Подари мне крылья

Пролог

Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох… Выдох. Вдох…

Тело быстро утомилось, легкие разрывались, травмированные холодом, дыхание сбивалось, но я продолжала: вдох через нос, выдох через рот. Если бы не магия, с каждым своим шагом я бы проваливалась в двухметровые снежные сугробы, но магия переполняла меня, согревая тело и позволяя мне почти парить. Я облегчила свой вес, насколько могла, и двигалась прыжками — скакала по сугробам, как заяц, убегающий от волка. Снежный хруст под ногами смешался с бешеным стуком моего сердца, пар от моего дыхания размывал белизну мира вокруг.

“Волк” еще не знал о моем побеге. Я старалась не думать об этом, повторяла дыхательную практику как мантру, но все равно меня одолевали мысли о последствиях, которые наступят, если он меня поймает в этот раз.

Дикий рев раздался откуда-то свысока, подхваченный и усиленный ветрами долины. Я почти покинула открытую территорию, мне оставалось совсем немного, чтобы спрятаться под зеленым навесом леса, и мое сердце на несколько мгновений перестало биться — несколько оглушительных секунд, может, минут отделяли меня от леса, время замедлилось. Здесь, в долине, с воздуха меня можно было засечь без проблем, и я чувствовала себя как окровавленная рыбка в открытом океане, знающая, что на нее плывет акула.

Еще одно тревожное мгновение, и я над моей головой наконец-то сомкнулись зелено-белые кроны деревьев. Чувство слишком раннего облегчения разлилось в моей груди теплом, но я не стала замедляться. Теперь я лавировала между стволами и ветвями, судорожно выглядывая над головой заранее развешенные ленты.

Одна красная вспыхнула на ветке. Вторая, синяя, вскоре мелькнула среди заснеженных листьев. Всего их было шесть, при моем темпе мне понадобилось бы около десяти минут, чтобы добраться до спасительного места.

“Еще немного, еще чуть-чуть” — уговаривала я свое слабеющее тело, ускоряясь изо всех сил. Мои ноги гудели, магия гасла, пропуская убийственный холод к моему телу, проникая сквозь плащ, обитый изнутри толстым слоем шерсти.

Желтая. Зеленая. Я была близка как никогда, торжество росло во мне, вскружив голову — слишком рано, слишком самонадеянно.

Белая.

Последняя будет черной. Я увидела ее и чуть не расплакалась от счастья, потому что силы были на исходе, зубы стучали друг о друга, ноги гудели. Еще несколько шагов…

Мою руку пронзила боль, запястье оказалось стиснуто почти до хруста, в молниеносное мгновение я оказалась развернута и прижата к ближайшему дереву. Дракон смотрел на меня красными, словно кровавыми зрачками, за спиной его были раскрыты черные, бугристые крылья — полутрансформация.

Я закричала, пытаясь ударить его между ног коленом, но безуспешно — своим телом он пригвоздил мое к поверхности.

— Ты чуть не убила меня! — процедил он, глядя мне в лицо. — Ты это понимаешь?

Я не нашла, что сказать. Я вообще-то не планировала твое убийство? Так само получилось? Мне жаль?

— И-извини, — пробормотала я, слыша бешеный стук своего перепуганного сердца. — Я…

Но ему уже не нужны были мои слова.

— Значит, не хватает моих эмоций? — прорычал он, сжимая мое запястье сильнее, я вскрикнула и заплакала от боли, слыша хруст своей кости. — Хотела посмотреть на меня без маски, какой я есть, во всей моей чудовищности. И как тебе, м-м? Я оправдал все твои ожидания, ты довольна?

— О… Отпусти… — мне было так больно и так холодно, что я едва могла шевелить губами, и ужасаясь выражению ярости на его красивом лице, я цепенела, едва узнавая того мужчину, который целовал мои пальцы сегодня утром.

— Нет уж, хватит, — издевательски протянул он, — приказы ты больше не отдаешь. Проси. Умоляй меня. Я ведь твой хозяин, это твои слова.

Слезы текли по моему лицу, леденяя на щеках.

— Пожалуйста, — сквозь рыдание, сумела выдавить я. — Пожалуйста… Демиан, прошу, мне очень больно!

Он резко отстранился, и я упала в снег, в истерике плача и держа свое почерневшее, сломанное запястье.

— В следующий раз я сломаю не только руку, Ариадна,— прозвучал сверху его ледяной голос, но я уже не смотрела на него. Я плакала, пытаясь сосредоточить магию, чтобы залечить свою рану.

— Посмотри на меня, фея. Скажи, что ты поняла.

Всхлипывая, я подняла на него глаза. Он снова был спокоен, по крайней мере снаружи, на его лице не читалось ничего, словно он статуя изо льда.

