Под угасающей Элуриан

Пролог

Ге́риан подошел к краю утеса. Огромная красная звезда сияла над океаном. Опасная, как проклятие, прекрасная, как спасение, она застыла в мертвой точке небосвода, наполовину погрузившись в горячие воды. Свет ее придавал волнам грязно-пурпурный оттенок. У подножия утеса волны бились о скалы, тянулись к нойю. Зазывали. Гериан ощущал, как те же могучие силы бушуют внутри него. Он хотел броситься вниз, окунуться в пучину и, сражаясь со стихией, раствориться – до последней капли.

– Элу́риан… ты обман всей моей жизни! – прокричал он, падая на колени. Сквозь обжигающие слезы он смотрел на ту, что ненавидел, но уже не страшился ее взгляда. Смотрел на покрытый вечным огнем полукруг, смотрел, как пламень, отражаясь, танцует на мутной воде. А Элуриан безразлично жгла мир своими лучами и не ведала горя, с которым пришел ничтожный ной. Слепая к покою и отчаянию чужой души.

Элуриан…

Застрявшая меж двух сторон, она убивает и спасает. Часть ее стремится к уничтожению, другая – к сохранению. Противоречие ее порождает гнев и очарование, как любовь к ней всегда порождает ненависть. Такова природа красной звезды, описанная тысячелетия назад, и такой она сохраняется для взоров ныне живущих под ней.

Только время может заметить перемены, происходящие в сердце Элуриан. Но у времени никто не спрашивает. Ведь оно так же загадочно и непостижимо, как и сама Элуриан.

Часть 1. Взросление Гериана. Глава 1. Город за Великой Стеной

1

Мальчик бежал вдоль берега, пока остальные еле поспевали за ним. Обладая не по годам длинными ногами, он мог легко оторваться от толпы крикунов, плетущихся сзади. Гериан знал свое преимущество и умело использовал его, чтобы стать вожаком их маленькой стаи. Он уже на голову превосходил всех в росте и бегал вдвое, а то и втрое быстрее них. Его ноги не путались в горячем песке, а скользили по нему, отчего со стороны Гериан словно летел.

Однако он был не только быстр, но и умен. Он никогда не бежал в полную силу и не показывал друзьям, насколько может разогнаться. Чутье подсказывало, когда нужно замедлиться, а порой даже позволить раз-другой слегка коснуться его ткани. Красное одеяние покрывало детей с головы до ног, оголяя ступни и глаза для нежных, но опасных поцелуев Элуриан. Легкая ткань не мешала бегу, наоборот, развевалась от ветра, летящего навстречу.

Когда Гериан убежал далеко вперед, он понял, что пора замедлиться. Слишком тяжело дышали Варзрах, Дрош и Лардус, но, заметив, что их вожак устал, открыли в себе второе дыхание и ускорились. В одинаковых тканях их нельзя было отличить друг от друга, разве что Дрош выделялся короткими ножками, а Варзрах коварными узкими глазками, замышляющими очередную пакость. Если бы Гериан обернулся и заглянул в эти глаза, он бы догадался, что его ждет. Но он был увлечен свободой полета над песком.

Раскаленная красная звезда искрилась на горизонте и будто желала лизнуть пламенем босые ноги своих гостей, танцующих на берегу. Порой Гериан сильнее других ощущал ее дыхание, и в такие моменты ему стоило больших усилий слушаться Та́ту и не смотреть на Элуриан. Он почти перешел на шаг и услышал, как его нагоняют. Это был проворный Варзрах, который стремился обойти его хотя бы раз. Сейчас он коснется его ткани, а потом…

– Гва-а-ах! – прохрипел Варзрах из-за спины.

Гериан ощутил острую боль в стопе. Негодяй пнул его и, зацепившись ногами, потянул за собой при падении. Оба рухнули на песок и проскользили вперед с десяток локтей[1]. Гериан не успел прикрыть лицо, и мелкие камни оцарапали оголенную кожу вокруг глаз. Пока он вставал, подоспели Лардус и Дрош. Они смотрели с ужасом, тыча пальцами в лицо Гериана.

– Кровь, кровь! – кричали они. – Элуриан заберет тебя в свои недра!

Варзрах смеялся. Узкие глаза на миг расширились.

– Поторопись, Гериан, не порочь память Древних Отцов.

Гериан задрожал. Перед глазами сверкнули алые искры. Вот он сидит у костра, а отец рассказывает легенды старого мира, читает писания Древних Отцов. Не зазывай Элуриан почем зря, не стремись без причины привлечь ее внимание.

Но он не хотел. Он упал… всего лишь упал.

Используй кровь только в минуты крайнего отчаяния или молитвы, сын мой. Иначе гнев ее будет страшен.

– Гериан, ну же! Быстрее! – прыгали Дрош и Лардус.

Гериан представил, как разгневается Элуриан, как раскалится ее сердце и как отбросит она языки пламени на его лицо, оставив страшные язвы. Он вытер капли крови с лица, зажмурился и только после этого повернулся к красной звезде. Он упал наземь, уткнулся лбом в песок и растер кровь между пальцев.

– Богиня моя, Элуриан, прости, что посмел призвать тебя, без нужды воспользовался твоим вниманием. Прости и не гневайся на глупого твоего слугу!

Варзрах поставил ногу на спину Гериана и навалился всем весом.

– Молись, Гериан. Молись, иначе она заберет тебя.

Гериан привык чувствовать боль и страх, но унижение от друга было ему пока что мало знакомо. Он попытался столкнуть Варзраха, продолжая возносить хвалу богине, но ничего не вышло. Пришлось вытерпеть до конца.

Когда кровь высохла, Гериан встал, стряхнув Варзраха, как червя, и отвернулся от звезды. Дрош и Лардус успокоились. Ритуал окончен, их друга не заберут, если Элуриан будет благосклонна.

– Глупый Варзрах, что ты наделал? – Гериан смотрел на друга сверху вниз, зная, как тот этого не любит.

– Я? Ты дал слабину, и я тебя нагнал. А теперь что, я виноват? – узкие глаза превратились в две щелочки. Красная ткань колыхалась от легкого ветра. – Я говорил, что ты быстр вначале, тратишь все силы, а потом тебя легко нагнать. Вот я и нагнал.

– Зачем ты бьешь меня по ногам?

– А зачем птица прыгает? Таково ее естество.

– Из-за тебя я потерял кровь и разгневал Элуриан!

Гериан взмахнул руками. Варзрах принял это как вызов. Он бросился на друга и, уткнувшись головой ему в живот, сбил с ног, уложил на лопатки. Всего пара мгновений, и Варзрах снова над ним.

В небе сбивались в кучу грязные облака. Красные лучи звезды обжигали лица противников, пылающих от гнева. Вихри песка и пыли вздымались ввысь. Гериан не был готов сдаться. Иногда он позволял Варзраху побеждать в их схватках, иногда тот и правда брал верх, но в этот раз Гериан уступать не собирался. Он скинул с себя мелкого пакостника и вскочил. Варзрах попытался повторить свой прием, но Гериан схватил его за голову прежде, чем та вновь уперлась ему в живот. Схватил и вывернул, но не сильно, лишь настолько, чтобы повернуть лицо Варзраха к красной звезде.

– Смотри, Варзрах! Смотри и проси прощения у нашей богини!

– Нет! – Варзрах закрыл глаза ладонями и запищал.

Гериан понял, что был слишком суров, и отпустил друга. Не стоило понапрасну беспокоить Элуриан и втягивать в их размолвки. Отец не одобрил бы этого.

Пока Гериан размышлял, Варзрах схватил его за уши. Вскоре они вновь оказались на песке, перекатываясь из стороны в сторону, словно две рыбины, выброшенные на берег. Дрош и Лардус выкрикивали их имена, подбадривая обоих, – им было неважно, кто победит. Главное, чтобы их самих не заставили участвовать в этом вечном противостоянии двух бурь.

Гериан почти одержал победу и даже не заметил, как с головы слетела ткань, оголив юное лицо с ровной смуглой кожей и глазами, в которых при свете Элуриан проступал красный отблеск. Так он был увлечен. И вот – роковой момент. После очередного кувырка Гериан задел ногой деревянное ведерко со свежей пресной водой, до которого они каким-то образом докатились. Ведерко перевернулось и смешалось с выпавшей в осадок солью. Остатки воды расплескались по песку. Работа насмарку. Целое ведерко воды…

– Оууу, – Дрош так испугался, что прикрыл глаза.

– Ну, вы, ребята, с этим сами разбирайтесь, а я пойду за своим ведром, – сказал Лардус и сбежал, прежде чем кто-то произнес хоть слово.

– И я, и я пойду, – опомнился Дрош и поплелся вслед за другом, тяжело вздыхая.

– Ах, Гериан! Что ты сделал! – наигранно вскрикнул Варзрах.

– Я?! Ты же меня толкнул! Ты! – Гериан посмотрел, сколько воды осталось в ведре. На несколько глотков.

– Богиня плачет! Элуриан подарила нам свои лучи, чтобы мы могли очистить морскую воду от соли, а ты так распорядился ее дарами, Гериан?!

Варзрах бился о песок, а Гериан слизывал воду с полупрозрачных тонких листьев перед тем, как прожевать их. Ничего страшного, решил он, ведь остальные ведра он донесет целыми. Но нужно спешить домой. Догадается ли Лардус помочь Дрошу? Поймет ли, что Гериан занят? Сложно представить ведерко в тонких ручках Дроша...

– Не переживай, Гериан. Может, скоро пойдет дождь, – Варзрах, как часто с ним бывало, переменился в настроении.

Гнев Гериана стих.

– Та́ту будет недоволен.

– Ну, может, в следующий раз ты будешь бежать быстрее, – самодовольно сказал Варзрах.

– Я хотел дать вам шанс меня нагнать…

– Ну и дурак. В нашей игре побеждает сильнейший.

[1] Мера длины у нойев.

2

Гериан и Варзрах шли к Стене. У каждого было по два ведерка очищенной воды, пригодной для питья, только одно из ведер Гериана было почти пустым. Сказать, что его мучила жажда и он все выпил? Лучше так, чем признаться, что вода пропала понапрасну.

Лес становился все гуще, соленый запах рассеивался. Дрош и Лардус плелись сзади на расстоянии и помалкивали. Лардус работал за двоих: он повесил ведра на толстый сук и тащил его на спине. Варзрах, пряча лицо за тканью, самодовольно улыбался. Тени пальм усиливали полумрак, рожденный тусклым светом звезды.

Великая Стена стояла неподвижно испокон веков. Красные лучи Элуриан отражались от мрамора, придавая ему мягкое розовое мерцание. Стена, высотой свыше ста локтей, длиной в тысячу, оберегала город от яростного света. Гериан вошел в тень, где укрывалось поселение нойев – смуглых, невысоких, круглолицых, лишь отдаленно напоминающих своих предков, Древних Отцов. У подножия Стены теснились маленькие домики со сквозными окнами. Горящие огни освещали дорогу.

Варзрах поставил ведра на землю, коснулся плеча Гериана и приободрил его.

– Не тревожься просто так. Будущее открыто только Элуриан. Нам оно не ясно. А пока не ясно, нечего переживать о том, что не свершилось, – глаза Варзраха округлились, утратив хитрость.

– А что свершилось, о том тревожиться нет смысла, – подтвердил Гериан и направился домой.

В доме тлел один-единственный огонь. Около него сидел старик за каменным столом и писал на бумаге пером из пальмового листа. Гериан вдохнул запахи ладана и воска – и ощутил покой. Смирение.

– Здравия, Тату, – сказал он и поставил ведра к остальным.

Отец повернул к нему седую голову. Морщины расправились, и под ними обнажились черные линии грязи. Прежде чем заговорить, он снова нахмурился.

– Сын, где твое одеяние? – строго произнес он. – Ты опять потерял головную ткань?

Гериан ухватился за лицо. Где же она?

– Я… я…

Кажется, он потерял ткань, пока боролся с Варзрахом. И даже не заметил. Он ведь часто снимал ее – наперекор запретам Тату.

– Выходя за Стену, покрывай себя тканью. Хм. Сколько раз я твердил это? – Тату встал наравне с сыном.

Ему всего десять, – подумал он. – Богиня, всего десять, а он уже с меня ростом.

– Не гневай Элуриан, чьи лучи обжигают любовью. Я говорил это, Гериан?

– Говорил, Тату.

– Не опускай голову, когда я говорю с тобой. Что за царапины? – старик потянул Гериана за подбородок. – Ты что, окропил лицо кровью?! Без нужды привлек внимание нашей богини?

– Я упал, Тату, – Гериан замотал головой, вырываясь из рук отца. – Но я молил Элуриан о прощении. Пока не почувствовал, что гнев ее отступает и доброта ее безмерна.

– Много было крови? – Тату немного расслабился.

– Всего капелька… всего одна капля.

Отец смотрел осуждающе. В последнее время его взгляд стал серьезнее, и все реже улыбка украшала морщинистое лицо.

Гериан вновь прикоснулся к лицу. Почему же никто не сказал ему, что он обронил ткань? Дрош бы сказал. Но он даже не взглянул на него. Наверняка это Варзрах всех запугал… отступник богини!

– Сколько раз я говорил? – ворчал старик. – Когда выходишь за Стену, надевай красное одеяние. Хм. Сколько раз, сколько? – хриплый голос повторял то, что Гериан и так знал. Но Тату был слишком слаб, чтобы подобрать новые слова.

Гериан коснулся жестких, курчавых волос. А ведь отец еще не знает про воду…

– Что же ты молчишь? – Тату перехватил его руку. – Где оно? Где одеяние? Почему твоя голова была обнажена перед взором нашей богини?

Гериан склонил голову еще ниже: он не смел выразить неуважение ни Тату, ни тем более могучей звезде, которую любил и чтил всем сердцем.

– Прости, Тату.

– Потерял одеяние, принес мало воды…

Гериан вздрогнул. Да, внимание Тату, несмотря на старость, оставалось завидным: должно быть, он заметил, что Гериан склонялся на одну сторону, пока нес ведра.

– Хотел бы я сказать, что не узнаю тебя, мальчик мой, но не хочу лукавить. Хм. Не в первый раз ты разочаровываешь меня и – богиня плачет – не в последний. В твоем возрасте я был единственным кормильцем при больной матери и не смел совершать подобных проступков.

– Прости, Тату.

– Пора взрослеть, Гериан. До твоего совершеннолетия осталось недолго, и ты должен научиться выживать, – старик заглянул в ведро и тяжело вздохнул.

– Да, Тату.

– Что ты сделал с водой?

– Я… и ее потерял.

– Хм… Я был добр к тебе, мальчик мой, и очень терпелив. Хотел, чтобы твое детство продлилось дольше моего.

Тату погасил свечу. Теперь комнату озарял слабый свет с дороги.

– Пора учиться нести бремя своих ошибок.

Тату достал красную ткань. Над столом вился сероватый дымок.

– Первым делом вернись на берег и отыщи свое одеяние. Оно бесценно. Вот, можешь пока взять мое. Но… – Тату передал свою ткань, – не потеряй, иначе мы оба останемся с неприкрытой головой.

– Да, Тату, – Гериан поглядывал на дым.

– И не смей смотреть на Элуриан, – наставлял отец. – Хм, ты достаточно огорчил ее. Как бы она не разгневалась и не сожгла тебя.

– Да, Тату, – Гериан не поднимал головы, даже когда надевал отцовскую ткань, ставшую ему почти впору.

Он почувствовал жжение в горле, но сдержал слезы стыда. Тату редко бранил его, но теперь что-то в его словах изменилось.

Пора взрослеть, Гериан.

Но зачем?

3

До десяти лет Гериан жил обычной жизнью и был свободен от страхов и опасений, что терзали взрослых. Мир под лучами красной звезды казался ему, если не сказкой, то светлым и приятным местом. Здесь он был счастлив. Он бегал с друзьями по побережью, плавал в горячей воде, мечтал однажды смастерить плот и добраться до края моря, чтобы прикоснуться к великой Элуриан, освещающей весь край Ора-Сидус. Это все, что Гериан знал о мире, и большего ему знать не хотелось.

Но все изменилось. Отношение отца стало иным: он чаще бранил сына, строже воспитывал и оставлял меньше времени для отдыха. Гериан рос быстро и все чаще ловил на себе косые взгляды. Он отличался от других, а история его рождения, окутанная тайной, внушала нойям страх. Гериан всегда чувствовал себя изгоем.

Он вышел под открытое небо и поднял глаза. Раньше ему казалось, что Великая Стена почти касается густых бурых облаков, теперь же он понимал, как высоко небо. А Стена была так же далека от неба, как они все. Шум гужевых повозок, запряженных тартарогами, крики зазывающих купцов и плач голодных младенцев сопровождали его до выхода за Стену. В красном полумраке он ощущал себя живее, чем за белым мрамором. Он спешил к месту, где сразился с Варзрахом, чтобы смыть позор перед Тату. И чтобы провести хоть краткий миг на соленом берегу, самом светлом и жарком месте на всем Ора-Сидус.

Песок не сохранил следов борьбы. Морская вода безмолвно наблюдала за ним. Ткань исчезла. Куда же она делась?

Сзади раздался смешок. Гериан обернулся: Варзрах выглядывал из-за ствола дерева и размахивал тканью.

– Что ищешь, Гериан? Тобой потерянное станет моим найденным.

– Варзрах, отступник богини, верни! – Гериан бросился за ним. Он мог бы догнать подлеца в несколько прыжков, но тот умело петлял среди пальм, а затем и вовсе скрылся в кустах.

– Варзрах, ну же! Где ты? – Гериан в отчаянии пинал сухие ветки.

– Молись о спасении, гадкий найденыш! – прокричал Варзрах где-то вдали.

Гериан рванул на звук, путаясь в деревьях, падая, в то время как проворный Варзрах танцевал среди пальм, словно ящерица. Не имея таких длинных и сильных ног, как у Гериана, он был ловчее и передвигался тише ветра – и потому оказался за Стеной первым. Гериан застал его у ног Тату.

– Вот его одеяние, Тату, возьмите, – Варзрах протянул руки и, преклонив колено, отдал отцу Гериана его головной убор.

Тату недовольно принял ткань. Гериан знал: Тату взял бы одеяние у любого, даже самого падшего нойя, но только не у Варзраха. И в этом он тоже обвинит Гериана.

– Беги, мальчик, – протянул старик.

– Я нашел его на песке, дорогой Тату. Видел, как Гериан снял ткань, чтобы выпить воды и посмотреть на Элуриан. Я ему говорил, что…

– Это ложь! – воскликнул Гериан.

– Иди, мальчик. Иди домой, – повторил Тату.

– … говорил, что нельзя так делать. А он ведь и не слушает.

– Иди домой.

– А ну замолчи, Варзрах, наглый врунишка!

– Тут он поворачивается и показывает мне язык, а в глазах у него горят красные огоньки Элуриан. Думаю, она прокляла его за мерзкий поступок… А потом он как ускачет в сторону леса, будто птица.

Варзрах изобразил, как извивается птица перед прыжком.

– Иди. Иди домой, – Тату одной рукой выталкивал мальчика за дверь, другой сжимал кусок мятой ткани.

Наконец, когда Варзрах выкрикивал последние слова из-за двери, старик обернулся к сыну.

– Он врет, Тату, ты же знаешь.

– Конечно знаю. Теперь понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты водился с ним? – старик сдернул с него свою ткань и швырнул обратно его собственную.

Гериан не понимал. Несмотря на гадкий характер, с Варзрахом было весело. Он вечно придумывал новые проказы.

– Ты помнишь, что его матерь говорит о тебе? Помнишь, сын?

– Помню, Тату.

– Повтори.

Гериан взглянул исподлобья.

– Богиня плачет! Сколько можно об этом говорить, Татушка?!

– Не поминай Элуриан, маленький глупец! – отец ударил ладонью по стене. – Отвечай на вопрос.

Проглотив гордость, Гериан пролепетал:

– Она говорит, что я… что я… бездомный найденыш. Отродье.

Тату поднял ведро, сделал несколько глотков и передал сыну.

– Вот именно. Грунья-дура шепчет всякому встречному, что ты плод гнева Элуриан, что сердце твое из камня, а разум из грязи. А ты якшаешься с ее сыном! Пей.

Гериан не ожидал такой щедрости и жадно отпил несколько глотков.

– Чувствуешь, какая горячая? Богиня недовольна.

– Тату, но Варзрах не говорит обо мне плохо, – Гериан врал, но сам не верил, что лжет. Ведь слова друга не волновали его кровь.

– Глупый ты, глупый мальчик!

Гериану нечего было ответить. Бывают вещи, которых отец не может понять. Не так много мальчишек желали водиться с ним, и он хорошо знал, что такое быть одному.

– Хм. Возьми ведра и дай воды скотине. Остальные отнеси Нардуше. Взамен возьми трав, воск и масло, – Тату сел за стол. – Мне надо закончить писания до сна. Справишься? Потом вернешься и отнесешь пустые ведра к берегу, наполнишь водой, а дальше – ты знаешь.

Старик провел пальмовым пером по лбу и макнул кончик в чернила.

– Ты так много пишешь, Татушка, – сказал Гериан, подхватывая ведра.

– Старость отнимает все силы, мой мальчик. Теперь я способен только писать, а на тебя наваливается все больше забот.

Над письменами загорелась свеча, и по дому разлился запах воска.

– Даже мои странствия к ромулам становятся все реже и короче…

Гериан отвернулся, чтобы отец не заметил слез. Он не помнил точного момента, когда волосы Тату побелели, словно мел, морщины исказили доброе, родное лицо, а движения стали приносить боль, отдаваясь хрустом в костях. Он реже выходил из дома, разве что на общую молитву. Не так много лет осталось до пятидесяти. А потом кожа его покроется страшными язвами, начнет сочиться грязной кровью, и Элуриан призовет его к себе…

Так происходит со всеми.

4

Гериан удалялся от Стены в сторону пастбищ. Он пробирался сквозь толпу и не слышал ругани Груньи, не замечал, как ее когтистая лапа шлепает по затылку Варзраха. Не видел, как стыдливо поглядывает Дрош, растягивая кусок кожи на голом камне, как точит ножи бродяга Ачи, переселившийся на край Стены совсем недавно – не успел Шар совершить оборот вокруг Элуриан. Не замечал, как кипит жизнь, частью которой в тот миг он себя не ощущал.

А может, это случится раньше, думал он. Дедушка умер, не дожив до сорока шести. Правда, он слишком часто ступал за Стену и сносил за жизнь всего пару дырявых тканей. Да, Элуриан прекрасна, но любовь ее опасна. Тату… неужели и с ним придется расстаться? Он искренне верил, что этого не случится. Элуриан не допустит. Элуриан прощает. Элуриан… всемогущая, любимая звезда! Она не отнимет у него отца.

Прямо перед ним выскочила Милмочка, дочка Нардуши – старше его всего на пару лет и почти вдвое ниже.

– Стой! Что с твоей тканью? – проворчала она сладким, но властным голосом.

Гериан не хотел отвлекаться на глупую девчонку, но она не давала пройти.

– Ведра поставь туда, – ткнула она пальцем в сторону хлева. – И посмотри на свою ткань. У тебя дырка вот тут, балда бестолковая!

Гериан проследил за движением ее пальчика и поставил ведра на землю. На поясе зияла дыра, а кожа в этом месте, как и на лице, покраснела.

– Богиня плачет! Это все Варзрах! – разозлился Гериан. – Он устроил мне столько проблем.

– Снимай, снимай, – Милмочка пыталась стянуть ему рукава. – Ну же, ну. За это я возьму еще одно ведро воды. Давай, быстрей.

Она говорила резко, требуя послушания, но Гериан не поддался, хотя обычно был с ней кроток. Однажды Милмочка станет хозяйкой – в доме и в сердце какого-нибудь бедолаги…

– Нет воды, – отстранился Гериан, подхватывая ведра и прижимая их к себе, словно девочка могла вырвать их силой. – И вообще я не к вам иду. Мне еще скотину поить. Дождись своей очереди.

– Нет, нет, нет, – запротестовала Милмочка. – Снимай скорее, нельзя так ходить. Смотри, как ты разгневал Элуриан. Смотри, какой ожог! – она ткнула пальцем в дыру. – Я дам тебе укрыться папиной тканью. Идем, идем, только не запачкай ее, ну. Быстрее, быстрее!

Милмочка тянула его в мастерскую, и Гериан поплелся за ней.

– Здравия, – прохрипел он.

В нос ударил резкий травяной запах. В мастерской сохли десятки тканей, в основном красные, но встречались и оранжевые. Перед ним стоял котел с алой водой, а рядом – глиняная чаша с раздавленными корнями марены[2].

– Здравия, – ответил Рай, отец Милмочки.

– Нет времени. Быстрее, быстрее, – командовала она. – Отдай свое одеяние Гериану, у него дыра.

Она ловко стянула с плеч отца ткань и передала Гериану, с которого тут же сорвала верх. В этом доме Милмочке не перечили.

– Ну, иди же, давай! Вернешься – отдам. Что стоишь?

Гериан накинул на себя тяжелую ткань и потонул в ней.

Чем дальше он отходил от Стены, тем мягче становилась тень. Здесь нойи держали пастбища. Гериан ухаживал за тремя тартарогами, один из которых принадлежал ему. Тартароги – копытные животные с бордовыми и темно-коричневыми пятнами и длинным рогом между широких ноздрей. Они давали молоко и любили рассеянный свет Элуриан. Эти звери издавали смешные булькающие звуки, и Гериан обожал возиться с ними. Он напоил скот и вывел его пожевать траву.

Каждый зверь имел свое имя и свой нрав. Гериан считал, кто выделяется, тот заслуживает имени. Тог – тартарог семьи Дроша – сразу рванул прочь, на десяток локтей, стараясь поймать побольше солнечных лучей. Шиш – тартарожка Лардуса – крутилась на месте и все время чесала лапу о бревно. А Рафа осталась рядом с хозяином, тихонько жуя траву и булькая себе под нос. Гериан почесал красавицу за ухом.

– Рафа, девочка, ты не заболела? – она булькнула в ответ. – У тебя мокрый нос… как бы не подцепила горячку.

Тартароги резвились и играли, и вскоре к ним присоединились другие – соседские. Они уживались со всеми тварями: за годы спокойной жизни в них не осталось дикости.

Гериан всматривался вдаль – конец Великой Стены скрывался за пределами его взгляда. Рафа подошла к хозяину и склонилась так, чтобы он мог дотянуться до шеи, места, которое она не могла почесать сама. Гериан гладил ее, приговаривая ласковые слова. Он смотрел на башню, возвышавшуюся над маленькими домами. Там висел колокол, слышимый в любой точке города. Однажды он исполнил свою мечту: во время путешествия к противоположному краю Стены Гериан забрался на вершину башни и ударил в колокол. Но радость была недолгой. Услышав звон, нойи легли спать, не завершив работы, а Гериана и Тату наказали плетьми. Он так и не достиг другого конца Стены – и уже не достигнет.

В детстве можно было проскользнуть незамеченным, но теперь все узнавали в нем того самого рослого мальчишку. Да и скрывать лицо тканью в черте города было запрещено. Как-то раз он ухитрился обойти Стену с внешней стороны, но в город его не пустили. На том краю чужаков не любят, понял Гериан, и смирился.

Он загнал скотину обратно и понес воду Нардуше. Та хотела расплатиться травами, но из мастерской выбежала Милмочка и взяла все в свои руки. Она переодела Гериана в заштопанное одеяние и принялась торговаться. Гериан упирался, а Нардуша, видя, как ловко справляется дочь, улыбнулась и оставила их. В итоге трав он получил меньше, чем рассчитывал Тату, но масло и воск удалось выменять в том же объеме. Тату будет доволен, решил Гериан.

– Я не доволен, – сказал Тату, осмотрев травы. – Смотри, как мало черехвы. А у меня почки больные. Сынок, тебя обвели вокруг пальца, и все из-за дырки под спиной.

– Тату…

– Я сам разберусь, хм, а ты подготовь воду, – сказал старик и медленно вышел из дома.

Гериан направился к берегу. Навстречу попадались другие мальчишки: они тащили воду домой, понурив головы и не замечая его. Лишь безобидный Дрош улыбался и весело махал рукой, пока никто не видит. Гериан набрал морскую воду в горшок, вкопал его в песок, поставил внутрь пустое ведро и плотно закрыл листьями неберитовой пальмы. Прочные листья длиной в локоть не пропускали воздух. Сверху он прижал их камнем. Вода очищалась и капала в ведерко, а соль оставалась в горшке. То же он сделал с другими ведрами. Так будет и дальше, если не пойдет дождь. Но дождя не было уже… Гериан прикинул: не меньше девяноста снов. А может, и сотни. Чем они заслужили такое?..

Интересно, идут ли дожди у ромулов?

Он вдохнул полной грудью. Соленый воздух встал комом в горле, и Гериан закашлялся. Душно. Фиолетово-серые облака плыли по небу, опускаясь все ниже. Сквозь них оранжевыми нитями прорывались лучи звезды. Пробираясь через лес, он приседал у кустов и с жадностью слизывал влагу с листьев. Скоро будет дождь, повторял он про себя.

О, Элуриан, будь к нам благосклонна!

Когда раздался звон колокола, Гериан зевнул и с облегчением опустился в угол на мягкое одеяло из тартароговой шерсти. Наконец, можно поспать.

– Понимаю тебя, – засмеялся Тату, – Запоздали они. Я и сам валюсь с ног.

Старик улегся у другой стены. Тишину нарушил скрип его колен.

– Хм. Как, наверное, было легко, когда свет сменяла тьма и все ложились спать вместе с солнцем…

Гериан нетерпеливо заерзал на одеяле.

– А как написано у Древних Отцов, Татушка? Расскажи!

Тату не стал подниматься за летописью. Он крепко сомкнул веки, попыхтел, разыскал нужную историю в покоях своей памяти и начал рассказ. Кроткий голос отца напоминал Гериану пение птичек Лираэль, обитающих в магическом лесу. Он никогда их не слышал, но часто воображал в своих мечтах.

[2] Марена – травянистое растение, используется как природный краситель.

Летопись Древних Отцов

Приписано рукой Тату:

101243 год с МСС – летоисчисление ведется с Момента Страшного События. Записано на древнесидерийском языке.

«Элуриан повисла в небесах и уже множество лет не меняет своего положения, словно упрямый старец, утративший разум. Сияние ее тускло и неизменно, и потому на острове Ора-Сидус не бывает дня, как не бывает и ночи. Не осталось Отца, помнившего рассказы тех, кто видел полную темень – кто созерцал, как звезда восходит высоко в небо и склоняется к его краю.

Во времена, когда еще не было писаний, молитвы передавались из уст в уста. И в легендах воспето: “Закрой глаза свои – и не узришь сияния Элуриан, как не узришь лиц родных и любимых. Станет тебе одиноко и страшно: вот что есть ночь”.

Но не сохранилось речей тех, кто жил во времена смены ночи и дня на нашем Шаре – том, что плывет в океане пустоты рядом с драгоценной Элуриан».

5

Наслаждаясь речью отца, Гериан почти заснул, но, повинуясь внезапному желанию, открыл глаза и заметил сероватое свечение, пробивавшееся между половицами.

– Что там светится, Татушка?

Старик резко вздохнул и откашлялся – он уже задремал.

– Не может быть… – пробормотал он и полез в погреб.

– Это один из даров ромулов? – спросил Гериан, протирая глаза.

Старик с трудом поднялся по ступенькам и положил светящийся круглый предмет на одеяло рядом с мальчиком. Гериан с интересом наблюдал за ним, не смея прикоснуться.

– О, это очень старый дар, – ответил Тату, прочистив горло. – Такой старый, что появился у меня задолго до твоего рождения.

– Где же ты прятал его? Что он делает?

Серое свечение усилилось: внутри стеклянного шара клубился дым.

– Когда-то эта магическая сфера предсказывала дожди и бури. Но со временем ее магия истончилась, и она смолкла навеки. Хм. Так я думал…

Гериан протер гладкую поверхность шара, и сфера сверкнула, как молния.

– Я хранил ее вместе со старым хламом, что жалко было выбросить. Пришел миг расстаться с прошлым… Хм, странно, что сфера вдруг ожила.

– Магия может воскреснуть? – Гериан не отрывал взгляда от серой дымки. Он поворачивал сферу, наблюдая, как внутри искрятся огни.

– Нет, мальчик мой. Видимо, я ошибся: магия еще не исчерпала себя. Но почему-то сфера молчала долгие годы, – старик вновь улегся на подушки. – Забери ее себе. Может, она послужит тебе еще какое-то время… кто знает.

Гериан смотрел на густые облака, запертые в стекле.

– Это мой первый дар. Богиня ликует! Я буду беречь его, Татушка.

– Конечно, сынок. Боюсь, я не скоро раздобуду новый. Ромулы не одаривают меня, как прежде. Придется довольствоваться старыми вещами, – глаза Тату закрывались, голос становился тише.

Сфера мигнула и погасла. Гериан улыбался. Он почувствовал, что этим даром Тату хотел их примирить. Но старика такие мысли не занимали: он всего лишь любил находить применение старым вещам – таким, как он сам.

– Скоро будет дождь, – прошептал Гериан и уснул.

Во сне мальчик позволяет себе больше. Там нет запретов, нет правил, нет опасностей. В этих снах Элуриан щедра на любовь и невероятно прекрасна. Гериан сидит на берегу, а песок искрится, как мрамор Великой Стены, переливается розовыми оттенками, ласкает прохладой. Гериан вглядывается в душу Элуриан, различая каждый ее огонек, и во сне она краснее крови. Языки пламени ласкают спокойные пурпурные волны. Они не разбиваются в пену, не обжигают кожу. Океан тих, солнце мертво, а он без своего одеяния – и ничего дурного не происходит.

И вот Элуриан начинает петь. Огоньки играют на ее глади и тянутся вверх. Элуриан поднимается над водой, и небо озаряет свет – яркий, белый, теплый, рассеивающий пламя и освобождающий океан от грязных бурых оттенков.

Элуриан позволяет на себя смотреть. Она любит. Любит.

И Гериан любит ее в ответ.

Глава 2. Правители

6

Когда нет ни ночи, ни дня, солнце замирает в небе. В заброшенном уголке мира, где еще теплится жизнь, воцаряется вечный полумрак. Нойи выживают, следуя законам, созданным теми, кто жил под красной звездой от начала времен. Они чтят память Древних Отцов и время после сна посвящают прекрасной и величественной, любимой всем сердцем Элуриан.

