Под взором сизарей

Глава Ⅰ. Никс

Средь бела дня на ветерана войны упала рука атланта, державшего чей-то балкон.

«Разбирательства будут страшные», — непременно знал сын городского чиновника, Яков Коллар. А слова зевак о том, что некогда достопочтенный офицер валялся там в пьяном беспамятстве вот уже третьи сутки, к рассмотрению, само собой разумеется, приняты не будут.

Напахнуло рекой. Последний поворот, и началась одна из самых представительных улиц города. Здесь плеши в мостовой уже не ставят подножки. Недва заблаговременно заявляла о себе застойной тиной и нечистотами. От сходства с гордой тезкой из городских легенд у нее осталось одно только имя. Теперь иная слава: лишь пропахшие аммиаком и едкой гарью улицы могли составить ей конкуренцию. Запах исчерпывающе описывал город, в котором не происходило ничего доброго. Один день с ужасающим постоянством повторял другой: за одним десятком скончавшихся следовало еще два. Но сегодня произошло нечто, что заставило встрепенуться даже полумертвых жителей.

— Если хочешь знать, выглядело наисквернейше.

Яков стянул с лица марлевую маску. Не только приличия ради, но и для того, чтобы претензия в тоне прозвучала отчетливее.

— Давно ты за мной шла?

— У балкона и догнала. Ты тогда был мрачен — подумала, не лучшее время для беседы. Так что ты решил, никс? Поможешь мне спасти город?

— Я не никс, — в раздражении повторил он.

Ответ был внутренне принят Яковом еще в день их первой встречи, но в решающий момент недруг-язык дал сбой:

— Как ты собираешься спасти Брефент?

А она только на то и рассчитывала, на радостях едва держалась на шепоте:

— Нельзя обсуждать это здесь — слишком много пернатых. За мной.

Яков стушевался. Идти незнамо куда с вероятной городской сумасшедшей, разговаривать с которой довелось лишь единожды прежде, казалось ему самым настоящим безумием. Но незнакомка была настойчива:

— Идем. Здесь недалеко.

Сойдясь на том, что в его портфеле нет ничего кроме тетради, прочесть содержимое которой она все равно не сможет, Яков поддался. Да и, в конце концов, раз уж он дал шанс той чепухе, что она наговорила, возможно, он — безумец не меньше?

Три дня тому назад.

Тринадцатого октября после полудня Яков Коллар по обыкновению возвращался из школы святой Одилии. Это учебное заведение при одноименном костеле было одним из немногих, где обучали слепых. Но не всяких слепых, а из семей, жертвующих деньги на нужды церкви. Коллары были одной из них. По совести, Яков должен бы ценить родителей, которые не отказались от слепого дитя, а вложились в его будущее, но сам мечтал поскорее окончить школу и начать свой путь: устроиться подмастерьем в кожевенную лавку дедушки, однажды заменить его — одна из немногих возможностей стать слепцу самодостаточным в суровых современных реалиях. Из отрадного: этот учебный год был для него последним.

Большая часть дороги до дома проходила в трамвае. Удовольствие не из приятных: мест меньше, чем желающих, поэтому частенько доводится наслаждаться чьим-то несвежим дыханием. В этот день совсем не повезло: сидящий рядом пассажир закашлял. Больше всего Яков боялся заразиться «ухающей чумой», поэтому прикрылся шляпой для пущей защиты.

— Уважаемый, вам нужна помощь? — спросил он, но, наверное, слишком тихо, потому что кашель закончился, а ответа так и не последовало. Тогда повторил громче: — Уважаемый, с вами все хорошо?

Тот хотел было что-то ответить, но разразился еще большим кашлем.

— Э, чумной! Выметайся отсюда! — обратился неравнодушный пассажир. Ему вторили еще двое. Грубые голоса выдавали ветеранов.

Их все сторонились, и неспроста. Они вернулись с войны проигравшими империю, глубоко травмированными и очерствленными. Одни пытались забыться во хмелю, другие — найтись среди подобных. Одиночки сходились в тройки, тройки в кучки побольше, а кучки побольше, не нашедшие себе места в новом мире, этот мир без жалости разрушали, выплескивая на него весь ужас войны и множа — множа беззаконие. Но сегодня каждый прячущийся за маской гражданин был им от всей души благодарен за вышвыривание потенциального «ухающего» на остановке «Бульвара Доброй Славы».

Яков узнал бедолагу, пока тот оправдывался: «Я подавился! Напросто подавился яблоком, товарищи!» — Петер Винник, сын коллеги отца. Когда-то Винники ужинали с Колларами.

«Болен или нет, надо сообщить об этом отцу», — подумал и хотел было уйти от заразы подальше, как вдруг на «чумное» место кто-то опустился.

Полагая, что пассажир только зашел и не застал всей перепалки, Яков поспешил просветить:

— До вас здесь сидел гражданин с сильным кашлем.

Но, вопреки здравому смыслу, эта информация нисколько того не спугнула.

— Что это на тебе надето, никс? — Неизвестный оказался еще и девушкой.

Яков сперва не обратил внимание на странное прозвище, смущенный укором. Бывали случаи, когда слепец надевал кардиган наизнанку. Однако, пригладив вещь, внутренних швов не обнаружил.

— А в чем проблема, уважаемая?

Бестактная попутчица взялась за заплатку на локте — рука непроизвольно дернулась.

— Что вы делаете?! — уже возмутился он.

— Я думала, никсы не носят такую теплую одежду. Еще и в такую погоду. Не жарко?

— Кто, простите?

— Никсы. Ты из них, я сразу поняла. У меня для вас кое-что есть. Представишь меня своему королю?

«Тронутая», — быстро смекнул Яков. Еще одна душевнобольная Брефента — не в новинку.

«Площадь Опол… Кхм! Площадь Марии Светлоглавой!» — как нельзя кстати объявил кондуктор.

— Моя остановка. Пожалуйста, пропустите.

Яков поспешил на выход, пока лопасти состава его не зажевали. Препятствовать, благо, попутчица не стала — мирной оказалась — повезло, а то припадки полоумных иной раз бывают страшнее цыгана.

Рано было радоваться. Сбежать не получилось.

— Можешь не притворяться, никс, — продолжила она гнуть свою линию. — У меня есть то, что точно понравится всем вашим.

«Что сегодня за день такой?..»

— Оставьте свои шуточки. Вы, вероятно, не поняли, что я… — Из-за спешки ботинок угодил в одну из ямок разбитой мостовой (уже не впервые на этом месте, между прочим). Якову едва удалось удержаться на ногах и то благодаря тому, что преследовательница вовремя подхватила под руку.

— Слепой, — закончила за него она. — Как и все никсы.

Тогда уж он и вовсе потерял дар речи, застыв как истукан. Не из-за ее догадливости: трость и очки ни от кого этого факта не скрывали — из-за ее непоколебимой уверенности в своих россказнях. А ей все было мало.

— Я изучала ваш народ: живете в прудах; когда еда заканчивается, выходите на поверхность в телах утопленников, но в таком случае становитесь слепыми. Вам повезло, никс, я нашла решение получше.

Она, судя по всему, ожидала восторгов, но, не получив их, попыток убедить в своей чуши не оставила:

— Понимаю, вы не особо доверяете людям, но вместе мы сможем спасти этот город.

— Спасти этот город… — вздохнул Яков.

Спасти этот город… Это был город, где купить опиум было так же просто, как и первые рукописи признанного писателя прошлого века. Здесь нарочитая вежливость граничила с полнейшим равнодушием к умирающему, а к аромату сливовых деревьев был примешан приторный смрад гниющих тел. Здесь чтобы не умереть с голоду в условиях страшного дефицита, прямо во дворах средь пустующих фонтанов разводили кур и свиней. Здесь к смерти привыкшие разуверили в Бога, погрязнув в пучине легкодоступного греха. Это был один из сотен крошечных городов центральной Европы. Это был город Брефент.

Яков вернулся к своему хорошо знакомому пути.

— Спасти Брефент способно только чудо, а вам следует навестить доктора.

— Так я о том и говорю! — приподнято откликнулась фантазерка.

Затем зашуршала по карманам, брякнула цепочкой часов, щелкнула. Стрелка шла плавно, без характерного тика, что непривычно баловало слух.

— О, нет… Мне пора уходить, никс, но я тебя еще найду.

— Что значит «найдете»? Будете докучать, имейте в виду: доложу о вас городскому коменданту!

Успели эти угрозы дойти до адресата или нет, Яков так и не узнал, потому что исчезла чудачка так же быстро, как и появилась.

Тогда он твердо решил, что незнакомка слаба рассудком и больше с ней заговаривать не стоит. Однако кое-что никак не выходило у него из головы: «Откуда бы у городской сумасшедшей взяться добротным карманным часам?»

И вот: спустя три дня он уже шел за безумной незнамо куда. Точнее, сначала он знал куда: вышли к площади, прошли по проспекту направо до конца квартала, в начале следующего квартала свернули со строгих улиц в хаотичные, петляющие, живущие по своим правилам переулки. На все расспросы проводница внятной информации не давала, шикала или в лучшем случае успокаивала: «Мы уже близко». Может, ей и было близко, но ему, не привыкшему к большим прогулкам, было совсем недосуг блуждать средь пьяниц и жуликов, так и норовящих обобрать. Кроме того, в любой момент на голову мог свалиться кусок штукатурки или балкона, ведь риск обрушений на узких улицах в разы возрастал.

С Божьим благословением и ввиду непозднего часа они без происшествий преодолели этот тернистый путь. Потом пришлось подождать неизвестно чего на углу улицы. Там было людно и шумно, но в гаме порой пролетала высокая музыка — похоже, недалеко от оперы. Яков отвлекся меньше, чем на минуту, а его уже подгоняли. Сначала «пошустрее» заскочить в один из домов, затем так же впопыхах преодолеть четыре лестничных пролета.

— Мое скромное пристанище, — наконец представила она. — Здесь безопасно: окно витражное — сизари ничего не увидят, а барстуков нынче мало. Присаживайся, если хочешь.

Почему голуби не должны их увидеть и кто такие «барстуки», Яков так и не узнал, отвлекшись на запах места. В ее доме пахло так, как будто здесь давно никто не жил: сухими половицами, пылью, старой мебелью. Нащупав кресло и сев в него, он еще больше в том убедился: обивку в некоторых местах объела моль, а покатые деревянные ручки были сплошь в мелких царапинах. Все это и напряженность девушки подтолкнули спросить напрямую:

— Это ведь чужая квартира, не так ли?

— Не переживай, сюда никто из обыкновенных не сунется. Они думают, в доме всего четыре этажа, — хохотнула она. — Можешь себе представить? Хотя чему удивляться, они не видят ничего странного, даже когда сизари врезаются в их окна.

Когда нет возможности ориентироваться по номерам и внешнему виду дверей, вырабатывается хорошая привычка считать пройденные пролеты. Яков запомнил, что их было четыре.

— Мы и так на четвертом этаже. Держишь меня за дурака?

— Этажи начинаются с нулевого. Четвертый — последний, но фактически он — пятый. Поэтому я и сказала, что, по мнению обыкновенных, этажей всего четыре. Для них последний — это третий, а не четвертый. Но они в это ни за что не поверят, потому что их взгляду доступно меньше этажей, чем есть в действительности.

Яков запутался в ее расчетах, но большого значения не придал. Кроме того, она забила его голову стопкой других вопросов.

— Кого ты имеешь в виду под «обыкновенными»?

«Здоровых?»

— Здешних, конечно.

— Но я тоже «здешний».

— Не по месту обитания — по происхождению. Ты — никс. — Яков открыл рот, чтобы в несчетный раз возразить, но был перебит: — Или потомок никса. Ты знаешь своих родителей?

— Знаю, и они уж точно никакие не «никсы».

— Я имею в виду настоящих родителей. Может, тебя усыновили?

— Поверь, они не те люди, что станут заниматься благотворительностью.

— А что насчет твоего отца? Считаешь, ты похож на него?

— Разумеется! — жестко отрезал он откровенное хамство.

Это хоть немного ее урезонило.

— Ладно-ладно, поняла: ты не из никсов. Тем не менее, ты похож на никса, а значит, с тобой водные духи с большей охотой выслушают меня.

От этого вздора терпению пришел конец: Яков вернул шляпу на голову и встал.

— Довольно! Знаешь, что я думаю? Все это — полнейшая чушь. Ты не живешь здесь, ты не пахнешь и не говоришь как бездомная. Бьюсь об заклад, ты — избалованное дитя богачей, которое от безделья глумится над порядочными людьми. Если ты надеялась, что из-за своей слепоты я поверю россказням человека, даже имени которого не знаю, то ты здорово ошиблась.

Он был настроен решительно, но не дав и шагу ступить, она выпалила:

— Линн!

Яков как-то даже растерялся и переспросил:

— Линн?

— Линнея, — вяло раскрывала свою личность новая знакомая, — из Орсы, королевства на северо-западе от Брефента. Павшего королевства.

Никогда прежде Яков не слышал о таком государстве.

— Из Орсы? Оно появилось после войны?

Та с сожалением вздохнула.

— Можно и так сказать, но не совсем. Орса жила, не вмешиваясь в дела здешних. Ее красота была им неведома, потому что не была видна их взорам, а развитость недоступна их умам. Там тысячелетия не было войн, нищеты и болезней. У нас все жили в мире. Но этого места нет. Моего дома больше нет.

Вряд ли скорбь, которую он слышал, могла быть фальшью.

— А теперь здесь происходит то же самое… Но я не позволю этому случиться. Хочешь — уходи. Я не сдамся: я спасу хотя бы это королевство.

Противоречия не давали Якову покоя: то тянули на выход, то, наливая ноги свинцом, не позволяли ступить и шагу. В итоге он выдохнул и, взявшись за уже помятые поля шляпы, снова снял ее.

— Мое имя — Яков. Мне жаль, но пойми: все, что ты говоришь в корне разнится с тем, что знаю я.

— Ты знаешь лишь то, что тебе рассказывали обыкновенные. Они не способны познать это. Но ты-ы-ы… Прямо сейчас ты стоишь на этаже, которого в плане здания даже не упоминается — значит, ты способен поверить.