— Я поняла, — прошептала едва слышно. Он услышал. Опустился ко мне, аккуратно тронул меня за локоть и прошептал заклятие.

Боль в запястье исчезла, кость тут же срослась. Его холодная магия окутала меня парадоксальным теплом.

Вылечившись, я вскочила на ноги и отпрянула от него на несколько шагов. Сознание путалось, я испуганно смотрела ему за спину. В нескольких десятках метров от нас, где-то там, висела черная лента, и если я только добегу до нее…

— Это высматриваешь? — усмехнувшись, он издевательски поводил черным шелком перед моим лицом. Моя душа ухнула в яму отчаяния: каким-то образом он прознал мой план, а значит, эта спасительная нитка оборвана. Я обреченно прикрыла глаза.

— Возвращаемся домой, — гладким, как лед на озере тоном сказал он и подхватил меня на руки. Миг — и мы взмыли в небеса. Он держал меня так крепко, как хищник, вцепившийся когтями в жертву.

Мне все еще было дико больно, а на месте раны внутри меня остался безобразный шрам. Я поняла, что он имел в виду, руки ломать — это цветочки. В следующий раз мой “жених” будет ломать меня.

Я почувствовала, как осознание безысходности накрывало меня снежной лавиной. Вся моя жизнь подчинялась системе, которая угрожала мне переломами в случае любого моего проступка. Сначала — Академия. Затем — Назначение к этому дракону. Если не получится — следующее Назначение. Я должна буду рожать детей, отправляя их в такую же систему, пока не расцвету — и даже расцветя и обретя свою силу, я не буду ею владеть: я должна буду служить им, империи, мужчинам, системе, открывая порталы и плодя наследников, пока не увяну.

— Ненавижу, — прошептала я, утыкаясь в его плечо, чтобы укрыться от метели.

— От ненависти до любви, моя милая.

— Какого черта ты все время говоришь о любви, — простонала, злясь на весь белый свет.

— Ты же знаешь. Потому что феи расцветают от любви, — ответил тот, кого я должна была “полюбить”.

Это была очередная ложь.

Часть 1. Шутка

До выпуска оставалось три дня, и в Академии Линферт все пахло концом.

Концом не в смысле смертью, конечно! Смерть пахнет ладаном. А конец пах пудрой, горячими щипцами для завивки, стиральным порошком, розовой водой.

— Я думаю, мой суженый будет вампиром, — сказала Юния Вальмон, сидя на подоконнике с таким видом, будто подоконник был троном, а весь дортуар — ее личной провинцией, — он мне приснился сегодня.

Мелисса Розье притворно ахнула:

— Неужто у тебя наконец проснулся дар предвидения! Нужно сказать мисс Хольм, что ты готова исправить четверку, срочно бежим!

Юния презрительно фыркнула, демонстрируя, что она выше таких шуток, но видно было, что ей правда неприятно — в дипломе это будет ее единственная оценка не “отлично”.

Сириан Бель, занявшая место на моей кровати возле моей головы, тихо прыснула в ладонь.

Я лежала на боку и смотрела на подруг. Беловласая Мелисса заканчивала свой макияж, а Юнии не нужны были сборы — волосы ее сами собой сделались чистым золотом, губы заалели и глаза заблестели. Она периодически смотрелась в зеркало, и кончик ее носа становился то длиннее, то короче. Сириан не обладала даром менять внешность, но он ей и не нужен был — она что-то напевала под нос и, не спеша, горячими щипцами закручивала свои прямые, будто вылитые из темного стекла волосы в игривые завитки.

Одна я все еще лежала в постели. Я перевела взгляд от подруг в потолок, где над лепниной медленно полз солнечный прямоугольник. Последние дни в Академии были странными. Все вокруг оставалось прежним: белые стены, высокие окна, запах мела и цветов, ровные шаги в коридорах. Но каждое знакомое место вдруг становилось прощальным. Столовая. Галерея портретов. Зимний сад. Даже скрип третьей ступени на лестнице к кабинету леди Нордаль.

Будто Академия уже начинала выталкивать нас из себя.

— Хорошо, если тебе достанется вампир, — сказала Мелисса, рассматривая ногти, на которые вчера нанесла розовый блеск. — Не придется соперничать за зеркало.

— А тебе подойдет гном, — огрызнулась та, — как раз твоего роста.

Мелиса швырнула в нее подушкой. Юния небрежно изменила лицо — на носу ее появилась характерная горбинка, подбородок массивнее, брови сошлись над переносицей в карикатурно-суровую линию.

— Девочки, — произнесла она высоким голосом мисс Корделии Хольм, — будущая фаворитка не швыряет подушки. Она швыряет государства к ногам своего покровителя.

