Под Золотыми воротами

Пролог

1177 г.

Лестница безжалостно скрипнула, выдавая не в меру любопытную девицу, Марьяша вздрогнула, прислушалась – никого, можно красться дальше. Подлое любопытство нашептывало: «Всего одним глазком глянешь на гостя и сразу назад, да никто и не узнает». И девушка, потворствуя дурному советчику, тенью соскользнула по ступеням вниз, просочилась в широкую гридницу[1], обогнула лавку и вжалась в бревенчатую стену, боясь лишний раз вздохнуть – лишь бы не заметили, не прогнали. Но отец, увлеченный разговором с незнакомцем, казалось, вообще ничего не видел вокруг. А гость и вправду был приметным. Ведь и Марьяша, пренебрегая запретом матушки, пробралась в покои отца – разведать, что за диковинная птица залетела к ним на двор.

Незнакомца покрывал толстый слой пыли и грязи, давно немытые и оттого непонятного цвета скрутившиеся в засаленные сосульки волосы, осунувшееся с ввалившимися глазами лицо в обрамлении всклокоченной нечесаной бороды, тонкий плохо заживший шрам на щеке. А лицо это, несмотря на истощенность, было прекрасным – лик ангела: высокие скулы, прямой нос, красиво очерченный рот со слегка выпяченной нижней губой, но самое главное – голубые, словно высокое весеннее небо глаза, особенно заметные в контрасте с загорелой обветренной кожей. Над путником так и висел ореол страдальца.

Но это только на первый взгляд. Более внимательному взору откроются иные приметы: заляпанный корзень[2] – чистый аксамит[3], дорогого тонкого шитья; кожух[4] оторочен соболем; на поясе болтались ножны с торчащей рукоятью боевого меча. Такое оружие не только простому лапотнику, но и не всякому нарочитому мужу[5] в руках доведется подержать. Да и взгляд небесных очей не просительно-жалкий, а властный, требовательный, привыкший получать то, что должно. Гостю на вид чуть за двадцать, но он сидит, а седовласый отец Марьяши, уважаемый посадник, стоит перед этим немытым юнцом, озабоченно перебирая кисти кушака. Девушка знала, отец всегда так делал, когда волновался. Но чего ему беспокоиться? В град приехала лишь жалкая кучка грязных, измученных воинов во главе с этим. Какая угроза может от них исходить?

– Гонятся за мной псы Всеволодовы[6], никак не отстанут, – зазвучал чуть охрипший молодой голос. - Любимку Военежьего отрядили, этот, что клещ, вцепится, не вырвешь. Спрячь меня, посадник. Одна надежда на тебя.

– Не могу я без дозволения княжьего, – робко возразил отец, – вот ежели бы светлый князь Глеб приказал…

– Да ваш князь в порубе владимирском сидит, а может и вообще его Бог прибрал. Сам видел, как он с коня падал.

– Отведи Господь, – посадник перекрестился. – Ну, так в стольной Рязани надо бы поспрошать. Такие дела в одиночку, – отец поправил горловину свитки[7], словно она его душила, – в одиночку не делаются, кто я таков – решать?

– Да у кого в Рязани вопрошать?! У княгини, горем убитой? Спрячь. Здесь на Вороноже и по Дону городишек много, затеряюсь, отсижусь. А там мы еще поднимемся, еще покажем! – незнакомец сжал кулаки.

– Уж показали, – не сдержался от злой иронии посадник.

– Может так повернуться, что я князем вашим здесь сяду. Я отплачу тогда.

Марьяша распахнула глаза: «Так это князь!»

– Ох, Ярополк Ростиславич, прости старика, но молод ты еще, горяч. В Рязани Святославичам[8] сидеть, Мономахово племя[9] не приимут.

– Нынче все не по старине, сильные да ловкие правят. Мне бы отсидеться, сил накопить.

– Так может к половцам, знаю, вы дружбу водили, у них надежней будет? Уж владимирцам в степи не достать, – посадник явно хотел выпроводить нежеланного гостя.