— Хватит, пожалуйста, — настоял он. Голова и так, казалось, вот-вот взорвется, а ее слова еще больше сводили с ума. — Я хочу тебе помочь, хотя и смутно представляю, что может помочь этому городу. — Пока она снова не завела свою шарманку, оборвал: — И сейчас не хочу знать. Мне нужно время. Хотя бы день. Чтобы обдумать все это и решить, стоит ли тебе доверять. Пока я не могу.

— Хорошо. Только ни с кем не обсуждай меня. У врагов уши повсюду. Как и глаза. Особенно у пернатых, — добавила шепотом. Было заметно ее огорчение, хотя она и пыталась его скрыть.

Линнея подошла, но Яков рукой отказался от сопровождения.

— Мне не особо понравился наш путь. Я пернатых не боюсь, поэтому, пожалуй, дойду сам. Не подскажешь улицу?

— Базилидес. Слева Проспект Изящных Искусств.

«Почти угадал», — про себя отметил он. Эмоции опять подло отразились на его физиономии, потому что она, очевидно, истолковав все неверно, попрощалась в приподнятом расположении духа:

— Встретимся завтра, Яков!

— Встретимся завтра.

Всю дорогу он корил себя за то, что обнадежил чудачку. Стоило выйти на родные улицы, как безумие сказанного ею становилось несомненным. Как могло хоть одно в мире королевство просуществовать без войн тысячелетия? Разве смог бы Брефент стать таким же мирным? Но даже если существовала хотя бы малейшая возможность, Яков никогда не был тем, кому доверили бы спасение целого города. Он твердо решил, что завтра вежливо откажется и посоветует поискать кого-нибудь похожего на «никса» среди своих одноклассников — авось, и потеха из всего этого выйдет.

В былые времена, когда на ужин к Колларам приходили важные коллеги отца, мать семейства не упускала возможности подчеркнуть историческую ценность дома, построенного, как и все здания на Волокитной, век назад. До квартиры достаточно было преодолеть один лестничный пролет, а не четыре, но Яков стоял на площадке, словно на распутье. В голове крепко засело безумное предположение: а что, если и этот старый дом на самом деле имеет четвертый этаж, о котором никто не знает?

Но слабый стук трости по ступени отвадил его от затеи. Характерный звук непременно привлек бы внимание любопытных соседей и повлек за собой разговор с пристрастием о причинах внезапной прогулки слепого. Поэтому, не преодолев и одной ступени, он вернулся к двери и потянул за веревку колокольчика.

— Габор! А, это ты… — не успев толком обрадоваться, поник брат.

— Как дела в школе, Винс?

Вопрос остался без ответа, зато весь дом узнал о прибытии второго сына Колларов.

— Яков пришел!

— Яков, наконец-то! Подойди ко мне, пожалуйста, — незамедлительно раздалось из гостиной. Он и разуться не успел, только шляпу на крючок повесил.

По дому расползались пробуждающие аппетит ароматы предстоящего ужина. Якова они не радовали: позднее возвращение вызывало лишние вопросы. Дабы миновать их, как вошел в комнату, спросил первым:

— Чем вам помочь, мама?

Деревянная гладильная доска вовсю скрипела.

— На диване салфетки и кольца. Сложи их как следует.

Он уже было понадеялся сбежать в другую комнату — как Эрика и Винс, занятые накрытием стола. Судя по возгласам брата за стенкой, занимался этим он один, а сестра, хотя и была всего на год младше, снова только мешалась. С этой стороны, скручивать салфетки не так уж и плохо.

За делом Яков обыденно поинтересовался:

— Мама, а вы знаете, кто такие «никсы»?

— «Никсы»? — в удивлении и некотором недовольстве переспросила она. — В школе услышал? Почему бы тебе не обратиться с этим вопросом к сестре Софии?

— В трамвае говорили… — было первым, что пришло на ум.

Клара Коллар не любила вопросы, на которые не знала ответа. Тем не менее, ее острая реакция подтолкнула к смелому:

— Ответьте, пожалуйста, мама: а могу ли я быть «никсом»?

Не подтверждения или отрицания он ждал — сама реакция была бы достаточна.

А реакции не было. Ничего не было. Даже гладильная доска замолкла. Вмиг Яков почувствовал себя полнейшим олухом и точно бы сгорел со стыда, если бы тишину не облегчали препирания из столовой: «Ай! Мама, Эрика ткнула в меня вилкой!»

— Это что, какое-то новое движение? — После затишья в голосе матери сгустился упрек.

— Нет…

Идти на попятную было уже поздно. Госпожа Коллар разошлась в тираде:

— Левые снова грызут обглоданные кости? Что они тебе наговорили? Пообещали золотые горы? Вечную славу? Это не твоя война, Яков. Слышал, что говорил отец? Их цель — наговорить сказок юным умам о лучшей жизни, а потом бросить их на рожон!

Пытаться перебить и объяснить, что «никсы» — это вовсе не молодежное объединение, а какой-то там «народ из прудов», в этой семье было бесполезно, коли разговор зашел не в то русло.

— Разумеется. Я и не думал…

Если бы не звон дверного колокольчика и в восторгах бегущий через гостиную Винс: «Габор! Папа!», он бы так просто не отделался.

— Даже не помышляй, Яков, — строго сказала мать, отобрав корзинку с салфетками.

Когда старший сын Колларов переступал порог, квартира раздувалась: места в ней становилось раза в два, а то и в три больше. Вероятно, это происходило потому, что вся семья сосредотачивалась вокруг одной фигуры. Якову оно было только на руку: никто не докучал и не допытывался о прошедшем дне. Главное — пережить ужин. От природы большим аппетитом он не обладал, поэтому уже минут десять царапал деревянную перекладину под скатертью. Так бывало часто, когда утомительные разговоры затягивались. Сегодня, как водится, беседа вертелась вокруг гостя: его выгодной помолвке с немолодой, но обеспеченной Розой Штернберг и нелегком продвижении по карьерной лестнице в транспортном департаменте.

— …Спрашивается, откуда у нас деньги на новые трамваи?..

— Я сегодня встретил Петера Винника в трамвае, — вклинился в беседу Яков.

Все тут же умолкли, совершенно того не ожидая от немногословного члена семьи.

— Он сильно кашлял. Сказал, что поперхнулся яблоком, но кто знает.

— Господин Винник больше с нами не работает, — ответил отец, лениво бренча ложкой в глубокой тарелке. — Одна морковь, Клара…

— Что я могу поделать? — вздохнула та. — Говядина нынче в дефиците даже у старика Фаркаша. Даже для повода. — И перевела внимание на среднего сына: — Это Петер тебя надоумил вступить в этот… «Никс»?

— Что?.. — он не сразу понял. Зато отец напрягся сразу:

— Что это, «Никс»?

— Очередной красный прыщ нашего города, как я понимаю! Твой сын сказал мне, что хочет стать одним из них!

— Нет, я не… — Яков пытался все опровергнуть, но родители и слова не давали вставить.

— Красные, белые — я даже не хочу знать, кто! — взвинтился отец. — Хочешь доказать нам с матерью свою независимость? В тебе сейчас бьется дух бунтарства, Яков, я прекрасно это понимаю, но именно на это они и рассчитывают. Находят юношей таких, как ты: безрассудных, жаждущих справедливости; обещают им лучший мир, а в итоге все всегда заканчивается одинаково: молодые в могилах, старые толстосумы во власти.

— Я ему то же самое говорю!

Когда речь касалась политики, отца было не остановить, — Яков это хорошо усвоил, поэтому никогда не пытался что-то доказать. Лишь устало внимал.

— Тебе кажется, что Петер такой же, как и ты, но он вовсе не такой же…

Помолчав какое-то время, он негромко озвучил то, что раскрывать до настоящего времени не спешил:

— Его отца расстреляют через неделю.

Повисла неприятная пауза; сидящие за столом об этой новости не знали.

— Господина Винника? Его задержали? — опешил Габор.

Отец снисходительно обратился к еще молодому и потому наивному сыну:

— Разумеется, задержали, Габор. Увели сразу, как только власть сменилась. Стоило того ожидать — все как в прошлый раз. Он на меня еще так посмотрел тогда… как на последнего подлеца… А что, я должен был гордо идти вместе с ним в клетку? Большая рыба маленькую глотает целиком. Красные — белые, левые — правые… Я, знаете ли, работал на эту страну и до коммунистов, и до демократов! Правительства сменяются быстрее воротничков, а семью мне нужно кормить каждый день! — В конце своей громкой речи отец без жадности хлебнул вина.

Госпожа Коллар всегда придерживалась позиции своего мужа, какой бы она ни была.

— Правильно говоришь, Ласло, все так.

— А что же будет с Петером? — спросил Яков.

— Что будет с Петером? То же, что и со всеми детьми репрессированных: он станет изгоем общества. — Отец чуть помолчал и добавил: — Если, конечно, власть снова не сменится. Тогда мучеником. Понимаешь, к чему я веду, Яков? Петеру это жизненно необходимо, поэтому он пойдет на все.

Петер всегда казался Якову инфантильным и беззлобным, но спорить он не стал.

— Из тебя не выйдет, сынок, ни бойца, ни агитатора. Спрашивается, зачем ты им тогда? А я тебе объясню, зачем: им нужны сведения, которыми я располагаю. Хотят добраться до них через тебя.

Яков никогда не вникал, какими важными сведениями мог обладать отец, работая в канцелярии, но тот не упускал случая напомнить о серьезности своей скромной должности.

— Мне жаль, если ты надеялся на что-то, но вот он, таков наш мир во всей своей красе. Так что не нужно больше заговаривать с Петером. Ты меня услышал, Яков?

— Да, папа.

— Вот и хорошо, не глупи с этим. У меня сейчас и без того дел невпроворот. Вы все, должно быть, уже слышали об обрушении канефоры на офицера?

— Атланта… — поправил Яков, вновь переводя на себя все внимание. — Прохожие говорили, что упала рука атланта.

— Не столь важно. Важно, что мэр зол до жути, а с ним и вся мэрия. Если не найдут виновника, то снова начнутся беспорядки, и один черт знает, чем это кончится.

— А кто виноват, что городская казна пуста? Кого винить? — риторически спросила жена, хотя ответ у него имелся:

— Владельца квартиры, разве что. По документам он несет ответственность за балкон. Остается лишь уповать, что он не окажется слишком важным.

— Кто-то же должен понести ответственность.

Убедить госпожа Коллар пыталась не только себя, но и всех за столом, однако тишина продолжала тянуться. Она вздохнула.

— С этой стороны, хорошо, что у нас нет балкона. Ну, будет о работе. Эрика, Винс, что у вас нового? Надеюсь, хоть вас никуда не ангажировали?

И разговор снова перетек из напряженного в беззаботный. Сестра с набитым ртом рассказала о своих успехах в школе (очевидно врала), а брат с гордостью делился похвалой госпожи Фехер, преподавательницы игры на цитре. Ужин наполнился смехом и болтовней. За столом семейство Колларов походило на воплощение идеальной семьи. Разумеется, если исключить Якова. Он и сам это понимал, поэтому никогда не встревал и, предаваясь своим мрачным мыслям, молча стирал лак на перекладине стола.

Габор резко поперхнулся от очередной едкой шутки отца:

— Кх-х!.. Кх-х!.. Кх-ху!.. КХ-ХУ! — В его кашле послышалось всех стращающее «уханье».

— С тобой все в порядке, милый?

— Да-да, мама, не тревожьтесь, обычная мокрота — осень же.

В тот момент Яков был несказанно рад тому, что сидел на противоположном углу от брата. Чумная болезнь убивала далеко не каждого, но отчего-то Яков был убежден, что если семья, не дай Бог, заразится, выживут все, кроме него.

— Осень еще сухая, — сетовала мать. — Дождь бы прошел да хоть смыл всю эту заразу.

— Со дня на день должен быть, — праздно сказал отец. — Тучи и духота уже десятый день держатся.

И вдруг прямо за затылком Якова что-то глухо ударилось. Раздраженный тревогой, он вздрогнул. Эрика восторженно взвыла.

— Что это?..

— Голубь… — в отвращении ответил Винс. — В окно врезался. Насмерть.

Глава Ⅱ. Ты со мной?

Осень в этом году была щедра на теплые деньки, но, как верно заметила госпожа Коллар, скупа на дожди. Листья начали опадать еще в августе, не срываемые с веток — ветра практически не было — замертво падающие. Теперь они тлели от окурков и крошились в труху под подошвами горожан. Всю дорогу до дома хруст сбивал размышления Якова.

Предметом его размышлений был пожилой мужчина, крикнувший в спину что-то вроде: «Никс!». Сначала Яков решил, что ослышался. Переспросить возможности не имел — дряхлый голос потерялся среди более звонких. Но, прокрутив услышанное несколько раз, он почти не сомневался: сказано было именно «никс». Только вот кого пытался окликнуть незнакомец? Не его ли случаем? Холодок проскользнул по плечам и опустился в пальцы. Один человек может сойти с ума, но если одно и то же говорят двое — это уже, вероятно, имеет под собой основания.

Вдруг к привычному хрусту под ногами примкнули чужаки: сперва тонкий стрекот, затем тяжелый скрип, будто кто-то точил ржавый нож. Казалось, что шум далеко, но он стремительно приближался, наступал на пятки, цеплялся за ухо. Велосипед.

Яков невольно дернулся назад, когда колеса шоркнули рядом и снизили ход. Мало кто из его знакомых ездил на велосипеде. Сам он шагу не сбавил, не выдавая преследователю своего страха.

— Здравствуй, не-никс, — прошелестело облегчением. — Так что ты решил? Ты со мной?

Он остановился и стянул с лица маску.

— Ах, это снова ты, — без особой радости отозвался Яков. — День добрый, Ли…

— Чш! Не произноси на улице. Услышат.

— Кто? — Вспомнив про чутких пернатых, отбросил вопрос. — Ладно, не отвечай. У тебя есть велосипед?

— Ты говорил, что не любишь ходить пешком, поэтому я позаимствовала у одного недостойного человека велосипед. Если будем ехать достаточно быстро, есть шанс остаться незамеченными.