С первым коротким ударом колокола город пробуждается и зажигает огни. Наступает любимое для Тату время. Нойи надевают красные одеяния и выходят за Стену. Впереди идут пророки вместе с теми, кто желает принести свой дар богине, и такие находятся всегда.

Тату держит сына за руку и поправляет его ткань, чтобы та скрыла кожу.

– Помни, любовь Элуриан опасна, – наставляет отец. – Она обнимает – и ломает кости. Целует – и вырывает язык. Любовь ее так сильна, что она жаждет убить тебя. Как любящая, но безумная мать. Будь осторожен, Гериан.

– Буду, Тату.

– И не открывай глаз, пока не окончим молитвы.

Нойи единодушно смыкают веки, опускаются на колени. В сиянии звезды колышутся белые ткани пророков. Гомор, седовласый старик, стоит у дальнего края Стены, а Содомир, толстый и неуклюжий, выходит вперед, и его тень накрывает Гериана.

– Свети, дорогая Элуриан.

– Свети, дорогая Элуриан, – вторит толпа.

– Согревай нас своим теплом.

– Согревай нас своим теплом.

– Не настанет миг, когда сердце твое угаснет.

– Не настанет миг, когда сердце твое угаснет.

Гериан открывает глаза – не для того, чтобы взглянуть на Элуриан. Он ищет чей-то взгляд, но среди множества алых тканей не находит его.

– Не будет конца твоему благословению.

– Не будет конца твоему благословению.

– Обрати свой взор на нас, богиня Элуриан…

Пророк Содомир достает заточенный камень и хватает Грунью. Варзрах стоит на коленях, губы его не шевелятся.

– Обрати свой взор на нас, богиня Элуриан.

Острый край касается голой кожи, капли крови стекают по лезвию.

– Прости наши ошибки. И прими наши дары.

Кровь капает на землю. Грунья не издает ни звука. И только теперь Гериан находит взгляд Дроша.

– Свети! Свети! Свети!

Мальчики смотрят друг на друга и хихикают.

– Свети! Свети! Свети!

Содомир просовывает руку под ткань и размазывает кровь по лицу – от лба до губ, находя странное, почти возбуждающее удовольствие в соленом привкусе. И если бы его спросили, зачем он это делает, он бы нашел этому объяснение. Но его не спрашивают.

Вдруг он слышит шепот безбожников и пронзает их злобным взглядом. Гериан и Дрош смолкают и опускают головы. Содомир крепче сжимает лезвие, дрожа от гнева. Как же он ненавидит детей – особенно тех, кто живет здесь, на краю. Может, в следующий раз взять одного из них и… не рассчитать силу?

Улыбаясь, он разгоняет толпу и подходит к мальчикам. Толстое тело нависает над ними, отсекая свет Элуриан. Они чувствуют: вставать с колен нельзя, и еще ниже склоняют головы. Тату понимает, что внимание пророка сулит опасность. Но не вмешивается.

– В речах моих было что-то забавное, маленькие нойи? – Содомир говорит хриплым голосом, пытаясь придать ему возвышенность.

– Нет, Ваше Превосходительство, – отвечает за детей старик.

– Молчать! Вы – крысы в саду марены!

Пророк сдергивает ткань с лица Дроша. Мальчик съеживается от ужаса.

– Зря Гомор не сослал всех вас в лес. Ничтожные, бесполезные твари.

Гериан чувствует гнев. Почему он так обращается с ними? В чем они провинились?

Глаза Содомира, измазанные кровью, горят ненавистью. Он хлещет Дроша по лицу и бросает ткань на песок. Гериан осмеливается поднять взгляд.

– А ты вообще не должен был выжить, – произносит Содомир, но к мальчику не прикасается. Он брезгливо отстраняется и приказывает:

– Стойте на коленях, пока длится трапеза. Пусть жажда одолеет вас под лучами Элуриан, а ноги врастут в землю, как стволы деревьев. Никакой еды и воды.

Довольный собой, Содомир уходит за Стену и там разжимает кулак, выпуская лезвие. За ним тянется длинная белая ткань, собирая пыль и грязь.

Дрош дрожит, но, осознав, что боли не будет, быстро успокаивается.

– Легко отделались! – выдыхает он.

– Сколько раз я говорил: не злить пророков, – проворчал Тату. – Хм. Слова мои, как всегда, утонули в водах океана.

Он разворачивается и плетется вслед за всеми. Нойи с насмешкой посматривают на мальчиков, дети тычут в них пальцами.

– Как мне это надоело, – говорит Гериан, закрывая лицо руками. – Какой стыд… позор!

До чего же злы пророки, думает он. Вот если бы пришли ромулы – спасли их от жестокой власти… Тату описывал ромулов добрыми, мудрыми и величественными. Какой бы это был мир! Нойи с края Стены ходили бы в город без страха, любовались площадью, башней с колоколом, деревьями и цветами. Все жили бы дружно, наконец-то равные между собой.

Если бы ромулы были здесь…

7

После наказания Гериан надоил молока у Рафы и вместе с Тату отправился на рынок. Шли они медленно, колени все еще ныли, и от этого Гериан чувствовал себя стариком. Вокруг стучал топот ног, в свете факелов мелькали хмурые лица, а воздух был пропитан запахом грязи, трав и пота. Голова кружилась, и он подумал, что жизнь у края Стены все же тише и легче.

Молоко тартарогов не самое вкусное лакомство. Среди нойев больше ценится молоко хуров – одомашненных кабанчиков, которые, несмотря на скромный размер, дают почти столько же молока, сколько тартароги. Его считают полезным для костей, да и на вкус оно куда приятнее. Правда, разводить хуров могут лишь пророки – эти животные священны.

Гериан и Тату разложили молоко. Они присели, и Гериан заметил мальчишку вдвое младше себя. Мать его собирала яйца ящериц в плетеную корзинку, а мальчик тыкал в Гериана пальцем и тянул родителей за ткань, пока те наконец не обратили на него внимание. Они подошли ближе, и мальчик уставился прямо на Гериана.

– Почему ты такой большой? – спросил он.

– Потому что с рождения пью молоко тартарогов, – не растерялся Гериан.

Родители рассмеялись – просто, без злобы, и Гериану стало тепло.

– Врунишка. Я тоже пью молочко. И не расту.

– Просто ты не пробовал молочко моего тартарога. Он самый здоровый на всем Ора-Сидус и жует самую свежую травку.

Гериан зачерпнул ложкой молоко и поднес ко рту мальчишки. Тот проглотил не раздумывая.

– М-м-м, – промычал он из вежливости.

– Ваша мама тоже считает, что дело в молоке? – спросила нойка, с любопытством разглядывая Гериана.

– У меня нет мамы, – ответил он. Но, чтобы его не жалели, добавил: – Наверное, она была очень высокой.

Родители мальчика переглянулись и обратились к Тату:

– А где вы живете?

– У края Стены, – без тени смущения ответил старик.

– О, простите... простите. Бедный мальчик… – пробормотала нойка, прикрывая лицо.

– Я много странствую за Стену, поэтому нам вполне удобно жить там, – успокоил ее Тату, а затем стал торговаться о цене молока.

Вскоре они ушли довольные, даже заплатили сверху, то ли из жалости, то ли ради приличия. Мальчик схватил родителей за руки и, поджав ноги, повис на них.

Глядя им вслед, Гериан подумал о слове, что всегда навевало на него тоску.

Семья.

– Ты чего, мальчик мой? – Тату погладил его по затылку. – Расстроился?

Гериан отмахнулся от навязчивого слова.

Семья. Семья. Семья.

– Эта нойка решила, что я изгнан.

– Так думают про всех, кто живет у края, – Тату не убрал руки. – Она просто приняла тебя за сорванца.

– Нет, она поняла, кто я. Сразу догадалась. Весь город обо мне говорит.

– Хм. Не додумывай за других, и будет тебе покой. Мы не знаем того, что творится в чужих мыслях – к сожалению или к счастью.

Гериану стало легче. Тату умел подобрать нужные слова.

8

Стук гужевой повозки донесся издалека. Шум толпы стих – нойи расступались, кланялись и настороженно провожали взглядом пророка. Содомир, облаченный в белое одеяние с золотой вышивкой, шел не спеша. Лысая голова блестела от пота, руки поддерживали большой круглый живот, а суровый, надменный взгляд уперся в Тату.

Должно быть, нелегко таскать на ногах такую тушу, – подумал Гериан. – Даже Рафа весит меньше.

Он прыснул в кулак, сдерживая смех. Но пророк заметил это и перевел злобный взгляд на новую жертву. Тату шагнул вперед, заслоняя сына. Он ждал, когда Содомир подойдет достаточно близко, чтобы поклониться. Пророк стал идти еще медленнее, на губах его расползлась ухмылка.

Тату много раз учил Гериана: «Молча склони голову, не смотри пророкам в глаза. И не спорь, что бы они ни говорили».

Но сейчас мальчик не мог отвести взгляда – от мерзкой улыбки, от темных глаз, уверенных в своей власти, от капель пота, падающих на золотую кайму ткани. Содомир выделялся среди простых нойев, но вместо величия от него исходило презрение.

Тату неуверенно поклонился. Пророк отодвинул его рукой и встал рядом с мальчиком. Гериан тоже склонил голову. Содомир обратился к толпе:

– Прошу вас, дорогие собратья, не отвлекайтесь. Занимайтесь своими делами.

Суета постепенно возвращалась. Но нойи вели себя осторожно: торговались вполголоса, шли, потупив глаза, украдкой поглядывая на пророка. Содомир редко выходил к нойям, если не считать вознесение хвалы Элуриан. Что же привело его к Тату и мальчишке?

Пророк стоял над Герианом и молча разглядывал его. Старик забеспокоился. Он боялся встать между ними, но всеми силами отвлекал внимание на себя.

– Чем я могу услужить, Ваше Превосходительство? Хм, какая прекрасная была молитва! Уверен, Элуриан будет к нам благосклонна...

– Тише, Эркхам. Не бубни под нос, – отмахнулся пророк.

Гериан едва сдержал накатившую волну гнева. Как он смеет называть Тату по имени?! Его отец заслужил свой титул… Он потерял имя много лет назад. Какое унижение!

Содомир схватил Гериана за подбородок.

– Глупый мальчик. Ты смеялся во время молитвы и теперь осмеливаешься дерзить? Тебе, видно, мало наказания?

Тату вступился за сына:

– Он не…

Пророк вновь оттолкнул его. Злость Гериана вспыхнула с новой силой.

– Отвечай!

– Нет, Ваше Превосходительство, – выдавил мальчик.

– Богиня проклянет каждого за непослушание и неуважение к самым близким и преданным из слуг своих. Ты знаешь это?

– Да, Ваше Превосходительство.

Подбородок Гериана дрожал. Когти пророка впивались в кожу – и вдруг разжались, освободив челюсть. Ладонь скользнула по лицу мальчика, оставив липкий след. Гериан содрогнулся от отвращения.

– Ну-ну, глупый ребенок. Ты еще не совсем потерян… Эй, старик, налей мне вашего молочка.

Пророк наконец обернулся к Тату, заметив пустые ведра.

– Хм, Ваше Превосходительство, – пробормотал старик, – мы продали все, что надоили. Хм, но, конечно, можем принести еще… Кажется, еще осталось на дне…

Содомир закатил глаза.

– На дне? Считаешь, я достоин пить со дна твоего ведра?

– Конечно, нет, Ваше…

– Тш-ш-ш. Вы оба меня расстроили. По предписаниям Древних Отцов наказание должно соответствовать проступку. А мы чтим память Древних Отцов.

– Ваше…

Содомир отвесил старику пощечину.

– Молчать! Ты разве не знаешь, что торговля запрещена для нойев с края? Эркхам, кто дал тебе право торговать на чужой территории? Особенно тебе?

Тату прижал ладонь к горящей щеке. Возразить было нечем. Нойи торговали как хотели, и никто не вмешивался. Но ему и вправду велели не попадаться на глаза еще много лет назад. До сих пор об этом не вспоминали.

Содомир воздел руки к небу, затем резко схватил Гериана.

– Ты пойдешь со мной, мальчик. Мы вместе помолимся за твои грехи.

Гериан пришел в ужас. Он попытался вырваться, но хватка была сильной. Тату вцепился в сына с другой стороны.

– Я сам накажу его, Ваше Превосходительство. Не стоит тратить свое время на глупого мальчишку! – голос его дрожал от слез.

– Не смей противиться мне, грязный найденыш! – Содомир вырвал мальчика и потащил за собой. Толпа расступалась. Взгляды тянулись вслед, но никто не вмешивался.

Гериан помнил страшилки о пророках, о том, как они утаскивают детей в свои владения. Он закричал. Ноги скользили по земле, собирая пыль и камни. Только не я, только не меня… О богиня, помилуй…

Пророк Содомир отличался любовью к телесным наказаниям. О нем ходили жуткие байки. Говорили, что раз в тридцать или сорок снов он выбирает самого непослушного ребенка и уводит к себе. Там он подвергает отступника страшным пыткам. Собираясь у костра, Варзрах, Дрош, Милмочка и Лардус не раз сочиняли истории – о пыточной комнате в темнице Содомира, о криках из-под его дома, о крови, скрытой под белым одеянием… Хотя никто из них не знал ни одного ребенка, побывавшего там.

– НЕТ! – кричал Гериан. – НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Содомир остановился и приставил палец к губам.

– Не ори, мальчик! Будь смиренным. Прими свое наказание.

Ощутив прилив неведомой силы, Гериан вырвал руку и бросился прочь. Но вспомнил о Тату, о том, кому придется расплачиваться за его проступок. Он встал за спину отца. Содомир, потеряв терпение, махнул стражам.

– Высечь обоих, – приказал он. И, гордо развернувшись, ушел, оставив за собой пыльную дымку.

Стража схватила провинившихся и поволокла к площади. Несмотря на грядущее наказание, Гериан испытал облегчение: злодей ушел, а он был рядом с отцом. Никто не отправит его в пыточную.

Их привели на площадь и привязали к столбу. Кости Тату хрустели; от грубых рук он сжимался, как высохший лист.

Толпа быстро окружила пленных. Кто-то вскрикнул:

– Поглядите! Старика с его найденышем высекут плетьми!

– Ай, давно пора! – подхватила нойки. Гериан узнал голос.

– А что учудили?

– Грубили пророку Содомиру!

– А-а-а! Поделом им!

– Да, поделом.

Гериан взглянул через плечо. Сытые, чисто одетые нойи смотрели на них с любопытством и без тени жалости. Кто-то свистнул и рассмеялся.

Вам что, это нравится? – подумал Гериан. Почему вам это нравится?!

Из толпы вынырнул маленький грязный ной и помахал ему. Как он сюда попал? Варзрах ухмыльнулся и подмигнул.

Спину Гериана оголили и обмазали маслом. Тату сжал его руку.

– Ничего, мальчик мой. Только молчи. Закрой глаза и терпи.

Но Гериан не боялся, он лишь переживал за отца.

Раздался первый удар. Плеть рассекла кожу. От неожиданности Гериан застонал. Соленое масло впиталось в рану и обожгло. Боль была невыносимой.

Второй удар – еще больнее первого.

Третий – терпимее.

Гериан посмотрел на отца: старик опустил голову и не издал ни звука.

Следующий удар был слабее.

Последний – совсем слабый.

– Довольно, – сказал суровый голос. – В этот послесон[3] крови было достаточно. Не гневите богиню.

– И все?! – возмутился кто-то в толпе. – Ради этого не стоило нас отвлекать!

Их отвязали. Спина Гериана горела, но он старался не показывать, как ему больно. Тату не сразу пришел в себя.

– Я уж забыл, каково это, хм, – пробормотал он, поднимаясь. – Одевайся. И не бойся, масло впитало кровь. Элуриан не будет сердиться. Они никогда не бьют слишком сильно.

Кто-то бежал к ним, подпрыгивая.

– Вот это зрелище!

– Уйди, Варзрах, – бросил Гериан.

– Ты неплохо держался. Я думал, будешь реветь, как Милмочка.

– Давай, мальчик, пошел отсюда, – сказал Тату.

Варзрах умчался вперед. Толпа разошлась, и Тату повел сына домой. Гериан затянул ткань вокруг лица, скрывая стыд и ярость, которые родились в этот тяжкий послесон – и с тех пор уже не покидали его.

[3] Послесон – то же, что день.

9

Обратно они шли понурые. В какой-то момент рядом оказалась Милмочка. Ее короткие ноги не поспевали за Герианом.

– Чего это пророк удумал тартарожье молоко пить, а? Неужто молочко хуров ему теперь не по вкусу?

– Приелось, может, – безжизненно ответил Гериан, понимая, что дело было не в молоке.

– Хочет быть ближе к нойям, ну.

Гериан повернулся к отцу.

– Что теперь будет, Тату? С нашей торговлей.

– Хм, пока в город не пойдем. побудем среди своих.

– А если он сам придет за край? А если…

– Хм, не думай об этом, сынок, – прервал его отец. – Когда придет беда, тогда и время переживать о ней. А до тех пор не впускай ее в свои мысли.

Но Гериан не мог перестать думать.

– Я их ненавижу… ненавижу пророков.

– Тш-ш-ш, – старик в страхе оглянулся.

– Вот если бы ромулы жили с нами… если бы они стали главными…

– Тише, мальчик. Не к месту такие речи.

– Они бы не обижали нас и учили истинной любви Элуриан.

– А я тоже так думаю, ну! – подхватила Милмочка. – Я бы этих ромулов столькому научила тут.

Отец подтолкнул Гериана и шепнул вести себя тише. Тот не расслышал и переспросил – и впереди щуплый ной с острыми ушами и длинной бородкой обернулся.

– Ох, Тату! Гериан! – страдальчески воскликнул он, подбегая к ним. – Как хорошо, что я встретил вас! Все меня гонят, никто не желает слушать! Меня – Вершителя строк!

– Пелеменник, хм, мы торопимся. – старик пытался обойди навязчивого знакомого. – Дел невпроворот.

– Нет! – вскричал тот, преграждая путь. – Имеющий уши услышит меня, имеющий глаза узрит меня, а имеющий разум – вразумит мои речи!

Он теребил смятую бумагу и нервно переминался с ноги на ногу.

– Гериан, ну хоть ты-то не уходи. Я лишился сна, меня посетила муза и… вот, послушай!

Вершитель строк поднял бумагу над головой и громко зачитал:

– Конец грядет! Настанет ночь!

Богиня солнца сгинет прочь!

Покинет нас моя звезда!

И будет новый мир – из льда!

О, горе нам! О горе, горе!

Нейдут дожди, иссохнет море.

Элуриан! Не жги пожар!

Пригрей лучами новый Шар.

Гериан давно не видел, чтобы Тату шел так быстро. Не такой уж он и дряхлый старик… может, он еще поживет… Если есть причина жить – и силы найдутся.

Закончив речь, Пелеменник развел руки и обратился к толпе:

– О, Элуриан! Не бросай нас! Грядет конец… Никто меня не слушал, а я говорил, говорил… Ложный пророк согрешит пред богиней, предаст ее доверие – и месть ее будет беспощадна!..

Слова поэта потонули в гуле толпы.

У него слишком длинный язык, подумал Гериан. Однажды он за это поплатится.

10

В следующий послесон, отобедав супом из сушеных корней, Гериан и Дрош отправились в лес. Они искали травы для Нардуши. Спина заживала быстро, но при каждом шаге ныла, напоминая о боли и унижении. Собирать корни марены, репейника и полыни считалось девчачьим занятием, но Дрошу оно нравилось. Гериан бы никогда не признался, что ему тоже.

В лесу было спокойно – лишь редкие звуки да шорох листвы нарушали тишину. Пение птиц то исчезало, то появлялось. Даже стрекот насекомых звучал приглушенно, не нарушая покой леса. Лучи Элуриан просачивались сквозь редкую листву и терялись где-то вдали.

Тропа вела все глубже, вверх по склону. Дрош не отличался крепким здоровьем и часто останавливался, чтобы отдышаться. Он отставал, как в их догонялках на берегу. Его родители приходились друг другу братом и сестрой, за что и были изгнаны к краю Стены. Двое их детей умерли младенцами, и только Дрош оказался живучим. Но даже он не мог браться за тяжелую работу – тяжелее сбора трав или дойки тартарогов. Иногда он помогал семье Лардуса: стирал, убирал дом, взбивал одеяла. Дрош старался быть полезным, и все его любили.

Поднимаясь по склону, мальчики услышали странный звук. Вскоре он повторился и стал громче. Он напоминал дикий рев, вырвавшийся из сдавленного горла, и разносился сверху, между ветвями.

– Это плачет горолыка двухвостая, – сказал Дрош, прищурившись.

Птица прыгала между ветвей, тщетно разыскивая гнездо. Ее страдальческий крик отзывался в груди Гериана. Очевидно, гнездо разорили более проворные птицы. Или оно не удержалось на голой верхушке дерева и сорвалось вниз. Горолыка сделала еще один прыжок и рухнула в траву, продолжая издавать тот же гортанный, надломленный звук.

Они подошли ближе. Голая розовая кожа птицы покрылась язвочками. Глаза были закрыты, грудь едва заметно приподнималась. Из крыльев торчали редкие коричневые перья. Птица вздрогнула лапками и замерла. Покорилась судьбе.

– А ты знаешь, что когда-то птицы были полностью покрыты перьями? – спросил Дрош, присев рядом с мертвым телом. – Их перья были похожи на шерсть тартарогов, только куда гуще. Они согревали птиц во время полета.

– Лучше бы они научились купаться в водах океана, – усмехнулся Гериан, – чтобы согреться.

Дрош встал рядом с другом. Он был в полтора раза ниже ростом и безжалостно худ.

– О, Гериан, тогда океан не был горячим! Наоборот, в нем плавал лед, – сказал он поучительно.

– Что? Что плавал? – не разобрал Гериан.

– Лед. Твердая вода. Как на Темной стороне. А еще перья помогали летать высоко-высоко!

Ну и выдумщик этот Дрош. То лес, полный зверей, то летающие птицы... Все-то у него в прошлом было лучше. Гериан не верил, что существовало животное, способное парить в небе. Что бы тогда помешало ему долететь до Элуриан?

– О чем ты задумался? – Дрош подошел ближе. Он всегда чувствовал, когда друга что-то тревожит.

Гериан покачал головой.

– Да так, ни о чем.

Дрош долго молчал.

– Знаешь, Гериан, я не успел сказать тебе… – он переминался с ноги на ногу. – Ты очень смелый... Я о том, что ты воспротивился Содомиру. Только…

– Что?

Гериан ощутил, как на спине загорается знак позора, но подавил гнев.

– Думаю, зря ты это сделал. Содомир обозлился на тебя.

– Откуда ты знаешь? – Гериан вскинул голову. – Он приказал отстегать меня плетьми. Это я должен злиться!

– Нет. Ты бросил вызов пророку на глазах у всех. Он этого не забудет.

– Я тоже… – Гериан поднял ветку и с силой швырнул в ствол.

Он смирился с поркой у столба, но Содомир посмел причинить боль Тату – безобидному старику. От этой несправедливой жестокости в нем закипала кровь. Зря Дрош завел этот разговор.

– Я вижу по твоим глазам, что ты зол. Хочешь отомстить. Не делай этого… – продолжал Дрош. – Пророкам лучше подчиняться. Что бы они ни приказали…

– О чем ты? Что они приказали тебе?

Дрош замялся, опустил взгляд.

– Я не… Знаешь, Гериан, думаю, они тебя опасаются. Ну, из-за того, что ты… найденыш. Ты почти вырос, и они не знают, чего от тебя ждать. Просто не зли их. Покажи покорность.

Гериан шагнул вперед и толкнул Дроша. Тот повалился, схватился за грудь и растерянно уставился на друга.

– Ты будешь мне указывать?! – закричал Гериан. – Я ненавижу этих старых вонючих выродков! Без них нам бы жилось лучше!

– Об этом я и говорю. – пробормотал Дрош. – Успокойся…

– Если бы ромулы… если бы… Эх! Почему до нас никому нет дела?!

Гериан пнул землю, поскользнулся и упал.

– Я боюсь их, – прошептал Дрош, подползая ближе. – Боюсь пророков… Если думаешь, что плеть – самое страшное… вспомни пыточную.

– Это просто страшилка.

– Будь послушным, хорошо?

Гериан не ответил.

– Зря я это начал, – вздохнул Дрош. – Давай забудем. О чем мы говорили?..

– Темная сторона… лед… – безучастно ответил Гериан.

– О! Ты бы хотел увидеть лед? – оживился Дрош. – Я много раз просил папу принести кусочек, но он говорит, что так не получится.

Дрош показал раскрытые ладони.

– Лед в руках быстро превращается в воду. А еще он больно кусается… Увидеть его можно только там, где воздух колючий.

– Может, однажды он возьмет тебя с собой, – Гериан смотрел на тонкие, маленькие ладошки и думал, что никогда Дрошу не дойти так далеко. До Сумеречной Вершины больше двух снов пути.

– Может, – Дрош тоже это понимал.

Он развернулся и пошел дальше. Гериан последовал за ним. Птица осталась лежать кверху брюшком. Больше она их не интересовала. Уже многие поколения нойи не ели мяса животных – разве что рыбу – и более в нем не нуждались. Их тела привыкли к порядку нового, умирающего мира.

– Даже странно, что тартароги не утратили шерсти, – продолжал размышлять Дрош. – Этой скотине вечно холодно.

Так и было. В хлеву тартароги жались друг к другу, чтобы согреться, а на лугу старались выйти на свет Элуриан, не понимая, насколько опасны ее лучи.

– С Момента Страшного События почти все животные вымерли, – печально сказал Дрош. – А те, что остались, навсегда утратили перья.

– Ну у тебя и воображение, – Гериан слегка подтолкнул друга локтем. Тот пошатнулся и чуть и не упал.

– Мне все это папа рассказывает, – обиделся Дрош. – Он читает летописи Древних Отцов.

Сколько нойев изучают писания Отцов, а конца им все нет, подумал Гериан. И каждый раз находят в них что-то новое…

– Мне кажется, всегда так было, – возразил Гериан. – А эти летающие птицы, перьевые звери… Что ты еще рассказывал? Океан, полный гигантских рыб? Все это глупые выдумки.

– Мир был другим. Вот и все.

Другой мир, ага. Со зверями, рыбами, птицами и без пророков. Интересно, каким он был?

Некоторое время они шли молча. Первым цветную траву заметил Дрош. Он не спеша наклонился и сорвал ее. Любимые желтые цветки засунул под головное одеяние и вплел в волосы, остальные сложил в карман. Позже Дрош высушит их и украсит стены, чтобы по дому разносился сладкий аромат. Запаха хватит на несколько снов.

Гериан наткнулся на куст колючки и одернул руку, проверяя, не пошла ли кровь.

– Ненавижу это. По-моему, Милмочка и сама бы могла сюда прогуляться, – буркнул он и обернулся, словно она каким-то образом могла услышать.

– Мы должны помогать друг другу, – сказал Дрош, отделяя стебли от корней. – Ткани ведь быстро изнашиваются.

– Большую часть все равно продают в город.

– И правильно делают. В жизни на краю есть свои радости. От нас зависит весь город. Лекарства и ткани – все добываем мы.

– Я тоже думаю, что у них не так уж хорошо, как говорят, – Гериан не мог скрыть обиды в дрогнувшем голосе. – Спрятались в тени и ничего не видят. К Элуриан не выходят. Даже не бегают по берегу. Только воду соберут – и сразу в дом.

– Скука смертная, – поддержал Дрош и рассмеялся.

– Вот и я о том. Мы хотя бы живем. По-настоящему.

На обратном пути настроение у Гериана поднялось. Он улыбался и наслаждался теплыми лучами, проникающими под ткань. Дорога вниз была легче, но пару раз мальчики останавливались передохнуть. Точнее, останавливался Гериан, хотя мог бы добежать до самой Стены.

– Чувствуешь запах? – спросил Дрош.

Гериан втянул соленый воздух.

– Нет.

– Да пахнет же. Я чую, – Дрош огляделся, сделал несколько шагов. – Пахнет кровью.

– Кровь не пахнет. Опять ты сочиняешь.

Дрош остановился. Взгляд его помрачнел.

– Кто это ее так?..

Гериан подошел и увидел, что опечалило Дроша. Он отстранился, но сдержал рвотный позыв. Труп горолыки лежал в той же позе. Брюшко было рассечено вдоль, из него торчали длинные темные нити. Кровь текла и впитывалась в землю. Как много крови в такой маленькой птице.

– Фу… – сказал Гериан. – Хорошо, что Элуриан не видит крови животных.

– Тут трава примята, – заметил Дрош, присаживаясь. – Кто-то здесь был.

– И так ясно, что кто-то был. Не сама же себя птица распотрошила, – Гериан отвернулся, не желая смотреть в глаза смерти.

– Да. Видимо, какой-то падальщик нашел.

– И вспорол ей брюхо? Глянь, какой ровный разрез, – Гериан все-таки посмотрел.

Дрош начал засыпать птицу ветками и травой.

– Что ты делаешь?

Дрош встал на колени.

– Не хочу оставлять ее так.

Гериан вспомнил, как горевал Дрош, когда умерла его первая тартарожка Урия. Тогда он склонился над телом и плакал до самого сна. Ему не позволили похоронить ее: труп отдали пророкам – на корм псам. Дрош принял это с мудростью. «Мы выживаем, заботясь друг о друге», – сказал он тогда.

Напоминает ли ему Урию эта птичка?

– Покойся с миром. Да примет тебя Элуриан, – прошептал Дрош, склоняясь к сухой земле.

Рядом с ним тоска и переживания Гериана окончательно рассеялись. Он забыл обо всем.

– Да примет тебя Элуриан, – повторил он и взял Дроша за руку.

Вместе им было не так грустно.

Летопись Древних Отцов

Приписано рукой Тату:

Вырванная страница – подарена ромулами. 204013 год от МСС. Записано на древнесидерийском языке.

«Когда рождается тот, кто может вкусить голос Элуриан, он становится избранным. Но дар это или проклятие, не знает никто. Избранный обязан взять на себя власть над теми, кто желает выжить, и проповедовать любовь и послушание к Элуриан всем, кто готов внимать. Но избранный должен помнить: власть – лишь инструмент, а не награда. Не повторяй судьбы древних жителей Шара до Момента Страшного События.

Власть опасна.

Власть безбожна.

Власть бессердечна.

Она губит все живое и возрождает смерть.

История хранит память о пророке Идамире, который не выдержал это испытание. Некогда преданный Элуриан, он возгордился своим даром. Голос его звучал громче, чем мольбы народа. Одеяние его отличались роскошью. Шаги его сопровождали слуги. Он слышал не речи Элуриан, но шепот собственной гордыни.

Идамир стал черным сосудом, наполненным тьмой. Из сердца его сочился яд, что отравлял сотни жизней. Он посадил себя на трон, забыл труд, истязал жителей плетью и переписывал летописи Древних Отцов в угоду себе.

Когда жители устали от его беспощадного правления, Идамира свергли и изгнали за Стену. Лишенный одеяния, он бродил под открытыми лучами Элуриан и долгие годы скитался по лесам и горам. Те, кто видели его, утверждали: кожа Идамира потемнела, покрылась страшными язвами и обвисла. Лицо его застыло в ужасе.

Идамир пал жертвой тьмы своей души. Но не он был первым – и не ему быть последним».

Глава 3. Жизнь нойев

11

Перед сном Гериан брал сферу в ладони и нежно гладил ее. Стекло было тонким, но прочным, без единой царапины. Лишь однажды она вспыхнула легким пурпурным светом и тут же погасла. Гериан не хотел верить, что магия иссякла. Должно быть, она просто бережет силы.

Когда Гериан отправился за водой, он встретил на берегу сероватую дымку. В лучах звезды она становилась пыльно-красной. Дымка стлалась над песком, обволакивая весь берег. В воздухе стоял пресноватый запах. Гериан ловил на язык мелкие капли влаги. Зная, что не может напиться, он наслаждался вкусом. Дымка медленно ползла вдоль берега, затем свернула в сторону города.

Нужно бы предупредить Тату.

Он что-то услышал. В сером облаке мелькнули искры, поток воздуха ударил в лицо. Под ногами дрогнула земля, песок воронкой взвился вверх. Что-то приближалось.

Гериан застыл. Сердце беспокойно билось в груди. Плотная дымка окружала его, поглощая все звуки, кроме одного. Он пытался разглядеть фигуру, плывущую по песку, но туман скрывал ее в полумраке. Лучи Элуриан пробивались сквозь мглу и оседали на песке розовым пеплом.

Гериан ощутил покалывание в ногах: словно осколки стекла вонзались в пятки и ползли вверх, превращаясь в две ядовитые змеи. Он сжал пальцы так, что ногти впились в кожу. Пытаясь унять жжение, он стал растирать ступни, убеждая себя, что никаких змей нет – только песок, закрученный вихрем вокруг него.

Зловещий смех вывел Гериана из оцепенения. Он вздрогнул, отступил, глаза расширились. В сознании всплыли слова, не раз слышанные в пророчестве: «Древнее Зло, низвергнутое Элуриан из вод черного океана, что были его обителью от начала времен…».

Как и я, – подумал он.

Фигура прорвалась сквозь густой дым, и розоватые лучи осветили лицо без глаз.

– Что ты такое?! – крикнул Гериан, глядя страху в лицо.

Силуэт маленького ной молча шел на него. Одеяние было покрыто каплями воды.

– Эй?.. – Гериан растерянно опустился на колени, скрывая дрожь в ногах. – Ты меня напугал!

Из тумана выскочил Варзрах, смеясь и держа что-то в руках. Мрак вокруг них рассеялся, дым больше не скрывал никаких тайн.

– Глупый Гериан, – усмехнулся Варзрах, ставя перед ним ведро. – Тебе.

Варзрах потупил взгляд. Гериан смотрел на свое отражение в чистой воде, не понимая слов друга.

– Но оно твое.

– Это за то, что разлилось, – Варзрах наполовину отвернулся, скрестив руки на груди. – Оно твое. Только вода. Ведро верни.

– Тату не примет от тебя воды, – Гериан все еще не понимал, чем вызван этот добрый жест. Не подмешал ли Варзрах ягод черной смокини, от которых крутит живот?

– Ты примешь.

– Но что мне с ней делать?

– Можешь выпить, можешь на себя вылить.

Гериан улыбнулся.

– Хорошая мысль.

– Да, – поддержал Варзрах, повернув к нему лицо. – Ты воняешь тартарогами.

Гериан понюхал свое одеяние.

– А мне нравится их запах.

– Ага. Ведь так пахнет твоя девчонка, – Варзрах хитро стрельнул взглядом, испытывая, как далеко можно зайти.