– Половцы серебро любят, а у меня, сам видишь, нынче в калите[10] дыра. Продадут меня поганые за тридцать серебряников Всеволоду и не побрезгуют, – молодой князь устало потер виски. – На смерть меня выгоняешь, уморят меня в порубе[11], света больше белого не увижу, заживо гнить стану, – Ярополк зябко завернулся в корзень, хотя в гриднице было изрядно натоплено. – Укрой, христианского милосердия ради, – теперь голубые очи смотрели с мольбой.

– Батюшка, помоги ему, – не выдержала и робко подала голос из своего уголка Марьяша.

Отец с гостем разом обернулись.

– Это кто ж такая пригожая? – заулыбался князь.

Он сразу приосанился, приглаживая пятерней спутанные пряди.

– Дочь моя, Мария, – недовольно нахмурился отец. – А ну брысь отсюда!

Марьяша, сжавшись под грозным взглядом отца, подобрала поневу[12] и пустилась бежать.

– Хороша, – успела услышать она за спиной, отчего девичьи щеки сразу запылали.

Протопав громко вдоль клети[13], Марьяшка крутнулась и на цыпочках опять стала красться к гриднице. Грешно, конечно, но надо же узнать, что отец решит.

– Ладно, княже, подумаю, куда тебя схоронить. Но лучше тебе, Ярополк Ростиславич, тоже подумать, куда дальше бежать. Потому как, ежели припрет нас Всеволод Юрьевич, то уж извини, а выдать нам тебя придется. Мы от половцев и день, и ночь отбиваемся не для того, чтобы еще с полуночи набег получить.

– Не посмеет Всеволод на Рязань идти, силенок у него таких нет, потрепали мы его крепко, – молодой князь говорил с напором, запальчиво.

– Дай то Бог, – голос отца звучал подавленно, словно на плечи ему легла непосильная ноша.

«Спаси Господь», – осенила себя распятьем Марьяша, сердце отчего-то отчаянно колотилось и было трудно дышать.

– Марья Тимофевна, Марья Тимофевна! – сверху, из светлицы хозяйку вызывала молоденькая крепко сбитая и громогласная холопка.

– Тише ты, чего шумишь? – замахала ей рукой Марьяша.

– Так матушка кличет, бранится уже.

– Иду, – Марья с какой-то непонятной тоской вздохнула и отошла от двери. – А мне сегодня, Варюша, волк приснился.

– Не к добру, – сразу приговорила холопка, безнадежно махнув рукой.

– Словно выбежал ко мне навстречу, встал поперек дороги и оскалился. Клычищи острые, а глазищи, что свечи, огнем горят.

– Может поганые[14] скоро объявятся, – Варюша тоже вздохнула и торопливо перекрестилась. – В церковь надобно сходить, свечу Богородице поставить, и воину небесному, Федору Стратилату, чтоб ворогов отогнал.

– Кабы знать еще кто ворог, – услышала Марья за спиной голос отца.

[1] Гридница – помещение для сбора дружинников (от «гридень» – воин, телохранитель).

[2] Корзень (корзно) – плащ князей и знати.

[3] Аксамит – плотная ворсистая ткань, напоминающая бархат, часто покрытая шитьем из золотой и серебряной нити.

[4] Кожух – верхняя теплая одежда.

[5] Нарочитый муж – знатный, уважаемый человек.

[6] Всеволод – Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, великий князь владимирский. События разворачиваются после победы Всеволода над племянниками Ростиславичами и их союзником рязанским князем Глебом в битве при Колокше в 1177 г.

[7] Свитка (свита) – шерстяная мужская одежда, надеваемая поверх рубахи.

[8] Святославичи – потомки сына Ярослава Мудрого Святослава (чернигово-рязанская ветвь Рюриковичей).

[9] Мономахово племя – потомки Владимира Мономаха.

[10] Калита – кошелек.