Мириан захлебнулась смехом.

Я тоже невольно засмеялась. Смех вырвался из меня как птица из клетки: нелепо громкий, грубовато низкий.

— Ты ужасно ее изображаешь, — сказала я, садясь. — У леди Нордаль лицо не такое сердитое. У нее лицо как дверь, которую заперли изнутри и забыли, где ключ.

Смех стих не сразу, но затем Мириан вдруг повернула шею и посмотрела на меня так пристально, что мне стало неловко, и я чуть отсела от нее.

— Ари, — мягко сказала она, — ты опять сегодня не спала?

— Спала.

— Плохо врешь.

— Значит, мне нужно больше занятий у Корделии.

— Тебе нужно меньше думать, — сказала Юния. — Думать перед выпуском вредно. Перед выпуском надо сиять, молчать и не портить товарный вид.

На слове «товарный» Мириан опустила глаза.

На секунду в комнате стало тихо.

Потом Юния, словно сама испугавшись собственной фразы, резким движением спрыгнула с подоконника.

— Ладно. Раз уж мы все равно погибаем, предлагаю умереть весело.

— Не нравится мне твой тон, — сказала Мелисса.

— Тебе вечно не нравится мой тон, у тебя вместо дара телепатии должен быть дар брюзги.

— А у тебя дар самовлюбленности.

— Неправда. Это не дар, это труд.

Я улыбнулась. Если слушать их разговоры, то можно и забыть о предстоящем.

— Так что ты предлагаешь?

Юния оглянулась на дверь, понизила голос и сделала лицо настолько невинным, что все сразу поняли: игра будет по-крупному.

— Маленькую шалость для нашей железной дамы.

— Нет, — хором сказали Мелисса и Мириан.

— Вы даже не знаете какую.

— Нет, Юния, разыграть ректоршу — это самоубийство, — сказала Мириан. — Она убьет нас.

— Через три дня у нас первые Назначения, — возразила я, веселея, — наша смерть обойдется Империи слишком дорого.

Мелисса скривилась, но видно было, что сильно сопротивляться она не собиралась, просто по привычке оппонировала Юнии.

— Уже в пятницу мы перестанем быть ее студентками, наказывать нас уже некогда. Вспомните, сколько бессонных ночей мы провели, переделывая ее задания, сколько раз она доводила нас прилюдно до истерик своей критикой. Вспомнили? А теперь слушайте. Через полчаса у мадам Нордаль обход восточной галереи, она проверяет защитные печати перед выпуском. Мы заберемся к ней в кабинет и оставим там “призрака”.

— Призрака? — спросила я, заинтригованная.

Юния улыбнулась.

И лицо ее снова поплыло.

Сначала черты стали острыми, как стекло. Кожа побледнела и сморщилась. Волосы поседели, губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели, стали сухими и неподвижными.

Через несколько секунд перед ними стояла стояла ректорша, постаревшая на сотню лет.

— Девочки, — произнесла она замогильным голосом, — я разочарована. Вы недостаточно несчастны для выпуска.

— Над речью тебе бы поработать, — хихикая, сказала я. — Но идея хороша, Сольвейг боится малейшей морщинки на своем лице. Я слышала, что она покупает вампирскую кровь для инъекций и вкалывает прямо в виски.

— Это слухи, — возразила Мелисса совсем неуверенно. — И даже если так, это очень жестоко…

— Мы используем заклинание “тайный страх”, — сказала Юния уже своим голосом, игнорируя ее ворчание. — Настоящая Нордаль войдет, увидит себя, и услышит что-то действительно жуткое.

— А потом?

— Она испугается и убежит, а мы будем наблюдать под невидимыми шалями, и выйдем вслед за ней. Никто нас не раскроет.

— У меня плохое предчувствие, — вдруг тихо сказала Мириан.

Слишком тихо. Увлеченные деталями своих планов, мы не стали ее слушать.

Юния дала лицо. Мириан — голосовой резонанс, тихий, сухой, похожий на щелчок закрывающегося замка. Мелиса, виновато морщась, добавила эмоциональный оттиск: легкое недовольство, усталость, холодное превосходство.

Я закрепила воздух вокруг конструкции, чтобы та не рассыпалась. Это было тонко, почти приятно: почувствовать пространство пальцами, будто ткань, которую можно натянуть и закрепить.

Мы объединили потоки магии, воплощая нашу месть.

Иллюзорная старуха Нордаль сидела за столом ректорши, прямая как клинок, и смотрела перед собой.

— Жуть какая, — прошептала Мелисса.

— Красота какая, — поправила Юния.

Мы спрятались в нише за тяжелой шторой напротив кабинета.