Как именно можно остаться незамеченными в городе, где голубей тысячи, Яков так и не узнал: его заботило другое.

— «Позаимствовать» звучит как преступление.

— О нет, преступник он, а уж точно не я. Тебя когда-нибудь катали на велосипеде?

— От чего у тебя такая уверенность, что я согласен?

На логичный вопрос Яков получил ответ таким тоном, словно спросил очевидное:

— День уже прошел. И ты же хочешь помочь мне спасти Брефент.

— Может, я все еще тебе не верю?

— Но я ведь говорю правду!

Он хотел спросить что-то еще, много всего хотел, но отрезал все одним веским, пусть и неприятным доводом:

— Не все годятся на то, чтобы быть спасителями.

Колеса захрустели по листве: велосипед медленно двинулся следом.

— Верно, не все. Но ты — да.

На наивную лесть Яков лишь хмыкнул.

— Остальные в этом городе не походят на никсов.

— В Брефенте хватает слепых. Особенно после войны.

— Дело совсем не в этом… — вздохнула она с досадой. — Ты не понимаешь, никсы отличаются не только слепотой. Они же здесь чужие. Пытаются походить на смертных, но точно соль среди сахара: не лучше и не хуже — иные. А окружающие их не замечают, потому что привыкли не обращать внимание на все странное. Так и на тебя.

Ее поспешное суждение кольнуло обидой и откликнулось в нем категорическим неприятием.

— Ты ошиблась: это вовсе не про меня. Пропусти, пожалуйста, — потребовал он резковато, упершись тростью в стрекочущую машину, перегородившую дорогу.

— Мало времени…

Была в ней сегодня какая-то особая торопливость, которая после щелчка тихих карманных часов переросла в нервозность.

— Пусть не похож, — сдалась притворщица, — но, думаешь, я смогу найти настоящего никса? Или хоть немного похожего? Да даже если и найду, никсы мало кому доверяют, уговоры займут уйму времени, а чума ни на секунду не прекращает свою жатву.

Разом выдохнув, она обратилась к нему в предельной серьезности:

— Мне нужна твоя помощь, Яков. Прошу тебя.

— Я не…

И молчок. «Не герой, не никс, — хотел продолжить он, — не смогу, в конце концов». Но христианское учение, столько раз разбираемое в школе, не позволяло отказать человеку в просьбе о помощи. Во многом по этой причине он пошел навстречу.

— У меня много вопросов.

— Я обо всем тебе расскажу, только, пожалуйста, поедем отсюда скорее.

Кататься на велосипеде Якову довелось впервые. И опыт этот, стоит признать, оказался не из приятных. Мало было ветру бесцеремонно сорвать маску, подлец еще и шляпу норовил утащить. Заднее колесо подпрыгивало на каждом камне, грозя сбросить пассажира, а сам велосипед мотало из стороны в сторону. Чтобы не переломать ноги, пришлось поджать их так высоко, как только можно; а чтобы не свалиться, хорошо держаться за багажник (одной рукой, потому что во второй трость).

— А можно аккуратнее! — не спросил, настоятельно потребовал он.

— О нет… — этот цок не предвещал ничего хорошего. — Держись крепче!

Хорошо, что он уже держался крепко, потому что в считанные секунды дорога будто завязалась в узел. Крякнул один клаксон — велосипед круто увернулся; новый кряк на этот раз с ругательствами некультурного господина — и снова лихой маневр. Двухколесный скакун промчался напролом сквозь стаю курлыкающих голубей: те с шорохом взмыли в воздух, поднимая за собой сор. Яков ссутулился, пряча нос в плечо, дабы не надышаться пылью и не подставиться под коготки чумных пернатых. Отец часто уверял мать, что птицы и крысы не переносят эту заразу, однако то были слова чиновника, а не доктора. Зачем-то же голубей отлавливали, а крыс травили.

Когда запутанный участок остался позади и дорога вновь стала предсказуемо трясущейся, извозчица объяснилась:

— Для меня это в новинку.

— Что именно? Попадать в неприятности? — недовольничал он. — Я так не думаю.

На колкость она лишь усмехнулась.

Велосипед, и без того потерявший скорость, вскоре остановился. Хотя твердая почва под ногами ощущалась Яковом как освобождение из плена, внезапная остановка смутила.

— Почему мы остановились? — спросил, потому что прекрасно помнил гораздо более удаленное расположение «пятиэтажного» дома.

— Надо кое-что сделать. Поможешь?

— Чем?

Она оставила велосипед и подвела его к прилавку, ярко пахнувшему макулатурой. Суматошно потопталась рядом, чем-то проскребла.

— Что такое?

— Камень мешает. Не могу его сдвинуть: не подлезть. Думаю, у тебя получится. Этим, — сказала она негромко и перенаправила его трость в камень.

— «Это», вообще-то, предназначено не для того, — напомнил он. Для Якова трость была не просто инструментом навигации. Она была его незаменимой спутницей, к стуку и материалу которой он до того привык, что относился до педантизма бережно.

— Иначе никсов нам не найти. Я отлучусь всего на мгновение. Как уберешь, никуда не уходи, а то собьет кто-нибудь… — слова из ее уст выскакивали слишком быстро, в суете.

— Куда ты?

В ответ — удаляющиеся шаги. Впрочем, далеко она не ушла: с другой стороны книжного прилавка раздался радушный хохоток торговца, с которым они, похоже, были знакомы.

— Здравствуйте, юная барышня, здравствуйте!

«Барышня» что-то пробормотала себе под нос.

— А-а-а, он где-то здесь был… Вот же! Снова смотреть будете или берете-с? — свою жажду подзаработать торгаш прикрывал елейным голосом и деланным смехом.

Камень оказался довольно тяжелым, а трость ломать не хотелось. Не с первого раза, но Яков сумел его со скрежетом сдвинуть. И с того началась какая-то белиберда.

Прилавок грузно заскрипел, торговец заохал, Линнея вскрикнула:

— Мальчишка! Туда шмыгнул!

— Ать, опять этот гаденыш! Ух, я ему! — быстро переменился лавочник.

Но погнался вовсе не за мальчишкой. Послышались грузные стоны катящейся телеги, его сизифовы потуги и досадное: «Куда?!»

Яков наконец понял: прилавок был на колесах — повозкой. А он лично вытолкнул единственный камень, что подпирал колесо. Поэтому теперь сокровище торгаша катилось невесть куда. Ему стало жутко неловко за хлопоты, которые он доставил из-за недопонимания.

— Быстрее, садись! — Линнея подоспела на своем трещащем скакуне.

Являться к коменданту сын чиновника категорически не желал, поэтому послушался и вернулся на пассажирское место так быстро, как только мог себе позволить.

— Я сделал не так? — виновато подал голос он уже в дороге.

— Нет, ты все правильно сделал! — бросила соучастница за плечо. — Книга у нас!

— Книга?

И тут Якова осенило: кавардак случился не по нелепому стечению обстоятельств — он был с изощренным коварством спланирован!

— Ты украла книгу? А я тебе пособничал?!

Если до этого она сама пребывала в не меньшем волнении от этой авантюры, то теперь, наоборот, радостно завопила, мчась по широкому проспекту. Яков же был не просто удивлен, он пребывал в крайней степени недоумения. В его ушах уже вовсю гремели нравоучения отца и сокрушенные вздохи матери, чей неказистый сын оказался ушлым воришкой. Да еще каким — расхитителем макулатурных прилавков! Хотя, чего было ждать, доверившись чудачке. Именно, что чудачке!

— Не думала, что у меня получится! — нашла она не самый достойный повод для хвастовства.

— Ты сказала, что это нужно, чтобы найти никсов! — припомнил Яков, надсадно перекрикивая городской гам. — Выходит, ты меня обманула!

И снова у нее нашлись отговорки:

— Вовсе не обманула! Если бы ты не отвлек господина Микеля… мы бы не успели сбежать… и нас бы отправили на плаху.

Ее довод звучал ребячески. Сдали бы в лечебницу — вот, что вероятнее.

— Если бы всех воров казнили, улицы Брефента опустели бы в считанные дни.

— К сожалению или к счастью… мы с тобой не обычные граждане Брефента… А так… и голубей спугнули… и при книге остались…

В одном чудачка точно не обманула: езда на велосипеде была для нее в новинку — даже несколько слов давались через одышку.

Яков не стал терзать ее расспросами, а дождался, пока велосипед сбавит ход.

— И что же это за книга такая важная?

— Атлас лесов графства Фюзград! — выразительно продекламировала она заголовок.

— Ты, должно быть, шутишь?

Линнея хорошенько принюхалась.

— Чувствуешь?

На углу улицы Базилидес бессменно благоухал жареный каштан — закуска пользовалась спросом.

— Тогда почему просто не купить этот атлас? Зачем красть, если в нем ничего необычного?

— Купить? У меня нет ваших денег, а мои здесь не более, чем горстка самоцветов.

Вошедшая в азарт воришка наклонилась и заговорщически прошептала:

— Сможешь отвлечь продавца? Есть у меня одна мысля…

Ее рвения Яков не разделил. Лишь бы вновь не преступать закон, достал несколько крон из монетницы.

— Ты голодна? Вот, возьми и купи.

Несколько мелких монет она забрала, но вместо благодарности огорченно вздохнула.

— Здесь подождешь или со мной?

— Лучше с тобой.

Прилавок с каштанами находился в паре шагов, поэтому они обошлись без велосипеда — Линнея вела его подле. Яков резонно поинтересовался, каким образом атлас графства, расположенного в тридцати километрах от Брефента, может помочь в поиске никсов. Но вместо внятного ответа получил знакомое: «Вокруг много пернатых». Когда же он повторил вопрос, уже будучи в парадной загадочного дома, девушка была не в духе. Дело было не в каштанах, как она уверила. Причина раскрылась лишь тогда, когда они добрались до укрытия.

— Никогда не верь шарманщикам, — ее голос прозвучал строго, но оттого было еще смешнее.

— Почему это?

На пешеходной улице, где стоял прилавок, играла шарманка. В ее хозяине не было ничего подозрительного: обыкновенный шарманщик, зазывающий прохожих подкинуть крону.

— Выдают себя за музыкантов, но никакие они не музыканты. Ты не видишь, но все, что они делают — крутят ручку. И все. Кто знает, что за бес сидит в этих коробках.

Мистическое предположение юношу, знакомого с шарманками не понаслышке, позабавило.

— На самом деле все гораздо проще: внутри крутится барабан с выступами, каждый отвечает за подачу воздуха в трубки. Это фактически маленький орган.

Линнея оторвалась от трапезы.

— Откуда ты это знаешь?

— В школе обучали. Раньше. До всего. Сейчас музыканты мало кому нужны.

— Мне кажется, сейчас они нужнее всего. Да и кто-то же играет в филармониях, театрах.

— Концертов стало меньше. И там ведь играют оркестры, где нужно видеть дирижера, а не играть на память или из чувства ритма, как делают это слепые.

Яков любил музыку. Пожалуй, даже считал ее единственным хорошим, что осталось в Брефенте. Как бы ни было безрадостно, она всегда была рядом: плясала по улицам, выдыхаемая старой шарманкой, лилась из раскрытых окон в погожий день, ткалась пальцами по струнам в невесомую вуаль, неспешно растворяющуюся в воздухе. Вероятно, недолговечность и хрупкость делали ее для него столь ценной вне зависимости от инструмента.

— Так ты умеешь играть на шарманке? — оживилась девушка.

— Нет. Ну, то есть, наверное, да. Там ведь, как ты говоришь, только ручку крутить. До практики мы не дошли.

— Вот и я говорю. Музыка должна рождаться здесь и сейчас, а не быть сотворенной однажды и потом бездушно прокручиваться на дешевых пластинках или в деревянных коробах. Как и любое искусство.

Яков непритязательно улыбнулся ее упрямству, хотя и некоторую правду в этих словах признал.

— Ты так и не рассказала, как атлас Фюзграда поможет найти этих «никсов».

— Как это «как»? Там же есть буквально все.

В доказательство она достала из сумки книжку и принялась листать, долго перечисляя разные типы лесов, грибы всех видов и даже обитателей водоемов — от водомерки до бобра. И пребывала примерно в том же воодушевлении, в котором пребывает отец, зачитывая свежие новости.

— Что-то я не совсем тебя понимаю…

— Вместе с моей картой мы доберемся до озер водных духов за пару дней!

— Дней?! Погоди, сколько конкретно дней ты подразумеваешь?

Она призадумалась, зашуршала уже не страницами, а каким-то рулоном, щелкнула часами.

— Если, положим, выйдем на рассвете, то с учетом всех привалов… если повезет… к вечеру следующего дня будем в предполагаемом месте обитания никсов.

— И еще столько же обратно. И не стоит забывать, что ночью бродить по лесу небезопасно, — не утешил Яков. Сказать, что он был поражен, — ничего не сказать. Он-то думал, край путешествия — пару часов.

— Конечно, ночью небезопасно, я это учла. За ночлег не беспокойся — у Орсы еще остались друзья, — важничала она.

— Какие такие друзья в лесу?

— Узнаешь. Не из обыкновенных, конечно.

Узнавать, кто будет их поджидать в лесу, Яков желанием не горел.

— Послушай, Линнея: все это звучит крайне странно. Извини, но я не смогу тебе помочь.

Он поднялся, и она тут же вскочила следом.

— Но ты же поехал со мной. Что изменилось?

— Ничего, просто… — Он пытался подобрать слова, но все они были либо кислыми, либо черствыми. — Каждый раз, когда я разговариваю с тобой, слышу слишком много всего… странного. И чувствую себя последним олухом, потому что не могу найти хоть какую-то разумность во всем этом. Ты говоришь, что места обитания никсов есть на твоей карте. Но зачем тогда тебе этот атлас? В нем ведь нет ничего особенного.