[11] Поруб – здесь тюрьма, охраняемое место, где держали в заключении.

[12] Понева – женская запашная юбка.

[13] Клеть – здесь квадратная комната на длину бревна.

[14] Погаными на Руси называли язычников, кочевников.

Глава I. Охотник

1

– Три дня как околела, точно вам говорю, – опытный следопыт Щуча склонился над трупом палой лошади. – Торопились, даже узду вон не сняли.

Мертвое животное лежало поперек дороги, вмерзнув гривой в ночной лед огромной лужи.

Любим спешился и подошел к следопыту.

– Их ли кобыла, может рязанцев? – он тоже внимательно стал рассматривать окоченевший труп.

– Уздечка нашей работы, суздальской. Они это, точно вам говорю, они.

Любим запахнул плотнее корзень, прячась от пробирающего до костей мартовского ветра. Взгляд задумчиво блуждал по мертвой лошади.

– Чего тут думать, – раздался басистый голос сотника Якуна, – к Пронску они подались. Там и перехватывать нашего петушка нужно.

Любим не спешил отвечать, мысли верткими белками скакали в голове: «Ну, допустим, удирали, оторваться побыстрей хотели, коней измучили, молодую кобылку совсем загнали, а узду приметную не сняли, так как больно спешили, возиться не захотели. Но оттащить в сторону да талым снегом присыпать или ветками прикрыть можно было? А так эта кобыла на дороге, что камень верстовой[1]: «Вот, мол, смотрите, мы к Пронску утекаем, не отставайте». Что-то здесь не то, чую, что не то».

– Следы есть? – нахмурил он брови.

– Следов-то много. От Доброго к Пронску путь наезженный, – развел руками Щуча.

– Любим Военежич, время теряем, – нетерпеливо похлопал плетью по сапогу Якун, – и так отстали.

– Дружине привал, кашу варить! – неожиданно скомандовал Любим.

– Белены объелся, – зашипел на него Якун, – какая каша?! Три дня как проскакали!

– При бестолковой спешке муху долго можно по горнице гонять, а все на нос садиться будет, – подмигнул Любим опешившему сотнику. – Щуча, сыскарей своих ко мне!

Якун недовольно сплюнул.

Сотника Якуна, сильного, но шумного и бестолкового, под руку к Любиму отрядил сам светлый князь Всеволод, отказаться было нельзя. И Любим терпел и грубоватые шутки, и вечные попытки Якушки перетянуть власть на себя. Сотня Якуна почти вся полегла в битве при Колокше, оставшегося с двумя десятками ратных сотника князь и дал воеводе в подкрепление, изловить мятежного Ярополка.

Растянувшись на попоне у костра, Любим вспоминал, как после битвы, заляпанный грязью и кровью князь, подлетел к нему и с молодой горячностью начал, нет не говорить, а кричать в самое ухо:

– Ярополк, сукин сын, сбежал! Всех схватили, а этот из рук утек. Бери людей, сотню свою поднимай, всех забирай и Якушку прихвати. Большой силой идите, чтобы рязанцы присмирели. Поймай его, слышишь, поймай! Личный ворог он мой. С рязанцев требуй, чтобы выдали, грози, надо будет заложников из нарочитых похватай. Что хочешь делай, только, чтобы Ярополк в порубе владимирском оказался.

– А ежели все равно не выдадут, упрутся? – Любим всегда просчитывал все возможные повороты.

– Тогда, – Всеволод неторопливо отер снегом лезвие меча, юношеская запальчивость слетела с князя как осенний лист с ветки, – тогда войско мое на них придет, грады приступом брать стану, створю как братец мой Киеву[2], – в глазах Всеволода блеснул злой огонек.

Поторапливать Любима не пришлось, он и сам жаждал поквитаться с Ростиславичем, к беглому князю у него была личная ненависть, толкавшая в спину.