Конечно, он имел в виду Рафу, любимую тартарожку Гериана. Он обожал Рафу, обожал играть с ней. Она была милым домашним зверьком, и к тому же полезным в хозяйстве. Что тут обидного?

Пауза затянулась. Варзрах первым нарушил молчание:

– Гадкий найденыш.

– Отступник богини, – сказал Гериан, и уголки его губ дрогнули.

Он зачерпнул ладонями воду и брызнул другу в лицо. Варзрах не успел даже моргнуть, и вода попала ему в глаза. Гериан смеялся, набирая новую порцию, когда Варзрах опомнился и ответил тем же. И вот они уже поливали друг друга водой, веселясь, а Гериан все думал о бедном Тату – о том, как хорошо, что он этого не видит.

– Какое расточительство! – подтвердил его мысли Варзрах.

– Скоро пойдет дождь, – оправдался Гериан, но брызгаться перестал.

– Откуда тебе знать?

Мальчишки посмотрели на свои мокрые одеяния и, кажется, подумали об одном и том же, но оставили это при себе.

– Я чувствую, – про сферу Гериан решил не рассказывать.

– Врунишка.

– Спорим?

– На что? – Варзрах подскочил на месте.

Гериан перевел взгляд на полупустое ведро.

– На воду!

– Пф, нет, – Варзрах переменился в лице, глаза его прищурились. – На Дроша.

Гериан сделал шаг назад.

– Это глупый спор. Дрош нам не принадлежит.

– Тебе – нет. Но может, если захочешь, – голос Варзраха звучал ровно и уверенно.

Гериан не понимал, насколько серьезно он говорит.

– Не будем мы спорить. Да и чем тебе не угодил Дрош?

– Ты слишком к нему привязан. Дрош того не стоит.

Мальчик поднял пару камешков и швырнул их в океан; они прорезали серый морок. Дымка стала гуще, и воздух показался Гериану сладким.

– Я тебя не понимаю.

– Тебе разве не хочется кому-нибудь сделать больно? – Варзрах посмотрел в сторону Элуриан. За туманом ее было почти не видно, но все же… Гериан принял это за неуважение.

– Нет! – ответил он, не раздумывая.

– А если бы тебе разрешили? А если бы за это не наказывали?

Гериан промолчал.

– Когда отец умер, это я нашел его. Ты же помнишь? Дикий кабан навалился на него, помнишь? – Варзрах затерялся в пурпурном тумане. Его едва было видно.

– Да.

– Так вот слушай. Мне стало любопытно, что там у него... под кожей.

Мальчик расхаживал из стороны в сторону, то исчезая, то появляясь; туман прятал его лицо.

– Отец научил меня работать с трупами зверей, но я никогда не видел, что внутри у нойя. И я взял острие. Вот это, – в воздухе мелькнуло что-то блестящее. Гериан услышал звон клинка. – И вскрыл ему живот. И там все было… интересно.

Было душно, но Гериана пробила дрожь. Его охватило странное волнение – не то страх, не то восторг.

Варзрах наконец вышел из дымки.

– Я внимательно изучил, где что находится. Но этого оказалось мало. Были бы у меня нужные книги, но… Приходится изучать вот так. Но это неважно. Отец все равно был мертв. А я нашел пользу в его смерти.

– Омерзительно, – выдохнул Гериан.

– Почему? – Варзрах распахнул глаза. Его зрачки были черны, как морское дно. – Ты так не думаешь. Тебе тоже любопытно. Разве не хотел бы заглянуть внутрь своей тартарожки?

– Нет! Только не Рафа! – Гериан схватил друга за ткань, но тот вырвался.

– А внутрь Элуриан?

– О… – Гериан замешкался. – Это другое.

– Почему? Разве она не живая?

– Она… другая.

– Гериан, Гериан… Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Варзрах поднял ведро и протянул другу.

– Давай, выпей. Все должно приносить пользу.

Гериан напился до отвала. У воды был горький привкус. Затем из ведра испил Варзрах.

– Ты же пошутил насчет Дроша, да? – Гериан заглянул в глубокие черные глаза.

– Да, – ответил Варзрах одним взглядом.

12

Туман добрался до города.

– Посмотри, какая дымка, сын мой! Какое счастье! – Тату не мог усидеть на месте. – Элуриан благосклонна к нам. Собирайте воду!

Гериан помогал растягивать широкие ткани между деревьями, столбами, домами – всем, что прочно стояло в земле. Под сетчатые полотна ставили бочки и корытца, чтобы капли воды стекали вниз, а плотные ткани выжимали, когда туман уходил.

Нойи шумели, торопясь собрать воду. Гериану это быстро наскучило. Зачем столько мороки, если скоро пойдет дождь?

– Эй, повеселимся? – сказал Варзрах с другого конца простыни.

– Как? – глаза Гериана загорелись. Опять этот затейник что-то придумал. Может, вновь пустить тартарогов на огород тетушки Миру? Урожай они не съедят, зато вытопчут созревшие плоды. – Помнишь, как было смешно, когда Рафа заглянула в окно тетки Миру? Вот крику-то было!

– Ой, нет. Меня тогда так отхлестали, что шрамы остались.

Да, в их проказах Варзрах получал за двоих – и никогда не жаловался.

– Проберемся ко мне в дом, пока матушка не видит, и спрячемся под полом, – предложил Варзрах, встряхнув ткань. – А как она ляжет прикорнуть, выскочим и завизжим, как ящерицы!

Гериан рассмеялся, хотя злобная Грунья его немного пугала.

– А если она спустится перед тем, как прилечь?

– Нет. Ей не нравится, как там пахнет... Если что нужно, посылает меня.

– Ты не боишься получить плетьми? Грунья ведь не знает, что ты принес меньше воды.

– Ты трус, Гериан. Нельзя же всего бояться, – Варзрах усмехнулся и, видя, что друг не успокоился, добавил: – Матушка плохо считает. Да и с тумана наберем еще. Ну, побежали! – он сорвался с места. – На что тебе длинные ноги, если ты ими не пользуешься?

Возле дома они притаились. Дымка постепенно рассеивалась и не могла скрыть их ярких одеяний. Грунья развешивала ткани у входа. Варзрах предложил залезть в окно. Сам он проскользнул ловко, словно крыса, а Гериан – с его широкими плечами – чуть не застрял и грохнулся на пол. Пока Грунья среагировала на шум, мальчики успели спрятаться в погреб. Не заметив ничего странного, она вскоре забыла о случившемся.

В густой тьме погреба Гериан учуял странный гнилостный запах. По привычке он попытался встать, но ударился головой о низкую балку и продолжил ползти на четвереньках.

– Варзрах, ничего не вижу, – прошептал он.

– Подожди, когда Грунья зажжет огонь, – ответил Варзрах и прижался к стене.

– Тут смердит, – Гериан зажал нос и попытался найти источник вони. Руки его наткнулись на стеклянный купол. Он ощупал гладкую поверхность. У поганца что, тоже есть сфера?.. Нет, невозможно. Если только он украл ее… Нет, Варзрах не воришка.

– Тебе нравится, Гериан? – также шепотом сказал Варзрах. – Это мой первый трофей.

Гериан отдернул руку. Неужели он что-то видит в этой темноте?

– Что там? Опять ты разрезаешь зверюшек, да?

– А как иначе узнать, что у них внутри! – мальчик воскликнул слишком громко и тут же заговорил тише. – Хочешь, покажу сердце отца? Еще у меня есть печень и…

– Ты больной на голову. Похорони их. Они же гниют.

– Нет, я научился их засаливать. Гниение прекращается. Главное, чтобы воздух не попадал за стекло. Тогда они остаются такими… навечно.

Гериан зажал нос.

– Ты такой неженка, Гериан, – усмехнулся Варзрах.

– Зачем тебе это?

– Для экспериментов, конечно же. Когда-нибудь я напишу труд о влиянии ядов на внутренние органы, – Варзрах покрутил трофей в руках. – Я хочу научиться создавать свои яды: один будет убивать, другой усыплять, а третий обездвиживать... Все должно приносить пользу, и яд – в том числе.

– Но ведь… – Гериан сглотнул. – Для этого тебе нужны живые.

Варзрах не успел ответить. Над головой скрипнули половицы. Нойка вошла в дом сопровождении радостных голосов, поставила на стол горшок с мокрой тканью и зажгла огонь. Оранжевые полосы света пробились сквозь щели и легли на задумчивое лицо Варзраха. И на сухой коричневый предмет за тонким стеклом в его в руках.

– Столько воды не было с последнего дождя, – сказала толстенькая нойка с рыжеватыми волосами и большими, как у тартарога, ноздрями. Гериан узнал тетушку Миру, которую они недавно разыграли.

– Ай, я бы хотела, чтобы дождь шел только с нашего края Стены! – отозвалась Грунья, разливая воду по разным посудинам. – Мы бы продавали воду в город и стали бы самыми богатыми купцами. Причем цену сделали бы ай какую высокую!

– И на что тебе богатства? – спросила тетушка Миру. – Иметь много воды – само по себе счастье.

Грунья призадумалась.

– Ай, мы бы перебрались в город и стали жить в самом шикарном доме, рядом с пророками.

В разговор вмешалась третья нойка, которая беспокойно ходила между подружками.

– Но, если ты будешь жить в городе, где ты возьмешь воду, Грунья-дурочка? Тебе придется покупать ее у тех, кто остался на краю!

Тетушка Миру рассмеялась.

– Нардуша права. Да и что ты там забыла? Жить с этими зверьми, которые выкинули нас на край!

– Я и не подумала! Горе-горе… Тогда просто хочу, чтобы они иссохли от жажды все! – Грунья вдруг отпрыгнула, и что-то разбилось. – Ай, ай!

– Что такое, Грунья-дурочка? – кинулась к ней Нардуша.

– Кровь никак не останавливается. Пророк Содомир так глубоко меня порезал, что я думала, дух испущу, – Грунья показала ладонь. – Смотри, вся ткань пропиталась.

– Помолись, ибо взор Элуриан устремлен сейчас на тебя, – вмешалась тетка Миру.

– Я молюсь, молюсь… но стоит пошевелить рукой – кровь опять идет. Сколько можно молиться?

– Она права, – сказала Нардуша. – Молись столько, сколько придется. Ты сама предложила свою кровь. Не жалуйся. Разве ты хочешь, чтобы гнев богини обрушился на тебя? Или на твоего сына?

– Ай, этому мальчишке не помешает божий гнев. Он никого не боится.

Нардуша убрала разбитое стекло, чтобы Грунья могла преклонить колени и вознести молитву Элуриан.

Но слышала ли их Элуриан? Было ли ей дело до этих почестей? Гериан не знал ответа, но часто об этом думал. Он показал Варзраху жестом, что пора – устав от смрада и глупой болтовни соседок. Но Варзрах покачал головой. Чего же он ждет?..

Когда Грунья закончила, она перевязала себе руку новой тряпкой, а старую бросила в огонь. Пламя сперва чуть угасло, затем вспыхнуло и вновь принялось мирно петь под речи трех нойек.

– А ты не будь так строга с Варзрахом. Он у тебя мальчик смышленый, хоть и непослушный. Смышленость помогает выжить, – тетушка Миру посасывала веточку с корой черевицы, полезной для зубов тартарогов, и чавкала.

– Непослушный… Миру, ай, сколько я с ним натерпелась! – Грунья осушила чашку воды одним глотком. – Мой дорогой муж умел сладить с ним, а после его смерти мальчишка творит, что вздумает. Водится с этим грязным найденышем.

Сердце Гериана будто пронзило копье, дыхание сбилось.

– Чем тебе не угодил Гериан? – возмутилась Нардуша. – Мы все тут, у края, не особо чистые.

– Мальчик без матери… Эта история сразу мне не понравилась. Ай, вранье. Не верю я в нее.

– Не нам судить о воли Элуриан, – Миру покачала головой в такт своей речи.

– Нужно еще доказать, что это воля Элуриан, – Грунья допила вторую чашку.

– Другого объяснения нет, – резко сказала Нардуша, принимая чашку из ее рук. – Тату ушел один, а вернулся с младенцем. Чей же это младенец, Грунья-дурочка?

– А я почем знаю?! Может, пещерных кхлистов! В это я больше поверю!

– Кхлисты перевелись тысячу лет назад. Все это знают, Грунья-дура! – рявкнула Нардуша и с шумом поставила чашку, расплескав воду по столу.

– Не перевелись, а сбежали, – чавкая, вмешалась Миру. – На Темную сторону.

Разгорелся спор. У каждой была своя версия таинственного исчезновения кхлистов.

Варзрах испытующе поглядывал на Гериана. Только Элуриан могла знать, что творилось у того в мыслях.

– А я думаю, что ромулы их истребили! – Грунья размахивала руками, посматривая на раненую ладонь. – На Темной стороне ничего, кроме льда. Какая бестолочь пойдет туда по доброй воле?

– Нет-нет-нет. Ромулы их не истребили, а прогнали, – возразила Нардуша. – Не хотели жить с ними бок о бок. Там – красота, а тут – уродство. Все ясно.

Нардуша без конца наступала на ноги тетушке Миру, но та не жаловалась.

– Прогнали в пещеры на Темной стороне, – чавкнула Миру. – У них кожа толстая, никакие холода не страшны. Была бы еда. А едят они друг друга.

– Если б так, давно бы уже все перемерли.

– Ай, истребили их, да... Но не всех. Остальные прячутся где-то поблизости от нас… – Грунья отвернулась и сделала вид, что вытирает стол.

– Сказки какие, Грунья-дурочка! И ты в это веришь? – фыркнула Нардуша.

– Больше, чем в то, что гадкий найденыш – отпрыск Элуриан. Элуриан не могла породить такую падаль. Ай, скорее уж он отродье кхлистов!

Нардуша развернула Грунью к себе.

– Как у тебя язык не отсох говорить такие мерзости!

– Тогда уж не кхлистов, а ромулов, – втолковывала Миру. – Видали, какой высоченный стал? А еще выше будет.

Миру выплюнула остатки коры на пол и взяла новую веточку.

– Что-о? Никакой он не ромул! – эта идея так возмутила Грунью, что она схватила плеть и замахнулась на соседку. Нардуша успела поймать ее руку, которая вновь закровоточила. – Если только Эркхам снасильничал над одной из ромулок, вот и все.

– Да не может быть! – тетушка Миру подавилась и закашлялась.

– Кто бы его тогда пустил в Обитель ромулов, Грунья-дурочка? Убили бы его, а младенца придушили.

Гериан тяжело сносил оскорбления. Еще тяжелее было слышать, как унижают отца, называя по имени. Имени, которое он похоронил, приняв новое звание. Гериан сжал губы до соленого привкуса.

– Изжили они кхлистов и нас изживут, будьте уверены. А Тату бегает к ним, предатель, – подначивала чавкающая нойка.

– Ай! А нам почем знать куда бегает этот старик Эркхам? Может, пропадает где-то в лесах, а потом сказки рассказывает. – Грунья отскочила за стол, понимая, что Нардуша такое не вытерпит. – А может, в пещеры к кхлистам!

Нардуша взяла влажную тряпку из горшка и шлепнула негодяйку по щекам, оставив мокрый след. Капли воды разлетелись во все стороны.

– Я промолчу о той грязи, которой ты поливаешь моих добрых соседей, но не потерплю неуважения к Тату, – она повысила голос. – Как ты смеешь называть его по имени? Он заслужил свое звание за работу с ромулами. За всю историю нойев не наберется и сотни, кто был удостоен чести называться Тату.

– Тату не просто звание – это титул. Даже собственный сын обращается к нему так, – сказала тетушка Миру, откинув рыжие волосы. Затем встала и, не попрощавшись, вышла из дома.

– Мы забыли его настоящее имя, Грунья, – сказала Нардуша с горечью. – В тот самый миг, когда Содомир и Гомор возвысили его, повелев отныне именовать его лишь как Тату.

Пламя свечи отражалось в ее глазах, играя красными огоньками Элуриан.

Грунья не ответила. Она прижимала ладонь с тканью, пропитанной кровью, к щеке.

– Выжимай свои тряпки, дурочка. Много ты болтаешь. А Гериана я обижать не позволю.

Нардуша бросила через плечо взгляд, полный презрения, и вышла. Порыв ветра задул огонь и оставил дом в холодной темноте.

13

Туман рассеялся, и, пока все суетливо снимали мокрые ткани, Гериан шел, втянув шею в плечи, чтобы казаться хоть немного ниже. Рядом плелся Варзрах и помалкивал: то ли от стыда за мать, то ли просто не находил слов. Гериан был зол, но скрывал истинную причину своего гнева.

– Кто тебе позволил вскрывать живых существ? – заговорил он наконец.

– Мертвых, – поправил Варзрах.

– Мертвых, живых – неважно. Они принадлежат Элуриан. Или хотя бы землям Ора-Сидус. Похорони их.

Гериан ускорил шаг. Варзрах едва поспевал за ним.

– Ты не понимаешь, как устроен мир, – сказал он, стараясь идти рядом. – Все просто: хочешь что-то – бери. Бери и никого не спрашивай. Изучай, наблюдай, познавай. Никто не оценит твоего смирения. Смиренные тише лежат в гробу. Вот и все.

Гериан не ответил. Тишину заполнял шорох шагов. Он понял: забав больше не будет. Нойи взрослели рано и слишком быстро – а Варзрах сделал это в одно мгновение. Речь его обрела жесткость, утратив детское очарование.

Пора взрослеть, Гериан.

На пути им встретился Дрош. Он шел из города, прихрамывая, с поникшей головой.

– Эй, Дрош! Ты чего такой хмурый? – крикнул Варзрах.

Дрош вздрогнул и испуганно посмотрел на Варзраха. Из глаз текли слезы, ткань была грязной и местами порванной. Гериан узнал этот пустой, сломленный взгляд и почему-то устыдился. Кто мог обидеть Дроша?

– Чего ты ревешь, как девчонка? Не можешь постоять за себя?

– Не лезь к нему, – огрызнулся Гериан.

Дрош расплакался еще сильнее и убежал.

– Все вы слабаки, – бросил Варзрах.

– Не более, чем ты.

Варзрах рассмеялся.

– Я – тот, кто переживет всех пророков и будет жить в их доме. Просто потому, что я так решил.

– Ты очень много о себе мнишь, мерзкий отступник.

– Да ну? – усмехнулся Варзрах. – Когда Содомир схватил меня, чтобы утащить к себе, я не вопил и не ныл, а вырвал ткань из его цепких лап. А когда он натравил на меня собаку, я достал лезвие и отрезал суке хвост.

Он изобразил, как орудует невидимым клинком.

Гериан знал эту страшную историю – о нападении Варзраха на пса пророков. За ней последовало постыдное изгнание его семьи на край Стены. Но никто не знал подробностей. Теперь Гериан понял: Варзрах защищал себя.

– И вот ты здесь. В обносках и нищете, – подытожил Гериан.

– Зато ко мне никто не лезет.

– Тебя могли убить. И всю твою семью.

– Я не боюсь смерти. Наоборот, она притягивает меня.

Гериан задумался, прежде чем ответить.

– А я боюсь.

– Ну и дурак. Покажешь, что боишься, и от тебя не отстанут. Трусы получают по заслугам.

Перед глазами у Гериана всплыл образ Дроша. Разве он заслужил те страдания, что выпали на его долю? Болезни, хрупкое тело, изгнание на край, мальчишки из города, что вечно его избивают... Добрый, милый Дрош, который оплакивал умершую птицу. Этому нет оправдания. Элуриан будет благосклонна к ним и накажет виновных.

14

Гериан не рассказал отцу о подслушанном разговоре. Не рассказал, как Грунья-дура унизила его, как больно было это слушать и как трудно сдержаться, чтобы не отхлестать ее по лицу. Тату был так счастлив туману и собранной воде, так полон сил, что Гериан не хотел портить этот миг.

Он заглянул в старческие глаза, пока отец сидел с чашкой воды за письменами, и впервые задумался.

А так ли уважаем его отец на самом деле?

Всю жизнь они живут на краю Стены вместе с другими отверженными. Изгнали бы уважаемого нойя в такое место? Тату говорит, что здесь ему удобнее, ведь времена его странствий еще не прошли. Хотя теперь он уходит все реже и реже…

Неужели все дело в нем, в гадком найденыше?

– Тату, прочитай, что ты пишешь, – попросил Гериан, садясь на пол и склоняя голову к спине отца.

– Хм, это очень интересно, – с воодушевлением ответил старик, не отрывая взгляд. – Я описываю цикл сна ромулов.

После короткий паузы Тату продолжил ровным, чуть возвышенным голосом:

– Ты уже знаешь, Гериан, что живут они не просто дольше нас, а намного дольше. Шар успевает многие тысячи раз обогнуть Элуриан, прежде чем хоть один из них состарится. И все же я ни разу не видел среди них старика.

– Ни одного, Татушка? Может, они их прячут? – Гериан склонил голову к его руке, требуя ласки.

– Может, и прячут, – рассмеялся старик. – А спят они тоже по-другому. Я так и не смог определить цикл их сна и яви. Ведь каждый из них отходит ко сну по-разному. Красавица Дарривуа́ль засыпает примерно на пятьдесят наших снов. Это так называемый легкий сон ромулов. А сколько она может не спать, сама не знает. Представляешь?

– Она что, совсем не устает? – не поверил Гериан. – А если ты придешь, когда Дарривуаль только уснула? Разве не скучно сидеть рядом и ждать?

Тату наконец погладил сына.

– Что поделать, мальчик мой? Хм… я не должен нарушать их порядков. С другими ромулами мне нельзя говорить без разрешения. А получить разрешение порой дольше, чем дождаться пробуждения Дарривуаль.

Старик закрыл глаза и мысленно перенесся в место, ставшее ему родным. Лицо озарила улыбка.

– Татушка, ты что замолчал? – Гериан потряс его за рукав. – У них спина не болит после такого долгого сна?

Тату не без грусти вернулся в мир нойев. Он отложил писания и повернулся к сыну.

– Хм, что ты спросил?

Пламя свечи освещало глубокие морщины на лице старика. Гериану вдруг захотелось разгладить складки и посмотреть, нет ли под ними язв. Вдруг уже началось…

– Пятьдесят снов – это очень долго. Не болит ли у них спина?

Тату слабо рассмеялся.

– Мальчик мой, у них такие мягкие подушки и одеяла, что даже у меня ничего не болело. Ткани обволакивают кожу нежно, как поцелуи Элуриан.

Гериан бросил взгляд на тартароговое одеяло и не смог представить, как что-то может быть еще мягче.

– Нужно было принести пару штук…

– В следующий раз попробую.

Старик встал и окунул чашку в чистую воду.

– Пей, Гериан. Пока пьется – пей, – он протянул чашку. – А позже Элуриан даст еще.

Гериан, сидя на полу, отпил из чашки, удерживая ее обеими руками. Он наблюдал за отцом и думал о ромулах.

– Интересно, а что-нибудь у них болит? Живот или голова? Ромулы вообще болеют? – Гериан теребил пальцами тонкую трещину. – Их кожа тоже покрывается язвами, а волосы выпадают?

– Даже ромулы подвержены страшным болезням. Не стоит думать, что они, хм, бессмертны. Когда приходит время, они становятся частью мироздания так же, как и мы.

Тату прочертил в воздухе круг и уронил перо, которым писал. Гериан мгновенно поднял его с пола, чтобы старик не наклонялся.

– В некотором смысле, – продолжал Тату, – они болеют даже тяжелее нас. Их тело поздно замечает болезнь и не успевает бороться с горячкой.

– Значит, они постоянно умирают? – с сомнением спросил Гериан.

– Нет. Уходят в долгий сон.

Глаза мальчика расширились. Сколько же можно спать? Ромулы очень ленивы...

А голос старика звучал все громче, насыщеннее.

– Глубоко внизу, в пещерах, где воздух прохладен и свеж, они спят сладким сном забвения. Я думаю, хм… дух ромула покидает тело и летает в магическом лесу, пока тело само себя исцеляет.

– О-о-о, – оживился Гериан. – А они могут, Тату… могут?.. Прости. Я слушаю.

Руки отца плавно рассекали воздух, изображая полет души ромула.

– Перед лечебным сном они выпивают особое снадобье – густую зеленую жидкость с запахом трав, – чтобы не проснуться слишком рано. Потом засыпают. Кожа белеет, дыхание становится таким редким, что глаз не различит, сердце останавливается, в теле замирает все. Даже болезнь. Со временем то, что ее породило, умирает.

А ромул продолжает жить. И просыпается здоровым.

Голос Тату стал тише, руки опустились на колени.

– Конечно, они не пускали меня в их усыпальню… А дороги я не знаю. Там, в пещере, лабиринты. Может, спят их там сотни… кто знает?

– А они могут усыпить тебя, Татушка?

– Меня?.. – Тату откинулся назад.

– Да. Если вдруг тело твое покроется язвами…

А это случится, добавил про себя Гериан. Случается со всеми. И с ним тоже. Все умирают одинаково…

– Они бы усыпили тебя, чтобы ты проснулся здоровым. Через много лет. Я думаю, они могли бы.

– Гериан… – Тату нахмурился. – От старости нет лекарства. Хм, от старости нойя – уж точно. К тому же магия ромулов не очень хорошо на нас действует. Об этом у меня есть кое-какие писания... Где же они?..

Он посмотрел в угол комнаты, где лежали свитки, обмотанные неберитовыми листьями. Мальчик задает слишком много вопросов, не понимая, что у отца нет всех ответов.

– Откуда тебе знать? Они ведь не пробовали. Если бы они попытались…

Тату взял Гериана за руки и произнес:

– Ты всегда будешь моим сыном, мальчик мой. Всегда.

Потом обнял его – и прежде их объятия не были так крепки.

– Когда ты был совсем маленьким, – начал Тату, ощупывая широкую спину Гериана, – ты интересовался всем. Хотел познать мир. Хм… «Татушка, а что будет, если плыть долго-долго в сторону Элуриан? Станет ли она ближе? Можно ли к ней прикоснуться?».

Он хрипло засмеялся.

– Когда же успело пройти столько времени?.. Скоро ты станешь выше меня.

– Тогда я не понимал, что мы живем на огромном Шаре. Элуриан была так же недосягаема, как сейчас, – Гериан вдохнул запах ладана – такой знакомый, и в то же время чужой.

– Наша звезда лишь наполовину принадлежит Шару, а вторая ее половина отдана небу, – мечтательно ответил старик.

– Да, так ты тогда сказал.

Тату ослабил объятия и отстранился, но Гериан вцепился в его руки. Что-то рвалось изнутри, но он не понимал, что именно.

– Расскажи еще раз. Расскажи, как ты нашел меня.

Тату с силой разжал его пальцы; лицо старика покрывала тень от свечи.

– Хм, ты знаешь эту историю лучше других.

– Татушка… Тату… – глаза Гериана заслезились. – Мне нужно понять, кто я.

– Ты – мой сын, – сказал старик и отвернулся. Он вновь похоронил эту тему в глубине души.

Гериан вытер мокрые щеки и губы. Слезы напоминали вкус морской воды.

– Давай, мальчик мой. Нужно закончить до сна, – старик разложил бумаги и кисти. – Я буду передавать тебе законченные письмена, а ты сразу обрабатывай их. Эти бумаги особенно дороги мне. Хм. Не испорть.

– Да, Тату, – послушно ответил Гериан, растапливая смолу. Пламя отражалось в вязкой жидкости, рисуя причудливые узоры. В них Гериану привиделось лицо Дроша, искаженное страхом. – Почему ромулы не хотят жить с нами?

– Хм, зачем ты спрашиваешь?

– Ты описывал их милосердными. Разве не лучше бы нам жилось под их защитой? – Гериан не стал уточнять, от кого именно.

– Хм, я говорил об их величии, но не о милосердии. Думаю, мы им просто неинтересны.

Гериан растянул пергамент и провел кистью снизу вверх. Сладкий, горячий запах ударил в ноздри, унося его далеко… Туда, где берег омывал горячий ветер, а волны ласкали песок. Он вспомнил пряную траву и солоноватый мох, вспомнил крики друзей и теплые руки отца… Вспомнил, как тепло было под лучами Элуриан, что согревала их, как младенцев.

Вспомнил – и забыл. Ведь прошлое не вернется. Никогда.

Звон колокола напомнил, что пора отходить ко сну. Гериан хотел еще немного послушать голос отца.

– Прочти, Тату. Прочти вот этот, – попросил он, укладываясь на одеяло.

Бумага зашуршала в старческих руках, и Тату запел тихим, размеренным голосом, переводя текст на ходу.

Летопись Древних Отцов

Приписано рукой Тату:

Из наблюдений Отца Туллий-ана. Записано на древнесидерийском языке.

«Минуло 225627 оборотов вокруг Элуриан с тех пор, как Шар остановился, потеряв свою душу.

После Страшного События одна его сторона навеки обращена к Элуриан и выжжена ее красными лучами. Там простираются сухие степи, без живности и лесов. Другая сторона обращена во мрак: вечная ночь без проблеска света, и лед повсюду, куда достает взор.

И только на границе света и тьмы, в месте, где Элуриан видна лишь наполовину, сохранилась жизнь. Но и она делает свои последние вздохи.

Однажды Элуриан погаснет, но прежде поглотит Шар, вкусив его как сладкое блюдо – вместе со всем, что на нем останется.

Но к тому времени не останется уже ничего».

15

– И когда это случится? – спросил Гериан, засыпая.

– Нескоро, сынок, – Тату бережно свернул летопись.

– Через много снов?

– Через очень-очень много снов.

Глава 4. Год Чудес

16

До конца года осталось несколько снов. Когда Шар завершает оборот вокруг Элуриан, каждый ной становится старше на год, и в честь этого устраивают пир. В этот раз Элуриан-таки была к ним благосклонна.

Гериан с друзьями направились к берегу. Он шел впереди по мягкой почве, смешанной с песком. За ним следовал Варзрах, поглядывая в спину друга и раздумывая о чем-то. За Варзрахом плелся Лардус, напевая себе под нос: «Ума-Ума, много шума – не родится в шуме дума», – раскачиваясь в такт пению.

А позади, отставая, вприпрыжку бежал Дрош. Воздух был душный, ткани путников насквозь промокли от пота. Тяжело дыша, они ступили на влажный песок. Первым закричал Варзрах:

– Эй, гляньте!

Побережье было усыпано морским мусором: водорослями, ракушками, сверкающими камешками, тонкими костями – всем, что изверг океан со дна своих темных глубин.

– Ого! Какая красота! – Дрош копошился в камнях и подставлял их под лучи звезды.

Лардус шагнул в воду, но тут же выпрыгнул.

– Как горячо! Богиня злится! – он стал растирать красные пятки песком.

Варзрах присел у воды.

– Гериан.

Гериан сел рядом. Варзрах указал на море. Волн почти не было. Гериан заметил над водой легкую дымку.

– Вода кипит, – прошептал Гериан и ужаснулся своим словам.

– Да, испаряется… Пойдем дальше. Я что-то вижу.

Они прошли тридцать шагов и учуяли резкий запах. Варзрах, обладающий самым зорким глазом, побежал вперед, а затем подозвал Гериана. Среди мусора валялись дохлые рыбины. Из тел торчали волокна белого мяса, чешуя отслоилась, пустые глазницы глядели в безмолвную вечность. Варзрах засунул палец рыбе в рот. Гериан отпрянул – увиденное вызывало отвращение.

– Так пахнет смерть, – сказал Варзрах.

– Тухлой соленой рыбой?

– Да. Запомни этот запах.

– В одном ты прав: воняет жутко.

Мальчики стали собирать рыбу. Вдали мелькали лица нойев, которые тоже вышли за Стену и нашли свое.

Тату радовался больше всех:

– Это дар Элуриан! – кричал он. – Богиня ликует!

Взрослые разбрелись по побережью, помогая собирать дары. Нойи ссорились и толкались, хватаясь за одну рыбу, но та разваливалась и таяла под палящими лучами. Тогда они решили не гневить Элуриан: брать ровно столько, сколько могли унести. Все должно приносить пользу.

Нойи бросили рыбу на раскаленные камни и посыпали приправой. Животы их урчали от запаха жареного, и только Гериан морщил нос. Он все еще видел пустые глазницы и чувствовал смерть. Собрались все: Тату и Гериан, Нардуша, Рай и Милмочка, Варзрах и Грунья-дура, Лардус с бабушкой Орсой, бродяга Ачи с тетушкой Миру, Дрош и его матушка Алта. Был даже Пелеменник, случайно забредший к ним. На радостях никто не стал его прогонять. Не пришел лишь отец Дроша – Лурий.

Все они весело смеялись, прячась в тени Великой Стены, пока рыба плавилась под лучами Элуриан. Одеяния их были легки, лица открыты. Тату переворачивал рыбу, а прожаренную перекладывал на стол. Рай хотел посыпать солью, но Милмочка его остановила:

– Куда ты, куда? Видишь, приправы и так, ну? Соленая уже, ну? Отойди в сторону! – она хлопнула отца по рукам, и он послушно отступил.

Варзрах и Лардус пинали друг другу камешек, который то и дело застревал в почве. Грунья и Нардуша вновь о чем-то оживленно спорили, а тетушка Миру стояла рядом и ковырялась в зубах. Бродяга Ачи помог бабушке Орсе усесться за стол, а после принялся отрезать рыбе голову и хвост.

Вершитель строк ходил от одной компании к другой и причитал:

– Это не дар Элуриан, а проклятье! Проклятье, выпрыгнувшее из океана!

Дрош стоял между матушкой и Герианом.

– Думаю, так оно и было, – сказал Дрош. – Рыба выпрыгнула из океана.

Гериан не сразу понял, что друг обращается к нему.

– А? Нет… Рыбы не прыгают. Только птицы.

– Проклятье! О, Элуриан, пощади наши бедные души! Я говорил, я предупреждал… – нудный голос поэта терялся среди общего веселья.

– Океан вскипел, и рыба, пытаясь спастись, выпрыгнула из воды. Я читал, что они так делают. Рыба будто понимает, что на суше умрет, но все равно выпрыгивает. Единственные существа, способные умертвить себя… – Дрош несколько раз покашлял, и Алта крепче прижала его к себе. – Писание пророка Сантусатори, часть шестая, страница сорок три: «Послесон, когда вскипели воды океана и извергли тысячи рыб». Там сказано, как они метались в воде и всплывали на поверхность. Потом часть вынесло на берег. Но тогда рыбы было во много раз больше, потому что в самом океане ее было больше. А некоторые такие огромные…

– Опять сказки про большую рыбу, – рассмеялся Гериан.