— Как раз «особенного» там предостаточно! — поспешила она переубедить его и кинулась за книгой. Новенькие страницы снова зашелестели, раскрываясь веером. — Карта древняя: многие озера, что здесь указаны, давно высохли, леса вырублены. А по атласу мы все поймем. Дриады водятся в лиственных лесах — вот, например, этот еще сохранился, а этот хвойный, напротив, стал в разы меньше — туда лучше не соваться. Какие у тебя еще вопросы? Спрашивай, я на все отвечу! На что могу, конечно.

Яков не хотел спрашивать и снова попадать в водоворот причуд. С другой стороны, он понимал, что побег повлечет за собой сомнения. Расклад казался ему до трясучки беспросветным. Но был один вопрос, который задать следовало в любом случае.

— Ты говорила, что люди не замечают ничего странного, когда голуби врезаются в окна. А что в этом странного?

— По случайности не врезаются — сизари очень умные. Один бьется, чтобы сообщить остальным о чем-то важном внутри. А стучат, если…

— Голуби убиваются только для того, чтобы привлечь внимание сородичей? — поймал он ее на противоречии. — И после этого ты говоришь, что они умные?

— Я не говорила насмерть, — поправила она, резко посерьезнев. — Нет. Насмерть — это гораздо, гораздо хуже… Что такое, Яков?

Рассказ о прошедшем ужине не на шутку напугал орсианку. Первым делом она задернула шторы и обежала каждый угол квартиры. Яков пытался добиться объяснений, но в ответ слышал только: «Это плохо… очень плохо…» и бессвязный бубнеж про некоего «Врана».

Беспокойство от ее суеты дошло до предела, и Яков громко потребовал:

— Расскажи мне, в чем дело!

— Тише! — шикнула Линнея и подскочила, закрыв ему рот обеими ладонями. — Если Вран знает о нас, значит, может знать и об укрытии.

Продолжить позволила лишь тогда, когда он, смиренно выдохнув, дал понять, что больше кричать не станет.

— Кто такой этот Вран?

— Бледный Вран… — произнесла она тихо, с сочувствием, будто огласила час смерти близкого. — В его распоряжении все городские пернатые, особенно сизари. Однажды вечером об окно моей спальни разбилась белоснежная голубка, а на утро меня разбудили раскаты грома. Здания и машины были насквозь проедены ржой, пища покрылась плесенью, а вместо воды из кранов текла кровь. Он заберет не только то, что тебе дорого, но и то, чего ты не ценишь. Если не убьет, то не оставит и малой части от твоего прежнего мира. Он — повелитель Чумы, сеятель Голода, десница Войны, слуга Смерти. И его рука уже на твоем плече…

Неожиданно на его плечо опустилась рука, что Яков аж вскрикнул.

— Нет, это лишь я. Я образно выражалась.

— Что же мне делать? — в полной растерянности спросил он.

Она не спешила с ответом: отошла, помяла край шершавой шторины. В носу засвербело от пыли.

— Ты можешь пойти домой и сделать вид, будто ничего не произошло. Забыть обо всем, что я тебе поведала, вернуться к прежней жизни. Тогда, возможно, Вран не заберет твоего брата. Или заберет его одного — в поучение, — но не тронет семью и тебя.

Она отстала от штор и развернулась, так что теперь ее голос стал чист и громок:

— А можешь отправиться со мной к духам, дать отпор Врану и спасти не только близких, но и весь город.

Долго раздумывать о дилемме не пришлось.

— Удачи! — бросил он и направился к выходу.

— Эй, постой!

Она схватила за рукав, не позволяя уйти — кардиган мог и порваться.

— Неужели тебе ни до кого нет дела, кроме себя?! Целый город задыхается в его хватке! Люди гибнут!

— Люди гибнут каждый день — таков порядок вещей! — не менее горячо парировал он. — Я не стану подставлять близких во имя твоей фантазии о всеобщем спасении!

Он аккуратно вытянул руку из хватки.

— Я пойду.

— То есть ты правда мне веришь?

Яков промолчал.

— Почему в этом городе все такие? — впервые ее голос прозвучал уязвимо. — Никто не готов помочь другому, каждый сам за себя. Вы смирились, ведь так? С голодом, болезнями, жестокостью и смертью. Вы отчаялись и даже не верите в спасение.

Слышать это было неприятно. Яков хотел лучшего будущего для Брефента, но не мог в него поверить. И вдруг подловил себя на том, как легко — за несколько минут — поверил в угрозу доселе неведомого Бледного Врана, но не сумел за несколько дней поверить в существование ключа к исцелению города. После этого пренеприятного открытия ему нечего было сказать, кроме скудного: «Мне жаль», и уйти с потайного четвертого этажа дома на Базилидес.

В течение оставшегося дня ему казалось, что куда бы он ни шел, за ним неотступно следили. Никогда прежде он не хотел укрыться от липких посторонних глаз так сильно. Даже был готов поверить в старую байку о «чужом взгляде в затылок», над которой раньше насмехался. Голуби только подыгрывали его страхам. Всю ночь они по-недоброму курлыкали за окном, словно переговаривались о нем, и угрожающе скребли когтями по подоконнику. Заснуть Яков не мог долго.

«Обрушение фрагмента балкона, принадлежавшего коммивояжеру Иосифу Вайсману, привело к гибели ветерана войны. При осмотре квартиры выявлен ряд нарушений в эксплуатации: размещение мраморных вазонов и мебели. Вдова коммивояжера, госпожа Вайсман, привлечена к ответу. Городской комитет по градостроительству и архитектуре уже установил ограждения и предупредительные таблички».

Заснуть не мог долго, зато проснулся в первые секунды вещания отцом свежей газеты — с этого начиналось каждое рабочее утро.

Невыспавшийся, он миновал трамвайную остановку и свернул к углу улиц Базилидес и Изящных Искусств. Несмотря на поглаживания осеннего солнца, прохлада утра не давала уснуть на ходу. Прохожие в этот день были тихи и торопливы, точно каждый что-то скрывал. Яков не был исключением: он надеялся застать кое-кого до отбытия к озерам никсов.

На четвертом этаже было пусто: на стук по стене никто не отозвался, Якова встретили только скрипучие половицы. Не считая их, тишина стояла до звона в ушах. С чувством поражения он упал в старое кресло и снял с лица удушающую маску. Теребя фетровую шляпу, он размышлял о своем выборе в пользу малодушия и корил себя за то, что упустил, возможно, единственный шанс совершить по-настоящему благое дело. Ворсинки раздражали, цеплялись за занозы на пальцах. Их стало больше с предыдущего визита.

Вдруг справа что-то грохнулось; разразился топот. Яков застыл, не зная, чего ожидать.

— Никс… — аж выдохнула знакомая. Встреча вышла неожиданной не только для него. — Я уж подумала, что упырь…

Про упырей он хотя бы был наслышан — правда, из сказок.

— А разве упыри не боятся света?

— Уже утро… — растерянно заключила она. — Солнца. Упыри трепещут только перед Солнцем.

И отошла умыться: вода из кувшина плескалась в таз, мыло поскрипывало. Яков подбирал слова, стараясь не наобещать лишнего. Подбирал-подбирал, да никак не мог сложить.

— Вода в Брефенте отвратительная, — пожаловалась чужеземка. — Неудивительно, что здешние бродяги, имея доступ к реке, предпочитают вовсе не мыться.

Яков заподозрил что-то нечистое.

— Мне казалось, ты собиралась выходить на рассвете.

Взбодрившись, она поважнела, приосанилась.

— А тебе-то что? Если избрал путь труса, не стоило лишний раз сюда являться.

— Беспокоиться о близких — значит быть трусом? — выступил он в свою защиту.

Та только фыркнула.

— Разве был дождь?

Кольца карниза зазвенели, и в комнате ощутимо потеплело — солнце сегодня припекало. Она подышала на стекло, до противного скрипа протерла его и подтвердила:

— Насколько вижу, не было.

Яков пытался сообразить, что это значит, но не сумел. Его позабавила мысль, как скоро бы вышла из себя мать, не переносящая неопределенностей, в разговоре с Линнеей. Сам он к этому чувству начинал привыкать, поэтому спросил почти без удивления:

— Отправляться нужно именно в дождь?

— Нет, конечно, — посмеялась она, точно посчитала хорошей шуткой. — Это было бы настоящим самоубийством. После.

— Почему после?

— Ключница так сказала. Наверное, лучший шанс покинуть город незамеченной.

— Ключница? Сказала?

— Она самая. Это благодаря ей я нашла дом — все о городе знает. Ах да…

Порывшись в вещах, орсианка достала нечто бренчащее и вручила Якову. Этим оказались три камешка. Самоцветы.

— За каштаны. Надо было сразу отдать.

— Я не из-за этого здесь…

— А из-за чего же?

Яков снова потерялся в противоречиях. Сложно делать выбор, когда обычно за тебя его принимают другие.

— Я не смирился. Я тоже хочу пойти.

— Вот как. Готов покинуть дом, город, ночевать в незнакомом месте, пропустить школу и ужин с запеченным поросенком в кругу семьи? Всего лишь ради спасения Брефента?

На издевку он отшутился:

— Звучит не так уж страшно, учитывая, что поросенка я не ел уже год и вряд ли пропущу в этот раз.

Линнея вмиг повеселела.

— Тогда обсудим, что возьмем с собой!

Она уселась напротив с книгой и другим «полезным» барахлом для составления плана. На его возражения о школе только твердила, что дожди могут прийти в город в любую минуту, поэтому готовиться стоит начать как можно скорее.

Вместе они предполагали, что может пригодиться в походе с ночевкой. И если Яков думал практичнее: еда, теплые вещи, зонт, спички, то все предложения Линнеи звучали одно причудливей другого. Слуховой рожок и бинокль для разговора с духами еще куда ни шло, но сушеная апельсиновая кожура…

— Зачем она вообще может кому-то понадобиться?

— Лучше средства от докучливых фей не найдешь, поверь мне. Места много не займет: я чищу и сушу особым образом.

Она повесила ему на шею целую кучу корочек. Все они были плоскими, спиралевидными и висели на одной нити. Внезапно Яков понял, чем таким знакомым от нее пахло, — апельсинами. Он уже давно не ел апельсинов.

— Нам же еще нужно задобрить дриад! — вдруг вспомнила орсианка. — Ты говорил, что вам рассказывали о шарманке. Сможешь взять одну из школы?

— Они тяжелые, — возразил Яков. — И зачем нам шарманка?

— Дриады большие ценители музыки и танцев. А ты сам сказал, что умеешь на ней играть.

— Я не… — Он осекся. Действительно, сказал же. — Но это будет воровством. И потом, я даже не знаю, где их хранят — у нас уже много лет нет музыки.

— Это не будет воровством, ведь ты вернешь обратно. Если не шарманка, то что-нибудь поменьше. Любой музыкальный инструмент.

— Да не умею я ни на чем играть! — отмахнулся он, но она, конечно, поймала на лукавстве.

— Но ты говорил, что у вас была музыка. Пожалуйста, Яков, благосклонность дриад нам здорово пригодиться.

— Какая-то глупость…

Он вздохнул, прикидывая, что можно сделать.

— Попробую что-нибудь придумать, но ничего не обещаю.

— Отлично! — хлопнула она в ладоши.

— Ничего не обещаю!

На этой хорошей ноте они и распрощались. Идти в школу смысла уже не было — сегодня была суббота.

Яков никогда не бывал в походе и плохо представлял, что ждет в лесу. Особенно если поверить во все, о чем рассказывала Линнея. По возвращении домой решил не откладывать сборы, ведь, как обещал отец, дождь мог полить со дня на день. Все необходимое: сухую еду, спички, теплые вещи — он собрал в тот портфель, что был побольше. Позаботился и об инструменте: старая цитра Винса хранилась в небольшом футляре — такая обузой точно не станет.

Теперь ему, как и любому другому жителю города, оставалось только каждую ночь, под угрожающие перешептывания голубей, с нетерпением ждать: «Когда уже в Брефент придут дожди?»

Глава Ⅲ. На той стороне

Каждое воскресное утро Коллары ходили на службу. На протяжении многих лет они занимали одну и ту же скамью в середине нефа, но с недавних пор пересели. Яков не находил ответ, почему слово пастора стало ближе, хотя прихожан меньше не стало. Шуму прибавилось; мест же, напротив, убавилось: семьи рассаживали друг от друга подальше, чтобы снизить риск распространения хвори. Это была не единственная мера предосторожности: маски никто не отменял, а один чих закрывал перед сопливым носом двери храма.

Новое место Якову пришлось не по нраву. Начать с того, что из-за капризов Винса высокого мужчину спереди попросили поменяться с женой местами. Теперь тот сидел перед Яковом и всякий раз оповещал о своем прибытии жаром, словно котелок на ножках. Лишь к середине проповеди он остывал. До того момента сидеть в липком тепле было, мягко сказать, неприятно. Но на этом неудобства не заканчивались. От женщины сзади тянуло удушающим парфюмом, который ничто не могло перебить. Ничто. До сегодняшнего утра.

Апельсиновые корки.

Эти ноты Яков узнал бы где угодно. И здесь им совершенно точно было не место.

— Дорогие братья и сестры во Христе, — как некстати заговорил пастор, — мы живем во времена тревог и смятений. Наши улицы знают голод, наши дома — усталость, наши сердца — потери. Но Писание напоминает нам: «Когда же начнет это сбываться, тогда восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше».

Второе Пришествие — это не только суд. Это прежде всего исполнение обетования и завершение череды злоключений и слез. Для тех, кто устоит в вере, этот день станет торжеством, когда ночная тьма уступит место утреннему свету.

И потому, братья и сестры, среди бурь перемен помните: наша истинная Отчизна — в Небесах. Пусть дома ваши будут разорены, но сердце ваше пусть будет храмом, где вера станет нерушимыми стенами, а Христос в нем — золотом.

Христос стучится в наши сердца уже сейчас: в ребенке, просящем хлеба; в соседе, ищущем утешения; во враге, ждущем прощения. Если мы откроем Ему двери, Его Пришествие не застанет нас врасплох, а станет встречей с близким другом.

Так будем же бодрствовать. Выпрямимся, расправим плечи и будем честно нести свой крест даже в очаге бури. И когда ступит час, мы поднимем головы и с честью встретим нашего Искупителя.

Аминь.