Догнать беглецов удалось под Казарью, местные за серебро показали дружине Любима более короткую дорогу, и владимирский воевода повел отряд наперерез, прижимая горстку воев Ярополка к Оке. Заметив по десную[3] руку от себя преследователей, Ярополк заметался по берегу затравленным зайцем. Целую седмицу стояла оттепель с по-весеннему горячими солнечными деньками, и лед коварно истончился. Об этом ведал беглый князь, знал про то и Любим, неспешно захлопывая западню. У беглецов было два пути: сдаться владимирцам или рискнуть проскочить по ледяной переправе.

Любим уже мог рассмотреть отчаянье на красивом лице Ярополка, их разделял лишь полет стрелы. И тут молодой князь развернул коня и помчал по скрипящему и охающему льду, его люди устремились за ним. Любиму надо было спешно решать – догонять или нет… «Догонять или нет, догонять или нет…» И он дал приказ – остановиться. Владимирцы стеной встали по левому берегу. Глаза следили за несущимися по льду безумцами. Лошадь одного из задних беглецов копытом пробила дыру, но успела выскочить, лишь споткнувшись. Побежала широкая трещина. Ох, еще один конь увяз передними копытами, быстро погружаясь под лед и увлекая за собой всадника. Зрелище было устрашающее. Конь скрылся под водой, а вот путник продолжал барахтаться. Воины Ярополка, испуганно оглядывались, но продолжали бегство, панический ужас подгонял их.

– Помочь надо, не по-христиански, – проронил кто-то из воев Любима.

– Да как? Они ж весь лед покололи. Потонем.

Все же несколько смельчаков, спешившись, отправились к полынье. Однако сделав несколько шагов, воротились назад. Дыра чернела пустотой, бедолагу утянуло под лед.

Оставшиеся воины Ярополка невредимыми выбрались на правый берег, что-то прокричав, помахали руками и скрылись из виду.

– Упустили! – негодовал Якун. – Надо было засаду делать, а не с наскока.

– Где ты в чистом поле засаду сделаешь? – огрызался Любим, досада душила и молодого воеводу.

– Что ж делать теперь, Любим Военежич? – обратился один из десятников, здоровяк Могута. – Меня-то с кобылой этот ледок точно не выдержит.

Богатырского роста и веса, Могута слыл самым сильным воином Любима.

– Подумать надо, – пробурчал воевода.

– Упустили, чего теперь думать, – раздражался Якун, утаптывая широкими подошвами рыхлый снег.

Военежич молчал, задумчиво оглаживая бороду.

– Отойти надо выше по течению, к Ольгову, – наконец медленно проговорил он, – дождаться ночи, когда подморозит сильней, и поутру, спешившись, врассыпную перейти Оку, а по-другому никак.

– За это время уйдут далеко, – недовольно возразил сотник.

– Не уйдут, им тоже отдых нужен, и поболее нашего.

И вот теперь, спустя четыре дня после опасной переправы удалось напасть на след. Или не удалось? Любим терпеливо ждал следопытов Щучи. Якун продолжал недовольно бурчать себе под нос, демонстративно отвернувшись от воеводы. Воины торопливо работали ложками, зная, что в любой момент может прилететь приказ выступать. А Любим все ждал: «А ежели не найдем следов в сторону, вот не будет ничего. К Пронску подступаться? Силенок маловато. Да и отпираться станут – не у нас, не было, не знаем. Известное дело».

– Сыскари едут! – подал знак дозорный.

Скрывая волнение, Любим медленно, потягиваясь, поднялся.

– Есть, есть следы! – лицо Щучи сияло гордостью.

– Сказывай, – лениво протянул воевода, внутренне сгорая от нетерпения.

– Чуть дальше за холмом лесок сосновый, там разводы на снегу, совсем неприметные, еле углядел. Лесом они ушли, а след лапником за собой заметали. На полудень подались.

– На полудень? – оживился Якун. – Это куда ж они собрались? К Чернигову им нельзя, там нашего князя союзничек сидит. Неужто к поганым?

– И другие места есть, – уклончиво отозвался Любим.