– …Проклятье! Проклятье, что будет преследовать нас до скончания времен! А если бы вы слушали меня, если бы внимали моим словам!.. – поэт подошел совсем близко, поймав взгляд Алты. Он активно размахивал руками.

– Элуриан извергнет свой гнев!

И гнев этот ляжет на всех!

Нойи увидят в этом ответ,

Но найдут лишь смерть…

А-а-а!

Бродяга Ачи засунул рыбью голову Вершителю строк прямо в рот. Тот с оскорбленным видом скрестил руки на груди, нахмурил брови, но рыбу не выплюнул. Наоборот, принялся жадно грызть.

– Какая гадость, – сказал Дрош.

– Тише сынок, тише. Все будет хорошо… – Алта гладила его по спине, успокаивая скорее саму себя.

– Что с тобой, Алта? – спросил Ачи, заметив ее тревожный взгляд.

– Она просто волнуется. Оставь ее, – Дрош обнял мать. – Папа ушел.

– Что, уже? – Гериан вскинул бровь.

– Ну, двести двадцать снов прошло. Пора.

– И куда? – уточнил бродяга Ачи.

– К Сумеречной Вершине, разумеется, – ответил Дрош.

Ачи стукнул себя по коленям.

– Он же обещал взять меня с собой! О, как бы я хотел пойти с ним… Увидеть Темную сторону… темное небо, полное звезд… что может быть прекраснее?

– Дорога туда опасна, – полуживым голосом сказала Алта.

– Но полна приключений! – вскрикнул Дрош, а потом, уже печальнее, добавил: – Папа меня тоже не взял…

– Тш-ш-ш, – сказала Алта. Руки вцепились в плечи сына так крепко, что он вздрогнул.

– Даже не думай! Слышишь? Никогда, никогда тебя не пущу!

– Хватит, мама! – Дрош вырвался, поджал губы и отошел ближе к Гериану. – А тебе разве не интересно, Гериан? Что там, на Темной стороне?

Гериан задумался. Отец Дроша ушел в долгий путь. Два сна он будет взбираться на гору, идти по краю отвесных скал, дыша редким воздухом, пока не доберется до Сумеречной Вершины. А там, за ней…

– Да. Может быть, однажды я посмотрю, что там, – тихо сказал Гериан.

Он посмотрел в сторону гор, покрытых пурпурными облаками. Как же они далеки! Мир невероятно большой.

– Хотя мне больше интересно, что на Светлой стороне.

Пелеменник громко чавкнул рыбой.

– О, там огонь и голые раскаленные камни. Скука, – Дрош отмахнулся, словно друг сказал глупость. – А вот лед... и полная тьма! Черное небо! Звезды! Звезды, Гериан…

Гериан вообразил белые точки на черном небе – именно так их описывал отец Дроша. Говорил, что они светятся, но не так ярко, как Элуриан.

– Как думаешь, сколько их там?

– Невозможно сосчитать.

Дрош глядел в ту же сторону. Где-то там, у подножия гор, бродит его отец... Как же он гордился им!

– Папина миссия очень важна.

– Да, – согласился Гериан.

А что еще он мог сказать? Кто-то ведь должен проверять положение звезд на небе. Но… миссия Тату гораздо важнее – ведь только его подпускали к себе загадочные ромулы.

– О чем ты опять думаешь? – спросил Дрош, вставая перед ним.

Какой же он маленький…

– О твоем отце.

– Скорее бы он вернулся…

– Все к столу! – весело вскрикнул Тату. – Вкусим дары Элуриан!

И на какое-то время все забыли о своих печалях. Лица Дроша и Алты сияли. Грунья и Нардуша болтали с набитыми ртами. Тату возносил хвалу Элуриан. Варзрах смеялся и кидался в Лардуса рыбными костями. А Вершитель строк наконец смолк – рот его был занят. Только Гериан время от времени посматривал в сторону гор.

Вот бы и мне отправиться в приключение, думал он. Преодолевать трудности, спать под открытым небом, пить из горных лужиц… идти, идти, идти.

Легкий ветер коснулся его щеки, продул одеяние и принес сладкое облегчение разгоряченной коже.

Вот бы этот миг длился вечно.

Вот бы и меня все считали героем.

17

Дрош волновался за отца, но виду не подавал. Алта почти не разговаривала. Ее лицо выражало стыд и ожидание расплаты – за грехи, о которых все знали и предпочитали молчать. Варзрах торговал ядовитыми травами – при правильной обработке они становились приправами, – и самодельными деревянными трубками, из которых можно было извлечь музыку. Гериан собирал воду, выгуливал и доил тартарогов и все печальнее поглядывал на Тату, который после пира слег и даже не прикасался к письменам. Он пил, но ел мало. Несколько раз заходил Варзрах, старику это не нравилось:

– Перестань водиться с этим отступником. Хм… Как будто не знаешь, за что их сюда сослали.

– Ты уж определись, Татушка, – усмехнулся Гериан, – То тебе не по нраву грубиянка Грунья, то Варзрах грязнуля, то грехи их велики… а все же сидишь с ними за одним столом и поешь песни.

– Дрош вот хороший мальчик, – уже мягче сказал Тату. – Бедная Алта… такая несчастная судьба…

– Мы все равны перед Элуриан. Вот что я думаю, – сказал Гериан.

Вместо ответа старик заснул.

Лурий вернулся через четыре сна.

Когда девочки собирали урожай, они вдруг увидели грязного оборванца, чье некогда красное одеяние стало коричневым. Густые заросли волос – у нойев они росли быстро, – рваные ткани, ступни в запекшейся крови. Девочки убежали с дикими воплями, а Милмочка осталась неподвижна. Она окинула его взглядом с ног до головы и, скрестив руки, презрительно покачала головой.

– И мне теперь с этим возиться, да? Столько дырок зашивать... Ну что ты молчишь, ну? Не мог аккуратнее прыгать по скалам?

Лурий ступил на мягкую почву.

– Жарко тут у вас, – сказал он, ухмыляясь. Капли пота стекали за шиворот, собирая с лица всю грязь.

– Воды хочешь, ну? Гериан принесет. Давай, заходи в тень, заходи. Давай. Ходишь с неприкрытой головой…

– В прошлый послесон я напился чистейшей воды из горного озерца, – говорил Лурий, шагая рядом с Милмочкой, которая все причитала о его грязном виде. – Ах, сколько я видел воды – сверкающей, прозрачной! Я окунулся в нее целиком и ощутил прохладу: будто тысячи крошечных иголок покалывали тело. Я плыл, пока не достиг дна и не нашел там… – он развернул девочку к себе и присел, – вот это.

Милмочка хотела вырваться, как подобает нойке серьезной, занятой важными делами; глупости этого доходяги ее не интересовали – тем более, то, что он принес из своих странствий. Ведь нет места лучше, чем у Стены, а за ее пределами мир не имел для нее никакого значения. Но взгляд ее все же зацепился за нечто блестящее: яркое, как камешки с берега. Она потянулась к странному сверкающему предмету. Лурий улыбнулся, радуясь ее вниманию. Он сжал находку в кулаке и бережно положил в ладонь девочки.

– Мой подарок тебе. За труд, с которым ты приведешь в порядок мои ткани.

Милмочка повертела в пальцах маленький гладкий камешек – ярко-оранжевый, как небо над Элуриан. Интересно, какими оттенками он будет переливаться под ее лучами?

– Что это?

– Засохшая смола древних хвойных деревьев. Древнее самих Отцов.

– О-о, я это не отдам.

– Конечно, милая. Это тебе.

Милмочка спрятала подарок в карман, схватила Лурия за руку и потащила домой.

– Я вовсе не милая. Идем, ну! Вперед.

Первой его встретила Алта. А как радовался Дрош, словами не описать. Он прыгал вокруг отца, пока не закашлялся и не отвлек этим мать от супружеских объятий. Лурий сидел около костра и, позабыв о зное, говорил без остановки. Пот струился по лицу, впитывался в свежее одеяние, подаренное Милмочкой. Речи его не смолкали до самого сна. Все он видел, все он делал и всюду бывал. Воздух там чище, вода прозрачней, листва зеленее, а земля мягче. И каждый год он рассказывал об этом будто в первый раз.

– С каждым шагом становилось все темнее и темнее. И я шел в эту темень, глядя, как небо меняет цвет на совсем черный.

Он много говорил о чудесах, которые видел. Лицо его было красным от ожогов, а руки исполосованы царапинами.

– А какие там листья! – воскликнул Лурий. – Вкусные, сладкие... Ни один пальмовый куст, ни одна редкая травушка нашего леса с ними не сравнится! Да и разве ж это лес? Вон там – лес!

Ему вторили детские голоса:

– Нарисуй! Покажи! Расскажи! Какой высоты? Ух!..

– А сколько я видел зверей… таких у нас не водится! Пушистые, серые, черные – чернее тьмы! Завидят меня – и бегом. Не привыкли к нойям, не знают такого существа.

Потом Лурий заговорил о том, что нойям следует переселиться ближе к горам. Жить там легче. А от лучей Элуриан можно укрыться в пещерах и расщелинах скал. Дрош слушал отца с благоговением: его глаза сияли, слезы замерли и не решались скатиться.

Вмешалась Нардуша:

– И что нам твои горы? Почва там мертва, а тут благородная. Разве вырастишь там тороши? А взойдут ли капышки?[4] Чем тогда питаться? Тартароги привыкли к сухой траве и свету Элуриан. Нам и у Стены хорошо.

– Да-да, что нам твои скалы да холода – нам и тут хорошо, – рявкнула тетушка Миру, жуя кору.

– Ай, я бы ушла, раз тут нам не рады. Да и рассказываешь ты так, что жутко интересно своими глазами увидеть.

– Что ты понимаешь, Грунья-дурочка? Детей тоже туда потащишь? Через два сна пути? – Нардуша нависла над соседкой.

– Да и Древние Отцы велели не уходить далеко от Элуриан, – булькая слюной, вставила Миру.

– Нам и тут хорошо! – хором сказали мужчины.

– Ай, вон охотники постоянно в глубины уходят за мясом для собак пророков. Значит, и правда там зверьки водятся, – не унималась Грунья. В свете огня ее сухие пряди казались желтыми.

– Что тебе мясо, Грунья-дурочка? Псов у тебя нет. Живи и радуйся тому, что имеешь. И не ищи приключений.

Даже звон колокола не заставил спор утихнуть.

Лурий погладил сына по голове и широко зевнул. Все должны были слушать его, разинув рты, а вместо этого и слова не дают вставить. Не желая больше ждать, он продолжил рассказ:

– А на Сумеречной Вершине я видел Темную сторону, – голоса притихли. – Стоял на краю скалы и смотрел вниз, на раскинувшуюся передо мной пустошь. Глыбы льда застыли в бесконечной тьме. А высоко над ними, – он указал пальцем вверх, и все подняли головы, – сверкали звезды в черной мгле. Ночь... как она прекрасна.

– О-ох, – подхватили дети. – Как там здорово!

– Да, но дикие, дикие ветры. Долго не пробудешь на этой вершине. Я укрывался в пещере, оставил там дров на будущее – все как полагается. Но если бы не горы и скалы, эти ветры сдули бы нас в море. Вот так. А еще с неба падают кусочки льда, бьют по коже – ух! – Лурий вздрогнул, и сидевшие рядом содрогнулись вместе с ним.

– Но звезды-то сверил, папа? Сверил? – Дрош смотрел только на отца.

– Да, мой мальчик. Звезды на своих местах. Год… прошел.

Нойи ликовали. Год прошел – значит, будет праздник. Все станут старше, как завещали Древние Отцы:

«Когда звезды встанут на свои места, знай: год минул. Прибавь год каждому жителю, чтобы помнили свой возраст и радовались вместе с Элуриан».

Отец Дроша еще долго рассказывал о своих приключениях. О маленьком зверьке, что вцепился ему в пятку, выскочив прямо из земли. О большой птице, прыгавшей над его головой и нападавшей, когда он засыпал, надеясь полакомиться его плотью. О том, как сорвавшись со скалы, он карабкался обратно, содрав кожу с ладоней. О том, как приятен холод – и коварен, и как пришлось укутаться в тартароговое одеяло, чтобы согреться.

Вскоре нойи стали расходиться. Лурий еще долго не умолкал. Дома, лежа на мягком одеяле, он гладил сына и прижимал к себе Алту, которая вцепилась в него мертвой хваткой. А Дрош, засыпая, все просил:

– Еще немного, папа… расскажи еще… И пообещай, что в следующий раз возьмешь меня с собой.

Но Лурий не дал такого обещания.

[4] Тороши и капышки – местные овощи.

18

После молитвы нойи хлынули на площадь, суетились и толкаясь. Гериан не смог затеряться в толпе, рост выдавал в нем того самого мальчика. Завидев его, нойи отворачивались, бросали косые взгляды, сплевывали ему под ноги. Тату шел рядом, опираясь на сына.

– Гадкий найденыш, – шептали сбоку. – Грешник. Отступник. Подкидыш.

Когда им нужно купить мое молоко, они ведут себя по-другому, – подумал Гериан. Некоторые даже улыбаются.

Разве он виноват, что не видел матери? Виноват, что океан изверг его, как дохлую рыбу? Никто не считал его сыном Элуриан. Никто, кроме Тату. Гериан и сам больше не верил в это.

На возвышении посреди площади Гомор восседал на каменном троне. Самодовольное спокойствие застыло на его лице, а плотные ткани одеяний сияли показным богатством. Содомир стоял впереди, готовясь произнести речь. Его сопровождали два лысых пса с длинными, тощими телами и острыми ушами. Их приглушенный рык полз по площади, обещая расправу каждому, кто осмелится потревожить хозяина.

Пес с крупными коричневыми пятнами поймал взгляд Гериана и приподнялся на задние лапы, оскалив гнилые зубы. Гериан стоял далеко, но зверь учуял исходившую от него враждебность.

Даже псы – и те ненавидят меня, – с горечью отметил он. – Только Рафа всегда ласкова. Если она умрет, не позволю отдать ее на съедение этим тварям. Пусть тело ее гниет под палящими лучами звезды, которую она так любит.

Толпа гудела. Нойи подводили детей ближе к пророкам, а в дальних рядах сажали их себе на плечи. Гомор постучал белой тростью по земле, требуя тишины. Содомир сделал шаг вперед, улыбка расползлась по его пухлым щекам.

– Анну Мирабиан!

– Анну Мирабиан! – вторила толпа.

Так на древнесидерийском – языке Древних Отцов – назывался Год Чудес.

Голос пророка звучал возвышенно, подбородок он держал гордо запрокинутым.

– Еще один оборот совершил Шар вокруг Элуриан. Еще один год остался позади. Звезды встали на свои места – и я воздаю им благодарность.

– Мы воздаем им благодарность!

– Каждые двести двадцать снов мы отправляем путника отслеживать положение звезд. И каждые три тысячи лет мы сокращаем этот срок на один сон, как завещано Древними Отцами.

– Как завещано Древними Отцами!

– Отцы велели чтить их волю. Так вспомним же, что сказано в писаниях о богине нашей.

Содомир медленно расхаживал из стороны в сторону. Каждый шаг давался ему с трудом, но он продолжал:

– Отцы начали новый отсчет времени в Момент Страшного События. Прежний мир, каким они его знали, погиб. Новый же изменился так, что старые порядки утратили смысл. Наступила Эра Последнего Света.

В Момент Страшного События душа покинула Шар, на котором мы плывем в черной пучине, как в океане. И когда он перестал вращаться, закончились на Шаре дни и ночи. Отцы узрели последний закат и последний рассвет. Лучи Элуриан были не столь красны и горячи, как ныне, и сама она плыла вдали от Шара, в черном небытии.

И мы бы погибли, не будь богиня благосклонна – не пригрей она нас своими добрыми огнями.

С Момента Страшного События мир разделился на две части: ту, что вечно освещается лучами Элуриан, и ту, что погрузилась во мрак. Светлая сторона навеки обращена к Элуриан, Темная же – навеки отвергнута ею. День и ночь заблудились и перестали сменять друг друга. На Темной стороне воцарились нескончаемые холода, а на Светлой – вечный огонь.

Вот что пишут об этом Древние Отцы…

Пророк Содомир взял свиток, облизнул сухие губы и, тяжело вздохнув, смял хрустящую страницу:

«Многие задавались вопросом: что же там, за океаном? Но все, кто отправлялся в дальнее плавание, исчезали вместе с этим вопросом. Ибо на Светлой стороне нет океана, нет воды – есть лишь огонь. Прежде солнце стояло высоко в небе, а ныне осталось красное огниво, выжигающее все вокруг. Пожары сожгли все, что могло сгореть.

На той стороне нечем дышать. Там обнаженные скалы и сухая дымка пепла. С небес падает едкая вода, что крошит камни. Живые существа бежали в пещеры, дабы уцелеть в недрах Шара. И если кто обитает там до сих пор – жить им там вечно, ибо не смогут они подняться.

На Темной стороне, за длинными скалами, что укрывают нас от ее холодных ветров, – полная тьма. Ни единый луч света не проникнет туда, а если б проник он, то озарил бы нескончаемые льды и бури из льда. Умерло все, что там было, и даже сама смерть.

Но на той стороне можно видеть звезды».

Пророк передал летопись слуге.

– И звезды поведали нам, что настал Год Чудес. Анну Мирабиан!

– Анну Мирабиан!

Нойи стали кланяться. Псы залаяли. Гериан замешкался, затем тоже опустился. Тату стоял, чуть склонив голову: после болезни его спина не гнулась, и даже память Древних Отцов не могла заставить его преклонить колени.

Гомор поманил его пальцем.

Неужели его вновь будут пороть плетьми? Пророки бывают так жестоки…

– Довольно! – возгласил Содомир. – Занимайтесь делами мирскими, а после приходите на Великий пир, где каждый из вас сядет с нами за один стол!

Взгляд Гомора снова упал на старика. Тату поник и тихо сказал:

– Подожди меня у Стены. Пророки хотят меня видеть.

– Но зачем?

Гериан мечтал поскорее уйти от назойливых, недобрых взглядов.

– Вот и выясним, мальчик мой, – Тату обернулся и попытался улыбнуться. На лице его отразилась печаль.

19

Сгорбившись, покачиваясь, Тату направился к возвышению. Гомор оперся на трость. Когда Тату шагнул на ступень, псы привстали и зарычали. Содомир зашипел, и псы притихли, но глаза их по-прежнему следили за стариком. Слюна стекала с клыков и капала на землю. Они жаждали вонзить зубы в дряхлую плоть.

– Подойди, Эркхам… ну же, не бойся, – сказал Гомор и поманил его толстым пальцем.

Биение сердца заглушало окружающий шум. Пророки восседали, словно белые статуи среди огней; пламя отражалось на их потных лбах. Хищные глаза глядели надменно и устало из-под тяжелых век. С каждым шагом ноги Тату вязли в невидимом песке. Он чуял запах гнилого мяса, исходивший из пастей чудищ.

Элуриан, не дай мне сгинуть, молил он.

Гомор провел рукой по влажной шее и наклонился вперед. Тату попробовал поклониться, но хруст в спине отозвался острой болью.

– Не нужно, Эркхам, склоняться передо мной, – прогремел голос пророка. – Твой долг – склоняться в молитве нашей богине.

Тату думал об ударах плети: вспоминал оглушающий свист, треск кожи, крики боли... Спина еще не зажила.

– Ты знаешь, почему я позвал тебя? – продолжил Гомор. – Нам давно пора побеседовать, но ты редко бываешь у нас, Эркхам. А когда-то мы были близки.

Речь его текла сладко, как ядовитый мед.

– Нас объединяла жажда знаний, Ваше Превосходительство, – выдавил Тату.

Пророк схватил его за подбородок.

– Как давно ты не путешествовал?

– Должно быть, минул год… или больше. Ноги мои ослабли.

– Как и спина, – с укором произнес пророк и приблизил лицо старика к своему. Из его рта тянуло кислым вином.

В чем моя вина? – подумал Тату. В старости?

– Раньше ты старался меня порадовать, Эркхам. Пусть нечасто, но приносил дары ромулов. А с тех пор, как у тебя появился этот мальчишка, ты и вовсе позабыл о нас – служителей Элуриан. Разве ты не знаешь, что мы исполняем ее волю?

Пророк разжал пальцы, и Тату осел на колени.

Гериан следил за происходящим. Он был готов броситься на площадь, но сдерживался ради отца.

– Как посмел ты и твой отпрыск унизить честь пророка Содомира? Как вы посмели ослушаться его просьбы, оскорбить его?

Содомир довольно улыбался. Кривые зубы подчеркивали безобразие его лица.

– Ваше Превосходительство… – прошептал Тату.

– Молчать! – Гомор ударил тростью о землю. Псы залаяли. – А еще твой последний дар – светило – перестал работать. Оно хорошо заменяло огонь, давало тепло и свет, но давно иссякло. Я все ждал, когда ты вспомнишь обо мне… или о моих милых пташках.

Пророк указал на псов. Они зарычали, обнажив зубы.

– Помнишь то лакомство, что заменяло им мясо? Жаль, быстро закончилось. Пташки были бодры, полны сил... И светило совсем погасло…

– Магия не вечна, Ваше Превосходительство, – прохрипел Тату.

– Поэтому нужно чаще являться к ромулам, мой дорогой Эркхам. Напоминать им, что следует радовать тех, кто ближе всех к Элуриан.

– В последние годы они не так щедры... и не рады меня видеть, – старик попытался подняться, упираясь руками в колени, но ноги не слушались то ли от страха, то ли от отчаяния. – Я посещал их затем, хм… чтобы составить писания для потомков.

Гомор нахмурился, покачал пальцем с тяжелым кольцом. Один из псов встал на задние лапы.

– Это никому не интересно, мой друг. Потомки сами разберутся с ромулами, а нам полагается думать о себе.

Голос пророка стал ниже, грубее.

– Я позволил тебе оставить мальчика, как домашнюю зверюшку. Думал, он не проживет долго. Я и сам люблю зверюшек, – он погладил пса за ухом. Тот рычал, несмотря на ласку.

– Хотя твоя зверюшка очень непослушная, – вмешался Содомир.

Тату вспомнил, как удары плети сотрясали его тело, когда он, вопреки приказу сжечь найденыша, осмелился сохранить ему жизнь. После мольбы и унижений ему позволили воспитывать мальчика. Ради сына он бы выдержал и тридцать ударов.

– Мой первый пес был таким. Я тогда был мальчишкой. Помнишь, Содомир? – сказал Гомор и рассмеялся.

– Помню ли я эту мерзкую тварь? Коварная сука, – Содомир скривился и тоже рассмеялся.

– Верно. Ее звали Элра. Хотя дохлые имен не заслуживают… – Гомор принял прежний суровый вид. – Так к чему это, друг мой? Пес не слушался. Сколько его ни корми, он огрызался и требовал еще. Я устал с ним возиться – взял палку и забил тварь до смерти. Прямо на глазах у щенят. С тех пор я так поступал со всеми своими псами, и их щенки вырастали тихими и послушными.

– С нойями это тоже работает, – вставил Содомир.

– От тебя должна быть польза. Вот что я пытаюсь донести. Понимаешь?

– Да, Ваше Превосходительство, – голос старика дрогнул.

– Отправляйся в путь немедленно. И с пустыми руками не возвращайся.

Пророк замахнулся. Земля под ногами Тату задрожала. Он прикрыл голову. Рука Гомора упала на морду пса. Тот заскулил, поджал хвост и отскочил в сторону.

– И найди себе замену. После твоей смерти кто-то должен стать Тату. Не говори мне, будто они никого не желают принимать в своей Обители. Или новый Тату, или мы придем вместе с моими пташками. Так им и передай.

Старик отчаялся. Разве можно объяснить слепцу, не открывавшему глаз, что за его веками скрыт иной мир?

– Вы кое-что забываете, – осмелился возразить старик. – Ромулы общаются на древнесидерийском.

– В городе хватит нойев, изучающих писания Древних Отцов. Как и мы, избранные самой Элуриан, они достойны перенять титул Тату… Поэтому иди с миром, Эркхам. Не забывай, кто ты есть, и принеси дары, которых я достоин.

Пророк встал. Слуга ухватился за край его одеяния. Каждое движение Гомора сопровождалось сипением и глухим кряхтением. Псы поплелись за пророками, бросив на прощание злобный рык.

Гериан помог отцу подняться, мягко провел рукой по плечу, и Тату едва не заплакал: так тронула его эта неожиданная нежность после жестоких слов пророка.

Гериан заметил, что Содомир наблюдает за ним. Он смотрел хищно, словно жаждал растерзать жертву на мелкие куски. Он облизнул губы и поманил мальчика. Гериан увел отца прочь.

Они шли молча. Гериан хотел знать, что тревожит Тату, но не решался спросить. Всему свое время. Дома старик опустился на мягкие подушки и, наконец, заговорил:

– Оставь меня. Мне надобно подумать. Хм. А ты много не работай: сходи за водой, да посмотри, как оттачивают Стену. Год Чудес – хороший праздник, все заняты полезным делом.

Тату закрыл глаза и погрузился в думы. Дыхание стало ровным. Несколько седых волосков упали с головы и легли на плечи.

– Спокойного сна, Татушка, – прошептал Гериан и вышел из дома.

Он брел по тропе, неся два ведра с чистой водой. С каждым шагом спина ныла все сильнее, пот струился по вискам. Гериан остановился, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на Стену. Она сверкала в розовом свете и была столько же величественна, как в древних писаниях.

Как же Отцы смогли воздвигнуть ее? Сотня локтей! Наверное, они были великанами.

Нойи поднимались на Стену по многочисленным выступам. Некоторые забрались так высоко, что казались крошечными точками в небе.

Как же легко сорваться и познать силу полета… – замечтался Гериан.

Нойи были легкими, а притяжение Шара со времен Отцов ослабло. Некоторые падали со Стены и выживали. Но, разумеется, не с самой вершины.

Они ловко карабкались, находя опору в едва заметных трещинах и выступах, будто были рождены для этих высот. Среди них были Рай и бродяга Ачи. Гериан затаил дыхание, наблюдая, как Ачи без страха висел на кривом выступе, удерживаясь одной рукой, а другой полируя мрамор до ослепительного блеска.

Сквозь легкий ветер доносился скрежет инструментов: нойи оттачивали камень, доводя его до совершенной гладкости. Каждый старался захватить больше поверхности, чтобы Стена отражала свет угасающей звезды, словно зеркало. Лучи, касаясь отполированных участков, разливались радужным сиянием.

Гериан задержался, любуясь этим зрелищем. В Год Чудес нойи исполняли свою священную обязанность – превращали Стену в сверкающий щит. В это мгновение они были едины.

Вздохнув, Гериан снова взялся ведра и отправился за Стену. Скоро должен был начаться большой пир.

20

Дрош отпаивал Тату свежей водой. Старик сидел, привалившись к стене, без сознания – тело его застыло в неестественной позе. Дрош забрел в дом, чтобы пригласить Гериана покататься на тартарогах, а нашел его ослабевшего отца. Губы Тату дрожали, жадно втягивая воду. Измученный переживаниями, он забыл, что нужно пить.

Гериан застал их, когда Тату немного пришел в себя и вновь занялся письменами. Он хотел вырвать гнусный язык пророка – за слова, что так взволновали старика. Хотел потребовать у Тату объяснений… Но, встретив ласковый взгляд Дроша, сдержался. Ни к чему терять самообладание при друге. К тому же Тату и так расстроен.

– Я в порядке, мальчики, идите погуляйте, – сказал старик, вытирая лицо и хватаясь дрожащей рукой за перо.

– Я побуду с тобой, – сказал Гериан, но отец отмахнулся.

– Ни к чему. Хм, глупый старик забыл, что нужно утолять жажду. Вот беда-то! – Тату рассмеялся, но в голосе звучала усталость. – Идите, мальчики.

– Тату…

– Вы стали старше на год. Теперь уже совсем взрослые… Через год можно присматривать тебе невесту, сынок. Есть уже та, от которой трепещет твое сердечко?

Дрош запрокинул голову и разразился смехом, Гериан смущенно отвел взгляд.

– А что такого? Милмочка будет славной хозяйкой, – не унимался старик, поддразнивая Гериана.

– Тату… она же мне по пояс. Да и мала еще…

Дрош разрывался от смеха. Несколько нойев заглянули в окно, чтобы выяснить, что так развеселило мальчика. Гериан бросил на друга сердитый взгляд.

– А вот Дрошу она подойдет, – буркнул он. – Мигом займется его воспитанием.

Смех оборвался.

– Хм, и то верно. Спуску ему не даст. С ее-то характером, – поддержал старик, – Ты, мальчик, подумай. Девица-то видная.

– А…я… – Дрош беспомощно метался в поисках слов. Теперь уже смеялся Гериан.

– Я это… буду ждать у пастбища, – сказал Дрош и убежал.

– Много и других девиц, – улыбнулся Тату.

Гериан пожал плечами.

– Перестань, Тату. Кому я нужен?

– Высокий, сильный ной многим нужен. Хм, так что ты приглядись к кому-нибудь.

Гериан мысленно перебрал всех девиц, которых знал, и понял, что остальные были еще хуже Милмочки. Она хотя бы не глупа и хозяйственна. А те, что жили дальше от края, ни за что бы его не выбрали.

– Ага, – сказал он.

Да и зачем все это? Тату вот прожил один и принес много пользы. Разве обязательно жениться и обзаводиться потомством? Ему и так хлопот хватает.

– А почему ты сам не женился, Татушка? Неужели не хотелось?

Отец опустил голову и втянул плечи.

– Иди, мальчик. Празднуй со всеми.

Он снова занялся письменами – единственным, что приносило покой его душе.

Гериан отправился к Дрошу. По пути его встретил Лурий и обнял за плечи. Он был полон жизненных сил и все говорил, как хорошо там, в горах, и как здорово было бы Гериану отправиться вместе с ним – увидеть все своими глазами.

Ведь трава там зеленее, деревья выше, вода чище…

Гериан пообещал, что однажды так и сделает, и пошел прочь. Лурий кричал ему вслед о траве и воздухе.

Проходя мимо мастерской Милмочки, Гериан смущенно оглянулся. Она сидела за домом, замачивала ткани и разглядывала блестящий камешек. Гериан представил рядом испуганного Дроша и усмехнулся.

Недолго продлится этот брак.

Дрош вывел тартарогов на прогулку и стоял, поглаживая Рафу. Та довольно булькала в ответ. Тог валялся на солнце, а Шиш чесалась о бревно. Завидев Гериана, Дрош поспешил к нему.

– Я принес седла! Давай покатаемся! Ну давай… в честь пира.

Гериан не любил нагружать тартарогов. Эти ленивые животные потом могли долго не давать молока, поэтому катались они редко, и то пока были совсем маленькими.

– Не смотри так, Гериан. Я сяду на Рафу, а ты хватай Шишу – она покрупнее будет.

Дрош протянул другу седло, а на Рафу надел свое. Он подал руку, ожидая помощи, чтобы взобраться на спину тартарожки. Гериан не хотел отдавать любимицу Дрошу, но еще меньше он хотел нагружать ее хрупкую спину собой. Он подхватил Дроша за талию и приподнял, демонстрируя свою силу, чтобы тот уселся.

– Ой, как бы не упасть… Разучился кататься, – сказал Дрош, заваливаясь вперед, когда Рафа опускала голову, чтобы пожевать траву.

Гериан почесал ее за ухом и шепнул:

– Будь хорошей девочкой, не обижай его. Ведь скоро этим займется другая девчонка.

Под громкие возмущения Дроша он направился к Тогу. Тог, недовольный, что его отвлекли от важного дела, встал и сердито раздул ноздри. Топая копытом, он резко выдыхал и упирался рогом в плечо Гериана.

Нацепив на Тога поводья, он запрыгнул на несносного тартарога. Тот брыкался и горбатился, стараясь сбросить тяжесть. Гериан звонко шлепнул его по заду. Тог вмиг успокоился и подчинился.

– Ну что, к лесу? – прокричал Дрош, натягивая ткань на голову.

– Вперед! – прогремел голос Гериана.

Тартароги побежали – сперва медленно, потом, под ударами маленьких пяток, быстрее и быстрее. Гериан и Дрош вдыхали сухой, горячий воздух леса, наполненный терпким ароматом пряных трав. Лучи Элуриан пробивались сквозь редкую листву и мерцали оранжевыми бликами. Тени деревьев ложились длинными полосами на потрескавшуюся землю.

Тартароги – прекрасные, но ленивые создания – вскоре устали от бега и перешли на шаг. Порой они останавливались, чтобы пожевать кусты или поскрести копытами в поисках чего-нибудь посочнее. Их шерсть не только согревала: стоило им выйти из тени, как шерсть приподнималась, пушилась, защищая от света Элуриан. Тартароги становились мягкими, как подушка.

Гериан с Дрошем подгоняли упрямцев командами, неохотно прерывая веселый разговор. Гериан похлопывал Тога по бокам, но тот отмахивался хвостом, будто стряхивая насекомое. Дрош тоже пытался подгонять Рафу. Для этого он сильно наклонился вперед и… перестарался.

Они были уже глубоко в лесу и потеряли счет времени, хотя нойи его, в сущности, и не вели. И Рафа вдруг остановилась – именно в тот миг, когда Дрош хотел ущипнуть ее в бок. Дрош потерял равновесие и свалился на землю, подняв в воздух облако пыли.

– Ой! – вскрикнул он.

Дрош ударился головой о камень и свернулся калачиком.

Гериан, испугавшись, спрыгнул с тартарога.

– Дрош! Эй, ты живой?

Дрош открыл глаза и слабым голосом прошептал:

– Бу! Испугался?

Он улыбался, стараясь скрыть боль.

– Ага, я не очень смелый, – ответил Гериан, склоняясь над другом. – Моя главная слабость. Тебе помочь?

– Я сам…

Дрош медленно сел и потер голову. Вставать не спешил.

– Больно ударился?

– Неа, – соврал он. – Нечего меня обхаживать. Можно подумать, ты такой добряк, – добавил Дрош с раздражением.

– Ты чего это?

– Ничего.

Гериан вдохнул поглубже.

– Что бы тебе про меня не наговорили, они врут.

– Замолчи!

Дрош встал, опираясь на плечо друга.

– Ну и упрямая же ты, скотина! – обратился он к Рафе.

Тартарожка, будто извиняясь, склонила голову, выпрашивая ласку. Дрош погладил ее.

– Ну хорошо, как я могу злиться на такую милашку!

Он повеселел, но двигался аккуратно, придерживая голову.