Еле дождался Яков конца проповеди. Вместо того, чтобы подобающе слушать, принюхивался — порой слишком шумно, беспокоя этим Винса.

— У тебя насморк? — проворчал тот.

Могла ли Линнея сидеть за правым плечом? Зачем ей только быть здесь? Заговорит при родных, и ему точно запретят с ней водиться или, хуже того, установят надзор.

Во время причастия, как и всегда, слепой юноша пропустил семью и вернулся на скамью один. Источник знакомого запаха остался. Прямо спрашивать было неловко — уверенности, что это Линнея, не было. Поэтому, повернувшись вполоборота, он приспустил маску и как бы невзначай обратился:

— Прошу прощения…

— Чш! Поговорим после.

Кто бы сомневался! Конечно, это была она.

— Что ты здесь делаешь?! — возмутился он, но полушепотом, чтобы не привлечь внимание окружающих.

— Хотела встретиться.

— Здесь?!

— Да почему здесь? После. Увидела тебя — пошла следом.

Перспектива беспрестанно быть у кого-то на мушке, да еще и у Линнеи, его не прельщала.

— Ты не можешь ходить за мной, когда вздумается! — все-таки сорвался с шепота, но собрался и притих.

Родным он сказал:

— Мне придется остаться. Сестра София попросила помочь.

— Тебя?

— Винс! — одернула мать наглого брата. — К обеду придешь?

— Не уверен, что успею. В любом случае поем в трапезной.

Яков и сам не знал, почему так сказал. Вряд ли для убедительности — скорее, не хотел омрачать выходной обед лишней неопределенностью.

— Господин Коллар, доброе утро! — донесся зычный голос.

— Господин Летбен, рад вас видеть! — тут же залепетал отец. Значит, и вправду кто-то значимый. — Г-жа, Летбен, вы прекрасно выглядите. Раскройте моей жене секрет, чем кормите сына — сорванец Фабо скоро будет выше меня!

Женщины натужно хихикнули, мужчины стали тише и отошли в сторонку — похоже, намечался серьезный разговор. Из обрывков было слышно, что о г-не Виннике.

Обменявшись любезностями, ушли и жены с отпрысками. Однако Винс задержался.

— Сестры Софии сегодня не было. Зачем ты обманул маму? — укорил он.

— Не твое дело, Винс. Ни слова родителям.

— Скажу, если не расскажешь мне.

— Не собираюсь я перед тобой отчитываться! Это тебя никоим образом не касается.

— А-а-а… — с неприятным подозрением протянул он. — Ради девчонки? Ну и гадость.

— Да, ради девчонки. Иди уже.

Винс умел выводить из себя, чтобы добраться до истины. Раньше с Яковом это даже проходило. Но не в этот раз. Пусть думает, что им движут амурные порывы, сколько угодно. Всяко лучше неоднозначной правды.

Через несколько минут, на паперти, Якова снова настигло апельсиновое облако.

— Ты прозрел? — недоуменно спросила Линнея.

Ее замешательство его позабавило. Обычно все было наоборот. Ну как не посмаковать такой момент?

— Считай так.

— А если по правде?

— Просто имей в виду, что я всегда знаю, когда ты рядом.

Она огорченно прицокнула.

— Зачем было меня преследовать? Родители могли подумать, что ты из оппозиции.

— Это вовсе не называется преследованием. Ты же обещал подумать насчет шарманки, вот я и пришла помочь.

Он и не сразу догадался, что подразумевалось под ее «помощью». Но как догадался, — корпус школы находился в паре шагах от костела, — воспротивился:

— Ну нет, я не стану воровать у церкви!

— Но ты обещал подумать… — сказала она так, будто столкнулась с великим обманом.

— Я подумал и решил взять старую цитру Винса. Она компактная и струнная.

— Она с тобой?

Не знакомая с базовыми правилами приличия девица закружилась вокруг, даже оттянула край кардигана, рассчитывая найти музыкальный инструмент во внутреннем кармане.

— Не настолько компактная! — отбился от нее, право, как от назойливой чайки, Яков. — Дома.

— Тогда идем за ней.

— Домой? Не сейчас.

— Почему? Все же в парке?

Настолько точная осведомленность распорядком дня домочадцев порядком пугала.

— Откуда ты знаешь?

— Все обыкновенные Брефента в воскресенье идут сперва в церковь, потом в парк или бистро, а к обеду возвращаются домой. Тоже мне, большая тайна!

— Как бы то ни было, мы не станем вламываться в квартиру. Это исключено.

— Но тебе нужно научиться играть до похода, иначе духов не задобрить, и…

— У меня даже ключа нет!

— Не проблема. Я знаю, у кого есть.

Казалось, удивлять Якова уже нечем. Но она справилась.

— Что есть? Ключ от моего дома?

— Не только твоего…

Он обомлел настолько, что снял очки и потер переносицу. Касаться грязными руками лица во время чумы — все равно что подписать себе приговор. Но сегодня такая перспектива его не пугала.

— И у кого же есть ключ от моего дома? И не только моего?

— Узнаешь.

Ситуация складывалась скверная. У кого и откуда мог взяться ключ от квартиры Колларов? Что, если родители оказались правы, и Линнея на самом деле замешана в партийных распрях? Сын чиновника был настороже.

Дорога оказалось неблизкой. По вагону трамвая сквозило речным ветерком, кричали чайки — они пересекали Недву. На той стороне Яков не бывал. Поговаривали, что там смертельная тоска: старые дома, пустые улицы. Линнея поддержала гонения: «Не люблю соваться за реку. Пренеприятнейшее место. Но сколько там упырей, столько и ворожей. Загвоздка в том, что сразу никогда не поймешь, кто есть кто».

Кому тоска, кому отрада. У Якова первое впечатление сложилось приятное: тишина не раздражала слух, а отсутствие автомобилей и бродяг облегчало воздух. Единственным недостатком были улицы, спутанные, словно распущенные нитки. Где кончается одна и начинается другая, ясности не было. Все они сливались в одну бесконечную дорогу, сводя на нет любую попытку сориентироваться. Чем не укрытие для бунтовщиков?

Что не запомнить здесь было невозможно, так это необычайную дверь. Чтобы ее отворить, следовало стучать особым образом. Просто так не вломиться: ее защищали десяток щеколд, засовов и специфический размер — даже невысокому человеку пришлось бы хорошенько согнуться, чтобы не убиться о косяк. А прямо перед входом — лужа. Странно, если учитывать, что в Брефенте вот как месяц держалась засуха.

— Предосторожность, — пояснила хозяйка лужи, — чтобы не топтались под дверью палые. Терпеть их не могу. Спускайтесь.

По голосу было трудно определить возраст незнакомки. Молодой — но усталый, с нервной резкостью, как у сварливых кухарок. Впрочем, кухаркой она вряд ли была: здесь пахло чем-то простым — вроде овсяной каши и машинного масла.

От двери вниз вела узкая лестница, заставленная коробками с железяками — одну из них Яков едва не опрокинул. Комнатка оказалась крохотной, доверху наполненная шумом суеты своей хозяйки. Ходила она звонко и быстро.

— Эстер, я хотела представить… — начала Линнея.

— Яков Коллар, — перебила та. — Так и поняла. Меня Эстер звать. Чего не садитесь? Терпеть не могу, когда стоят над душой, — пробухтела она. Эту манеру речи можно было описать как смесь радушия и раздражения.

— Приятно познакомиться. Линнея, выходит, уже успела обо мне рассказать? — спросил Яков скорее с упреком, чем с любопытством.

— Немного. Кроме имени почти ничего, — уклончиво отозвалась новая знакомая. — Вода уже остыла, но так даже лучше — терпеть не могу кипяток.

Эстер расставила кружки: одна стукнулась о стол тяжело — керамика, другая звонко — металл. Якову досталась стеклянная. О скол он чуть не поранил губу. Но напиток оказался весьма неплох — чай с курагой и медом.

— Моркови хотите? У меня ее вдоволь. Линн?

— Нет, спасибо.

— Ты? — вероятно, теперь она обращалась к Якову. Знала ли она о слепоте — загадка.

— Благодарю, я не голоден, — отказался он от сомнительного угощения.

В итоге грызла морковь одна только Эстер.

— Как ситуация в городе? — спросила Линнея.

— Все те же песни, — хрустнула та. — Упырей стало раза в два больше. Безопасность, мол. Да от кого? По ночам палые, как шатались, так и шатаются. Никому дела нет. Им нужно следить за нами, всех контролировать. Как бы и сюда уши не протянули.

Хрум-хрум.

— Плохи дела…

Действующий на нервы хруст неожиданно стих. Голос Эстер стал еще тише и невыразительней:

— Как там с Враном?

— Пока, как видишь, я на свободе.

— За временем следить не забывай, Линн, никогда не забывай. И маску носи. Нам всем сейчас это только на руку. Я ее нигде не снимаю. Только дома.

Время, Вран, упыри — пока что ее слова подтверждали легенду.

— Разумеется. Эстер, мы пришли за ключом от квартиры Колларов. Нужно кое-что.

На время та замолчала и положила что-то объемное, но не тяжелое на стол.

— Ты же знаешь, Линн: это всегда риск. Что именно ищете?

— Цитру.

— Не поняла.

— Инструмент. Струнный. Струнный же? — Ее слова коснулись Якова, и он подтвердил.

— Это я поняла. Почему он сам ее не возьмет?

— Ну-у… — замялась Линнея. — Фактически она принадлежит его брату. Сложно будет объяснить. Но он правда умеет играть! Нужно лишь немного практики. Но если все получится, я смогу станцевать. Для духов.

Твердость в речи Эстер дала течь:

— Это хорошая мысль. Очень хорошая.

Она вздохнула и отошла вглубь комнатки, не переставая бормоча себе под нос:

— Коллары… Волокитная, шестнадцать… квартира… пять. Вот и он.

На звон ключиков Линнея сорвалась с места.

— Спасибо! И еще… ты так и не объяснила, как выбраться из города.

— Это опасно. Очень опасно.

— Знаю, но ты же сама говорила. И теперь я буду не одна.

Судя по дошедшей до Якова волне воздуха, она подразумевала его.

— Не одна, — буркнула Эстер, явно неудовлетворенная «таким» напарником. — Это все еще опасно. Ты ведь знаешь, что можешь остаться здесь? Кров и еду я тебе обеспечу.

— Знаю, и спасибо тебе, но я все равно пойду, — ответила она. Еще бы. Вряд ли крошечная комнатка и морковь способны хоть кого-то удержать.

Однако пока что Эстер была не готова так просто раскрывать секрет.

— Ты ему доверяешь?

— Якову? Конечно.

— Ты уверена?

Он вдруг почувствовал неясную злость и сам встал с места:

— Я могу выйти, это не проблема.

— Нет. Останься здесь, — усадила ключница обратно неожиданно сильной рукой. Она была миниатюрной комплекции под стать своему жилищу, но, как выяснилось, крепкой.

Девушки отошли в другую комнату. Стены и дверь были толстыми, так что любопытство осталось голодным. Удовлетворил его Яков вещью, оставленной на столе. Шершавая шерсть с катышками и гладкая кожа козырька — кепка. Самая обыкновенная. Сильный запах масла в комнате наводил на мысль об автомобиле — недешевое удовольствие, которое вряд ли по карману даме в кепке.

Ручка двери скрипнула, и Яков вернул вещь на место. Уходили в спешке — наверное, поэтому на выходе он сплоховал: забыл про лужу и насквозь промочил туфли. Эстер еще и поругалась, что теперь ей снова придется подливать воду. Чудачка. И ведь верно говорят: скажи мне, кто твой друг…

Она вернее сошла бы за сумасшедшую, чем за диверсантку, но Яков не мог не поинтересоваться, откуда у подвальной любительницы моркови взялся ключ от его дома и почему адрес она знала наизусть. В пустом трамвае, без лишних ушей, он спросил об этом напрямую.

— Я же рассказывала: Эстер — ключница. Она из наших, не переживай, ей можно доверять. Хотя мнительная почти как ты. Пожалуй, даже больше, — не могла не подпустить шпильку Линнея.

— Что значит «ключница»? — из ряда вон плохо сохранял хладнокровие Яков. — У нее от всего города есть ключи, что ли?

— Не от всего, но почти. Она здесь всю жизнь. Такое семейное дело: дед был ключником, отец был. Брат не был: он к упырихе сбежал, — не то с осуждением, не то с потехой прыснула она. — Эстер кажется подозрительной, но долг обязывает. Она же сказала: ночью крыши без упыря не встретишь — это правда. Из города не выбраться. Они только и хотят до ключей добраться.

— А что будет, когда они доберутся?

— Не доберутся. Она им не позволит. На кого в Брефенте и можно положиться, так это на Эстер.

На первой же остановке за рекой трамвай набился пассажирами. Стало тесно и душно. Было некомфортно не то, что вести беседу, — сидеть. Разговор продолжился только на площади.

— Я все равно не понимаю, — не унимался Яков. — Зачем кому-то хранить ключи от чужих квартир?

— Как зачем? Обыкновенных нужно защищать. От упырей, злых духов, а порой и от самих себя.

— Кому нужно?

— Обыкновенным и нужно, — ответила очевидное Линнея. — Они сами заключили соглашение с Орсой еще в день основания города.

— А Орсе в чем толк?

— Благородная миссия? — хлипко предположила она. — Откуда мне знать? Так заведено.

Трость стукнула по крыльцу родного дома.

— Дальше я один. Консьерж тебя не знает — сразу заподозрит неладное. Дай ключ и подожди здесь.

За всю жизнь Якову довелось открывать квартиру самостоятельно лишь дважды. Однако он был уверен, что этот длинный ключ с несчетным количеством холмиков и ямок, почти кружевной, не имел ничего общего с настоящим. И каково же было его удивление, когда тот чудесным образом подошел и легко провернулся.

Закрывал ключ так же исправно, как и открывал. Линнея позволила Якову оставить его себе. «Ты, можно сказать, уже под защитой Орсы», — так нескромно она это обосновала. А Яков и рад: пусть лучше лежит в его кармане, а не у постороннего.