– Это какие же? – усмехнулся Якушка. – В берлоге с медведем лапу сосать?

– Грады Вороножские, например, под рукой рязанского князя, лесами отгороженные – самое место отсидеться. Только городишки те – это тебе не Пронск, и с сотней воев перетряхнуть можно, – Любим в душе ликовал, Ярополк сам загонял себя в новую ловушку, и владимирский воевода его достанет, непременно достанет.

– К Вороножским лесам заворачиваем! – громко объявил он дружине.

[1] Расставленные вдоль дорог верстовые камни помогали путникам не сбиться с пути (верста – единица измерения расстояния).

[2] Войска Андрея Боголюбского разграбили Киев в 1169 году.

[3] Десная – правая.

2

Приморозило, и отряд довольно резво углубился по льду скованной льдом Хупты. Далее надо было отыскать мелководную Рясу, а там уж и до верховьев Вороножа рукой подать. Реки, что дороги, приведут к донским поселениям, лишь бы мартовский лед не подвел. Любим спешил, опасаясь угодить в весеннюю распутицу.

А в воздухе пахло весной, почки на деревьях набухли и теперь источали едва уловимый сладковатый аромат. Солнышко ласково гладило макушки всадников, припекало шеи. Воины распахивали кожухи, подставляя грудь теплому южному ветру. Еще день, и со льда придется свернуть к лесу.

А какой путь выбрали беглецы? Лишь раз на берегу удалось обнаружить стоянку: присыпанное снегом кострище, сломанные ветки и многочисленные следы сапог и копыт. Любим послал дозорных по следу, но к вечеру разыгралась внезапная метель – прощальный подарок зимы, и Щуча упустил нить преследования. На льду же никаких примет беглецов не было.

– Известное дело, лесом крадутся, – предположил опытный следопыт.

– Да пусть крадутся, быстрее догоним, – Любим нутром чуял, что выбрал правильное направление. Ярополк там, в чаще, голодный, усталый, и с каждым днем расстояние между ними сокращается.

Перейти с Рясы на лед Вороножа преследователи уже не осмелились, решив продираться лесом, но не теряя реку из виду. Вскоре им удалось приметить натоптанную рязанцами тропу, и ехать стало легче. Околдованные зимой черные дубы мрачно взирали на ввалившихся в их сонные владения незваных гостей. Здесь в чаще даже играющий светом весенний день казался тусклым и унылым, что уж говорить о пасмурных днях, когда солнце затягивала плотная пелена облаков, вот тогда дубрава виделась поистине тоскливым, пленяющим безнадегой местом. Недаром край прозвали Вороножем. Вороной – черный, темный, подобный воронову крылу.

Любим беспрестанно выставлял дозоры, опасаясь засады или случайной стычки с рязанцами. Да, у него по местным меркам приличный отряд в сотню опытных, проверенных в боях воев, но он не знает леса – оврагов, низин, болот, стариц; а местным здесь каждый дуб знаком, и недооценивать противника нельзя. Хоть и православная, а все ж чужая земля. А он Любимка – дерзкий находник.

На третий день пути Щуча изловил мужичка-лесоруба. Тот затравленным зверьком таращил глаза на вооруженных до зубов дружинников.

– Не бойся, муж почтенный, – с легкой насмешкой произнес владимирский воевода. – По приказу вашего рязанского князя Глеба на подмогу идем, Вороножские грады от поганых защищать. Аль не слыхал?

– Да где нам тут, в глуши, чего слыхивать, – чуть успокоился мужичок. – Так поганые на нас по весне никогда не нападают, кони у них тощие на бескормице.

– Покуда дойдем, покуда обустроимся на новом месте, глядишь – и лето на дворе, – не моргнув глазом, соврал Любим.

– А-а, верное дело, – похвалил мужик.

– А сам ты откуда, муж почтенный, будешь? Не тать[1] ли лесной? – опять приступил к допросу воевода.