В лесу было тихо – лишь слабый шелест листьев да хруст сухих веток под копытами. Рафа и Тог рылись в кустах, щипая желтые и пурпурные цветы, выросшие в тени деревьев. Дрош молчал, а Гериан думал об отце. Что ждет его после смерти Тату? Как он будет жить?

Рафа решила привлечь к себе внимание, отложив большую влажную лепешку, которая рухнула на землю и разбрызгала капли во все стороны. Рафа булькнула и отряхнула задние лапы, чуть не сбросив Дроша снова. Тог, испугавшись резкого звука, шарахнулся и едва не врезался в дерево. Понадобилось время, чтобы усмирить бешеного тартарога. Рафа продолжала булькать, словно посмеивалась над другом. Дрош рассмеялся – громко, с надрывом, заразительно, как умел только он. Гериан тоже засмеялся, и теперь лес содрогался от их хохота. За смехом они не расслышали стук копыт, мчавшихся к ним.

Варзрах возник из ниоткуда. Верхом на Шише, без седла, он ловко управлял тартарогом одним лишь голосом. Шиш остановилась перед Герианом.

– Развлекаешься?! – рявкнул Варзрах.

Голос его пронзал воздух, как удар плети. Лицо пылало от гнева, плечи дрожали, глаза сверкали огнями Элуриан. Он держался за шерсть тартарога, тяжело дышавшего под ним.

– Варзрах, – начал оправдываться Гериан, – ты… обиделся, что мы не взяли тебя с собой? Но ведь Шиш неуправляемая. Я и не думал, что смогу заставить эту скотину слушаться.

– Ты потерял разум?! – перебил Варзрах, метнув на Гериана осуждающий взгляд. – Оставить тартарожку без присмотра! Она могла сбежать, ее могли украсть и пустить на корм псам!

Гериан устыдился, но не подал виду.

– Мы просто немного покатались. Раньше и ты это любил.

– Тартарог не наездный зверь. Они приносят молоко и помогают тебе выжить. А если Тату узнает, что ты бросил одного из них? – Варзрах впивался взглядом в Гериана, а пальцы сжимали шерсть. Шиш захрипела и дернулась.

– Хватит, – резко сказал Гериан. – Тату не трогай. Он нездоров.

– Я начинаю думать, что и ты тоже, – печально произнес Варзрах, отцепляя руки от тартарога.

И когда он успел стать таким нудным?

– Сам-то ты чего на тартароге прискакал? – не выдержал Дрош. – Раз животинка не наездная, мог бы пешком дойти.

Варзрах сверкнул глазами, полными ненависти, но промолчал.

– Забирайте своих скотин и домой. Обратно идем пешком, – сказал он и сполз с Шиши. Та радостно запыхтела.

– Я слезу, но Дрош останется. Он не осилит путь на ногах, – возразил Гериан.

Дрош хотел было заспорить, но передумал и шлепнул Рафу, чтобы та двинулась вперед. Варзрах с опаской взглянул на Гериана.

Если он что-то скажет, я снова с ним подерусь, – решил Гериан.

Но Варзрах покачал головой и отвернулся. Глаза его сузились, будто он улыбался. До Великой Стены все хранили молчание.

21

На площади накрыли длинный стол. Нойи пребывали в приятном возбуждении, каждый надеялся усесться поближе к пророкам. Стол был сделан из черного дерева – редкого дара от путников, которые рисковали жизнью, пересекая темные пустоши на пути к Сумеречной Вершине. Там, за гигантской тенью скалы, росли черные деревья невероятной высоты. Гомор счел этот дар достойным своей чести.

Стол покрыли плотной красной скатертью, пропитанной ароматами ладана и благовоний. На колоннах вокруг площади развесили потускневшие флаги с изображением звезды Элуриан и ее лучей. На столе лежали старые, давно иссякшие дары ромулов, трогать которые было строго запрещено. Когда-то они сияли, как пламя, но теперь представляли собой пустые безделушки, которыми Гомор и Содомир любили себя окружать.

Пророки сидели друг против друга. Рядом с ними было не так много места – только для самых преданных слуг. Остальным нойям полагалось сидеть за маленькими круглыми столами, расставленными вокруг.

Когда зажгли костры, на площади стало ярче, чем на Светлой стороне. В воздухе витал тяжелый запах дыма и жареной пищи. Свежеприготовленные блюда переливались в свете костров. Молоко хуров дозволялось пить тем, кто сидел рядом с пророками; другие довольствовались молоком тартарогов.

Гериан и Тату прятались позади всех, молча ели и не вмешивались в чужие разговоры. Рядом были Дрош и его родители, Лардус с бабушкой, бродяга Ачи, Нардуша и Рай с Милмочкой, а чуть поодаль – Варзрах с Груньей и тетушкой Миру. Им досталась густая похлебка из сушеных корней, жесткие хлеб из молотых трав, сушеные ягоды и какое-то забродившее пойло.

Для пророков и их приближенных подали блюда из свежих овощей, жареной рыбы, сладких ягод, мягкого белого хлеба и крепкого вина. Содомир ел быстро, чавкая, как тартарог. Время от времени он бросал куски рыбы псам, а затем позволял им хлебнуть вина из черного бокала. А стоило ему сказать хоть слово, как вокруг раздавался смех. Шум радостной толпы не смолкал ни на миг.

Гомор поднял бокал и заговорил. Он почти в точности повторил речь Содомира на площади.

– Анну Мирабиан! – закончил он.

– Анну Мирабиан! – откликнулась толпа.

Затем начались песнопения во славу Элуриан и в честь пророков. Голоса сливались в густой гул, пока не раздался бой колокола, призывающий ко сну.

Все смолкли. Пророк Гомор попытался встать, но не смог. Нойи запереживали. Неужели веселью конец?

– Кто бил в колокол? – спросил он пьяным, прерывистым голосом.

– Это же прислужник Дур, – ответил Содомир тем же неразборчивым тоном. –Ты сам его назначил… лет двадцать назад.

– А почему этот старый дурак не за столом? – Гомор икнул. То тут, то там послышался неловкий смех. – Давайте его живо сюда! И пусть станцует для меня!

Веселье вспыхнуло с новой силой, и о сне больше никто не думал.

– Ты не устал, Тату? – спросил Гериан, заметив, что старик клюет носом.

– И пусть власть пророков длится вечно! – крикнул кто-то с длинного стола.

Заиграла лютня, нойи бросились танцевать.

– Нет, мальчик мой, – ответил Тату. – Всего-то погрузился в воспоминания.

– Мы покорим Темную сторону! Мы покорим Светлую сторону! Мы – нойи, великий народ! – напевал подвыпивший Лурий. Танцуя, он врезался в Вершителя строк с его свертком стихов.

– Мы – ходячие мертвецы! – завывал Пелеменник. – Под крылом богини мы беззащитны, как дети!

– Давай уйдем, – умолял Гериан.

– Нельзя, мальчик мой. Это проявление неуважения. Хм, иди лучше потанцуй.

Старик склонил голову и задремал. Гериан огляделся и заметил, что Дрош внимательно за ним наблюдает.

– Не смей уходить, – сказал он.

– Что? – не расслышал Гериан.

Дрош подсел рядом. Алта весело болтала с Нардушей и Миру, украдкой поглядывая на сына.

– Не зли Содомира. Я же тебя просил! – резко сказал он.

– Я его вообще не трогаю!

– Я тебе кое-что не рассказал, – Дрош понизил голос. – Может, зря я это скрыл.

– Ну?

Лурий взял Пелеменника за руки и закружил в танце.

– Помнишь, вы застали меня плачущим? Когда я…

– Да, – прервал Гериан.

– Я шел от Содомира.

Дрош отпил из стакана Тату крепкое пойло и закашлялся.

– Что ему было нужно? – с нетерпением спросил Гериан.

– Я видел его пыточную, Гериан… Она настоящая. Я был там.

Дрош сделал еще несколько глотков. Он дрожал.

– Содомир угрожал мне.

– Не нужно было тебе туда ходить! – вскрикнул Гериан и резко смолк, поймав взгляд Содомира.

Пророк наблюдал за мальчиками и улыбался. Он поднял бокал и подмигнул.

– Улыбайся. Быстро, – прошептал Дрош и, подняв бокал, натянуто улыбнулся Содомиру. – Мы просто весело болтаем.

Через силу Гериан тоже улыбнулся.

Содомир кинул кости рыбы на землю, один из псов бросился вперед и впился в них зубами.

– Он настаивал, чтобы я наблюдал за тобой… и доносил ему, – дрожащим голосом сказал Дрош. – Это уже не в первый раз. Раньше я отказывался. Тогда он привел меня… в эту комнату. Усадил меня на стул, завязал руки… Потом стал втыкать иголки в кожу и рассказывать, что он со мной сделает. Там столько всего, Гериан… Я согласился. – он сделал глоток и подавился. – Я должен докладывать каждый твой шаг: где ты бываешь, что делаешь, о чем думаешь.

Дрош схватился за грудь. Сердце прерывисто билось.

– Я не злюсь на тебя, – сказал Гериан. – Да и что ты мог рассказать? Хожу, дою тартарогов, пью, ем…

– Ты что, не понимаешь? – разозлился Дрош. – У тебя нет права на ошибку. Если ты что-то сделаешь, я вынужден буду…

– Не переживай. Я тих, как рыба, – усмехнулся Гериан.

– Не смешно.

Дрош снова закашлялся.

– Ты в порядке?

– Да… Пойду-ка я за папой. Он еле на ногах стоит, – ответил он, вставая из-за стола.

– Точно?

– Ага, всеотлично. Правда не отказался бы от овощей с царского стола.

– Так схвати, пока никто не видит, – вмешался Лардус. Бабушка стукнула его по голове.

– Посиди тут, – не успокаивался Гериан, – потом я провожу тебя домой. И твоего отца тоже.

Дрош надул щеки и нахмурился.

– Да не будь ты таким нудным! Увидимся позже, – крикнул он и убежал.

Гериан не мог унять беспокойства. Пир был ему так же противен, как похороны. Дрош исчез в толпе, Тату засыпал, а шум лютни напоминал прощальное пение.

22

Нойи танцевали и распевали песни. Пламя костров вздрагивало от ветра. Никто не заметил, как густой дым затянул небо.

Бродяга Ачи, пошатываясь, брел к кустам.

Никогда еще не пил столько вина, – думал он.

Голова кружилась, но сквозь пьяную дымку он заметил, как странно ведут себя тартароги на пастбище: бегают кругами и фыркают, словно чуя беду.

– Тише, эй! – крикнул он.

Ачи протер глаза и присмотрелся. Ему не привиделось – вдали сиял лес.

Он бросился обратно.

– Огонь! Огонь! – крик прорезал городской шум.

Бродяга Ачи ворвался к пророкам.

– Огонь!! Лес горит! – и рухнул возле стола.

Все замерли.

– Лес горит! Глядите!

Все обернулись в сторону леса. Над деревьями поднимался черный дым, скручивался, как змея, и плыл вверх. Пламя просвечивало сквозь листву.

Пожар.

Всех охватила паника. Нойи кричали, толкались и перебивали друг друга, пытаясь понять, что происходит. Пророки сохраняли видимость спокойствия, но на их лицах застыла тревога. Чашки опрокидывались, еда летела со стола, нойи хватали инструменты и бежали к лесу. Псы лаяли и путались под ногами.

Никто не забыл последний пожар, когда нойям едва удалось сдержать пламя и спасти хоть что-то.

Однажды огонь доберется до Стены и тогда…

Гериан держался в стороне.

– Сейчас все разбегутся, и мы пойдем домой, Татушка, – сказал он.

– Ты уже почти взрослый, мальчик мой. Хм, можешь и помочь.

– Хочешь отправить меня в огонь? И это говорит мой отец! – возмутился Гериан.

– Лесные пожары не редкость в наших краях, – ответил старик. – Надо уметь справляться с ними.

Он закашлялся. Ветер донес запах гари, город уже стоял в дыму.

– Гериан, милый мальчик, ты не видел моего крошку? – вмешалась в разговор Алта. Голос ее дрожал.

Он огляделся. В тумане и суматохе мелькали силуэты, крики сливались в гул. Гериан выискивал в толпе Дроша, боясь, как бы нойи не раздавили его в панике.

– Он пошел за отцом, – сказал Гериан. – Нужно найти его и отвести вас домой.

– Итак, все готовы? – раздался голос за спиной. – К краю Стены! Хватаем вещи – и за дело!

Это был Рай. Отец Милмочки собрал группу и повел тушить пожар. Нойи вскоре исчезли в тумане.

Гериан забеспокоился.

Только бы Дрош не увязался за ними…

– Что ты все оглядываешься? – Тату шел, опираясь на сына.

Пир закончился. Нойки и дети шли домой. Пророки остались трапезничать и никуда не спешили. Дым повис над городом, как облако – с запахом смерти.

– Я потерял Дроша, – забеспокоился Гериан.

– Бегает где-нибудь, проказник.

По пути им встретился Лурий. Он метался среди нойев в странном возбуждении.

– Ты представляешь, Гериан! – начал он, размахивая руками и подпрыгивая на месте. Он все еще был пьян. – В этой суете я пробрался к Гомору, сел с ним за один стол – за один стол, ты мне веришь? – и завел с ним беседу.

– Постойте…

– Говорю: знаете ли вы, Ваше Превосходительство, как прекрасна земля в горах, как мягка почва, как чиста вода, сколько там озер и лесов! Но он мне не ответил. Говорю дальше: знаете, как было бы здорово перебраться туда, жить там, в прохладе и безопасности... И вот он мне отвечает: «Нам и здесь живется неплохо. У нас все есть. А если тебе так хочется, так иди туда сам, со своей грешной семьей, и не мельтеши перед глазами». Ты представляешь?

– Вы не видели Дроша? – крикнул Гериан.

– Дроша? Нет. Я говорю про Гомора, что я…

– Дрош потерялся. Он же шел за вами!

– За мной? Нет же.

– Не побежал ли он в лес? – испугался Гериан.

– Нет-нет-нет, мальчишка боится огня как… как огня, – расхохотался Лурий. Слезы брызнули из глаз – так он радовался своей глупой шутке.

– Там Алта ищет вас, – сказал Гериан и пошел дальше.

– Не переживай, мальчик мой. Найдется. Хм… Элуриан укажет нам путь, – спокойно сказал Тату.

Гериан продолжал оглядываться по сторонам.

Дома старик, не раздеваясь, повалился на одеяло и вскоре заснул. Гериан смочил ему губы водой и оставил чашку рядом – на случай, если отца одолеет жажда.

В воздухе кружились кусочки пепла, медленно оседая на землю. Вдали полыхало оранжевое зарево. Гериан направился к дому друга, но путь ему преградили.

– Вот оно и свершилось, Гериан! – изрек Вершитель строк. – А я говорил, но кто меня слушал?

Руки его метались сами по себе: кружились над головой, сжимали грудь и бессильно опускались.

– Вечное пламя поглотит все живое, как было когда-то... Конец грядет! Настанет ночь! Богиня солнца сгинет прочь!..

– Уйдите, я ищу друзей, – сказал Гериан.

Он пытался обойти назойливого бездельника, но тот ловко путался под ногами.

– Покинет нас моя звезда! И будет новый мир – из льда!

– С дороги! – Гериан перешел на крик.

– О, горе нам! О горе, горе! Нейдут дожди, иссохнет море!..

– Ну все… – Гериан разбежался и влетел в Пелеменника.

Они оба повалились на землю. Даже тогда поэт не умолк. Пепел покрыл лицо и бородку.

– Кха… Элуриан! Не жги пожар!

Гериан отполз и побежал прочь.

– …Пригрей лучами новый Шар… Кха…

В доме Дроша были только его родители.

– Заходи, Гериан. Не нашел сына? – Лурий тряс жену за плечи. Алта была без сознания.

– Нет. А что с ней?

– Перенервничала, бедняжка. Алта, Алта, очнись же! – он ударил жену по щекам. – Так что говоришь? Где Дрош?

– Ищу его.

– Как найдешь, скажи, чтобы шел домой. С его здоровьем бегать там – убийство.

У Гериана по спине прошла дрожь. В окно он увидел, как Лардус заводит бабушку Орсу в дом – та кашляла, не переставая. Гериан вошел следом.

– Дроша не видел?

– Видел, – ответил Лардус. – Он побежал за отцом. Там, на пиру.

– Тьфу ты… С тех пор не видел? – спросил Гериан, убегая.

– Неа.

Пока Лардус укладывал бабушку на пол, она продолжала кашлять. Он укутал ее в одеяло и дал немного воды, но она поперхнулась и все выплюнула. Растерев лечебные травы, он стал втирать их бабушке в грудь. Кашель почти исчез, но дыхание ее оставалось тяжелым, словно воздуху что-то мешало попасть внутрь. Иногда она сплевывала черную слизь. Лардус сидел рядом, пока не уснул.

Гериан метался из стороны в сторону.

Что-то не так. Что-то не так…

Он забежал к Грунье и прокричал:

– Где Варзрах?!

Грунья вздрогнула, обернулась и уперла руки в бока.

– Ай, зачем тебе мой сын?

– Я не могу найти Дроша. Может, Варзрах видел его.

– Шел бы ты отсюда. И хватит к моему сыну лезть, – голос стал резким и враждебным.

– Нет. Если Дрош в беде, Варзрах может помочь.

Гериан осматривался в надежде, что друг вылезет из какой-нибудь дыры. Вспомнил про погреб под ногами.

– Не будет он тебе помогать! И вообще… ты что делаешь?! – визжала Грунья.

Гериан заглянул вниз.

– Варзрах, ты здесь? – но сразу понял, что никого нет.

Тяжелый запах гнили и солей ударил в нос.

– Ай, как я тебе дам сейчас! – Грунья замахнулась тряпкой, но Гериан ловко увернулся. – Гадкий найденыш! Вонючее отродье! Ты плохо влияешь на моего мальчика!

– У него и без меня хватает дурного влияния, – бросил он.

– Как ты разговариваешь со взрослыми?! Ай, выродок кхлистов!

Гериан развернулся у выхода.

– У Варзраха не такой уж большой выбор друзей.

– Что?..

– Радуйтесь, что хоть кто-то дружит с ним.

– Ай ты…

Тряпка полетела ему в спину.

Ни Варзраха, ни Дроша.

Пламя сверкало – Элуриан звала его. Дым рассеивался. Лучи звезды протыкали темные тучи, освещая путь. Там, в ее мягком сиянии, он найдет ответ…

Вернувшись домой, Гериан укутал голову красным платком и нечаянно разбудил отца.

– Куда ты, сынок? К пожару?

– Пойду поищу Дроша на побережье. Может, он помогает с водой.

– Не ходи. Пламя разошлось, я чую. Опасно это.

– Так я уже почти взрослый – ты сам сказал.

Гериан переступил порог.

– Подожди! Тебе всего одиннадцать. Я поспешил…

Старик попытался подняться, но рухнул обратно.

– Если леса выгорят, нам придется несладко. Может, я и правда смогу помочь.

Гериан убежал, не дожидаясь ответа.

Путь казался долгим. Песок сверкал в красном свете. На берегу Гериан всегда ощущал себя иначе. Может, потому что Тату нашел его здесь. А может, потому что это место часто являлось ему в снах. Когда он здесь – Элуриан словно говорит с ним. И он слышит ее. Как она зовет. Зовет…

Вдали раздался треск, разрывающий ткань леса. Гериан обернулся. За ним последовал оглушительный удар. Земля дрогнула, и слабая, но ощутимая дрожь пробежала по его ногам. Пламя взвилось над деревьями.

Как же страшно... Неужели такой они встретят конец?..

Гериан ступил в воду. Она была спокойна, безмолвна. Некоторое время он просто стоял, глядя на нее, забыв обо всем. Позже он не раз возвращался к этому моменту и корил себя за промедление. Но время живет по своим правилам. Нойям оно не подвластно.

Еще один луч упал на берег и осветил знакомую красную ткань. Тот, кто лежал под ней, не шевелился.

23

Группа нойев во главе с Раем направилась в лес.

Дым густел, разрастался черной тучей, заслоняя свет Элуриан. Ветер усилился; запахло палеными листьями и горьким пеплом. Нойи мчались в самую гущу кошмара.

По пути они оценили, как далеко ушел огонь, и разделились, чтобы окружить его с разных сторон. Рай, бродяга Ачи и еще несколько нойев подобрались к очагу со стороны побережья. Пламя вспыхивало ярче Элуриан. Пожар стремительно надвигался.

Рай с трудом отыскал открытое место – участок с вырубленными рядами деревьев. Почва там была сухая, заросшая травой и кустами.

– Сюда! Быстрее! За водой! – кричал он, раздавая команды. – А вы – выдирайте траву, все до корней!

Часть нойев рванула к океану. Кожа их горела от жара. Дым погружал мир во мрак. Они наполняли ведра и бежали обратно. Другие очищали пустошь от кустов и трав, пока до них не добралось пламя. Затем поливали обнаженную землю. Все работали быстро и слаженно.

Пламя прорывалось сквозь листву, перескакивало с дерева на дерево и мчалось к городу. Оно было еще далеко, но ветер подталкивал его вперед. Огонь подбегал к ним, горящие ветви с треском падали на пустошь. Влажная земля не давала им разгореться – пламя затухало в грязи.

Они должны сдержать пожар! Должны!

Другая группа не успела залить свою часть земли. Огонь продвигался к Стене. Рай отправил своих нойев на помощь собратьям, а сам с бродягой Ачи ушел дальше, чтобы очистить место ближе к городу.

– Давай! Раз-два! Раз-два! Мы справимся! – командовал он, срывая голос.

Рай умылся из ведра и вылил остатки воды себе под ноги. Каждый вдох причинял боль. Горячий воздух жег изнутри, черный дым туманил глаза. Лицо покрылось ожогами, почти все одеяние сгорело.

Огонь не желал сдаваться – но и они тоже.

Природа была беспощадна. Столпы огня вздымались к небу, сухие ветки вспыхивали в одно мгновение. Непривычная яркость ослепляла нойев – они терялись и, разбегаясь, падали прямо в огонь. Свет пугал. Он был чужд в этом царстве полумрака. Свет означал смерть.

В то же время горячее море – колыбель Элуриан – безмолвно наблюдало за гибелью леса. Теперь на его глади отражался пожар. Он был всюду. Так горел мир между Темной и Светлой стороной.

Силы нойев были на исходе. Часть леса удалось спасти, но пламя упорно прорывалось вперед. Что будет дальше – зависело от воли Элуриан.

От влажной почвы исходил терпкий, сладкий запах. Всего на мгновение Рай прислонился к тонкому стволу. Жар дышал ему в спину.

Вот бы сейчас окунуться в холодное озеро из рассказов Лурия…

Позади раздался треск. Бродяга Ачи бежал к нему, размахивая руками и крича что-то невнятное.

Все случилось в одно мгновение. Рай обернулся – пламя настигло их слишком быстро. Высокая пальма качнулась. Тень ее дрогнула.

Она что, летит?.. Летит?! Нет. Падает.

А ведь они справились. Почти справились…

Пальма рухнула на Рая и бродягу Ачи, который бросился вперед, чтобы прикрыть друга. Никто не успел закричать.

24

На золотистом песке спал маленький ной. Руки и ноги были раскинуты в стороны, ткань сползла с лица. Свет Элуриан сливался с цветом его кожи.

Гериан мчался к щуплому мальчику, не касаясь песка, словно еще мог успеть. Он потянулся к застывшему лицу, гладил бледные щеки, касался глаз, устремленных к небу. Тело не отзывалось на крики и тряску, оно обмякло в руках Гериана. Песчинки сыпались с него, как последние мгновения жизни.

– Проснись! Просыпайся! – закричал Гериан.

Сердце билось так сильно, что причиняло боль. Он зажмурился, желая исчезнуть, стереть из памяти этот миг и растворить его в кошмарном сне.

Этого не было. Не было.

Он дрожал, сжимая хрупкое тело – мертвое, мокрое – и не замечал руки на своем плече. Когда голос обратился к нему, Гериан испуганно распахнул глаза.

– Дай мне взглянуть, сынок.

Старик вырвал тело из его цепких пальцев.

– Богиня плачет. Кто же это сделал?..

Гериан слушал биение своего сердца – ровный ритм, обещающий долгую, полную отчаяния жизнь. А сердце Дроша не билось. И уже никогда не забьется.

– Как много крови… – Тату держал мальчика на руках. Таким он был легким, что справился дряхлый старик.

– Крови?.. – Гериан встал рядом.

Одеяние Дроша пропиталось кровью, стекающей с рук, с шеи, с лица. Капли падали в песок, образуя большое мокрое пятно.

– Его… закололи? – губы Гериана дрожали.

– Зарезали, – сказал Тату. – Распороли грудь… и живот.

Старик поднялся и пошел к воде. Гериан не сразу понял, что он делает.

– Нет! Что ты делаешь? Оставь Дроша! – он бросился вперед, схватил отца за плечо. Тату вырвался.

– Посмотри, сколько крови. Элуриан все уже решила, мальчик мой. Она забрала его. Осталось лишь тело.

– Нет, ты не посмеешь!

Но старик уже шагнул в море.

– Папа, положи Дроша на место! – голос Гериана дрогнул.

Печальный, уставший, он касался мягких рук друга, не сжимая их крепко, словно боялся причинить боль.

Старик впервые услышал от него это слово – папа. Такое теплое…

– Мне так жаль… мне так жаль…

Он ступил в воду; горячие воды приняли его в свои объятия. Гериан не мешал, но и молчать не мог.

– Отпусти Дроша! Пусти моего друга! – взывал он. – Мы позовем лекаря, мы добудем лекарства, мы…

– Бедный мальчик… – пробормотал Тату.

– Он не умер! Ты утопишь его!

– Сердечко не бьется.

Еще шаг – вода уже до пояса. Тонкие руки Дроша безжизненно свисали и касались воды. Капала кровь. Свет мертвой звезды жег его хрупкое тело.

– Умоляю, Тату… остановись.

Гериан падает на колени, тянется к отцу. На фоне огромной Элуриан он – темное пятнышко. Горящие огни испепеляют его.

– Зачем ты зовешь его, о, Элуриан? – завывает Тату. – Он был совсем юн… Такой чистой и невинной души нет ни у одного нойя. Зачем ты забрала его у нас?..

Старик опускает тело в воду. Ткань исчезает под толщей воды. Темный океан поглощает его. Тату складывает руки и молится. Просит Элуриан не гневаться, простить мальчика, простить их всех.

Но за что их прощать? В чем они провинились?..

И в этот миг горя и отчаяния что-то скользнуло по щеке Гериана. В небе сверкнула молния, прогремел гром, и холодные капли обрушились потоком. Они стекали по лицу, заливаясь под ткань, смешивались со слезами, смывали кровь с его ладоней. И топили в песке.

Он стянул с головы ткань и бросил в воду.

ТЫ! Ты все забираешь! Вечно голодная пасть, ты пожираешь все, что я люблю! Ты забрала моего друга. Я больше не увижу его – не увижу Дроша, его глупой ухмылки. Не возьму его за руку, не пройдусь с ним по лесу, не усажу его на Рафу, не пробегусь с ним по побережью.

Ты все у меня отнимаешь!

Руки Гериана увязли в песке.

– ТЫ ВСЕ У МЕНЯ ОТНИМАЕШЬ! – закричал он не своим голосом.

– Тише, мальчик, – сказал Тату.

Дождь лил и лил. В небе сверкала молния. Пламя в лесу еще боролось, поглощая все вокруг, но постепенно угасало. Как и внутренние силы Гериана.

Пахло мокрой пылью. Легкая прохлада обнимала мальчика за плечи, и тонкие иголочки дождя проникали под кожу. Он задрожал. Горячка. Снова горячка.

Ну и пусть… пусть я умру, лишь бы не чувствовать эту разрывающую боль.

И хотя отец был рядом – живой, любящий, преданный, – Гериан ощущал себя самым одиноким существом на свете. А свет так велик…

А я так мертв…

Да разве можно после такого остаться прежним? Должно быть объяснение этой великой несправедливости, этой грубой, жестокой реальности, которая отнимает любимых и бросает нас доживать короткие, полные мук годы с памятью о них. А потом – забирает и нас: уставших, одичавших, потерянных в бесконечном потоке времени.

Для чего нам дают эту жизнь? Чтобы в конце так безжалостно отнять ее? Пока ты любишь этот мир, он даже не замечает тебя. Боги, которым ты молишься, предают тебя. Ты остаешься один. И понимаешь, что никого никогда не было, кроме тебя.

Мы просто точки на небе. Память мертвых звезд. Для тех, кто будет после нас жить – и после нас умирать.

Вода пропитала одеяние Гериана. Он хотел слиться с ней, как Дрош, и застыть. Тату был рядом. Он приподнял подбородок сына. Капли дождя попали мальчику в глаза и защипали.

– На все воля богини, – сказал старик.

Но как грубо прозвучали эти слова.

– Кому нужна такая богиня?

– Всему отведен свой срок, Гериан. И каждому нойю тоже. Помолишься со мной? За упокой Дроша.

– Нет.

Гериан очнулся, отстранился от отца и вскочил.

– Я больше никогда… не помолюсь.

– Гериан!

– Ты веришь сказкам Древних Отцов… – голос его дрожал. – Это тебе нужно взрослеть.

Тату раскрыл рот, но забыл слова. Кроткий мальчик еще не говорил с ним так. Гериан отвернулся и, пошатываясь, пошел прочь.

– Мы здесь одни, Тату! – крикнул он. – Никого нет! Мертвые нам не помогут!

Раскат грома заглушил последние слова.

Говорю, как отступник, – мелькнула глупая мысль.

Вдруг он ощутил чей-то взгляд. Остановился. Он не обладал чутьем охотника, но понял: в кустах засел дикий зверь и наблюдает за ним своими маленькими узкими глазами. Он ждет, чтобы наброситься. Выжидает…

Подул ветер. Прошелестел между редкими листьями, обнажая уродливые силуэты стволов. Дождь смыл след видения. Никого там не было. Зверю он тоже не нужен.

25

В беспамятстве Гериан спустился в погреб и сорвался с последней ступеньки. Что-то укатилось в сторону, а затем разбилось. В темноте среди хлама он отыскал стеклянную колбу с зеленой жидкостью.

«Никогда не пей эту смесь, мальчик мой, – говорил Тату. – Я раздобыл ее нечестным путем и сам не знаю, зачем. Ни один ной еще не пил ромульского снадобья. Так что храни это в тайне».

За стеклом переливались тысячи крошечных огней, сливаясь в единый танец. Гериан погладил буквы, приписанные рукой Тату: Пэр ту Ман.

Он не колебался. Выпил все одним глотком, затем лег на одеяло и закрыл глаза. Вкуса он не ощутил, боли – тоже. Лишь приятное тепло растеклось по телу. Время все замедлялось и замедлялось…

…А ему снилась Элуриан. Она опускалась за горизонт, погружая мир во тьму. Но он никогда не видел ночи и не мог представить ее. Тату говорил, что ночь похожа на мир, увиденный сквозь сомкнутые веки. Но как можно видеть, не открывая глаз?

Сидя на берегу, Гериан любовался Элуриан, утопающей в море. Вода вокруг становилась вязкой и мутной. Элуриан не обжигала взгляд, а ласкала его – как и подобает доброй богине.

– Не смотри на Элуриан, если не хочешь ослепнуть, – прозвучал далекий, но такой родной голос. – Элуриан опасна. Она обнимает – и ломает кости. Целует и – вырывает язык. Любовь ее так сильна, что она хочет убить.

– Но откуда тебе знать, – спросил Гериан, – если ты никогда не смотрел на нее? Как ты можешь любить ее и не смотреть?

Но старик не ответил. Его здесь не было.

…Гериану было пять лет. Тату, тогда еще крепкий и почти не седой, рассказывал, как ромулы позволили ему прикоснуться ко льду, который не тает. И как руки его в тот же миг онемели от холода.

– Что такое холод? – спросил мальчик.

Старик задумался.

– Помнишь, как ты бился в горячке, когда пытался съесть дохлого крота?

– Ой… – поморщился Гериан.

– Ты говорил, будто иглы пронизывали тебя насквозь. Ты дрожал и не мог усидеть на месте. Вот это и есть холод.

– Фу, мерзкое чувство.

– И опасное. Холод нужно избегать. Никогда не ходи на Темную сторону. К счастью, нас греет Элуриан.

– Но ведь однажды она станет совсем тусклой.

– Не нам об этом думать. Но тем, кто будет после нас.

Мальчик лег на траву, раскинув руки.

– Расскажи сказку, Татушка.

И старик рассказывает…

Сказки Тату на основе летописей Древних Отцов

Последний рассвет

«Давным-давно, прежде чем Великая Стена преградила путь свету Элуриан, существовал иной мир – мир, где солнце вставало и заходило. Так было до тех пор, пока не свершилось Страшное Событие. С того Момента никто больше не видел, как солнце рождается в небе. Последний восход стал легендой, опутанной спорами и тайнами.

Древние Отцы не могли прийти к согласию, кто из них последним видел, как алое солнце замерло навеки. Одни утверждали, как только Шар остановился, настал хаос, и все потеряли разум. Но другие повторяли легенду: последний путь солнца застали вовсе не Отцы, а прекрасная девушка по имени Элуриан.

Она жила в горах, вставала затемно, чтобы встретить рассвет, и отходила ко сну, когда последний луч красного солнца уходил за край земли. В миг Страшного События она купалась в горном ручье и видела, как звезда поднимается все выше и выше, заливая мир кровавым сиянием. И вдруг подул жуткий ветер. Деревья гнулись до земли и ломались, воды океана выходили из берегов, поглощая равнины и дома. Горы дрожали, словно от гнева древних богов, и все понимали: мир рушится.

Но Элуриан, укрытая высокими скалами, выжила. Глядя на неподвижное солнце, она отправилась к Отцам и Матерям, собрав тех, кто был готов ее слушать. Она поведала им, что спасение – в пути к холодным землям, к месту, где можно укрыться от жгучего света. Там, на ледяном острове, можно выжить.

Но ей мало кто поверил: говорили, что в мире льда нет ни тепла, ни жизни. Однако самые отважные последовали за ней. Они отправились в опасное путешествие через бушующие воды и темные глубины моря, рискуя жизнями, чтобы найти место, о котором говорила Элуриан. И когда достигли ледяного острова, увидели, что льды начали таять. Из плодородной почвы росли зеленые травы и деревья, а солнце частично скрывалось за горизонтом и не грело так сильно, как в месте, которое они покинули.

Там они решили остаться.

Со временем свет становился все более жгучим для глаз и кожи. Они решили возвести Великую Стену, что отражала бы сияние звезды и создавала тень.