По пути к дому на Базилидес внимание Линнеи что-то привлекло. Непонятно, почему за это должен был расплачиваться Яков, но она без всякого предупреждения начала, как дурная, дергать его за несчастный рукав.

— Эй! — больше показательно, нежели искренне, возмутился он. — Если хочешь что-то сказать — скажи. Не нужно меня трогать.

— Никогда прежде не встречала олухов! — аж подрагивал ее шепот от восторга. — Они и вправду жуткие. И глупые…

Впереди шли крупные мужчины, переговаривающиеся между собой на своем языке. Басистые звуки сливались в неразборчивую речь чужеземцев.

— Потише, — шикнул Яков. — Это грубо.

— Грубо? — она и не подумала прислушаться. — Грубо называть олухов олухами? Не бойся ты так — они все равно нас не поймут.

— Пренебрежительно относиться к приезжим будут только мерзавцы.

Линнея чуть дар речи не потеряла:

— Ап… П-приезжие?! Подумать только… Стало быть, вы считаете олухов обыкновенными? Такими же, как и вы?

— Людьми из другой страны. Порядочные граждане именно так и считают.

— Да нет у них никакой страны! — не унималась орсианка. — Это же О-ЛУ-ХИ — неудачная ветвь эволюции. Они так и не пришли к созданию общества, поэтому живут среди обыкновенных. У нас их, к счастью, не жаловали.

Она говорила так, будто «олухи» было не оскорблением — вроде «простофили», — а прямым определением. Точно таким же, как «упыри».

— Здесь их тоже мало кто жалует, — безрадостно усмехнулся Яков. — Это даже печально.

— Нет, печально то, что ты полагал, будто живешь в городе, где таких же, как ты, можно унижать лишь потому, что они из соседней страны.

Яков заметил, что сильно снизился в скорости, поэтому добавил шагу.

— Пожалуй. Но это все равно неправильно. То, как ты о них говоришь.

— Тебе так кажется, потому что ты считал их обыкновенными. А они слабее умом. Это не хорошо и не плохо — просто они такие, а мы другие. Не переживай, ты привыкнешь.

Привыкать к пренебрежению других ему не хотелось — будь то упырь, олух или орсианка. Ведь в таком случае чем он лучше тех, кто поддерживает притеснение людей лишь за то, что они говорят на другом языке?

Аромат жареных каштанов застал Якова врасплох. За внутренним диалогом он совсем позабыл о маршруте. Было непривычно слепо следовать за кем-то. Отец с малых лет приучал сына непрерывно изучать окружение, чтобы не потеряться в одиночку. И, пожалуй, впервые Яков Коллар этим правилом пренебрег.

Время обеда давно прошло, а они так ничего и не ели. Теперь морковь ключницы не казалась таким уж плохим предложением.

Из ценного в кармане были только камешки Линнеи. Благо, каким-то неисповедимым образом ей удалось выторговать за один из них кулек каштанов и горсть фундука в шоколаде.

На несуществующем этаже жизнь била ключом: пока Линнея планировала маршрут, Яков осваивался с цитрой. К своему удивлению, он обнаружил, что играть на ней было не так уж и просто.

После несчетной звуковой каракули он сдался и отложил инструмент.

— У тебя начало получаться, — куце подбодрила Линнея. Чистейшее вранье с ее стороны. Которое даже не заслужило того, чтобы отвлечься от черчения.

— Ты говорила об упырях на крышах. Что они там делают?

— Ничего хорошего. «Сторожат город», как сами любят говорить.

— От кого сторожат?

Вопрос ее позабавил.

— Как думаешь, откуда в Брефенте столько палых? Все они на совести упырей.

— А «палые» — кто такие?

Линнея глубоко вздохнула и постучала ногтями по книге, не спеша с ответом.

— Ты, наверное, встречал тех, кто теряет человеческий облик: вяло двигается, смутно соображает, спит где ни попадя, как собака, часто разучивается говорить, — иными словами, влачит существование на грани жизни и смерти. Так вот они и есть палые. Они постоянно чего-то просят и просят, но то, что им действительно нужно, не способен вернуть никто — даже упырь, который с ними это сотворил.

— То есть «палые» — это бродяги? Жертвы кровопийц?

— Кровопийц? — выпала Линнея. — Так обыкновенные называют упырей? Ха! Не-е-т, Яков, феи — очаровашки по сравнению с ними. Упыри — это те, кто подловит тебя поздним вечером, пустит кровь, а потом использует ее для зачарований: к примеру, чтобы цитра играла сама по себе или зеркала обманывали взор.

Ты начнешь чувствовать усталость, перестанешь высыпаться по неведомым для тебя причинам. Ты ведь думал, будто сиреневые бабочки на твоих руках были просто синяками? Они исчезнут, но часть твоей крови навсегда останется в зачарованных вещах. Даже смерть не способна разорвать эту связь.

А теперь представь, как чувствует себя человек, у которого забрали треть крови ради зачарований. Человек, совершивший подобное, навсегда отворачивается от Альи.

— Ты сказала «человек»? — с сомнением переспросил Яков. — Я думал, упыри — это нечто иное.

— Человек. Не обыкновенный, конечно. Ворожей, отвернувшийся от Альи к Эрдёгу. Некоторые рождаются в семье упырей, но я считаю, что и у них был выбор. Ведь были те, кто бежал из Властв к нам. А были те, кто — от нас.

— Ты сказала: Альи и…

— Алья. И Эрдёг.

— Кто это? Короли?

— Боги. Настоящие, а не ваши, разумеется.

Якову не нравилось то, о чем она говорила. Все это походило на заигрывание с нечестивым.

— «Не ваши»… — покачал он головой. — Ну разумеется. Вы — язычники! Вот и все. Как же все, оказывается, элементарно.

Разумные, по его мнению, выводы Линнее пришлись не по душе.

— Никакие мы не язычки!

Ее неубедительную ошибку он пропустил мимо ушей.

— А кто тогда? Многобожники — ты сама призналась.

— Два — это разве много? — выпала она.

— Достаточно.

Яков встал, отряхнул колени от пыли и надел шляпу.

— Куда ты? — занервничала язычница. — Ты не можешь так просто уйти. Мы должны готовиться!

— Могу. И делаю это прямо сейчас.

Книга из ее рук улетела на матрац, сама она вскочила.

— Кого ты опять испугался? Упырей? Палых? Эрдёга? Что ты за герой такой!

— Никакой я не герой, — спокойно ответил самый обыкновенный юноша, закидывая на плечо ремень портфеля. — И все это вовсе не похоже на геройство.

Пыл Линнеи, напротив, возрастал.

— Вот как? А что для тебя геройство? Тихонько молиться и уповать на пришествие божьего посланника?

— По крайней мере, не порчи, сглазы и жертвоприношения, которыми занимаются многобожники.

— Ворожеи не занимаются таким! — вскрикнула она и хлопнула по юбкам. — С ума сойти! Вы и правда настолько невежественны, что не отличите упыря от ворожея?

«Вы», — сказала, как бы причисляя его к остальным «обыкновенным». И к чему была вся эта чушь про никсов? Сплошное вранье.

Он не стал ничего отвечать — положил цитру в футляр и направился к выходу.

— Наивно думать, что тебя оставят в покое, если ты сбежишь, — не отступала Линнея. — Ты похож на никса и слишком много знаешь. Упыри уже взяли твой след.

Может, это была всего лишь уловка, а может — и нет. Якову вдруг вспомнился инцидент, когда кто-то из толпы окликнул его: «Никс!» И, опять-таки, разбившийся голубь. Слишком много для обычных совпадений.

— Мне известны их повадки, образ жизни, слабости. Меня они так и не поймали, хотя очень хотели. Позволь мне хотя бы защитить тебя.

Он развернулся — чтобы и говорить яснее, и слышать.

— Откуда у тебя такая уверенность, что они следят за мной?

— Все упыри служат Врану. Если о тебе знают голуби, то знают и они. Поверь уже мне.

«А голуби обо мне знают», — про себя подытожил он.

Не говоря ни слова, он вернулся в кресло и подпер голову рукой. Все это нужно было хорошенько обдумать.

Линнея не вмешивалась в его смятенья: сначала потопталась по комнате, потом достала цитру. Усевшись у подлокотника, редко и неуклюже брякала по струнам.

— Пустое дело, — отговаривал уже намучившийся предшественник. — Это недоразумение не имеет никакого сходства с арфой. Струны расположены горизонтально и слишком близко — легко промахнуться.

И правда, с благородной арфой цитра не могла сравниться: размер небольшой, звук неглубокий.

Внезапно Линнея без объяснений кинулась к своим вещам. После долгих поисков, она еще дольше возилась, ни в какую не раскрывая своей затеи. Яков уже начинал волноваться за сохранность позаимствованного инструмента.

— Вдруг расстроишь или сломаешь? Все, достаточно, верни.

— Не сломаю, — заверила она и только когда закончила, предоставила возможность оценить самому.

С первых прикосновений ничего не изменилось: играть мелодичнее цитра не стала. Но пальцы задели ворсистый узелок на одной струне, потом — на другой, и Яков вдруг понял, для чего.

— Ну как? Лучше?

Узелки позволяли ему не путаться между струнами.

— Много лучше. Только я бы добавил еще несколько.

Линнея протянула ему самые обыкновенные нитки и помогла приноровиться завязывать так, чтобы узелки не смещались.

Осваиваясь с инструментом, Яков чередовал высокие ноты с низкими. Не сказать, чтобы из этого выходила гармоничная композиция, но какая-никакая мелодия рождалась. Периодически она теряла ноты, обзаводилась новыми и повторялась, повторялась, повторялась. А потом в один момент сбрасывалась чередой беспорядочных аккордов — вместе с напряжением музыканта — и снова терпеливо оттачивалась.

Спустя чуть меньше часа игра стихла.

— Уже давно за три — мне пора возвращаться.

— Ты так уверен?

Она щелкнула часами и хмыкнула.

— Ты прав, без двадцати четыре. И после этого уверяешь, что ты не никс?

Яков снисходительно посмеялся.

— Часы нужны людям несобранным. Я слеп, но всегда знаю, сколько времени, если не до минуты, то до десятка минут так точно.

— Ну разумеется, не-никс, — сыронизировала она. — Завтра продолжим?

— У меня учеба. — На миг он задумался. — Приду к полудню.

— Буду ждать.

Перед уходом он решил повторить то, что сегодня разучивал — простенькую мелодию, похожую на ту, что в детстве играл на арфе. Но отчего-то Линнея так впечатлилась, что назвала его обладателем дара альбов — дара, которого не встретишь ни у обыкновенных, ни у упырей.

Глава Ⅳ. Скрытый пикинер

Ученик школы святой Одилии Яков Коллар никогда не пропускал учебу. Даже когда захварывал. Как ни странно, его двухдневное отсутствие не вызвало беспокойства. Яков-то продумал наперед, чем будет оправдываться перед сестрами и, что важнее, как объяснится перед матерью. А о нем никто даже не вспомнил.

Пожалуй, это откликнулось бы в его сердце обидой, питай он иллюзии относительно собственной незаменимости. В одном Линнея точно не обманула: всем было удобнее не замечать его.

— Яков?! — вдруг окликнули со стороны сквера. Это был сын Винников.

Трость довела до скамейки, где сидел знакомый.

— Здравствуй, Петер.

— Не ожидал тебя здесь встретить. Только по трости узнал — лица-то не видно.

Маршруты юноши не отличались разнообразием: дом — школа — костел, изредка — забрать что-нибудь из лавки по просьбе матери. Когда-то были еще лечебницы, но они вместе с надеждами родителей давно канули в лету.

Однако этим утром он был на полпути к почтипятиэтажному дому.

— Гуляю здесь время от времени.

— А тут хорошо, да? Особенно осенью: бабки птиц подкармливают, листья виражат… Эх, никогда у меня не выходило это… ладно излагать.

— Правда хорошо, — единственно ввиду хороших манер поддержал его Яков.

От «Дубового сквера» — всего один дуб посередине. Кроме него да скамеек вкруг больше ничего не влезло. Разве ж это сквер? Правильнее было бы назвать: «Скверик с дубом». Зато с каким! В следующем году станет вековым. Он считался чем-то вроде культурного наследия, но почему — давно все забыли. Отец рассказывал, как в мэрию поступали заявления от особо неравнодушных горожан с просьбой срубить старый дуб и убрать скамейки, дабы лишить бродяг места для попоек. Однако у мэрии на него были свои планы. Дуб — один из немногих оставшихся исторических символов. А история, как известно, самый верный способ сплотить разрозненных горожан.

— Тогда в трамвае это я закашлялся, — отчего-то задорно признался Петер. — Но ты не боись, я не чумной. Яблоком подавился — на девушку приметную отвлекся. А меня выгнали.

На этом месте Яков заинтересовался. Орсианка определенно должна была привлекать внимание прохожих.

— Знакомая какая-то?

— Не, ты что, таких в трамваях не встретишь. Шляпа видная.

Эта информация незрячему мало о чем говорила: шляпы носили все. А ему нужно было непременно исключить версию с оппозиционерами.

— Нет, я имею в виду: походила она на, так скажем… сторонницу былого режима?

— На коммунистку? — не аккуратничал Винник. — Не. Я же говорю: в трамваях такие не ездят.

— Я не понимаю.

— Ну, шляпа видная, — все твердил он. — И в целом наряд такой… примечательный.

— Хочешь сказать, из буржуев?

— Эти тоже не такие… — товарищ крепко задумался. — С другой стороны, сейчас много всяких — время такое. Может, иностранка или циркачка? Не знаю.

«Циркачка — точно Линнея», — про себя отметил Яков.

— Клоунесса, например?

— Ну-у-у, ты скажешь тоже… — протянул он. — Не знаю, Яков, не знаю.

Требовались более веские доказательства, что это была Линнея, а не какая-нибудь другая «приметная циркачка».

— А часы?..

Его прервало что-то противное — мокрое и холодное, — коснувшееся руки. А потом это нечто еще и лизнуло.

— Лиса! — ругнулся Петер. — Извини, Яков, это она так знакомится.

Он опешил:

— Откуда у тебя лиса, Винник?

