоть чуть-чуть, можно же?

Саске кивнул.

Наруто расшифровал это как безусловное «да» и побежал вперёд по коридору, на бегу рассказывая, как именно он теперь держит половник.

————————————————————————————————————————————————————

Вечером у Ичираку всё было на месте: норэн, пар над котлом. Только дерево на стойке блестело на одно пустое место больше, чем позавчера. Яму у порога кто-то засыпал песком и разровнял метлой – не его стопой. След всё равно читался, если знать, куда смотреть. Теучи знал, Саске тоже. Гость справа смотрел только в свою лапшу.

Наруто мешал бульон, когда ему говорили. Саске резал лук, и лук шёл ровно.

За стойкой было тише обычного, хотя и не пусто: голоса звучали короче и напряжённее, чем в прежние вечера.

Под норэн шагнул Третий Хокаге.

Саске моргнул. Началось.

Хаори поверх красного кимоно, белый пояс. Ниже среднего роста, седой, с морщинами, которые не убирает ни ранг, ни сила. Шляпу Хокаге он не снял. Саске узнал его раньше Наруто: тот в этот момент возился с мисками в тазу и поднял голову, только когда Третий уже сел.

Наруто открыл рот и, редкий случай, не сразу нашёл, с чего начать. Потом нашёл – слишком широко, на всю грудь.

— Старик Третий, это же я, сегодня — нет, вчера, вчера мне исполнилось десять, и вот он мне варит, почти как старик, честное слово, и вообще у нас тут —

— Есть буду, — сказал Третий. Голос медленный, мягкий, тот же, что когда-то в больничной палате, только без ладони на голове ребёнка. — Со свининой, пожалуйста.

Теучи смотрел не на шляпу, а на миски, на пустое место слева, где второй день подряд никто не садился, на порог, где песок лежал ровнее, чем ложится сам. Потом кивнул своим мыслям.

— Сейчас, Хокаге-сама.

Налил миску, положил сверху свинину и поставил перед гостем.

Хокаге взял палочки. Шляпа не мешала: поля остались над миской, рука прошла ниже привычным движением человека, который ел так не первый десяток лет. Ел он молча, не торопя лапшу разговором.

Саске резал лук. Руки не дрожали – ни разу за весь вечер. Стопа держалась на полу обычно, без лишнего сцепления.

Третий глянул один раз, коротко. На Саске. На Наруто, который замер с мокрой миской в руках и забыл, что её надо домыть. На хозяина за котлом. На пустое дерево слева.

Потом кивнул – без слов. Так кивают тому, что уже видели и объяснять заново не нужно.

Доел, положил деньги на дерево у входа – ровно, без счёта, не дожидаясь сдачи, – и встал. Шляпа прошла под норэном, не задев ткани. На улице его шаг сразу растворился в обычном шаге прохожего, будто шляпа была здесь ни при чём.

Наруто выдохнул так, будто до этой секунды держал воздух в лёгких вместе с паром над котлом.

— Он ел здесь, Саске, ты видел, старик Третий ел прямо тут, ну, не наш рамен, конечно, а старика, но мы же стояли рядом, мы прямо вот тут стояли, это вообще, это же —

Теучи взял пустую миску.

— Ну, — сказал он, ни к кому отдельно. — Работайте.

Глянул на дно – уже себе, не собеседнику – и ушёл к котлу. Плечи у него держались иначе, чем вчера у ямы на пороге, – свободнее.

Саске смотрел на норэн, за которым шляпы уже не было. Сильнейший в деревне ел здесь, за этой же стойкой, из тех же мисок.

Его тоже отпустило. Визит значил одно: за вчерашнее ничего не будет.

Наруто уже снова мешал бульон и объявлял, что теперь уж точно можно приходить каждый день без вопросов, раз сам старик Третий видел и одобрил, и вообще это два исторических дня подряд, вчера один, сегодня другой, можно засчитывать себе оба сразу.

До шести вечера было ещё далеко.