Так Древние Отцы обрели свой приют под вечным рассветом, что стал для них последним. И назвали новое солнце в честь своей спасительницы – Элуриан».

Часть 2. Магический лес. Глава 1. Обитель ромулов

26

Высоко в горах, в ущельях длинных скал, скрытых магическим лесом от глаз чужеземцев, уже многие тысячи лет жили ромулы. Существа эти вселяли в нойев страх и благоговение – тайной, что родилась из их отчуждения. Неизвестность всегда манила умы нойев.

Свет Элуриан почти не доходил до темных уголков, рожденных тенями скал. Но горел огонь, рассеивая сумрак в Обители ромулов. И становилось светло, как во времена погибшего ныне дня. Облака опускались в ущелье, стелились ровной пеленой, заполняя пространство между вершинами, которые оберегали ромулов от холодных ветров Темной стороны и горячих лучей красного солнца. Здесь шли дожди: они струились по горным трещинам и текли через всю Обитель до большого озера.

Тишина была повелителем этих мест. Лишь редкие шаги, треск дров и пение тонких прекрасных голосов нарушали ее. Каждый уголок здесь дышал древностью: покрытые мхом камни, водопады, капающие по ступеням скал, дома, высеченные в укромных расщелинах, и старые плиты с вырезанными письменами.

Ромулы, связанные общей тайной, являлись хранителями этого уединенного мира.

Здесь росли цветы: розовые, желтые, красные и фиолетовые бутоны украшали дома и волосы ромулов – и, как у самих ромулов, красота их была вечной. Огонь питался смолой, добываемой из деревьев магического леса. В его свете ромулы собирались у очагов, чтобы слушать рассказы старейшин. Они верили, что время – это змея, пожирающая собственный хвост. И научились вмешиваться в него, связывая прошлое с настоящим. Каждый ромул жил с ощущением своей части этой непрерывной цепи.

Мягкий рев гор, шепот леса, звон воды, напоминающий поток крови – все дышало жизнью. В клубящейся белизне облаков проступали очертания лиц, животных и барельефов. Древнесидерийские письмена украшали скалы, а над входом в Обитель были высечены слова: «Кто услышит ее голос – обретет знание».

Порой ромулы пели одну и ту же песню – о последнем восходе солнца. Нежная мелодия звучала в ритме треска дров, убаюкивая тех, кто отходил ко сну, и даруя покой тем, кто бодрствовал и исполнял свою миссию. Когда пение смолкало, слова забывались – до следующего своего мгновения.

Но была у них особая песня, исполнять которую могли избранные – те, кто пожелал остаться в умирающем мире. Они раскрыли тайну угасающей Элуриан, зная, что это уничтожит один мир и породит новый. И потому песня на Краю Светил не смолкала многие тысячи лет и не смолкнет еще долго, пока не выполнит своего предназначения и не подарит надежду великим, но несчастным ромулам.

27

Канду́риан стоял над пропастью и наблюдал, как льется вода. Так же медленно текли его мысли. Он помнил это русло сухим – до того, как скала треснула и воды пробили себе путь сквозь голые камни. Сначала одна капля, через годы другая, а спустя тысячелетия здесь уже текла целая река.

Нежный плеск воды навевал умиротворение, но мягкое лицо Кандуриана оставалось хмурым. Он помнил это место другим. Помнил таяние льдов и бешеные потоки воды, наполнившие океан и потопившие почти все земли Ора-Сидус. Тогда ромулы осваивали Обитель в холоде и мрачной печали. Теперь же она полна жизни, несмотря на то что мир вокруг погряз в смерти.

Кандуриан протянул длинную худую руку и поймал каплю, сорвавшуюся с водопада. Она скользнула по бледной коже в ладонь и застыла. Ромул поднес ее к губам и поцеловал, выражая любовь к миру, который сам создал. Капля впиталась в тонкие розовые губы. Она была холодна, но Кандуриан этого не почувствовал.

Сзади раздались шаги. Стук камней привлек его внимание, но не настолько, чтобы обернуться. Он безошибочно отличал шаги ромулов от зверей и прочих созданий. Ромул в изящной желтой ткани заговорил:

– Кандуриан, – он выдержал паузу. – Дарривуа́ль проснулась.

Кандуриан вдохнул. Чистый воздух проник в древнее тело и наполнил его приятным покоем.

– Пора вкусить яства. Передай Лисантури́ну, чтобы накрывал стол.

Пришедший с вестью не ответил. Кандуриан дождался, пока затихнут последние шаги, и двинулся следом.

На пушистых деревьях щебетали маленькие красные птицы. Одна спустилась ему на плечо, запуталась в светлых волосах, свисавших ниже пояса. Он не прогнал ее, и птичка уснула, прижимаясь к его шее.

Длинное одеяние Кандуриана волочилось по камням, собирая пыль и кусочки мха. Дома мирно спала его дочь, укутанная мягкими подушками. Сон ее был глубокий. Кандуриан коснулся румяных щек и убрал со лба светлую прядь.

– Спи, моя прекрасная заря… Cпи и набирайся сил.

Он заглянул в зал писаний. За круглым столом, среди стоп древних книг, сидела ромулка. Темные волосы с рыжеватым отливом были перевязаны красной лентой. Она писала при тусклом свете лампы, и тень ее тянулась до самого потолка.

– Почему ты здесь? Мне сообщили, что ты проснулась, – сказал Кандуриан, подходя ближе.

Дарривуаль медленно подняла взгляд. Глаза цвета моря заблестели, наполняя дом теплом.

– Когда ты отправишься на Край Светил? – сказала она.

– Как дождусь пробуждения А́ракиль, – ответил Кандуриан, смотря в окно на качающиеся деревья. – Хочу дать ей последнее напутствие…

Он помрачнел.

– Мне не по душе, что она так часто ходит через лес. Для нее это опасно. Она заходит слишком глубоко. Рано или поздно ей попадется враждебный ной.

Дарривуаль улыбнулась, и ее улыбка была так же нежна, как взгляд.

– Она все равно не послушает тебя.

– Как и всегда.

За окном проплывало серое облако.

– Пусть, глядя мне в глаза, – начал Кандуриан, – она пообещает не покидать Обитель в мое отсутствие. Ее похождения не имеют смысла.

– А́ракиль так не считает.

Кандуриан уловил легкое изменение в ее голосе.

– Ты на ее стороне?

– Она хочет помочь. Воды океана вскипают. Сейчас он горяч, как никогда.

– Если вы так озабочены судьбой нойев, – холодно произнес он, – не вмешивайтесь в естественный ход природы. Их тела приспособятся, как делали это сотни тысяч лет.

– У всего есть предел, Кандуриан, – Дарривуаль взяла лампу и встала рядом. – Даже у магии.

Она приоткрыла стеклянную дверцу и подула на огонек. Он колыхнулся пару раз и затух.

– Только в наших руках, – возразил Кандуриан, – она вечна.

Он забрал лампу, провел пальцами по фитилю и произнес:

– Лис ан тва!

Огонек вспыхнул.

– Я приказал накрыть стол, – сказал он. – Разделим трапезу перед моим уходом.

Пламя дрогнуло и разгорелось еще ярче.

28

Ромулы шли вдоль реки и собирались у озера. Их осталось слишком мало для этого мира. Дух одиночества витал над каждым пустым домом, лишенным детского смеха и старческого бормотания. Они двигались плавной, почти беззвучной поступью – все как один юные, прекрасные и уже позабывшие, ради чего существуют.

Но под открытым небом жизнь вновь обретала смысл. Небо сияло над последними поселенцами умирающей земли – тем же небом, что и сотни тысяч лет назад, когда мир был полон жизни, а смерть была естественным завершением. И под этим блеклым сводом ромулы ощущали связь с прежним миром и теми, кто был его хозяевами.

Кандуриан стоял в центре круга. Он распахнул руки и запел Песнь Последнего Восхода. Голос его был нежным и пронзительным, он разносился по всему ущелью. Застывшие в одном вечном образе ромулы слушали и наслаждались полетом возвышенного тембра, даже когда первые холодные капли дождя упали на их недвижимые лица.

– Лис тан хвáнту э ди́ене.

Них вир ан та́нванэ.

А ди ух инда ре́мене.

Кван ан ди́ене.

Что означало:

«Свет твой сияет над землей.

Согрей нас своим теплом.

И усни, когда придет время,

Охладив свои земли».

Стол был накрыт. На нем стояли лампы с горящей смолой, над которыми кружились крошечные светящиеся насекомые. От озера тянуло свежестью, запах воды смешивался с ароматом поданных яств. Кандуриан оглядел изобилие лакомств.

– Ты хорошо потрудился, чтобы раздобыть столько пищи и украсить наше песнопение.

– Когда-то этим занимались кхлисты, – с легким презрением ответил Лисантури́н, стоявший подле него.

Черные волосы обрамляли узкие глаза и острый нос.

Кандуриан пригласил всех присесть. По бокам от него разместились другие старейшины – Дарривуаль и Лисантурин. Трапеза проходила в тишине, прерываемая редкими голосами. Различные вина, ягоды, сыр, мясо и травы покрывали белую скатерть, и ни одна капля, ни крошка не запятнали ее чистоты.

– Ты возмущен своей судьбой, Лисантурин? – спросил Кандуриан.

Тот склонился к бокалу, прядь темных волос упала и обмакнулась в вине.

– Не для того я овладел магией времени, чтобы прислуживать, как раб.

Кандуриан осушил бокал и почувствовал, как в нем пробуждается голод. Ромулы ели редко, но много.

– Добывать пищу для своих братьев и сестер – унижение для тебя?

– Я существую для великих дел, – сухо проговорил Лисантурин. – Я мог бы отправиться куда угодно.

– Твои знания нужны здесь.

Лисантурин сделал глоток и заметил свои волосы, плавающие в вине, но не стал их вынимать.

– Я создал магический лес, – он навис над Кандурианом – только ради того, чтобы дотянуться до сосуда с вином. – Без меня Обитель не имела бы защиты.

– Что ты хочешь этим сказать, мой друг?

– Что не стоило тебе изгонять кхлистов.

Их разногласия по поводу кхлистов длились уже более трех сотен лет.

– Они бурили стены пещер в поисках нашей усыпальни, – как обычно хладнокровно сказал Кандуриан.

– Потому что их стало слишком много, – Лисантурин жадно поглощал пищу. – Чем короче жизнь, тем быстрее она плодится. Я говорил тебе, что с этим делать.

– Уничтожить почти всех кхлистов, а оставшихся взять в рабство. Ты все еще считаешь это разумной идеей?

– Да.

Кандуриан покачал головой.

– Ты не уважаешь жизнь.

– Однажды твое милосердие погубит нас всех, – суровые черты лица Лисантурина сложились в насмешку.

– Или спасет.

Они обсуждали пещерных кхлистов так, словно еще можно было что-то исправить.

– Живых существ осталось мало, – сказал Кандуриан и поймал жука, пробегающего по рукаву. Жук распустил крылышки и улетел. – Нужно беречь тех, кто есть.

– Мы – важнее их всех, – сказал Лисантурин.

Беседа оборвалась. Его слова повисли в тишине и остались без ответа.

29

Трапеза длилась два нойских сна. За это время дождь усилился и начал заливать пищу. Кандуриан подозвал ромула в желтом.

– Отгони дождь, Синтаруин, – приказал он. – Вместо вина у меня в бокале вода.

– В какую сторону направить его? – уточнил тот.

Кандуриан задумался.

– Отправь нойям. У них, должно быть, засуха.

Лисантурин недовольно покосился.

– Ты слишком часто вмешиваешься в судьбу этих червей.

Кандуриан не ответил.

– Будет сделано, – сказал Синтаруин и запел обращенную к небу песнь.

Дождь лил еще некоторое время и отступил.

После пиршества трое старейшин направились в покои Дарривуаль, расположенные на окраине Обители, почти на вершине холма. Старейшины были первыми ромулами, победившими смерть, – теми, с кого все началось.

Но сколько их было в самом начале? Едва ли кто мог вспомнить.

Память ромула велика, но не способна вместить столь долгую жизнь. Потому они вели писания, хранившие важнейшие события последних тысяч лет. Из них следовало, что когда-то ромулов было гораздо больше, хотя рождение ребенка случалось лишь раз в сотни лет.

Со временем многие покинули Обитель. Кто-то, утратив смысл, прощался с родными землями и отдавался смерти; кто-то погибал в сражениях с другими народами; кто-то просто исчезал. А кто-то засыпал, отдаваясь забвению, с надеждой однажды проснуться. Не все оказались готовы к столь длинному пути.

Они сели за стол из белого дерева в гостиной Дарривуаль.

– Пора сменить певчих на Краю Светил, – властно сказал Кандуриан. – Я вскоре отправлюсь и хочу, чтобы один из вас присмотрел за Аракиль.

За окном, среди ветвей, стрекотали сверчки.

– Ее обещания недостаточно? – Дарривуаль позволила себе легкую ухмылку.

– Не прав я был, когда позволил нойям приходить к нам. Она бы не привязалась к этому глупому племени.

– Держи врага поодаль, но на виду, – сказал Лисантурин, играя с пламенем свечи. Огонек перескакивал между его пальцев.

– Нам не удается хотя бы на время избавиться от их внимания, – возмутился Кандуриан. – Нойи слишком любопытны.

– Я могу избавиться от них навсегда, – Лисантурин потушил огонек.

– Последние несколько веков они выживают с трудом, – вмешалась Дарривуаль. – Элуриан быстро раскаляется. И я понимаю их стремление искать более укромное место.

– Выживание нойев – не наша забота.

– А как же твои высокие речи о святости жизни? – в глазах Лисантурина мелькнула злоба.

– Я следую своему правилу: не отнимать жизнь без причины.

В полупустом доме свистел ветер. Цветные занавески колыхались от сквозняка.

– Мы приглядим за твоей дочерью, – поразмыслив, сказал Лисантурин. – В конце концов, у тебя есть веские причины опасаться нойев…

– Да будет так.

– Когда ты намерен пробудить Талимбрис?

Кандуриан не дрогнул, услышав имя жены. Сердце его, казалось, окаменело.

– Еще не время.

– Время – это моя стихия.

Ромулы смотрели друг на друга. В узких глазах Лисантурина таился гнев, во взгляде Кандуриана – усталость и печаль.

Скучающая Дарривуаль поднялась из-за стола и встала в угол комнаты. На высокой изящной подставке сияла сфера.

– Давайте узнаем, что там происходит, – она взяла сферу в руки и прошептала: – Раскрой мне свое прошлое.

Оранжево-красные языки пламени переливались внутри и бились о стекло. Кровь стекала по сфере и падала на пол. Комната залилась красным светом.

– Что там? – спросил Кандуриан.

– У нойев был пожар, – ответила Дарривуаль. – Часть леса сгорела. – Она всмотрелась глубже и едва заметно улыбнулась: – Твой дождь совпал с их бедой.

– Снова огонь. Пожары становятся все чаще.

– Мы не должны вмешиваться в явления природы, – бросил Лисантурин. – Иначе твои игры с нойями теряют смысл.

– Последние десять тысяч лет ты не слишком счастлив, брат мой. Или я ошибаюсь?– Кандуриан наклонился к нему. Лисантурин выдержал суровый взгляд.

– Я бы лучше справился с ролью главного старейшины. Ты решаешь не те проблемы, Кандуриан. Зря ты не слушаешь моих советов.

– Нет ничего важнее нашей миссии на Краю Светил. Ты не согласен?

– Вымирающая Обитель может не дожить до ее исполнения.

Дарривуаль, завороженная языками пламени, водила пальцем по поверхности сферы.

– Жизнь у этих дикарей ярче нашей, – заметила она.

– Осторожней, Дарривуаль, – не глядя на нее, сказал Лисантурин. – Ты говоришь так, словно хочешь покинуть нас.

– Если бы не данное обещание, я бы давно вас покинула.

– Вот до чего ты нас довел, Кандуриан. Это и есть плод твоего правления.

С этими словами Лисантурин вышел из комнаты.

Сфера издавала тонкий звук, похожий на стон раненого животного.

Глава 2. Заплутавший путник

30

Почти восемь снов Гериан провел в забытьи.

Дроша похоронили. Душа его отправилась к Элуриан, а тело предали земле. Понурая Алта, не сказав ни слова, двумя снами позже утопилась в море, а Лурий, узнав о ее кончине, задушил себя собственной тканью. Так угасла семья Дроша – за жалкие несколько снов.

Нардуша и Милмочка похоронили Рая, посмертно нареченного героем, а также бродягу Ачи, родных у которого не было. Лардус схоронил и оплакал бабушку Орсу – она отравилась дымом. Многие другие тоже лишились близких в том пожаре. Все их могилки разместились на луговине рядом друг с другом.

Гериан проснулся на одном одеяле с Тату. Он еле разлепил глаза и долго не мог понять, где находится. Над ухом звучал хрип. Он раскрыл губы и глубоко вдохнул, затем пошевелил рукой и приподнялся на локтях. Тело болело, глаза и рот были сухими. Он сел и понял, что сопение исходит от отца, но не стал его будить. Гериан схватил чашку с водой, осушил ее до дна, затем издал довольный «ах». Старик тут же вскочил и бросился целовать сына.

– Я уж думал, придется еще одну могилку вырыть. Все так и хотели. Хм, уговаривали меня смириться, убрать тебя из дома, пока не завонял, – плакал старик.

– Завонял? – Гериан никак не мог вспомнить последние события, но чувствовал странную ноющую боль в груди.

– Говорили, ты не дышишь, мальчик мой, помер с горя. А я-то видел, что ты сделал. Чем ты только думал?! Хм…хлебнуть ромульского снадобья!.. Я как-то выпил всего глоток… ужасная гадость… Пустой сосуд я спрятал. Ни к чему им знать, какие вещички у меня водятся. А трогать тебя запретил. Все ждал, когда очнешься. А они увидели, что ты не сгнил, и перестали к нам лезть.

– Ты сказал: «Еще одну могилку». Почему? – воспоминания пробуждались. Внутри нарастал холод – то ли от снадобья, то ли от тоски.

– Милмочка перед каждым сном заходит, да все спрашивает: «Когда этот бездельник очнется? Кто мне теперь будет травы искать?» – Тату улыбнулся. – Но это она вредничает. Не хочет признать, что переживает.

– Кто еще? – Гериан попытался встать, но ноги не слушались.

Тату продолжал говорить о своем:

– Даже этот гнусный мальчишка прибегал. Хм, не верил, что ты захворал или помер, хотел своими глазами убедиться. Но я его не впустил.

– Какой? – Гериан оживился.

– Отпрыск Груньи-дурочки, кто же еще!..

– А… Варзрах…

Варзрах? Что-то с ним не так… Гериан вдруг почувствовал… страх.

– Год Чудес обернулся проклятием. Зря мы устроили такой пир... Богиня покарала нас. Столько нойев забрала, да еще и самых лучших, – Тату не сдержал слез.

Гериан, наконец, встал, но невидимая тяжесть тянула его к земле.

– Зато ты жив, мальчик мой. Хоть и наделал глупостей, – старик гладил его по голове. – Как тебе спалось?

– Я… будто исчез.

– Такое уж это снадобье: снов потом не помнишь. Но скажи, чем ты думал? Неужто хотел сгинуть? – на лице старика отразились боль и страх.

Гериан опустил голову.

– Прости, Тату. Просто… хотел забыться.

Но от чего?

– Идем. Пора показать всем, что чудеса все же случаются и ты жив.

Он помог сыну надеть свежее одеяние.

– А потом… прогуляемся к могилкам и со всеми попрощаемся…

Гериан почти спросил: «А где Дрош?», – но едва разомкнул губы, как сердце сдавила цепь. Язык онемел.

Дрош… красная ткань… кровь… зов Элуриан… маленькие ручки… океан… Все стало на свои места. Гериан согнулся пополам, и его вырвало.

Дроша больше нет.

31

Время текло быстро – оно не замечало Гериана, а он не замечал его в ответ. Мгновения жизни неслись в диком вихре. Нойи косились на него, не понимая, как это он вошел в небытие и вышел из него живым. Как какой-то колдун. Лучше бы мальчик сгинул от горя, как это изначально и выглядело. Всем было бы спокойнее.

Город жил в прежнем ритме, словно ничего не случилось. Пожар потушил проливной дождь, нойи ограничили пламя и сохранили лес. Всех их признали героями. Пожары на Ора-Сидус не редкость, поэтому за Стеной следовали заветам Отцов: делили лес на участки, вырубая пустошь между ними. Так огонь можно было удержать в пределах одного участка. Но такого страшного пожара, угрожавшего самому городу, не помнил никто.

Нойи жили в относительном благополучии. Во время дождя удалось собрать много воды – огромные котлы, укрытые в тени, наполнились до краев. Но вода имела горечь пепла.

Жители края не обсуждали случившееся. Они вообще не разговаривали, разве что по нужде. Все ходили с потухшими лицами, молча занимаясь привычным делом. Дети не бегали, нойки не болтали у очагов. Даже тартароги притихли, будто и на них легла общая тоска. И Гериан жил так же – в безмолвном одиночестве, тихо ненавидя себя. Он часто приходил к могилке Дроша и приносил ему желтые цветы, но и с ним не смел заговорить.

Лишь один дом нарушал гробовое спокойствие. Из него то и дело доносился звонкий смех, который звучал, как насмешка над душами погибших. То был дом Груньи. А смеялся Варзрах.

Варзрах… он не заговаривал с Герианом, но следил за ним исподлобья, как дикая кошка, затаившаяся перед прыжком. Но Гериану было все равно. После забытья он жил, не ощущая жизни – в постоянном мрачном смятении. Его ничто не трогало, он молча исполнял поручения Тату и ложился спать при первом ударе колокола, потирая свою сферу, что предсказала туман и дождь. Больше она не светилась. Магия ее иссякла, казалось, навсегда.

И все бы тянулось так и дальше, если бы не новые тревоги.

– Пора мне в путь, мальчик мой, – сказал Тату.

Они сидели под большим деревом, пили чай. Мягкое свечение огня играло на морщинистом лице старика.

– Что ты говоришь?.. – тихо спросил Гериан.

Он знал, о чем речь. Эти слова он слышал уже не раз – перед тем, как отец исчезал на много снов, а потом возвращался с новыми историями и писаниями. Но теперь все было иначе. Тату стал слишком стар и двигался так медленно… И дураку понятно, что он не дойдет.

– Хочу навестить ромулов, – ответил старик. – Пока еще жив и могу идти. Боюсь, это будет мое последнее путешествие.

Голос его звучал печально, но в нем теплилась радость. Он явно жаждал этого странствия.

– Но почему сейчас? Ты не можешь меня бросить. Я… – в горле пересохло, и мальчик не смог продолжить.

– Пора. Я давно собирался в дорогу, хм… Отложил задуманное из-за бед, что обрушились на нас. Смерть наших друзей, твое забытье… а теперь я должен идти.

– Но я… – Гериан ощутил, как прямо под ним исчезает земля и он падает в пропасть.

– Ты уже взрослый. Все умеешь, все знаешь. Тебе надобно привыкать жить без меня.

Какое-то время они молча слушали треск огня и топот нойев. Наконец Гериан спросил:

– И когда ты отправишься?

– Как проснусь, так и пойду, – сказал старик. – Собери мне мешок: овощей, корней… и побольше воды в бурдюк налей.

– Я пойду с тобой, – сказал мальчик едва слышно, голосом, в котором смешались просьба и страх.

Тату покачал головой.

– Не примут тебя ромулы. Хм, и никого после меня. Надоели мы им.

Гериан склонился над стариком.

– Я не пущу тебя одного в такую даль. И не волнуют меня твои вонючие ромулы. Понесу тебя на спине, а там, в конце дороги, уйду. Вернусь за тобой через сорок снов.

– Нет, – отрезал отец.

Тату гордо хранил право быть одним из немногих, кого ромулы допустили в Обитель. И не был готов делиться этой честью ни с кем. Даже с сыном.

– Не спорь. Ты не переживешь этот путь, – настаивал Гериан.

– У каждого из нас своя ноша.

Старик отхлебнул чаю и поднял взор к небу.

– Знаешь, мальчик мой, Древние Отцы не пишут о ромулах, – сказал он.

Гериан чувствовал, что Тату умышленно переводит разговор, но спорить устал. Он уже решил: закинет старика на плечи, свяжет, если тот будет сопротивляться, и понесет к Обители ромулов силой.

– Но это странно, – сказал Гериан, – ведь им тысячи лет.

– Да. Хм.

– Значит, ромулы зародились позже?

– Позже последней летописи, хм, как я думаю, – уточнил Тату. – А последней летописи больше ста тысяч лет.

– Но кто же они?

– Те же, кто и мы, мальчик мой.

– Нойи?..

Тату рассмеялся.

– Нет. Хм. Я всегда говорил и буду говорить: все мы – потомки Древних Отцов. И нойи, и ромулы, и даже кхлисты. Ведь не могли же они взяться из ниоткуда, – старик указал пальцем за Стену. – Все мы дети одной звезды. Порожденные Элуриан. Но шли мы разными путями.

– Нам тоже следовало идти путем ромулов. Жили бы мы тысячи лет… – произнес Гериан мечтательно.

– Не нам выбирать, хм. Нам лишь следовать.

Гериан взглянул на отца: белые волосы выпадали, кожа свисала складками с лица и шеи, спина сгорбилась. Жизнь старика подходила к концу.

– Ты ни о чем не жалеешь, Тату?

– Как это – жалеть? – старик чуть подался вперед. – Зачем? Ты жалеешь?

– Нет, – покачал головой Гериан. – Я говорю о том, как ты прожил жизнь.

– Счастливо, – старик расслабился и улыбнулся. – Всю жизнь я переписывал старые летописи, переносил великие речи на новую бумагу, чтобы увековечить память Древних Отцов. Я добавлял заметки о жизни ромулов, продолжая традицию прежних Тату. Много ли нойев могут этим похвастаться?

Гериан заметил, что в этом перечне заслуг не было важных вещей.

– Но зачем тебе так нужны эти ромулы? Они ведь не желают с нами водиться.

– Они гордые, – сказал Тату. – Но изучая их, мы постигаем те же тайны, что и они... Может, однажды мы тоже овладеем магией…

Гериан прильнул к плечу отца.

– Я не хочу быть похожим на них. Только на тебя.

Тату рассмеялся, похлопал сына по спине и обнял.

– Просто ты их не видел.

Так они и сидели, глядя то на огни, то на грязные облака. Один думал о пути, что ждет впереди, и о том, куда он приведет. Другой о потере, которой не избежать. Красные лучи прорезали небосвод. Столько всего изменилось в жизни нойев, а не менялась только Элуриан.

После удара колокола Гериан так и не сомкнул глаз. В углу лежал мешок со скромным запасом еды и воды. После сна они отправятся в путь – вместе. Гериан повернулся на бок. Тату ворочался на своем одеяле, кряхтя и постанывая, будто и сам боялся сна.

Поглядим, кто кого, – подумал Гериан и уткнулся носом в стену, не закрывая глаз. Дорога будет тяжелой. Придется часто останавливаться, приваливаться к стволам и дремать сидя. Тату он все же привяжет, иначе тот сбежит, стоит ему уснуть.

Гериан зевнул, потянулся…

Не спи.

Пару раз он все же проваливался в сон, но тут же просыпался и щипал себя в наказание.

Осталось недолго, скоро зажгут огни и поднимется шум… нужно немного потерпеть…

Он снова задремал, когда теплые руки старика коснулись его и вызвали дрожь. Гериан хотел повернуть голову, спросить, что случилось, но Тату заговорил первым:

– Тише, мальчик. Дыши спокойно.

Ладонь старика легла рядом с его лицом. Гериан ощутил странный сладкий запах – и расслабился. Тело обмякло.

– Ру кан-та шинь ватима, – мягко сказал Тату, словно чужим голосом, и подул на него теплым дыханием.

Сверкающие искры упали на лицо мальчика. Они касались кожи, как нежные поцелуи матери, которые он так и не познал. Веки опустились. Он погрузился в приятный сон и хотя бы на миг забыл о своих печалях.

32

Когда он проснулся, отца рядом не было. Дом опустел. Город жил своей жизнью и не заметил, как старец покинул его еще до молитвы. Сладкий сон рассеялся, уступив место горькому осознанию. Своим уходом Тату пробудил в сердце Гериана прежнюю печаль. Дороги он не знал. Как и не знал ее ни один ной, ведь Тату решил унести эту тайну в могилу.

Старый упрямец… Не за это ли его согнали на край? Может, дело вовсе не в Гериане?

Он пытался идти по следу и забрел достаточно далеко, прежде чем понял: след ложный. За годы Тату научился путать следы.

– Ты все-таки меня бросил… – прошептал Гериан, опускаясь на колени, и заплакал.

Со своими обязанностями он справлялся. Торговал в городе, надеясь, что пророки потеряли к нему интерес. Без Тату нойи сторонились его, лишь немногие брали молоко из жалости за очень низкую цену. Но дело было не только в нем: пророки стали отдавать за бесценок молоко хуров – свинок, которых они содержали. Теперь каждый мог позволить себе это лакомство. Зато на краю тартарогового молока стало хоть отбавляй. Жители охотно брали его, благодарили Гериана, давали что-то взамен. Так поступали все… кроме Груньи.

Гериан гулял по лесу один, но тоска следовала за ним, как тень. Проходя мимо пустующего дома Дроша, он закрыл глаза – и бежал вперед, подальше от своих чувств. Разыскивая корни марены и уцелевшие листья полыни, он заметил, что на месте пожара пробивалась молодая трава. Вокруг царила тишина. Тени деревьев застыли в нелепых позах, и легкий ветер проносился по мертвому лесу. Гериан опустился на колени, увидев под слоем пепла нежные желтые цветы.

Тишину разорвал низкий, рычащий звук. Он донесся из густых зарослей. Гериан застыл, прислушался. Рычание повторилось. Сердце забилось чаще, к ногам прилила кровь. Тело само отпрянуло назад. Он упал на спину. Любимый цветок Дроша оказался приманкой. Ловушкой.

Из кустов выскочило нечто – существо, больше похожее на кошмар, чем на зверя. Дикая собака, лишенная шерсти; голая кожа была испещрена гнойными язвами. Тощее тело терялось в полумраке, а безумные от голода глаза вылезали из орбит.

– Нет! – закричал Гериан.

Но было поздно. Зверь бросился на него. Мощные челюсти вцепились в бедро, и Гериана пронзила острая боль. Он бил пса руками, но тот усиливал хватку. Огромные глаза сверкали яростью. Гериан попытался вдавить их обратно в глазницы – лишь бы не видеть, как они смотрят на него в последние мгновения жизни. Но псу было все равно. Он рванул Гериана на себя, стараясь вырвать кусок плоти. Он взвыл от боли и едва не провалился в забытье. Отчаяние захлестнуло его. Конец.

В этот момент воздух прорезал громкий свист. Зверь дернулся, насторожился. Глаза метнулись в сторону звука. Он ослабил челюсти и сорвался с места. Гериан упал, обессиленный, не понимая, что происходит.

Пес прыгнул. Послышался звук рвущейся ткани. Жалобный скулеж. Последний вдох.

– Этот полудохлый, – сказал голос совсем рядом. – Эй, приди в себя.

Гериан ощутил шлепок по щеке. Боль отступала. Сквозь красную ткань мелькнули узкие глаза.

– Варзрах?..

– Ну, – ответил тот.

– Где монстр?

– Вот он.

Зверь лежал на спине. Из груди торчало копье. Язык свисал из пасти, один глаз вывалился.

– Как ты это сделал?! – выкрикнул Гериан.

Варзрах промыл его рану водой. Кровь больше не вызывала благоговейного страха.

– Убил его, – сказал Варзрах.

– Палкой?

– Ага. Заточил конец. Я без нее по лесу не хожу… ну, с тех пор как псы пророков сбежали.

– Сбежали?

Варзрах приложил к ране какие-то травы. Ногу защипало.

– Я бродил по городу, слушал разговоры – то там, то тут. Говорят, сбежали. А я думаю, что выкинули их.

Гериан оглядел труп – не похожий на пса Содомира.

– Зачем? Пророки их обожают.

– Кормить нечем. Крысы разбежались после пожара, рыбы нет. Вот они и выгнали псов в леса, чтобы сами что поискали... А то они начали жрать хуров.

– Но искать-то нечего… Ай! – Гериан вздрогнул.

Варзрах перевязывал ногу длинным листом неберитовой пальмы, туго затягивая, чтобы остановить кровь.

– Как нечего? – усмехнулся он. – Тебя вот нашел.

Гериан вдруг осознал, что тот имеет в виду:

– Они выгнали псов, чтобы те… перекусили нойями?

– Ага. Не убивать же своих любимцев. Но и оставлять нельзя, чтоб их самих не растерзали.

– Это безумие! – вскрикнул Гериан. – Надо найти второго! Второго пса.

Горькая мысль пронзила его, как лезвие.

– Ведь Тату мог попасться одному из них…

Он представил бедного старика в зубах этих тварей.

Нет. Ни за что. Нет…

– Не думаю, – ответил Варзрах и указал на труп. – Эта тварь совсем отощала. Она не ела очень давно. А вторую я нашел еще с тройку снов назад.

– Ты?..

– Я хорошо изучил, что надо делать. Хочешь убить сразу – бей в шею или в сердце. Хочешь помучить – бей в живот. – Варзрах пальцем водил по телу Гериана, говорил уверенно и хладнокровно. – Но этот пес совсем обезумел. Его нужно было убить быстро. Вот я и воткнул палку прямо в сердце. Проще простого… А вторая тварь умирала с раной в животе аж два сна. Долго она скулила. Я мог бы добить. Но хотел посмотреть – сдохнет или оклемается.

Гериана мутило от каждого слова.

– Ты рассказал нойям, что по лесу бегают голодные псы?

– Зачем? Я заострил палку и сам с ними разобрался.

Варзрах закончил перевязку. Кровь остановилась. Гериан попытался встать. Ткань пропиталась кровью. Раньше он молил Элуриан о прощении… но какой теперь в этом смысл?

– Как тебе? – самодовольно спросил Варзрах, глядя на перевязанную ногу и скрестив руки на груди.

– Хорошо, – прошептал Гериан. – Может быть, ты станешь лекарем.

– Не думаю, – с ухмылкой ответил мальчик.

– Почему? Ты многому научился.

Варзрах подошел к дохлой собаке, рывком достал копье и показал его испачканный кровью конец.

– Смотри: даже эту простую заостренную палку можно использовать по-разному, – Варзрах покрутил ее, замахнулся. – С ней можно охотиться, раздувать огонь, взрыхлять почву. – Он воткнул палку себе под ноги. – А можно укрепить дом.