– Да нет, что ты? Смерд[2] я, за дровишками вот пришел. Зима лютая была, все запасы попалили.

– Коли смерд, значит и деревенька здесь имеется. Где вервь[3] твоя? – небрежно бросил Любим.

– Вот того я вам не скажу, можете убивать, – мужик гордо выпрямил натруженную спину, – потому как не знаю я, кто вы на самом деле, и беду на своих наводить не стану.

– Похвально, – как можно мягче улыбнулся Любим, – только деревенька нам твоя и не нужна. Просто проверить хотел – верной ли дорогой идем, ну по названию прикинуть. Как называется-то, можешь сказать? Мы за вас косопузых[4], – Любим указал на топор, заткнутый за кушак мужика, – кровь идем проливать, а ты желаешь, чтобы мы заплутали и сгинули?

– Моя вам деревенька без надобности, – насупился мужик, – а дальше по дороге городец будет, Липеца Вороножская[5], все равно в нее упретесь.

– Вот спасибо тебе, почтенный муж. Стало быть, правильно бредем, – нарочито глубоко выдохнул Любим. – А скажи, не проезжали ли здесь, совсем недавно, ну скажем пару дней назад, вои, этак с десяток. Это наши, в тумане мы разминулись. Корзень такой приметный у старшего…

– Нет, не видел, – поспешно выпалил мужичок, и у Любима сразу закралось сомнение в правдивости его слов.

– Мы ведь деревеньку твою и без тебя сможем разыскать, по следам, у нас сыскари добрые, – он окатил смерда ледяным взглядом. – Так видел?

Глаза у мужика забегали по суровым лицам дружинников.

– Да были здесь чужаки, два дня назад прошли, – сдавленным голосом наконец сознался смерд. – Вышли к нам из лесу. Тринадцать их было, вооружены, вроде вас, добро, но отощали сильно. Сказали – не тронем, ежели покормите. Ночевали у нас, еды кое-какой в дорогу взяли и корму для лошадок… Да самый молодой из них, тот, что в корзене червоном, велел молчать, что мы их видели. Сказывал, тати за ними гонятся.

– И что же вы чужаков неведомых принимали, а воеводе в Липецу не доложили? – сурово сдвинул брови Любим.

– Да как же не доложили, как они заснули, старейшина сразу Пруньку отрядил, предупредить.

«Стало быть воевода Липовецкий о Ярополке ведает, ладно, посмотрим, как он отпираться станет».

– Дай тебе Бог, почтенный муж, – Любим протянул рязанцу из калиты серебряную векшу[6].

– Благодарствую, – подхватил подарок мужичек и, ломая подлесок, кинулся прочь.

Воины уже поднесли пальцы к губам, чтобы из потехи посвистеть ему в спину, но Любим поднятой рукой остановил их. Зачем сильней злить местных, ни к чему это.

– Гляди ж ты, и вправду, верно идем? – подивился Якун, впервые повеселев со дня окской переправы. – Прости, Любим Военежич, я ведь и не надеялся, что мы в таких просторах бескрайних на след их выйдем. Думал – с десятниками своими голову мне морочите, чтоб князю не нажаловался.

– Просторы может и бескрайние, – вглядывался в черную чащу Любим, – а в такую голодную пору человеку стол нужен и кров, а коням корм. А вервей здесь по пальцам перечесть. И уж не четыре дня промеж нами, а только два, – он не удержался и победно глянул на Якушку.

[1] Тать – разбойник.

[2] Смерд – категория свободного населения Древней Руси, здесь земледелец, крестьянин.

[3] Вервь – община.

[4] Косопузые – кличка рязанцев, из-за постоянного ношения топоров за поясами для вырубки леса и для защиты от врагов.

[5] Липеца Вороножская – выдуманное автором поселение, по аналогии с современным Липецком. Тем не менее фантазия не так уж далеко завела сюжет, археологам известны в Липецкой области поселения этого периода.

[6] Векша – здесь мелкая денежная единица.