Тот раскатисто, от всей души рассмеялся, точь-в-точь как свой отец однажды за ужином.

— Да не лиса — собака. Рыжая, мохнатая — вот и назвал лисой. Отец только из-за этого согласился ее приютить. Дать тебе платок?

— Не нужно.

У Якова был свой. Он не мог защитить от всех зараз, которые разносят собаки, но всяко был лучше, чем ничего.

— Неважный из меня хозяин, — огорченно вздохнул Петер. — Еще и не знаю, куда ее девать. Мама вся на нервах, вещи собирает, город сточной ямой обзывает. Говорит, что уезжаем к родне, а почему — не говорит. Нет, я понимаю: папу задержали. Но мы должны дождаться его, а то выходит как-то… некрасиво.

Неделя почти прошла. Завтра г-на Винника расстреляют, а его сын об этом даже не знает. И неприятнее всего Якову было оттого, что у него еще оставался шанс узнать все до необратимого.

Он потоптался на месте и опустился рядом.

— Ты уж извини, что так вышло в трамвае. Я правда не знал, что это ты.

— Да будет тебе! Не ты же меня выгнал.

Зверь положил слюнявую морду на колени нового знакомого. У Колларов никогда не было собаки, но голова этой была огромной и к тому же увесистой. Настолько, что даже сдвинуть ее не вышло.

— Твоя мама права: Брефент безнадежен. Люди здесь вконец потеряли человеческий облик. Хотя я уже сомневаюсь, были ли они когда-то людьми. По правде, я и сам бы отсюда сбежал. Если бы было куда, — признался он. Хорошо, что отец этого не слышал.

— А я не согласен, — бодро встал на защиту города Винник. — Все напуганы, поэтому злые. Но самое страшное уже позади. Скоро все наладится. И глазом моргнуть не успеешь, как здесь снова станет хорошо.

Как бы ни хотелось верить его заверениям, действительность попахивала разложением.

Вековой дуб захрустел под порывами сухого ветра. В любой момент трухлявые ветки могли сломаться и рухнуть прямо им на головы. Пора было уходить.

— Собаку лучше возьми с собой или, на худой конец, сбрось в Недву. Всяко лучше той участи, что ждет ее на улице. Всего хорошего тебе, Петер. И доброй дороги.

Винник обомлел. Он попрощался скомкано, в спину, когда Яков почти ушел. Еще немного — и он бы точно выдал всю правду. Но не Яков Коллар должен был приносить такие вести. Не тот, чей отец после всего произошедшего продолжил сидеть в том же кресле как ни в чем не бывало.

Оставшийся путь будто нарочно выводил Якова из себя: то бугаи пробегут поперек движения, то дети листья подожгут, то светские дамочки шествуют на узкой улице праздным шагом, не позволяя себя обойти.

Теперь вот прохрипели снизу:

— П-подайте, прошу…

Одна из женщин заверещала, поднялась ругань, суета.

— Совсем с ума посходили! Представляете: за юбку меня дернул!

Все бы ничего, если бы не плач младенца — оттуда же, снизу, с земли. Якову стало не по себе. Он достал из монетницы все, что у него было, и протянул вниз — туда, откуда слышал убаюкивание.

Шершавая и наверняка очень грязная ручка забрала монеты.

— Спасибо тибе, милый малчик! — расщедрилась в комплиментах чужестранка с сильным акцентом. От нее скверно пахло, но она совершенно точно не ухала, как чумная.

«Мальчик? Неужели я выгляжу так… несерьезно?»

Признаться, к благотворительности «милый мальчик» прибегал впервые. То ли под укором совести, то ли из любви к наставлениям отец частенько повторял: «Давать им деньги — значит плодить нищету на улицах. Такие проблемы не решаются сиюминутной жалостью — они решаются системно».

Но этот младенец был здесь и сейчас. Здесь и сейчас он плакал и напрямую зависел от матери, которая здесь и сейчас нуждалась в еде и лекарствах. Поэтому Яков не смог пройти мимо. Не в этот раз.

Нерасторопные женщины далеко не ушли — Якову все равно пришлось плестись за ними.

— Вы еще легко отделались, госпожа Зидер. Эти за бутылку и прирежут кого скажут. Эх, прежних булавок на них не хватает.

Первая сперва не поняла:

— Вы о чем? А-а-а, вы про шляпные, — и звонко расхохоталась. — Ить-ить, цыган этих!

Вторая тяжело засмеялась — неестественно, как от щекотки.

— Госпожа Зидер! Прекра… прекратите это ребячество! Да в конце-то концов!

Плестись за вздорной парочкой утомило, поэтому Яков свернул на проспект. Там было больше людей и шума, зато и больше порядка. Возможно, потому, что ни бездомных, ни чумных здесь почти не бывало. Только толпа в своем естестве — единый организм, жирная гусеница, где всяк движется по негласным правилам. Люди, как волоски, выпадают из нее, не мешая ходу. И путь этот будет длиться до тех пор, пока она полностью не облысеет.

Перекресток с Базилидес — ну вот, пришло время выпадать Якову.

После изматывающего подъема он первым делом попросил кувшин и мыло. Линнею же волновало другое:

— А где каштаны?

В прошлые разы Яков приходил с гостинцами.

— Прости, все отдал палым. Или олухам. Я не знаю…

— Как это не знаешь? — усмехнулась она, поливая его намыленные руки. — Палого сложно спутать с олухом.

Он снял с плеча полотенце и вытер им руки.

— Женщина с младенцем сидела прямо на земле. Там ведь холодно — давно не лето. А все просто проходили мимо. Это ужасно.

Он положил полотенце на тумбу и ушел в кресло. Линнея ничего так и не ответила.

— Скажешь, я драматизирую.

— Нет, просто… почему ты решил, что она палая? Или олух?

— Ты говорила, что бездомные — это палые, а приезжие — олухи. У нее был сильный акцент. Но она совсем не походила на тех мужчин. Она была очень… миниатюрной. Будто и сама еще ребенок.

— Все не так просто. А у нее были бабочки?

Яков снял очки и выразительно потер переносицу.

— Ах да, ты не знаешь…

Вдруг она щелкнула пальцами.

— Поняла! Это барстуки!

— Кто-кто?

— Ну, маленькие существа такие. Очень похожи на людей, но не больше ребенка. Они кочевники: сегодня там — завтра здесь. Однажды ночью я даже видела их паровозик из коробок, — рассказывала она, гоняя пыльный воздух руками.

Яков чихнул.

— Будь здоров.

— Ты сказала: «паровозик»? На колесиках, что ли?

— Почти. На ленте из бутылок. Ну, как у танков, в общем. Похоже на барстучьи войска.

Из него вырвался смешок.

— Звучит очень странно.

— На самом деле они не такие безобидные, какими кажутся, — уже без потехи сказала она. — Мораль им не писана: за монетку выдадут все твои секреты. А знают они достаточно, потому что пробираются туда, куда даже крылатые не могут. Но, полагаю, нам повезло. Раз уж ты задобрил их золотом, именно эти тебя не выдадут.

— А другие могут?

Она с сомнением промычала:

— Могут. Но барстуков стало значительно меньше. Раньше они были повсюду много: в подвалах, на чердаках, в мусорных баках. А лесов ведь не прибавилось. Кто-то намеренно выкуривает их из города. Но кто и почему — вот что никак не дает мне покоя.

— Брефент как будто сходит с ума, — совсем отчаялся Яков, облокотившись на колени. — Сегодня олухи чуть не сбили меня с ног. Они ведь и правда гораздо выше среднего горожанина. Я постоянно слышу, как голуби курлыкают у меня за спиной. А вчера отец сказал, что в мэрии сильно преувеличивают число умерших от чумы из-за пропадающих горожан.

Это натолкнуло ее на идею:

— Возможно, вот и ответ: власти покрывают упырей. Вран угрожает Брефенту четвертой волной!

— Четвертой? — усомнился Яков. Третья волна была еще в самом разгаре.

— Да, последней. Потому что после нее почти никого не останется.

— Но почему другие не обращают на это внимания? Я имею в виду все это: пропажи людей, барстуки, олухи, упыри. Они же зрячие, а не я.

— Потому что не хотят, — ответила она просто. — Не хотят видеть то, что не вписывается в привычную картину. Но как только мы узнаем правду, то начинаем замечать несостыковки буквально везде. Однако ж, это вовсе не значит, что раньше этого не было. Всегда было.

После недолгого молчания ее голос стал глуше, направленный в сторону окна:

— Просто мы не замечали.

А ведь Якову казалось, что ей известно все на свете. Похоже, так было не всегда.

Его рука на подлокотнике коснулась фетровых полей и он вдруг вспомнил, о чем хотел спросить.

— А у тебя есть шляпа?

— Есть… — в ее тоне отчетливо звучало непонимание.

— Мне тут стало любопытно, отличаются ли женские от мужских?

— Кардинально!

Она сбегала к двери и вернулась с кое-чем интересным. В этой вещице непросто было узнать шляпу: ткань — бархатная, поля — широкие. Проще было сказать, чего на ней нет, чем перечислить все, что есть: присборенные шелковые ленты, перья, кружево по краю полей, даже цветы. Совсем не как у Якова.

— Столько деталей… — проговорил он, продолжая изучать.

— У меня еще много разных было, но все остались дома.

— А булавки?

— Момент, — Линнея сорвалась с места, но на этот раз в другую сторону.

Раздался скрип выдвигаемого ящика. Через пару минут поисков она вернулась.

— Только аккуратнее, они очень острые. Вот эта моя любимая…

Она передала длинную шпильку с витиеватым наконечником и крохотными камнями. Вторая была с одним, зато крупным. Еще две — с бусинами и одна — с ажурным наконечником. Отдаленно они напоминали шилья из дедушкиной лавки, только словно для каких-то чудаковатых орсианских мастеров.

Яков надавил подушечкой пальца на острие — несильно, но и того хватило, чтобы пустить кровь. За это булавки у него тут же изъяли.

— Ну вот, укололся, — пробубнила она. — Говорила же: аккуратнее.

— Такой пикой вполне можно ранить. Или даже убить… — размышлял вслух он, растирая кровь большим пальцем.

— Наверное… Не думала об этом. — Вдруг Линнея оживилась: — Хочешь сказать, я вроде пикинера? Скрытый пикинер… или… Дама пик? — вычурно произнесла она. — Мне нравится!

Он вовсе не шутки ради это говорил.

— Подожди…

— Нет времени ждать, пора готовиться, — затараторила она и положила ему на колени цитру.

Три дня подготовки не прошли бесследно: начинающий цитрист уже мог играть незатейливые мотивы, ритм которых легко подхватывала танцовщица. Якову даже казалось, что он чувствует ее движения. Они не были беспорядочным топотом, как это обычно бывает, когда кто-то вдруг пускается в пляс, нет. Была в них удивительная легкость и плавность, какая, быть может, присуща ветру, когда он врывается с проспекта во двор и оживляет шуршащим вальсом ленивую листву. Вместе с ним и мелодия струн становилась частью этой природы.

Яков грубо сфальшивил, когда поймал себя на типичной линнеевской мысли.

— Надеюсь, это случайность, — аж замерла она, — потому что сегодня у нас выступление.

— Какое выступление? Еще же не было дождей.

— Не в лесу — в городе. Нужно отточить навыки перед тем, как выступать перед дриадами. И к тому же ты отдал все деньги барстукам, самоцветов осталось немного, а я голодна.

Яков запротестовал:

— Я не буду играть перед людьми! Нет, даже не проси!

— Передо мной же играешь.

— Это совсем не одно и то же.

— У тебя хорошо получается.

— Не нужно мне льстить. За это и гнутой кроны не дадут.

— Я и не льщу. Вот еще, — гордо хмыкнула она. — Между прочим, выступать будешь не ты один. Не за твою игру, так за мой танец дадут. А как мне танцевать, если ты не будешь играть?

У него тут же нашлось что возразить:

— Я не музыкант. Разве это не сочтут мошенничеством?

— Уличный музыкант. Никто не может запретить людям играть и танцевать.

Яков был в крайней степени раздосадован, но все аргументы истратил, а на новые времени никто ему не оставил.

— Хватит вредничать. Играй!

У них было каких-то жалких четыре часа до самого, как выразилась Линнея, «сытного часа», когда клерки выходят на обед. У танцовщицы и того меньше, чтобы успеть нарядиться.

Пошли недалеко — к оперному театру на Проспекте Искусств. Весьма претензионно для первого опыта, но Линнея объяснила выбор места хорошей проходимостью.

Якову пришлось сидеть прямо на лестнице перед зданием оперы. Еще и без шляпы — ее Линнея не пожалела поставить под мелочь на грязную тротуарную плитку. В отличие от своей, которую аккуратненько сложила вместе с пальто и сапогами у стены.

Самым сложным было начать. Но стоило решиться на первую ноту, как остальные пошли легко. Автомобильные гудки, разговоры прохожих, страх перед городским комендантом — все мгновенно растворилось в музыке, которую пальцы создавали сами собой, словно по волшебству. Больше не осталось ничего, кроме мелодии и, разве что, танцовщицы, живущей в том же ритме.

С последней нотой реальность почти напугала своим возвращением. Прохожие почему-то хлопали, кроны звенели, а Линнея кружилась и благодарила:

— Спасибо-спасибо! Покорно ваши: Скрытый пикинер и Оракул!

После небольшого перерыва они выступили еще раз.

Потом — в третий.

Когда у всех обед закончился, у них он только начался. В кои-то веки они закатили настоящий пир в ближайшем бистро: суп дня с куском хлеба, ячменный кофе и — о, чудо — рогалик, намазанный сливовым повидлом. Повидло Яков не ел лет пять, не меньше. Он и подумать не мог, что они с Линнеей смогут заработать на полноценную трапезу. Пожалуй, стоило рассчитать бюджет так, чтобы его хватило не на один прием пищи, но в данный момент обоих это волновало меньше всего.

Возвращались они довольные и сытые.

— Ты так и не сказала, почему я — оракул?

— Всегда знаешь, сколько времени, — ответила она. — Не могу же я представить тебя никсом. А если не никс — тогда оракул.