– Ну и что?

– Мои знания нужны не для такой низкой цели.

– Низкой? – переспросил Гериан. – Что может быть лучше помощи родным?

– Пока не знаю, – сказал Варзрах. – Но я исследую мир. Обойду его весь и найду ответы, что мучают меня всю жизнь. Сам придумаю себе цель. Сам буду себе хозяином.

Гериан шагнул. Наступать на больную ногу было тяжело, но помощи Варзраха он не принял и стал опираться на палку.

– Что с тобой стало? – вдруг спросил он.

– Со мной? – Варзрах рассмеялся.

– Ты изменился.

– Стал умнее.

Безжалостнее, – подумал Гериан. Или он всегда был таким?

– Я много наблюдаю, – продолжил Варзрах. – За нойями с их вечными спорами, что давно мне опротивели. За птицами, зверями, насекомыми, морем, ветром, разными звуками... Мне во все хочется заглянуть и постичь самую суть… И это спасло тебе жизнь.

Варзрах разразился смехом – громким, самодовольным, злобным. Гериан больше не мог этого выносить.

– Я знаю, что ты сделал, – сказал он.

Варзрах остановился. На миг в его глазах мелькнуло сомнение – неужели его тайну раскрыли? Но потом он расслабился и рассмеялся.

– Да ну? Правда, что ли?

– Это ты убил Дроша.

Лицо Варзраха исказила злоба.

– Я? – протянул он. – А ты уверен?

Он склонил голову набок.

– Я мог бы… но зачем?

Наконец Гериан что-то почувствовал – возмущение, обиду.

– Зачем?! – выкрикнул он. – Зачем ты убил своего отца?! И ту глупую птицу, что искала гнездо!? – он шагнул вперед. – Чтобы посмотреть, что у них внутри! Взять себе трофей! Ведь ты всегда берешь то, что хочешь!

Гериан медленно выходил из оцепенения, но еще не мог по-настоящему разгневаться.

– Моего отца убил кабан, – спокойно сказал Варзрах. – А тупая птица умерла от обезвоживания и отчаяния. Я всего лишь вскрыл их. Мертвым все равно.

– Нет!

– Что – нет?

– Хватит! Ты… мерзкий негодяй. Убийца.

– Осторожнее со своим грязным ртом, – Варзрах прищурился. – Тебе не стоит заводить такого врага.

Гериан ощутил жар. Ткань мешала дышать.

– Я хочу знать... Это ты? Это ты убил Дроша?!

Дремлющие силы просыпались в нем. Гериан дрожал – в нем бушевал огонь, такой же, как у Элуриан, готовый сжечь все вокруг.

Варзрах отступил.

– Нет, – сказал он. – Не убивал.

– Врешь!

– Дрош был слабаком. И не стоило к нему привязываться. Зато теперь ты свободен.

– Ты!.. – Гериан сдернул ткань с головы и схватил Варзраха за одеяние. – Ты чудовище!

Тот не сопротивлялся.

– Ты знал, что никто не станет искать убийцу.

Гериан надавил пяткой в ногу Варзраха. Но он стоял, как стена.

– Знал и то, что все решат, будто его покарали за грехи родителей. Все только и ждали, когда Элуриан заберет его…

– Ну так и…

– Заткнись! – прорычал Гериан. – Ты убил моего друга, потому что завидовал нам. Дрош был добр и безобиден. Все его любили.

– И что ты сделаешь? – сказал Варзрах.

Гериан растерялся и смолк.

– Выживает сильнейший, Гериан. Откажись от глупых связей с нойями. Все, кого ты любишь, умрут!

Резкий удар в живот прервал его речь. Варзрах согнулся пополам.

До чего же силен этот гадкий найденыш, подумал он.

Гериан отступил, руки безвольно упали.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – прохрипел Варзрах, сплевывая кровь на песок. – Вижу в твоем бестолковом взгляде. Каждая черта на твоем лице выдает тебя.

Гериан вновь замахнулся.

– Ты хочешь доказать, что что-то значишь. Что твоя жалкая жизнь имеет смысл.

Гериан не стал его бить, и Варзрах продолжил:

– Но вы все муравьи. Время пройдет и даже не заметит вас. Раздавит одним случайным шагом.

Его голос завлекал Гериана. Он слушал, не в силах отвести взгляд.

– Если Элуриан разумна, она не видит вас и не слышит ваших тупых молитв. Она живет по своей воле и не склоняет слух к тем, кто ползает под ней.

Варзрах кружил вокруг Гериана, как змея.

– Я скажу тебе, кто ты. Ты не сын звезды. Ты просто…

Гериан ударил в челюсть. Варзрах рухнул на землю. Он стянул с головы ткань, поднял глаза.

– Ты не герой, – сказал он с насмешкой.

Гериан выпустил гнев. Невидимое облако вырвалось из него, окутало тело, проникло в каждую жилу. Он услышал чей-то шепот:

Убей.

Он набросился на врага с чуждой ему прежде жестокостью. Бил кулаками, пинал Варзраха, лежащего в траве. А тот смеялся. И не сопротивлялся. Сжимался от боли, но продолжал насмехаться над Герианом.

Убей его.

Гнев рос, но удары не приносили облегчения. Варзрах не плакал, не просил пощады. Он, напротив, наслаждался каждым мгновением.

Гериан выдохся и упал рядом, тяжело дыша.

– Что со мной?.. – простонал он жалобно.

– Это ты. Вот и все, – Варзрах размазал кровь по лицу. – Тебе нравится вид крови, не так ли? Ты такой же, как я.

– Нет!

– Хватит мнить себя героем.

Гериан встал над Варзрахом. Ему хотелось спрятаться от охвативших его чувств, броситься в теплые объятия Тату и снова ощутить себя прежним – добрым, любящим, нужным.

– Героями мы становимся не по праву рождения. Ими нас делают доблестные поступки, – прошептал он, оправдываясь.

– Какая чушь. Никому твоя доблесть не нужна. Все, ради чего ты жертвуешь и перед кем пресмыкаешься, сгинет прежде, чем Шар сорок раз обогнет звезду.

Варзрах вытерся тканью и медленно встал. Каждое движение давалось с болью, но он все же выпрямился.

– И это твой ответ, Варзрах? Если ничего не имеет смысла, выходит, можно творить все что угодно? Убивать, забирать чужое, уничтожать?

– Если хочешь оставить свой след, иди за мной. – Варзрах протянул руку. – Я покажу, чему научился.

– Ты мне не нужен, – отрезал Гериан.

– Ты должен смотреть дальше, – кинул Варзрах. – Выйти за пределы наших коротких жизней... Забудь о нойях. Они не жильцы.

– Ты много о себе мнишь, маленький злобный ной.

Гериан стремительно зашагал прочь. Напоследок оглянулся на дохлую собаку и ощутил жалость. Глупая тварь обезумела от голода. Это не ее вина. И все же она растерзала бы его, если бы не Варзрах… Как тяжело было это признать! Ему, возможному убийце Дроша, он обязан своим спасением. Несправедливо.

– Хочешь знать, что со мной случилось? – крикнул Варзрах из-за спины, следуя за ним, как горький голос совести. – Я посмотрел на нее!

Гериан не ответил. Хотел убежать, но куда? От Варзраха не убежишь. Гериан навсегда останется в долгу перед ним.

– Я посмотрел на нее, Гериан. Ты слышишь?!

Он пытался закрыть уши, но все равно слушал. Слушал, потому что не мог иначе. Варзрах говорил жестокие вещи, но правдивые.

– Взглянул прямо в лицо Элуриан, – сказал Варзрах. – И она не выжгла мне глаза. Не выжгла их! Хотя было горячо… и больно.

Гериан ускорил шаг.

– И знаешь что?.. Она не ответила мне. Она вообще ничего не сделала…

Варзрах понизил голос:

– Я не молил ее о прощении. Не молил, даже когда кровь текла из моих глаз. Я остался верен себе... Тогда я стал понимать, что кругом одна ложь.

– Отступник! – крикнул Гериан, хотя сам чувствовал себя таким же. – Предатель! Отрезать бы твой ядовитый язык!

Он толкнул Варзраха. Тот пошатнулся, но устоял.

– Но я больше не хочу, – усмехнулся Варзрах. – Смотреть на нее скучно. Тусклая, умирающая звезда… Ничего в ней нет.

Каждое слово причиняло Гериану боль. Мир, который он знал и любил, тоже умирал.

Варзрах подошел ближе. Он не боялся. Опухшее лицо оставалось холодным.

– Ты не ее сын. Тайну твоего мерзкого рождения скрывает лишь Тату, а не Элуриан. Потому что Элуриан мертва.

– Замолчи! – Гериан схватился за голову, сдерживая резкую боль.

– Может, когда-то она была живой. И Древние Отцы не зря ей пели. Но теперь в этом нет смысла. Мы одни, Гериан. И нас так мало – за этой тонкой Стеной.

– Ты взглянул в сердце Элуриан и сошел с ума… Обезумел…

– Или наконец прозрел, – сказал Варзрах.

Он перестал мучить Гериана и ушел вперед. Гериан испытал огромное облегчение и держался на некотором расстоянии. Они молчали до самой Стены. Наконец Варзрах остановился. Внутри у Гериана все замерло.

Что еще он скажет? Каких надежд лишит?

– Возьми, – Варзрах протянул ему ткань. – Нечего разбрасываться.

Гериан взял. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и он отдернул руку.

– Что ты скажешь Грунье? – спросил Гериан, указывая на его изувеченное лицо.

Углы разбитых губ Варзраха поползли вверх.

– Скажу правду. Сражался с дикой псиной и победил ее.

Он ушел, прихрамывая. Мерзкий отступник, живущий по своим правилам. Шум города поглотил его. Красное сияние утонуло в тени. Остался горький закат, которому не суждено угаснуть.

Гериан знал, что это правда. Он победил.

33

За Стеной быстро расползлись слухи, будто мальчик, не достигший еще совершеннолетия, убил в лесу двух диких собак. Сразу нашлись и те, кто уверял, что сам подвергся нападению псов и чудом уцелел. Они описывали зверей как страшных чудищ с огромной пастью, острыми зубами в два ряда, цепкими когтями и выпученными глазами.

– Проклятые твари, восставшие из мертвых!

Варзрах стал героем. Грунья не могла заставить его молиться, несмотря на кровь, с которой он вернулся домой, и потому молилась за него сама. Она хотела отшлепать сына, огреть его тряпкой по затылку, но на нем не было живого места, и она сжалилась. Нойи приносили в дом сладости и угощения, и Грунья даже завела пару новых подружек.

Никто не вспоминал о пропавших собаках пророков и не связывал их со «страшными монстрами». Содомир сразу понял: его пташки не выполнили своей миссии и пали жертвой того самого мальчишки, чью семью он когда-то с позором изгнал. А теперь его чтут как героя… Нет, такого нельзя допускать.

Но все полюбили Варзраха, а Гериан возненавидел его еще сильнее. Даже Милмочка поддалась всеобщему очарованию и нахваливала Варзраха при любом случае.

Жизнь Гериана превратилась в сплошную серую мглу. После звона колокола сон не шел к нему, во время молитвы уста его молчали, а вода казалась горькой. Он выгуливал тартарогов и думал: «А как там Тату? Добрался ли он до Обители ромулов или пал где-то без сил?». Собирал травы и представлял, как Тату нагибается, чтобы вырвать корень. А когда пил молоко, он думал, не гниет ли труп старика в каком-нибудь ущелье. Вместо сна он проклинал ромулов за то, что они так жестоки к единственному нойю, которого он любит.

Эти существа должны быть холодными и уродливыми, им чужда забота и доброта.

Он поклялся: если с отцом что-то случится, он перебьет их всех. Они могли бы усыпить Тату своими снадобьями, вылечить его от хвори старости, но до сих пор этого не сделали… Нет. Он не станет их убивать. Он найдет их Обитель и откроет ее всем жителям Ора-Сидус. Больше они не спрячутся. Пророки не дадут им жить спокойно. Так он отомстит.

Гериан то ненавидел ромулов, то восхищался ими. С детства Тату внушал ему почтение к этим загадочным существам, и мальчик мечтал однажды увидеть их и очароваться божественной красотой. Теперь он мечтал, чтобы они никогда не существовали.

Прежде Гериан не оставался совсем один. Когда Тату уходил в странствия, за ним приглядывала Нардуша. Ласковая, заботливая, она следила, чтобы мальчик не знал голода. С Милмочкой было скучно, зато с ее матерью можно было говорить обо всем: о Грунье-дурочке, о торгах в городе, о том, как мил Дрош…

Но все переменилось. Гериан вырос, а Дрош умер – вместе со всей своей семьей. Муж Нардуши тоже погиб. С тех пор нойка стала молчалива и печальна.

Как-то раз Гериан лежал без сна. За окном послышался хруст сухих листьев. Он напрягся. Ветра не было. Только чей-то тихий шепот.

Незваные гости?

Снова хруст. Тени скользнули в дверном проеме. Гериан рывком встал. Потянулся к столу, чтобы схватить чашку и метнуть в незнакомцев. Но те, заметив движение, бросились на него.

Их было двое. Один зажал ему рот, второй заломил руки за спину. Гериан пытался закричать, но голос утонул в глухом стоне.

– Прогуляемся к дому Содомира, – сказал резкий, холодный голос. – Он заждался тебя в своей пыточной.

Раздался смех. Голос второго нойя скрипел, словно старая створка:

– Ничего, мальчик, тебе там понравится. Золотые простыни, мраморные колонны вокруг ложа. Когда еще доведется такое увидеть?

Они выволокли Гериана из дома. Снаружи не горели огни. Нойи спали – каждый в своем сладком плену. Только Гериан сражался за жизнь. Он вырывался, пинался, извивался. Он был силен – враги этого не ожидали. Они пинали его по ногам, а когда он падал, волокли по земле. Он укусил руку, зажимавшую рот, и ной вскрикнул. Они били его по лицу, пока кровь не наполнила рот. Страх завладел им.

Все пропало. Он видел себя скованным в пыточной, цепи не давали шевельнуться. Видел мерзкого пророка в белом одеянии, склоняющегося над ним с едкой ухмылкой, и дрожал. Тогда он решился на последнюю попытку к бегству: притворился бесчувственным, обмяк. Один из похитителей подхватил его, закинул на плечо, но Гериан оказался тяжелым. Мальчик почти сравнялся ростом со взрослыми нойями и с каждым сном все крепчал.

– Зараза, не дотащу, – прохрипел тот со скрипучим голосом. – Хватай его за ноги, а я возьму за руки.

Он скинул Гериана на землю, взметнув пыль, и закашлялся. Не теряя времени, Гериан пнул его в лицо, а второго ударил кулаком. Пока те приходили в себя, он бросился прочь, не представляя, где можно укрыться.

Преследователи бросились за ним, тихо бранясь и стараясь не поднять шум. Гериан бежал быстро, не зная куда. Он знал, что никто ему не поможет. Если нойи не в силах защитить себя, то его – тем более.

Позади раздался крик, кто-то упал. Гериан обернулся. Над преследователем застыла маленькая тень, сжимая копье. Второй ной бросился на помощь и получил палкой в живот. Глухой вопль стих. Гериан подошел ближе.

Варзрах стоял над нойем, прижимая заостренный конец к его горлу.

– Стой, Варзрах, – сказал Гериан. – Не убивай.

Тот взглянул на него с недоумением.

– Хочешь сам?

– Нет.

Откуда он взялся? Как их услышал? Почему не спал?

– Тогда подчинись судьбе и ступай с ними, – с отвращением произнес Варзрах. – Другого выхода нет.

Один ной, получивший палкой по голове, лежал в забытьи, второй зорко следил за Варзрахом, выжидая, когда он отвлечется.

– Вам конец, маленькие нойи, – прошипел он.

Варзрах вжал острие глубже, и на коже проступили капли крови.

– Для мертвого ты чересчур разговорчив, – процедил Варзрах.

– Нас убьют, Варзрах. Это не сойдет нам с рук, – настаивал Гериан.

– Какой же ты слабак. Пора дать пророкам отпор.

– Одной палкой пророков не свалить.

Гериан задумался: как выбраться из этой передряги?

Он вспомнил о ромульском снадобье. Но Тату просил сохранить его в тайне… Под этим снадобьем Гериана уже принимали за мертвого.

– Расслабься, Гериан, а то жилы полопаются.

Варзрах вынул из кармана сосуд, снял пробку и протянул его нойю.

– Пей, – приказал он.

– Богиня проклянет вас, ма…

– Пей! – Варзрах вдавил копье. Лицо нойя исказилось от боли. – Или я убью тебя.

Он подчинился, выпил и тут же уронил голову. Варзрах наклонился ко второму, зажал ему нос и влил в горло остаток. На мгновение тот очнулся, дернулся, но проглотил все и снова заснул.

– Что это? – удивился Гериан.

– Мое новое лекарство, – Варзрах хищно улыбнулся. – Давно хотел испытать на живом нойе.

Гериан молча смотрел на неподвижные тела.

– Но они живы?

– Почем мне знать? Вот и проверим... А теперь помоги оттащить их за Стену.

Гериан волочил нойя по земле, боясь, что кто-нибудь выглянет в окно, и тогда все пропало. Пророки обозлятся. Их могут казнить.

Варзрах тянул второго за ноги, тяжело дыша, останавливаясь, чтобы перевести дух. Он завидовал силе Гериана, хоть и считал, что тому не хватает ума ее использовать. Истинная сила – это ярость. Она низвергает власть и рушит самые мощные стены. Сколько бы они могли свершить вместе…

Они усадили нойев у Стены. Элуриан освещала их сонные, уродливые лица: горбатые носы, черные курчавые волосы.

Должно быть, они братья, – подумал Гериан.

– Нужно облить их пойлом, – сказал он.

– Здравая мысль.

Варзрах принес бутыль и разбил ее. Резкий запах ударил в нос. Гериан поднял осколок, разодрал им одежду спящих и расцарапал кожу – с мрачным, почти сладким чувством.

– Все решат, что они напились и подрались, – произнес он.

– Надеюсь, Элуриан выжжет их мерзкие глаза.

Гериан понимал, что должен поблагодарить Варзраха за помощь, но не мог. Только не его. Даже если он не убивал Дроша.

– Ну, я пошел, – сказал Варзрах. Уходя, он обернулся и добавил: – И помойся, Гериан. Ты воняешь.

Гериан шел к морю, прикрывая лицо от беспощадных лучей. Окунувшись в горячую воду, он ощутил, как щиплет кожу и глаза. Его внутренний взор снова и снова возвращался к тому мгновению, когда Тату опустил Дроша в воду и темная глубь сомкнулась над ним.

Было ли ему так же горячо?.. Нет, он уже ничего не чувствовал. И сам я становлюсь таким же – пустым.

Его мысли прерывал шум волн. Элуриан, как всегда, хранила молчание.

34

Нойев нашли во время молитвы и сначала приняли за мертвых, так как кожа их покраснела и покрылась волдырями. Но стоило перетащить бездельников в тень, как они зашевелились, стали глухо стонать и даже пару раз разлепили глаза.

Как и ожидал Гериан, нойи перешептывались, будто слуги пророков напились, вышли за Стену и уснули так крепко, что очнулись лишь на следующий сон. Он представлял, как Содомир точит лезвия в своей пыточной. Уже дважды Гериан провел его. Расплата придет. Но ждать ее он не станет.

Он собрал небольшой мешок с запасами и – сам не понимая, зачем – прихватил сферу. Заботу о Рафе он поручил Лардусу и отправился в лес. Ни с кем не простившись, он шел наугад, слушая свое сердце и следуя знаниям, полученным от Тату. Всю дорогу его одолевало приятное волнение: наконец-то он стал настоящим странником. Таким же, как его отец.

Когда Гериан почти достиг опушки, он услышал за спиной знакомый голос:

– Ну и куда ты собрался? Хочешь сорваться со скалы или сгинуть от жажды?

Гериан шел, не оборачиваясь.

– Тебя это не касается.

– И что теперь? Умрешь назло мне?

Он не ответил.

– Ты не справишься один. Ты защитить-то себя не можешь.

– Ты не пойдешь со мной! – закричал Гериан и замахнулся.

– А я и не предлагаю, – ответил Варзрах.

– Пророки не оставят меня в покое. Я найду Тату.

– Ну ступай.

– Мне нужен Тату. Он должен быть рядом.

Печаль опустилась на плечи Гериана. Они были так дружны, пока Дрош был жив.

– Возьми это, на всякий случай, – Варзрах протянул свое копье. – Бей в шею. Или в сердце. Между ребер.

Он показал на себе, куда следует бить. Гериан обессиленно вздохнул.

– Тату всегда ходит один. Никакие звери не нападают на него, – сказал он.

– Это потому, что зверей почти не осталось, разве что мелкие. Но это не повод идти с голыми руками в место, о котором ты ничего не знаешь. Думай наперед.

Варзрах рассказал о ядовитых травах, что изучал в глубинах леса. Он объяснил, как находить следы, даже те, что пытались скрыть, и предостерег: не попадаться на глаза ромулам.

– Сколько ни искал, я так и не набрел на магический лес, – сказал он, хитро щурясь. – Уже начал думать, что ромулов вовсе нет, а твой отец хранит тайну куда страшнее.

Гериану не понравилось это недоверие к Тату, но он сдержал задетую гордость. Знания Варзраха могли помочь ему найти путь.

– В общем, если заметишь, что плутаешь кругами, возвращайся домой, – сказал Варзрах, сверкнув узкими глазками. В их блеске читалась уверенность, что Гериан не справится. – Когда попросишь о помощи, я пойду с тобой.

– Прощай, Варзрах, – выдохнул Гериан, стараясь сберечь силы.

– Ты не вернешься? – спросил Варзрах. – Скорее сдохнешь, чем признаешь, что нуждаешься во мне.

Гериан едва повернул голову.

– Держись от меня подальше, – в голосе звучала угроза. – Ты пробуждаешь во мне жестокие мысли и порывы. Рядом с тобой я… теряю себя. А я этого не хочу.

– Глупый Гериан, – насмехался Варзрах, но голос его ослаб. – Только примирившись со своей тьмой, можно не потерять душу. Когда-нибудь ты поймешь меня.

Хруст сухой травы затих за спиной Гериана.

Он перешел поле, миновал ту часть леса, где собирал травы, и начал подниматься по склону. Ветви цеплялись за ткань, будто пытаясь удержать его. Свет звезды обжигал спину и сверкал над верхушками пальм, окрашивая мир в золотисто-красный оттенок. Но теперь этот свет казался чужим и враждебным.

Он вспоминал все, что Тату говорил о дороге к магическому лесу, соединяя эти рассказы с редкими записями, в которых старик избегал называть ключевые ориентиры. Когда Тату был молод, путь занимал два сна: он спал в тени, привалившись к стволу, и к третьему сну достигал поселения.

Где-то на холме, говорил он, есть магический лес, граница которого так тонка, что не понять, когда ты ее переступаешь. Ты будешь ходить кругами, встречая одни и те же деревья, натыкаясь на собственные следы, пока не сдашься и не пойдешь обратно. Лес выпустит тебя, но не позволит выйти к тропе, ведущей к ромулам.

Но Тату ведь смог. Значит, это возможно. Его помыслы были чисты, сердце полно любви.

Гериан верил, что это поможет и ему.

С каждым шагом идти становилось труднее, дышать – тяжелее. Опираясь на палку, он взбирался выше. Земля под ногами раскалялась. Он избегал ступать на камни – такие горячие, что на них можно было испечь рыбу. Пот стекал по липкой коже, пропитывая ткань насквозь.

Он продолжал идти, повторяя слова Тату: «Когда достигнешь острых скал, в лицо ударит прохладный ветер, и тени укроют тебя от огнедышащего дыхания Элуриан». Но он не знал, где свернуть к нужной тропе, и снова упирался в каменную стену.

Он никогда еще так не уставал. Сон подступал, но засыпать на свету нельзя. Он выпил всю воду, а горло все равно саднило. Язык высох и терся о губы, впитывая соленые капли пота. Чтобы передохнуть, он сел в тонкую тень дерева, слишком узкую, чтобы укрыть его полностью, и посмотрел назад.

Раньше он не забредал так далеко от дома. Вдали бушевали волны. Элуриан тонула в мутной воде. Где-то там, за верхушками деревьев, был его дом – в тени Великой Стены.

Как бы он хотел сейчас оказаться там и забыться горьким, но спокойным сном.

Гериан долго бродил вдоль высоких скал. Несколько раз пытался взобраться по острым уступам, но расцарапал и обжег руки. Спотыкался о корни, падал и подолгу не мог подняться, пока не наткнулся на высохшее извилистое русло, в котором когда-то тек ручей. Он шел по руслу, надеясь, что оно приведет к истоку.

Если вода нашла путь здесь, то и я смогу, решил Гериан. Но как выглядело это место во времена Древних Отцов? Когда вода стекала с гор, воздух был наполнен свежестью, а звери свободно бродили у подножия Стены… Когда мир еще был жив.

Он смотрел под ноги, чтобы не ступать по горячим камням, и старался не думать о боли в горле, о жажде, терзающей тело. И все же споткнулся о поваленное дерево и едва не упал. Отдышавшись, он заметил на стволе четыре глубокие борозды – следы когтей какой-то неведомой твари. Провел по ним пальцами и поразился их размеру. За всю жизнь ему не приходилось встречать крупных хищников. Несмотря на странный трепет внутри, он надеялся, что и не придется.

Он поднял голову. Впереди был лес – густой, мрачный, полный теней. Гериан бросился в ближайшую тень и распластался на пыльной листве. Жар отступил, и он уснул. Сон был беспокойным. В небе парили темные силуэты, похожие на огромных птиц. Они ждали смерти Гериана, чтобы вкусить его отравленную плоть. Летающие птицы… как в сказках Дроша.

Он не чувствовал времени. Не знал, как долго дремал. Просыпаться без боя колокола было непривычно. Лесной полумрак хранил тишину. Он осмотрелся и заметил в густых ветвях птичье гнездо. Взобрался на дерево и заглянул внутрь. Нашел два яйца, проковырял в скорлупе отверстия и выпил содержимое. Также он опустошил и другие гнезда, до которых смог дотянуться.

Значит, здесь есть птицы, подумал Гериан. Где же они находят воду?

Он продолжал идти вдоль русла. Когда из кустов доносился шелест, он метал копье, но никого там не находил. Кожа горела, хотя свет едва пробивался сквозь кроны деревьев. Путь казался бесконечным. Гериан начал сомневаться в существовании магического леса. Может, Варзрах был прав? Может, ромулы просто миф?

Ноги дрожали от слабости. Он шел все медленнее. Кривые ветви деревьев словно осуждали его за дерзость, с которой он ступил в эти земли. Когда надежда стала угасать и в измученном разуме мелькнула мысль о возвращении, подул ветер. В лицо ударила прохлада – иглы ветра приятно кольнули кожу. Он вдохнул полной грудью и подумал: «Так вот каково это…». Почему же Тату велел держаться подальше от холода?

Спустя время он дошел до углубления в скале, к темной пещере, из которой веяло сыростью и свежестью. Гериан ступил во тьму, позабыв обо всех опасностях. Погрузился в нежную прохладу и наткнулся на мокрые камни. Звук капающей воды привлек его внимание. Он шел на ощупь, пока ладони не поймали каплю, упавшую из расщелины. Он собирал их терпеливо, по одной, а затем прильнул губами к воде – сладкой, чистой, словно само небо плакало для него.

Гериан понял, что здесь останавливался отец. Почувствовал его присутствие – словно дух Тату еще не покинул это место.

«Ты найдешь воду, когда поверишь, что ее больше нет и вокруг лишь камень. Там ты отдохнешь и продолжишь путь».

Гериан напился, затем лег, позволяя каплям стекать по лицу. Позже он найдет дорогу, а пока…

35

…Гериан спал, и сон его был вязок, как смола. Его разбудил ветер, что коснулся лица и оставил на нем горячий след. Во тьме он распахнул глаза. Ветер не должен проникать сюда, в узкое ложе между камней. Но воздух скользил порывами, напоминающими дыхание. Медленное. Тяжелое. Живое.

И оно пахло гнилью.

Гериан застыл. Сердце гулко стучало в груди. В темноте что-то мелькнуло. Он услышал скользкий, влажный звук, а затем огромная тень проскочила в сторону. Посыпались камни. Из горла пещеры донесся тихий рык. Холод липкого ужаса сковал тело. Гериан сжал копье. Рык сменился хрустом и скрежетом когтей. Капли воды продолжали падать ему на лицо.

Тьма ожила и бросилась на него. Он выставил палку острием вперед. Тьма налетела на нее. Палка вошла в плоть, и раздался громкий стон, полный боли и злобы. Гериан отпрянул и кинулся прочь, оставив позади когти, скребущие камень, и рваное дыхание, горячей волной бьющее в спину.

Тусклый свет означал спасение. Но у выхода из пещеры Гериан споткнулся и упал. Камни разбили колени, локти, лоб. Голова кружилась. Рычание сзади перешло в злобный, ядовитый смех. Он выполз наружу, вдохнул и встал на дрожащие ноги. Из пещеры тянуло смрадом.

Гериан бежал. Бежал, пока ноги не перестали слушаться. Он был один. Дыхание сбилось, сердце колотилось, воздух обжигал, тени подергивались от ветра.

Лес был полон звуков: шорохи в кустах, птичье щебетание, писк из нор, шелест листвы. Рычание осталось где-то позади, но Гериан заблудился. Остался один со своими страхами. Каждый звук заставлял его вздрагивать: по кронам сновали птицы, у ног пробегали зверьки.

Неужели я умру здесь? Неужели я покинул дом, чтобы сгинуть в чужом лесу – вдали от Стены и от Элуриан?

Такого леса Гериан прежде не видел. Ветви с густой листвой переплетались между собой, скрывая небо. Тени деревьев сливались с тьмой. Он не понимал, где находится, обессиленный, он падал и засыпал, а затем вновь и вновь выходил к той же пещере. Все застыло. Одни и те же тропы стирали следы и вели по ложному пути. Ловушка, в которую он попал, была ему не по силам.

В очередной раз Гериан остановился у входа в пещеру.

Я не могу закончить свой путь и не могу выйти. Лес водит меня кругами.

Пещера хранила безмолвие. Ужас, скрытый в ее глубине, спал. Свежесть, веявшая изнутри, звала путника. Он уже не помнил, правда ли слышал рычание и смех, или выдумал их. Там остались его вещи. Но они больше ничего не значили. Разве что...

Сфера. Дар Тату.

Он знал, что сила в ней не угасла, что именно сейчас, в момент отчаяния, она способна помочь. Вывести его из этой ловушки. Сфера будто откликнулась на зов: из тьмы вспыхнул мягкий белый свет. Он видел ее – тридцать шагов, не больше.

Забежать, схватить, уйти прежде, чем тьма проснется.

Нет… Страх разбудит ее. Страх пробуждает самые гадкие помыслы. И тьма почувствует это.

Он должен войти без страха и так же без страха выйти.

Сфера светилась все ярче. Он сделал глубокий вдох. Вера в себя поможет преодолеть этот путь. Гериан шагнул вперед. Он понял, в чем дело: теперь он на земле ромулов. Здесь все принадлежало им. Ловушки леса были расставлены для чужаков. Но тот, чьи помыслы чисты, мог преодолеть их.

Элуриан, хоть бы это оказалось правдой!

Он вошел во тьму, доверяя себе. Доверяя сфере. Если она заманивает его… Он примет смерть со смирением.

«Смиренные тише лежат в гробу», – насмешливо прошептал в памяти голос Варзраха.

Гериан мотнул головой. Нет. Я не такой, как он. Я никогда не стану таким.

Капли падали в лужицу. Этот ласковый звук успокаивал.

Дом. Я дома.

Сфера мерцала – то вспыхивала, то гасла.

Он не боится, не боится. Он любит Тату. Любит его. Двадцать шагов. Еще десять. Ему не нужны ромулы – только отец. Последний шаг.

Гериан наклонился, но не спешил взять сферу, выкатившуюся из мешка. Он наполнил бурдюк капающей водой. Время тянулось долго. Тьма спадала. Ему нужна вода, чтобы продолжить путь…

Он собрал вещи, взял сферу.

Ты поможешь мне, ты спасешь меня…

Сфера погасла. Свет предал его. Кто-то зарычал.

Внутри зародился страх. Не просто страх – ужас.

Мне не страшно. Я – не боюсь.

Наконец он двинулся в сторону выхода, заставляя себя идти медленно, чувствуя каждый шаг. Рычание приближалось. Гериан не оборачивался и не спешил.

Я справлюсь. Я не боюсь.

Горячее дыхание коснулось уха.

Что ты мне сделаешь? – думает Гериан. Я потерял Дроша и скоро потеряю отца. Тьма не страшит моего сердца так, как их потеря.

Осталось всего несколько шагов. Спасительные лучи отливали кроваво-красным.

– Ты умрешь здесь, – шепнул голос пещеры. Рычание прозвучало прямо в голове.

– Тату, я иду к тебе. Тату, жди меня, – проговорил Гериан, стараясь заглушить голос.

Плеча коснулась когтистая лапа.

Он больше не выдержит, убежит…

Коготь вонзился в кожу. Кровь стекла в ладонь.

– Я убью тебя.

– Я не боюсь, – сказал Гериан.

Он вышел на свет, тьма исчезла в одно мгновение. Голос смолк. Сфера мерцала. Гериан шел дальше, не позволяя чувствам одолеть себя. Он вновь погрузился в звуки леса. Но теперь без страха.

– Помоги мне, – шепнул он.

Сфера засияла. Она сияла так ярко, как никогда прежде. Сияла ярче самой звезды, обжигая глаза. Гериан поднял ее над головой. Белый свет прорезал тьму, и тени легли на землю ровной тропой. Плечо ныло, кровь текла из разорванной раны.

Элуриан… так она настоящая!

Он шел по освещенной тропе, веря, что она приведет к цели.

«Где-то на холме есть магический лес, граница которого так тонка, что не понять, когда ты ее переступаешь».

Я здесь. Я в магическом лесу. И я здесь уже давно.

С деревьев доносилась нежная трель, листья шуршали от ветра, зверьки подвывали в такт нежной музыке неизвестного инструмента. Лес стал иным – добрым пристанищем, лишенным угроз. Гериан шел дальше. Рука затекла, но он следовал между теней по выжженной светом тропе, думая о Тату.

И вдруг услышал голос. Не просто голос – пение. Тихое, тонкое, будто мелодия, сотканная из света. Оно манило, зазывало на незнакомом языке. И Гериан шел, забыв об усталости. Это был прекраснейший голос, который когда-либо слышал мир. Словно пела сама Элуриан.