Шаги леди Нордаль узнали сразу. Она шла твердо, отстукивая каблуком ровный ритм, шла всегда неспешно, величаво, как положено леди.

Дверь открылась.

Ректорша вошла в кабинет.

Иллюзия подняла голову.

— Сольвейг, — сказала она чужим, хриплым голосом, — ты допустила слабость.

В первые мгновения ничего не произошло. Леди Нордаль стояла в дверях и смотрела на собственное искореженное годами лицо за собственным столом.

Потом какой-то нерв на ее лице дернулся. Не сильно — почти незаметно.

Но я почему-то перестала дышать.

— Ты позволила им думать, что боль имеет значение, — продолжила иллюзия, потому что заклинание уже было запущено и не умело останавливаться. — Ты позволила им плакать. Ты позволила им надеяться.

Лицо Сольвейг изменилось.

Нет, не так.

Оно не изменилось — оно исчезло.

Строгая маска, которую они знали всю жизнь, вдруг провалилась внутрь, как лед под ногами. Губы леди Нордаль побелели. Глаза стали пустыми, не злыми и не холодными — отсутствующими. Будто она смотрела не на иллюзию, не на кабинет, не на Академию, а куда-то так далеко, что оттуда невозможно было вернуться целой.

Иллюзия сказала:

— На колени.

На этот моменте я почувствовала запах ладана. Мелисса тихо всхлипнула, Юния жевала ногти.

Леди Нордаль сделала шаг назад.

Потом еще один.

Ее ладонь легла на горло, как будто что-то там застряло, не давая ей вдохнуть.

— Уберите, — сказала ректорша.

Ее голос был почти неслышен.

Иллюзия, не понимая приказа, повторила:

— На колени, сейчас же!

Что-то в комнате взорвалось.

Защитная магия ректорши ударила во все стороны прозрачной волной. Стекла лопнули и осколки зазвенели, разлетаясь. Чернильница разбилась о стену. Иллюзорная фигура распалась на белые лоскуты света.

Невидимая шаль спала, нас вытащило в середину комнаты.

Юния была белее мела.

Мириан закрывала уши руками.

Мелиса плакала — тихо, испуганно, как ребенок.

— Вы четверо — встали, — сказала леди Нордаль.

Мы встали.

— В дисциплинарный зал. Сейчас.

— Но у нас примерка… Фото…

— Я сказала сейчас, — процедила ректор, и мы побежали.

Зал был малых размеров, узкий, белый, без окон. Тут стоял металлический привкус боли. На стене висели семь тонких плетей из серебристого гибкого прута: не чтобы калечить, как напомнила нам леди Нордаль сухим голосом, а чтобы запоминать.

Укладываясь на твердую скамью животом вниз и задирая юбку, я всхлипывала и бормотала что-то невнятное про то, что мы хотели пошутить, что мы не думали…

— Шутка, — сказала ректорша, — это когда смеются все.

Мелиса плакала еще до своей очереди. Мириан шептала что-то себе под нос — может, молитву, может, обрывок будущего, которое не хотело сбываться. Первые удары они не кричали — к третьему или четвертому визг становился оглушительным.

Когда подошла моя очередь, я смотрела в белую стену и думала, что боль — странная вещь. До нее кажется, что ты будешь героиней. Во время нее понимаешь, что у геройства очень высокая цена.

Плеть обожгла ягодицы диким пламенем.

Один.

Свист в воздухе.

Два.

Где-то рядом рыдала Мелисса — уже не от своей боли, от моей.

Три.

На столе у стены подпрыгнула металлическая чаша.

Мадам Нордаль заметила.

— Контроль, мисс Тарт.

Четыре.

Я стиснула зубы так сильно, что во рту появился вкус крови, но не сдержала вопля.

Пять.

Чаша треснула пополам.

Больше ударов не было. Мадам Нордаль долго молчала. Потом сказала:

— Достаточно.

Мы вышли из зала не сразу. Сначала мисс Ингрид Бергман, наставница гуманитарных дисциплин и целительства, пришла и залечила наши раны, чтобы не оставить шрамов.

Когда она уводила нас, поторапливая, чтобы мы успели снова прихорошиться к фотографии, леди Нордаль сказала нам в спины:

— Через три дня вы будете улыбаться мужчинам, которые купили право на вашу покорность. Если вы не научитесь видеть границу между игрой и насилием, они сотрут ее за вас.

Я обернулась.

На лице ректорши не было ни злости, ни жалости: только в опущенных уголках ее глаз поселилась усталость, такая глубокая, что в ней можно было утонуть.

На фотографии мы смотрелись на отлично — красивые, причесанные, мы старательно улыбались, широко и блистательно, как нас и учили.