— И это вовсе не связано с тем, что я слепой?

— Ну почему же? Вполне вероятно, именно с этим и связано.

Она вдруг остановилась и ошеломленно спросила:

— Сколько времени?

— Без пяти два, полагаю. А?..

Только он заикнулся, как она схватила его под локоть и увела с проспекта в такой дикой спешке, что Яков чуть не навернулся. Судя по смраду и относительной тишине — в ближайшую улочку.

— Я видела… не знаю точно… может, показалось, — совсем растерялась она в панике, которую сама же и навела. — Думаю, он меня не заметил. Наверное. Надеюсь, что нет.

— Кто?

Она сбегала к проспекту и вернулась еще более взволнованной:

— Не показалось. Ищет. Пока не знает, что мы здесь. Но это ненадолго…

— Вран? — догадался Яков.

— Да. Надо что-то делать…

Ее страх передался и ему: по телу пробежала неприятная дрожь, голос стал резче.

— Что делать? Что мы вообще можем сделать?

Она отдышалась и теперь уже твердо попросила:

— Жди здесь, Оракул. — И всучила что-то.

Он сразу понял, что именно, ведь буквально несколько часов назад уже держал эту вещь в руках.

Бархатную шляпу.

Повезло, что Линнея замешкалась перед выходом на проспект, позволив поймать себя за локоть.

— Зачем тебе булавка?

— Не мешай! — шикнула она. Казалась настырной, а дрожала всем телом.

Он не послушал и повторил громче:

— Зачем тебе булавка?!

На крики в переулке зашевелились палые; люди с проспекта сбавляли шаг. Излишнее внимание вынудило ее отказаться от своей затеи.

После неудачи она чуть ли не вырвала из рук шляпу и зазвенела каблуками вглубь переулка. Якову пришлось ее догонять. Сначала — до пекарни. Они зашли с черного хода: там было жарко, пахло тестом и свежеиспеченной сдобой, позвякивал чугун, а от пекаря прилетали ругательства и запугивания полицией. Посторонняя стремительно прошла насквозь и вышла на проспект.

Как бы Яков ни старался не отстать, он быстро потерял ее в десятках чужих шагов. Он догадывался, куда она направилась, поэтому пошел туда же — в квартиру на Базилидес.

Сначала никто не откликнулся, но, когда он прошел внутрь, услышал:

— На чьей ты стороне, Яков?

— На чьей? — опешил он от такой претензии.

— Иначе как объяснить, почему ты помешал мне? Я думала, мы заодно.

Впервые на его памяти Линнея по-настоящему гневалась. Не злилась, не возмущалась — именно гневалась, в самом дурном смысле этого слова.

Он и сам был зол, но знал: любой выпад с его стороны только все усугубит. Поэтому задал встречный вопрос:

— А что ты хотела сделать?

Ответа не последовало.

— Ты не должна…

Он только шагнул навстречу, как она оборвала его:

— А кто, если не я? Я устала бегать и прятаться! Чем я не герой? Вран был один, не ожидал меня встретить, тем более не ожидал, что я нанесу удар. Мне выпал уникальный шанс избавить мир от зла, вернуть порядок, за день спасти Брефент, а ты… Ты же сам предложил!

От ее тычка было неприятно. Яков потер плечо.

— Я предложил?! С чего ты?.. Нет, Линнея, послушай, — настоял он, — это неправильно. Явно не твоя задача — восстанавливать мировую справедливость.

Она, похоже, истолковала его слова совсем не так, потому что высокомерно хмыкнула.

— Да ты даже не представляешь, кто такой Вран! Ты и зла-то настоящего не видел. Он, как никто, это заслужил. Повелитель Чумы, сеятель Голода, десница…

— ТЫ этого не заслуживаешь! — уже откровенным криком донес он.

Буянка больше не возмущалась и не дралась, даже не шевелилась. Быть может, наконец услышала его. Однако тишина затянулась настолько, что начала тревожить.

— Линн?

— Ой-ой… — совсем неутешительно выдохнула она куда-то над его головой. — Это очень, очень плохо…

Яков не догадывался, что такого могло находиться прямо у него за спиной, поэтому вообразил самое страшное: упыря или, еще хуже, Врана. Как тот возвышался над ним колоссом, готовый в любой момент клюнуть в череп и раскрошить его.

Однако на несмелый вопрос услышал самое обыкновенное:

— Трещина над креслом.

— И все?

— Появятся другие.

— Разумеется, появятся — весь Брефент разваливается.

— Вот именно. Лучше бы дождям поторопиться.

— Я не понимаю…

Она без объяснений убежала, взяла что-то со стола и заскрипела креслом, забираясь на спинку.

— Они начнут расти, расползаться, — говорила она, черкая грифелем по стене, — и в одно мгновение — более короткое, чем достаточное для того, чтобы моргнуть, — разорвут стены, и тогда…

— Что тогда? — не терпелось ему услышать.

Противный скрежет стих, и она спустилась на пол.

— Они все услышат, все увидят, все узнают о наших планах. И от взора будет уже не скрыться.

Яков все равно не видел причин для паники.

— Это всего лишь трещины. Они не могут ничего увидеть.

— Конечно, трещины не могут ничего увидеть! Я не про них… — Она подошла ближе. Голос ее стал тихим, да зловещим: — Вран и его прихвостни увидят. Сначала появится с десяток маленьких. Но с каждым днем их будет появляться все больше и больше. Через них Вран, как плесень, незаметно пролезает в чужие дома. Так и разрушает. Рушит стены, дома, замки, города. Я такое уже видела. К сожалению.

— С десяток маленьких? — зацепился он за козырь. — А у нас пока только одна?

— Одна, — подтвердила она, снова отходя к креслу. — Возможно, просто трещина. Но раньше ее здесь не было. Если это он — завтра появятся другие. Тогда и решим, что делать дальше.

Домой Яков возвращался с щемящей виной в груди. Если бы он не остановил Линнею, не привлек бы к ней внимание. Но как он мог поступить иначе? Страшно представить, каких масштабов тогда достигла бы беда. А так эта трещина могла появиться и не от его когтей Врана вовсе.

Погруженный в размышления, он даже не заметил, как беспрепятственно открыл обычно запертую дверь. Только разувшись и повесив шляпу, понял: что-то не так.

Дома стояла удивительная тишина. Даже Эрики не было слышно — а это уже выглядело более, чем подозрительно.

И вдруг объявились признаки жизни: нечто, клацая когтями, надвигалось прямо на него. Яков замер, не смея пошевелиться.

Что это? Или кто?

Вран?

Чего он хотел?

Узнать адрес убежища? Добраться до Линнеи?

На что пойдет повелитель Чумы ради ответов?

Пригрозит болезнью брата?

Будет пытать его самого?

Растерзает острыми когтями?

Лизнет?..

— Лиса? — изумился Яков. Рука провела по собачьей голове: большая и лохматая — с другой не спутать. — Что ты здесь делаешь?

Она, ожидаемо, не ответила.

Пришлось выяснять самому. По коридору он ступал осторожно, готовый ко всему.

— Яков, подойди, пожалуйста.

Но никак не к требовательному голосу матери.

Когда он вошел в столовую, то сразу понял, что за столом она не одна.

— Присядь, сынок, — велел отец.

Если уж Ласло Коллар присоединялся к воспитательной беседе — значит, дело серьезное.

— А откуда у нас собака? — поинтересовался Яков, опускаясь на ближайший стул. Родители сидели напротив.

— Петер Винник привел. Сказал, вы сегодня разговаривали. Что я тебе говорил насчет него?

— Мы просто беседовали на улице. Об отъезде, о его собаке. Но я совершенно точно не предлагал ее забрать. Не представляю, с чего Петер так решил.

Тогда отец повторил требовательнее:

— Что я тебе говорил?

Якову скорее хотелось забиться в угол, чем разговаривать откровенно. Этот властный тон был ему хорошо знаком: одно неосторожное слово — и ты лишен доверия. До тех пор, пока не докажешь, что достоин его. Иронично, но именно поэтому все дети Колларов, кроме воспитанника католической школы, виртуозно врали.

Он поджал губы и опустил подбородок.

— Не заговаривать с Петером. Я виноват, папа. Прошу прощения.

Матери тоже было что ему предъявить:

— Винс рассказал, что ты обманул меня. — Яков мысленно выругался на маленького предателя. — Я звонила в костел: в воскресенье никто не просил тебя остаться, и уже три дня сестры не видели тебя в школе. Яков, что происходит?

— Понимаю, как все это скверно звучит, но прошу, поверьте мне: я не был с Петером.

— Тогда где ты был?

— Я изучал Брефент, — не очень твердо, зато уверенно ответил он. — Ездил на другую сторону реки, посещал Дубовый сквер, гулял по проспекту Искусств. Чтобы узнать свой город перед выходом во взрослую жизнь.

— Узнать свой город? — сильно удивилась она. — И для этого тебе понадобилось красть цитру?

К этому вопросу он оказался не готов. Яков думал, про старую цитру уже и сам Винс позабыл.

— Почему ты молчишь, Яков? — продолжала наседать мать. — Кому ты ее продал?

— Никому. Просто она… у подруги. Ее цитра сломалась, а эту, как я понял, Винс все равно не использует. Решил, что ей нужнее. Это никоим образом не связано с Петером.

— У какой подруги? Со школы?

— Нет.

Что еще тут скажешь? У попутчицы из трамвая? Или у орсианки?

Оба родителя напряглись, втянули воздух.

— И сколько же лет этой подруге?

Даже такого пустяка Яков не знал. Все, что мог, — сидеть и стыдливо помалкивать.

— Поразительно… — выдохнул отец, со скрипом откидываясь на спинку стула.

— Спросите Винса — он видел ее. Да ее наверняка все видели — у нее огромная шляпа. Коммунистки таких не носят.

— А ты откуда знаешь, что носят коммунисты?

— Петер сказал, что у нее совсем не такая…

Зря он решил взять это за аргумент.

— То есть Винник с ней все-таки знаком? — тут же подловил отец.

Все. На этом Яков проиграл. И жалкие попытки вернуть себе голос уже не помогут.

— Нет, послушайте…

— Помолчи, — отрезал он. — Ослушался меня и наврал. Теперь ни слова! Дай мне подумать.

До дум Ласло Коллара лучше было не доводить — это знали все.

— Оу-у-у… Папа сейчас будет зверствовать, — шепталась за спиной Эрика.

Мать встала и плотно закрыла дверные створки.

— Комендантский час, — огласил судья неутешительный приговор. — Мать будет провожать тебя в школу и забирать после занятий. Как малыша. Никакого свободного времени за пределами дома у тебя пока не будет. Никаких встреч ни с Винниками, ни с подругами в огромных шляпах, ни с кем бы то ни было еще. И завтра, — особенно выделил он строгим тоном, — весь день дома.

— Весь день? Послушайте, папа, это уже слишком. Вы не понимаете всей ситуации, я должен…

— Это не обсуждается.

— Не обсуждается?! — от возмущения он аж вскочил со стула. — Я не ребенок, чтобы ограничивать мою свободу передвижения!

Мать тут же попыталась его урезонить:

— Яков!

Но перепалка уже началась. И оба были вне себя от злости.

— Не ребенок? А не ребенок будет прогуливать учебу? Будет воровать вещи из дома по указке «друзей», с которыми едва знаком? Будет беседовать с сыном предателя Родины у всех на виду? Из-за чего тот заявится прямо в его квартиру перед побегом из страны? А, Яков?! Да твой младший брат ведет себя мудрее, чем ты.

— Они были нашими друзьями! — в сердцах напомнил он. — Они ужинали за этим самым столом! За столом, где вы нахваливали г-на Винника и громче всех говорили о необходимых переменах!

— Не притворяйся дураком, сынок, — уничижительно протянул старый чиновник. — Тебе уже пора бы понимать, для чего устраиваются такие ужины. И почему я говорил то, что говорил.

Но слова отца вызывали в нем лишь отвращение.

— Вы — лицемер, отец! И самый большой себялюбец из всех, кого я только знаю.

Тот громко ударил по столу — Яков вздрогнул. И, скорее всего, не он один. Никогда прежде г-н Коллар не срывался подобным образом.

— Иди в комнату и хорошенько подумай о том, что натворил и наговорил.

Яков все равно туда собирался, так что менять направление не пришлось.

Из коридора прекрасно доносились разговоры в столовой.

— Поверить не могу, что ему так легко задурили голову, — жаловался отец матери.

— Не тревожься, Ласло. Он одумается.

По паркету снова зацокали когтистые лапы Лисы.

— У нас теперь есть собака! — последовало от Эрики сомнительное утешение. Но, несомненно, она была счастлива.

— Да, здорово, — безразлично вздохнул Яков и ушел в комнату.

Там Винс прилежно корпел над уроками, словно не подслушивал семейные разборки вместе с сестрой.

— Тебя наказали? — спросил он.

— Вроде того. Установили надзор.

— Я не хотел говорить, но Винник здорово их напугал и… пришлось, — попытка извиниться прозвучала слабо.

— Само собой.

От ужина он отказался. После такого разговора кусок в горло не лез. Отец даже представить не мог, что существуют вещи куда важнее партийной грызни. На кону стояла судьба всего Брефента: повелитель Чумы, вероятно, выследил Линнею — единственную, кому известен ключ к спасению города. Если так, завтра появятся новые трещины. Но Яков не только не сможет помочь — он даже ничего не узнает.

Что она подумает? Что он в очередной раз испугался? Или что Вран схватил его?

И что тогда станет делать? Попытается его найти? Не наделает ли глупостей, как сегодня с булавкой?

А что, если завтра придут дожди? А если в эту ночь? Она отправится к никсам одна, как и обещала?

Даже если все обойдется, послезавтра у Якова появится приставленная надзирательница. Теперь Линнея уже не сможет так просто к нему подойти и заговорить. А рискнет — сразу попадет под Белый террор четы Колларов.

Скверное положение дел. И с каждым часом оно только ухудшалось, обрастая все большими ограничениями. Похоже, пришло время выбирать сторону.

Под утро, так и не сомкнув глаз, Яков Коллар сбежал из дома.