Каждый шаг тянул его вперед. Пение становилось громче, окутывая сознание, и ноги сами находили путь, обходя камни и корни. Мысли растворялись, время теряло форму, и он двигался, как во сне.

Лес редел. Сквозь переплетение ветвей виднелось небо. Гериан услышал шум волн и вой ветра. Сфера выскользнула из руки, покатилась вперед, и ее сияние озарило того, кто пел на краю отвесной скалы. Он ступил за последнее дерево и вышел на узкий клочок земли, нависавший над безбрежным океаном.

Как же высоко он забрался! Это место дышало древностью. По обе стороны, среди розовых облаков, тонули черные, величественные пики. Голые скалы, высотой в тысячи локтей, вырастали прямо из бушующих волн. Они торчали, как сломанные кости, и тянулись к звезде. Элуриан сверкала сквозь легкий серый туман, а голос словно звучал из ее сердца.

Гериан замер, чтобы перевести дух от невиданной красоты, захватившей его целиком. Слезы застилали глаза. Его окружили счастье и безмятежный покой. Прекрасный голос был так близко, что, казалось, можно коснуться его.

– Арта эль, Элуриан. Кван ду ри ан, ми арта эль… – пел голос, растягивая слова.

Гериан не знал, куда привела его тропа – к ромулам или в новую ловушку магического леса. И в этот миг сфера погасла. Наконец он увидел, кто же, стоя на краю пропасти, пел на фоне угасающей Элуриан.

Летопись Древних Отцов

Одна из легенд гласит:

«Элуриан плывет по течению времени, будто песчинка, увлеченная стремительным потоком ветра. Рожденная из пустоты, она породила все из ничего. Время для нее – замкнутая точка мироздания, вечность, заключенная в одно мгновение. Дыхание ее неуловимо для глаза, бытие ее невозможно постичь. Элуриан не дышит, как смертный, – но она живет. Ее жизнь – поток, ее свет – огонь.

Живущая вне времени не услышит твоих криков. Но те, кто способен внимать Элуриан, смогут заговорить с ней. И кто захочет удержать Элуриан, тот запоет для нее.

Чтобы разорвать нить, сплетающую прошлое и будущее в единое целое, он выйдет из тела смертного и встанет с ней рядом. Он поведет за собой тех, кто готов слушать. Объединенные одной мыслью, одной мечтой, одни воспоют любовью, другие – молитвой. Элуриан снизойдет к ним… или смолкнет навеки.

Элуриан бессмертна, но она умирает. Не имеющая чувств, она любит. Ее любовь необъятна и непостижима, как свет и тьма, слившиеся воедино. Но угаснет ее свет и смерть поглотит все, что она породила. Останется мир, скованный мраком, – затем, чтобы восстать под шепот новой богини.

Об этом пели не Древние Отцы, но те, кем они стали».

Глава 3. Гость из-за Стены

36

Лисантурин стоял на холме и смотрел вдаль. Его жесткие темные волосы колыхались на ветру. Он ждал. Облака рассеялись, обнажив белую вершину горы. Место, где, как им тогда казалось, Дарривуаль нашла спасение. И это стало их погибелью.

С вершины доносилось пение ромулов – тонкое, почти неуловимое. Оно вызывало в нем отвращение. Крушение надежд. Он вспоминал Обитель в ее лучшие годы, когда она дышала жизнью, когда звучали смех и плач, и когда ромулы еще могли родить детей. Детей, что взрослели быстрее своих тел: разум взрослого, заключенный в теле ребенка. Не каждый выдерживал такое испытание.

Теперь все ушло.

Он вспоминал истоки. Трое старейшин во главе всех ромулов. Если верить ромульским летописям, власть была разделена между ними, но слово Кандуриана всегда значило больше. Кандуриан даровал ромулам жизнь, отняв у них смерть. А Лисантурин предложил им все время мира. Но они доверились не тому.

– Зачем ты хотел меня видеть? – спросила ромулка за спиной.

– Встань рядом, – ответил Лисантурин, не оборачиваясь. – Здесь я могу смотреть сквозь время.

Она подошла неохотно.

– Твои волосы похожи на лезвия, – сказала она. – Не хочу подходить слишком близко.

Их слова падали редко и тяжело – между ними прокатывался глухой раскат грома. – Я вспоминал Обитель, какой она была. Какой мы ее создали. – Он провел рукой по воздуху, будто очерчивая утраченные формы. – Смотри, что осталось… Мои старания были напрасны.

В глазах Дарривуаль отражался Край Светил – такой же холодный и безмолвный.

– Все умирает, – произнесла она с равнодушием.

– Дарривуаль, твоя красота вечна.

– И все же я чувствую, как старею.

– Я думаю о том, – его слова глушил дождь, – как многое мы потеряли… и как это вернуть. Если дать ромулам цель, они захотят жить.

– Жизнь оказалась слишком долгой.

– Дарривуаль… почему ты все еще поддерживаешь Кандуриана?

Ливень усилился, заглушая далекое пение. Тяжелые ткани, намокшие от дождя, прилипали к коже, и, словно память прожитых лет, тянули их к земле.

– Потому что он прав, – пояснила Дарривуаль. – Самое важное – Ксантануа́ра.

– Мы можем не дожить до этого момента, – возразил Лисантурин. – Обитель вымирает.

Край Светил скрылся за плотным облаком. Лисантурин всматривался в безжизненное лицо Дарривуаль.

Сколько раз он пытался переманить ее на свою сторону?

– Элуриан не вечна, – сказала она.

– Ты не слушаешь меня.

– Мне все равно, кто из вас прав, Лисантурин. Я устала.

– Об этом я и говорю. Если мы потеряем тебя – всему придет конец.

– Я сдержу клятву, – ответила Дарривуаль и зевнула. – Только она и удерживает меня здесь. Этот мир наскучил мне еще в первую сотню тысяч лет. Если Кандуриан прав, все изменится. Мы увидим что-то новое.

– Я могу предложить тебе новый мир уже сейчас.

– Кандуриан считает, это опасно.

– Он ошибался не раз, – Лисантурин чуть повысил голос. Настоящей злости он ощутить не мог, но еще помнил, как она выглядит. – Из-за его слепого доверия к нойям пострадала Талимбрис. И я уверен, пострадает кто-то еще.

Дарривуаль снова зевнула.

– По-моему, нойи весьма милые создания, – сказала она. – Более удачные, чем кхлисты. Кандуриан умеет учиться на своих ошибках – этого у него не отнять.

– От кхлистов больше пользы – они сильны, умны и трудолюбивы. А нойи податливы и враждебны. Большой ошибкой было изгонять кхлистов, и я не устану это повторять.

– Однажды они сами вернутся. Если, конечно, не вымрут.

– Не вымрут. Кхлисты бы выжили и на Светлой стороне, – Лисантурин указал в сторону Элуриан.

– Только если мы сможем им предложить что-то ценное. И ты не умолчал, что нойи куда преданнее нам.

– Скажи это Талимбрис, – его голос утонул в раскате грома.

– Иногда я забываю, что она вообще существовала… Но это неважно. История не повторится. Кандуриан об этом позаботился.

– Я. Я об этом позаботился. Я защищаю лес от нойев, – Лисантурин подошел ближе. – И будь моя воля, я бы закрыл проход для всех неразумных существ навсегда.

– Это вопрос контроля, Лисантурин. Нойи быстро учатся. Не успеешь и глазом моргнуть, как они сочинят ложные легенды и пойдут на нас войной. Магический лес не устоит.

– А если бы я был главным старейшиной… – начал он, сверкая хитрым взглядом. – Я бы истребил большинство нойев. Оставил бы тех, кто готов служить. Через пару поколений они бы забыли о том, что когда-то было иначе.

– Уверена, у нас уже был этот разговор. Много раз… – Дарривуаль не спеша развернулась. – Я добавлю его в наши хроники. И когда тебе вновь вздумается переубедить меня, просто перечитай их.

Дарривуаль направилась вниз с холма. Дождь прекратился, ее ткани почти обсохли. Лисантурин продолжил наблюдать за белой вершиной.

37

Кандуриан сидел подле дочери.

Она уже должна была проснуться, думал он.

Ромулы все больше времени проводили во сне. Будто свет стал им чужд. Порой ему казалось, что Лисантурин в чем-то прав – жертва, которую они принесли, слишком велика. Но ведь они уже отдали свои души в тот момент, когда отказались умереть – в положенное время.

Подул ветер. В проеме колыхнулась желтая ткань одеяния. В комнате стоял Синтаруин – ромул-прислужник. Он ждал, когда на него обратят внимание.

– Снова явился ной, – сказал он. – Его проводили к Дарривуаль.

Кандуриан, огорченный недоброй вестью, тяжело вздохнул.

– Я велел ему пока не являться к нам. Почему он снова здесь?

– У нойев короткая память, – с презрением бросил Синтаруин.

Иногда Кандуриан представлял, как за одно мгновение его жизни целые миры успевают родиться и умереть. Он любил размышлять о том, что происходит за пределами магического леса – чьи судьбы вершатся там, где время идет иначе. На самом деле это они, ромулы, отстают от течения времени и с трудом воспринимают его движение. Именно поэтому им предстояло создать новый мир, чтобы населить его себе подобными.

Он посидел рядом с дочерью, погруженный в свои мысли, а затем вышел из дома. На ступенях у реки сидела Дарривуаль и переливала воду из одной ладони в другую. Когда Кандуриан подошел, ромулка задержала капли в воздухе, не касаясь их, и закружила в кольцо.

– Я думал, ты встречаешь нойя, – сказал Кандуриан.

– Тяжелая дорога обессилела его, – ответила Дарривуаль и растянула воду тонкой нитью между пальцев, играя с ее притяжением. – Я напоила старика, уложила в постель и приказала сторожить его сон.

– Нойи спят одно мгновение. Передай ему: пусть возвращается и исполнит мою волю.

Кандуриан поведал, что должен совершить ной.

– Ему не одолеть обратный путь, – Дарривуаль сбросила воду в ручей. – Он постарел, Кандуриан. Ему следует оставить здесь свое последнее дыхание.

На лице Кандуриана отразилось слабое подобие раздражения. Уже тысячи лет он не мог вкусить горечь подлинных чувств, как это делают нойи, и потому избегал встреч с ними.

– Здесь не покоится ни один ной, – холодно произнес он, – и впредь будет так. Но ты можешь предать его тело магическому лесу. Пусть станет частью его цикла, и мы утопчем траву, что взрастет из его праха.

Ромулка не стала спорить и молча ушла. В Обители разговоры часто обрывались, не доходя до осмысленного конца. Она вернулась к старику. Он все еще бредил во сне, хватая беспокойные образы сморщенными пальцами. Дарривуаль смотрела на него – маленькое тело занимало меньше половины постели – и дивилась, как безжалостно жизнь под открытым солнцем уродует плоть. Смуглая кожа, заостренные черты, лицо в морщинах, хрупкие кости, а руки и ноги такие крохотные, как у ребенка.

Как же все-таки страшна смерть.

Старик закашлялся, и Дарривуаль смочила его губы водой. Она знала его слишком мало, чтобы успеть привязаться – век нойев ничтожно короток. Но он искренне восхищался ею и порой был очень мил, так что Дарривуаль считала своим долгом заботиться о беззащитном существе. Осталось недолго. Может, он не переживет этот сон.

Она склонилась над нойем, и волосы упали ему на лицо. Глаза его дрогнули, распахнулись. Сначала в них блеснул испуг, растерянность, но, когда он узнал ее нежный взгляд, в них засияло такое счастье, что Дарривуаль на миг ощутила благодарность.

– Я дома, – прошептал старик на древнесидерийском. Руки потянулись к ее локонам и прижали их к губам.

– Эркхам, ты вернулся рано, – печально сказала она. – Кандуриан не успел соскучиться.

Она позволила себе легкую улыбку, зная, что он должен засмеяться. Но не в этот раз.

– Мое время закончилось, – прохрипел он. – Я хотел попрощаться с тобой.

Она не ответила и отстранилась. Боясь, что она уйдет, старик заговорил вновь:

– Я знаю тебя всю свою жизнь, Дарривуаль. Ты не изменилась. Застыла, как статуя, и так же прекрасна, как в миг нашей первой встречи. Ты помнишь, как я тогда выглядел?

Ной говорил быстро, и ей всегда требовалось время, чтобы осмыслить его речь.

– Кожа твоя была гладкой, не такой темной и красной. Волосы – черными.

Эркхам тихо рассмеялся.

– Я ведь совсем не об этом. Хм.

Она погрузилась в раздумья.

– Ты очень быстро изменился.

Они замолчали. Представители разных эпох смотрели друг на друга, словно с двух концов одной пропасти, глубину которой не измерить жизнью нойя. Дарривуаль никогда его не понимала. Особенно его стремления быть рядом, наблюдать, записывать, восхищаться, будто можно удержать эту радость в бесконечном потоке жизни и смерти. И вот теперь его мгновения подходили к концу. Так в чем же был смысл – в радости, в его бесконечных записях или в сложности самого пути?

– О чем ты размышляешь, Дарривуаль? – спросил старик, очнувшись после недолгого сна. Пока она думала, он успел вздремнуть.

– Ты умираешь, – ответила она без тени грусти. – Но не страдаешь об этом.

– Я страдаю о другом. Что будет с моим мальчиком, когда я уйду? Кто позаботится о нем?

Дарривуаль позабыла слово мальчик. Оно давно выскользнуло из ее памяти.

– О ком ты говоришь?

– О моем сыне.

– У тебя есть сын?

– Да, Дарривуаль, у меня есть сын.

– Ребенок? – она искренне удивилась. Ее окутало странное ощущение, похожее на смятение.

– Уже почти взрослый, – сказал он с трудом. – Но я не готов покинуть его.

Ромулка внимательно наблюдала за стариком, стараясь осмыслить услышанное. Он вновь закашлялся, и она поднесла к губам чашу с водой, которая должна была восстановить его силы.

– Я не знала, что у тебя есть сын. Ты не рассказывал.

– Ты никогда не спрашивала о жизни нойев, – с обидой сказал он. – И о моей тоже.

Да разве это жизнь? – подумала Дарривуаль.

– Когда-то я верил, что он займет мое место, – продолжил Эркхам. – Даже пытался обучить его древнесидерийскому. Хм, но Кандуриан не хочет больше видеть нойев в своей Обители. Он не позволит моему мальчику войти сюда.

Дарривуаль поднялась и прошлась до окна. Изящная белая ткань ее платья спадала на пол и тянулась следом, как преданный возлюбленный.

– Они стали слишком жадными, – произнесла она. – Кандуриан боится, что дары не удерживают нойев, а, наоборот, зовут их сюда.

– Им не пройти магического леса, – возразил Эркхам.

– Некоторые проходили. Это было недавно. Но не для тебя. Задолго до твоего рождения. Помню, как они угрожали Аракиль, как жадно смотрели на наших женщин, на наши дары и на саму Обитель. Они хотели завладеть всем.

– Не все нойи такие. Хм.

– Тяжело было одолеть их. Они очень быстрые.

Дарривуаль провела ладонью по легким занавесям цвета ее глаз.

– Лес их не выпустил. Это ловушка благого намерения. Они нашли способ обойти ее и проникли к нам, но выйти уже не смогли. Возжелали многого и потеряли дорогу домой, – что-то похожее на отвращение скользнуло по ее лицу. – Пришлось жить с ними бок о бок, пока они не умерли от старости. Рядом с ними каждый миг длился вечность... Хорошо еще, что они не мешали нашей миссии. Поняли, что она важнее их никчемных жизней. Кандуриан отпаивал их заколдованной водой – чтобы усмирить враждебность и унять жажду к нашим ромулкам. Это все, что мы могли сделать. Пока смерть не забрала их. Но с тех пор ромулы не чувствуют себя в безопасности рядом с нойями.

Эркхам знал эту историю, но не вносил ее в летописи странствий. Он хранил чужую тайну. Ему нравилось, как звучит голос Дарривуаль, и он не хотел ее перебивать.

– Дары удерживали нойев. Мы пускали одного из вас, самого благородного, того, кто мог пройти ловушки леса с чистым сердцем. Ты – последний из них, Эркхам.

Она приблизилась к постели.

– Но это недолго служило нам. Теперь вы вновь рветесь нарушить наш покой – проникнуть в Обитель. Нойи все чаще осмеливаются входить в магический лес, куда им вход запрещен. Кандуриан больше не будет милостив к вам.

– Такова плата за вашу миролюбивость, – сказал старик. – Вы забыли, что такое войны, а мы нет. Хм, наши войны не прекращались.

Дарривуаль склонилась к нойю и провела ладонью по его шершавой коже. Он вздрогнул: давние, почти угасшие чувства вспыхнули.

– С твоей смертью нойи постепенно сотрут нас из памяти. Через несколько поколений никто не вспомнит. Ты обязан уничтожить все следы наших имен. Кандуриан этого требует.

Старика словно пнули в грудь. Он вспомнил свои писания, которым посвятил всю жизнь, веря, что нойи однажды станут жить подле ромулов. Дышать стало тяжело.

– И ты… хм, ты этого хочешь? – спросил он вполголоса.

– Эркхам… у каждого своя миссия. Твоя – спасти нас от тебе подобных, – она с нежностью поправила одеяла, без которых он мерз, и добавила: – Пока мы спасаем всех.

– Я никогда тебя не забуду, Дарривуаль.

– Я дам тебе силы, чтобы ты смог одолеть обратный путь. Ты уничтожишь память о нас. А что не сможешь, то сотрет время. И если хватит сил, возвращайся. Я провожу тебя в последний путь.

– Дарривуаль…

– Что, маленький ной?

– Это все, чего я хочу.

Она направилась прочь. Присутствие изуродованного временем нойя тяготило ее.

– Но я вернусь с сыном. Хочу, чтобы вы позаботились о нем. Такова моя цена.

Старик приподнялся на локтях. Кости его скрипели, как колеса старой повозки. Дарривуаль слегка повернула голову.

– Я передам Кандуриану.

– Они так и не приняли его… не приняли моего мальчика. И он страдает…

Дарривуаль покинула его, оставив наедине со своими мыслями. В Обители ромулов он всегда был одинок и давно к этому привык. Он насытился, напился чудесной воды, впитал прохладу гор и вновь уснул долгим, но на этот раз спокойным сном.

38

Старик, оправившись после долгого пути, сидел за высоким столом и делал последние записи. Он все еще был слаб, чтобы выходить из дома. Несколько раз к нему на окно запрыгивал рыжий пушистый зверек. Он наблюдал за нойем, но держался вдали.

– Здравия, – сказал старик, завидев его. – Какое ты прелестное создание.

Зверь убегал, затем возвращался вновь.

А позже его навестил другой гость. Старик встал и поклонился.

– Я рад видеть тебя, Кандуриан, хм, – сказал он.

Ромул обошел вокруг стола, с легким отвращением осматривая старика.

– Вряд ли ты обрадуешься, узнав причину моего визита.

Старик едва ли достигал ему до груди, но при этом ощущал себя выше.

– Госпожа Дарривуаль уже объяснила мне твое желание.

Кандуриан прошелся по комнате. Пламя свечи колыхнулось.

– Вскоре я отправляюсь на Край Светил, где буду петь долгое – по твоим меркам – время.

Он развернулся у другого конца комнаты. Но не только расстояние разделяло их.

– Мы больше не увидимся, Эркхам. Конец твоей жизни так близок.

– Я пока что не умираю, – оживился старик. – Признаться, я и сам думал, что путь мой окончен, хм. Но стоило отдохнуть на подушках Дарривуаль, как силы вернулись ко мне. Хотя, полагаю, для вас я начал умирать сразу, как родился.

Кандуриан не удостоил его слова ответом. Шепот нойев всегда казался ему лишенным смысла.

– В этот раз я дам тебе нечто более ценное, но знай: я делаю это ради Аракиль.

– Я бы не посмел оскорбить тебя, подумав иначе.

Ромул не уловил издевки и продолжил:

– Возьми этот дар и не открывай его, пока не выполнишь следующее…

На колени Эркхама опустилась длинная шкатулка из темного дерева, испещренная глубокими трещинами. Золотой узор на крышке напоминал волны океана, меняющие форму при каждом взгляде.

– Когда вернешься в свое племя, прикажи им выкопать яму, – сказал Кандуриан. – Чем глубже будет она, тем больше пользы принесет. Тени должны полностью покрывать ее края. Очистите воду и наполните ею яму, но не пейте. Затем добавь эти смеси строго по порядку. – Кандуриан показал мешочки с разноцветными специями. – И потом выпусти то, что хранится в шкатулке. Ни раньше, ни позже... Вода в этом озере никогда не иссякнет, даже в самую лютую засуху. И напомни нойям: за этот дар следует благодарить ромулов.

Старик взял тяжелую шкатулку и встряхнул ее. Изнутри раздался перезвон стекла.

– Но как ее открыть?

Кандуриан выдержал паузу, наблюдая, догадается ли старик. Эркхам ждал, к долгим паузам он привык.

– Ты должен попросить ее, – наконец сказал ромул. – Будь терпелив и мягок в словах. Тогда шкатулка сама откроется.

В дом вошла Дарривуаль. Красная лента струилась по волосам. Она не обратила внимания ни на ромула, ни на нойя и встала у окна.

Эркхам наблюдал за ней.

– Я вижу сходство между этой шкатулкой и тобой, Дарривуаль, – сказал он, протянув к ней руку. – Хотя твое сердце так и не открылось мне.

Дарривуаль молча посмотрела на нойя. Кандуриан нахмурился. В горле у него защипало, во рту появился горький привкус – знак того, что поведение старика его раздражало.

– Ты многое себе позволяешь, старый ной, – произнес он.

Но Эркхам не испугался. Он смотрел на прекрасную ромулку – холодную, как лед, и по-прежнему далекую. Она не понимала его жалких порывов. Всю жизнь он был предан ей и питал одну надежду: что она заметит его. Разглядит любящую душу за бренным телом. Но Дарривуаль будто видела его впервые. Спустя столько лет…

– Прости, Дарривуаль, – прошептал он. – Хм… я слишком многого хотел от тебя.

Эркхам отвернулся, пряча слезы.

Интересно, помнит ли кто-нибудь из них, каковы слезы на вкус?

– А после вознесения хвалы ромулам, – продолжил Кандуриан, – расскажи им, как мы опасны. Расскажи, что словом мы можем убить. Что мы злы и беспощадны ко всякому, кто нарушит наши правила и побеспокоит нашу Обитель. Скажи, что у нас сотни воинов. Опиши магический лес как священную землю Элуриан, которую нельзя посещать не избранным. Опиши магию как силу, уничтожающую все живое и неподвластную простым смертным.

Старик медленно и глубоко вдохнул.

– Они все это знают, Кандуриан. Хм, и надеются попасть сюда.

– Тогда время сделает свое. Они не переступят порог магического леса, а дальше и вовсе забудут о нас. Если ты все сделаешь правильно, Эркхам.

Мрачный взгляд Кандуриана давил на старика, и впервые рядом с Дарривуаль он не ощущал себя дома.

– Я всегда делаю все, что ты требуешь. Хм. Однако ты не учитываешь, насколько любознателен наш народ: им мало слов – они хотят видеть все сами.

– Любопытство – лезвие, что режет с двух концов.

Эркхам не стал спрашивать, что это значит, но понял, что за словами скрывалась угроза.

– Правда ли, что вода в озере не осушится никогда? – с недоверием спросил старик. – Магия не вечна.

– Правда – для твоего народа, – Кандуриан позволил себе ухмылку; лицо его дрогнуло. – А когда озеро опустеет, ромулы перестанут существовать в умах нойев.

Договорив, Кандуриан ушел.

Вот и все, подумал Эркхам.

Никаких прощаний, ни одного доброго слова. Всю жизнь он помнил ромула надменным и отстраненным – и тот не изменился за все эти годы. Больше им не суждено встретиться. Старик не стал для него даже домашним зверьком. Того иной раз погладят, одарят улыбкой… а он был и будет чужим.

Кандуриан исчез, не заметив его переживаний. Их связь, тянувшаяся через целую жизнь Эркхама, завершилась ничем. И если в юности он восхищался величием ромула, то теперь презирал его за отсутствие тепла, свойственного даже самым жестоким нойям.

Зато ромулка нашла в себе силы проявить сочувствие.

– Не печалься, Эркхам. Вы ведь были знакомы так мало.

Она подошла, и старик погладил ее тонкую кисть, украшенную изящными кольцами. Но ладонь выскользнула из его жалких попыток удержать хоть крупицу любви.

– Знаю, Дарривуаль… хм, я просто пыль.

Глава 4. Варзрах

39

После исчезновения Гериана за Стеной стало неспокойно.

Варзрах, обладающий редким коварством, умело пользовался своим новым положением. Пока его считали героем, он научился быть со всеми вежливым и приветливым. Город помнил его как хулигана – мальчишку, напавшего на пса пророков, и как сына злобного, пьющего отца. Варзрах решил это исправить.

Он уважал только себя, но, наблюдая за чувствами и поведением других нойев, научился притворяться, будто уважает своих соплеменников. Вскоре заговорили, что мальчик не так плох, как его отец, что он повзрослел, и его смелость при защите города от диких псов – лучший тому пример.

Он всегда знал, чего хочет, и кого может использовать. Чтобы заработать доверие жителей города, он все чаще появлялся в центре, улыбался прохожим, а при виде пророков кланялся ниже других. Гомор злобно поглядывал на него – он не доверял хитрому мальчишке и ждал, когда о нем снова забудут. Содомир ненавидел Варзраха за убийство своих пташек… но все же наградил его на площади и назвал героем. А в глубине души жаждал расправы.

Хотя в центре к Варзраху относились с презрением, он быстро сблизился с нойями другого края Стены. Недовольные жестокой властью пророков, они легко поддавались влиянию Варзраха, пробуждающего в них дух сопротивления. Но это было непросто.

Неподчинение пророкам считалось преступлением против Элуриан и каралось ударами плетьми, поэтому действовать следовало мягко, постепенно. Варзрах никуда не спешил. В его замысле каждому нойю отводилась своя роль, и одна из главных принадлежала Гериану – если только Варзрах сможет пробудить в нем истинную силу. Ту силу, что он прячет ото всех, но которая время от времени вспыхивает в зверином взгляде… Они с Герианом были похожи больше, чем тот готов был признать.

Сон, другой, и вскоре за Стеной пошли слухи о тайных записях, которые прячут пророки. Речь шла о летописях Отцов, где сказано о свержении лжепророка с престола – тем, кто принесет миру покой. Герой этот обойдет весь Шар, побывает на Темной и Светлой сторонах и раскроет все тайны, что веками скрывали лжепророки. Пока что это были перешептывания в толпе, пересуды за столом, случайные слова. Но если вода способна сточить камень – то слово может свергнуть правителя.

Пророки насторожились и стали подозревать, что Варзрах как-то причастен к позору слуг, которые, напившись, привалились к Стене и выставили себя посмешищем. После пробуждения они получили по десять ударов плетью, и, не желая признаваться, что их одолели дети, молча приняли наказание. А спустя несколько снов оба умерли по непонятным причинам.

Пророки выжидали, но Варзрах не давал о себе забыть. Он помогал торговцам на рынке, напоминал старому прислужнику пробить в колокол, сочинял стихи с местным дурнем Пелеменником, ухаживал за хурами и все ближе подбирался к домам пророков. Псов, что когда-то стерегли их, больше не было.

Пророки не допускали Варзраха в свои покои, зато слугам он полюбился. Варзрах щедро делился с нойями своими умениями: он знал на теле такие места, где кровь бьет мощным потоком, как горячие источники из-под земли. И другие, где кровь густа и темна, словно ночь, и медленно вытекает из раны, пока зверь погружается в забытье. Он знал, куда воткнуть острие, чтобы живое существо мучилось от боли, и как совершить быструю, милосердную смерть. Варзрах умел лечить раны и прижигать отрубленные конечности. Никто не понимал, когда и где он этому научился.

– Мальчишка не по годам умен и развит, – говорили нойи. Все больше домов гостеприимно принимали его. Постепенно уважение к Варзраху росло, и вот тогда для него открылась самая важная дверь.

40

Пророчество, сочиненное Варзрахом гласило:

Однажды лжепророк проснется от долгого сна и обнаружит: лоб его горит, а кровь стекает с лица. Заглянет он в свое отражение и узрит на лбу знак – перечеркнутую звезду, выплывающую из моря. И поймет он, что Элуриан выжгла ему кожу и высекла символ позора, а значит, настало время нового правителя.

Нойи пересказывали эту красивую историю друг другу, пока она не дошла до самих пророков. Впервые за долгие годы правления они ощутили незнакомые ранее чувства – страх и опасение.

– Пора избавиться от этого паразита, – проворчал Гомор, развалившись на троне.

– На краю каждый ной паразит, – подтвердил Содомир, грызя виноград у господского стола. – И не следовало позволять Эркхаму воспитывать найденыша. Нужно было сжечь его или скормить псам, как мы хотели.

– От Эркхама была польза в свое время. Но ты прав: теперь от детей с края одни проблемы.

– Освободить место и сослать новых отверженных – вот что нужно.

– Не торопись, Содомир, и подумай лучше, как избавиться от навязчивого нойя, оскверняющего память предков.

– В твоих словах есть ответ, – ухмыльнулся Содомир. – Привлечем мерзавца за осквернение писаний Древних Отцов.

Содомир подавился косточкой и сплюнул ее.

– Моя секретная комната скучает без нарушителей порядка. А я помню времена, когда крики из нее не смолкали...

– Потому мальчишка Эркхама сбежал, – возмутился Гомор. – Я не люблю наблюдать за чужими страданиями, но с удовольствием бы посмотрел, как он корчится от боли. Кем возомнили себя эти изгои?

– Раньше мы изгоняли отверженных за Стену, – Содомир испачкался в масле и стал облизывать липкие пальцы. – Пора возвращаться к старым методам.

Слуги донесли подслушанный разговор до Варзраха. Не теряя времени, он пробрался в погреб в доме Гериана, схватил нужную склянку и изготовил новую порцию своего яда. Он без труда разгадал тайну забвения Гериана и стал подворовывать жидкость, чтобы создать средство, которое усыпляет и травит. Магия ромулов давно манила его. Овладей он ей, сколько бы тайн открылось любопытному уму.

Больше всех к Варзраху привязался главный слуга Содомира – щуплый Крах с разрезанным пополам языком. Речь его шипела, и при разговоре язык высовывался из пасти. Никто не знал, за что его изувечили, но Варзрах сразу заметил в Крахе недовольство и нелюбовь к пророкам. Поэтому, когда Варзрах попросил подать Содомиру отвар листьев со снадобьем, Крах не воспротивился. В тайне он желал смерти обоим пророкам, но сам никогда не решился бы причинить им вред. Чтобы отвести от себя подозрения, Крах выпьет каплю Забвения и уснет прямо на полу в доме Содомира. Ворота будут открыты еще некоторое время после отбоя колокола, и Варзрах должен будет уйти незамеченным.

– Лжепророк прос-с-снется с с-символом позора на лбу, и с-свергнет его новый правитель, – прошипел Крах, получая от него снадобье.

Так Варзрах прокрался в покои Содомира. Жажду отомстить он вынашивал много лет. Мечтал собственными руками перерубить толстую шею, но со временем понял, что этого мало. Ему нужно было уничтожить их, покрыть весь род пророков позором, от которого им не отмыться. А для выполнения этого плана пришлось набраться терпения.

И вот, сливаясь с тенями, он брел по коридору, в котором стоял тот же кислый запах, что и в его собственном погребе. Высокие потолки, золотые ковры на стенах, одеяния из самых дорогих тканей, развешанные повсюду. С каждым шагом Варзрах ненавидел пророков все больше и больше.

Из покоев доносился протяжный храп. Воздух со скрежетом врывался в жадную грудь Содомира и со свистом выходил обратно. Варзрах ступил в комнату, где смердело старостью. Содомир раскинулся на широкой кровати, толстый живот поднимался и опускался. Варзрах достал нож. Приближаясь к телу, он ощутил подобие страха.

Какой же он все-таки огромный.

Варзрах склонился над тушей, вонзил острие в лоб и едва сдержался, чтобы не погрузить его глубже. Содомир дернулся и на миг перестал дышать, затем всхрапнул. Варзрах ощутил его зловонное дыхание. Он нарисовал половину звезды, линию под ней, потом злобно перечеркнул и размазал кровь, стекающую на белую простынь.

Пусть все увидят. Пусть все узнают, что ты – лжец, что ты угнетатель, ничтожество, трус…

И последнее.

Он достал маленькую шкатулку, открыл ее и понюхал черную смесь – пепел и порошки, используемые для разжигания. Посыпал рану Содомира. Затем высек искры из огнива, и символ на лбу пророка вспыхнул пламенем.

Варзрах не знал, как именно действует Забвение, но сделал выводы, наблюдая за спящим Герианом, и за двумя нойями, которых не разбудила боль. Он во многом полагался на опыт, а где его недоставало – на свое чутье. Так что заранее встал со стороны двери, готовясь к бегству.

Когда лоб Содомира загорелся, тот по-звериному зарычал. Варзрах дернулся, а пророк рывком вскочил с постели. В разъяренных глазах горели ненависть и страдание – и это доставило Варзраху удовольствие. Содомир кричал, бил себя по лбу, пока пламя не погасло. Варзрах побежал, но у двери его схватили цепкие когти. Попался.

Кто бы подумал, что этот жирдяй способен так быстро двигаться!

– Мерзкий мальчишка, маленький безбожник! – кричал Содомир. – Ты ответишь за все, что сделал. Я высеку тебя плетью и заставлю молиться под раскаленной Элуриан!

Кровь стекала по изувеченному лицу, красный символ навсегда отпечатался на лбу лжепророка. Пахло жареным. Варзрах смеялся.

– Крах! Крах, сюда! – рассвирепел Содомир. – Я вырежу улыбку с твоей морды! А затем мы спустимся в мою пыточную, и ты запоешь!

Варзрах вонзил нож в живот. Пока пророк вытаскивал лезвие, Варзрах попытался вырваться из прочной хватки, скрутившей его запястье. Ему было не привыкать бороться с сильными врагами – он мог бы одолеть саму Элуриан, если бы захотел. Если бы возжелал… Он впился зубами в мокрую ладонь, тянувшуюся к его лицу, и прокусил морщинистую кожу. Вкус крови был ему знаком.

Варзрах умел побеждать тех, кто вставал на его пути, и умел избегать последствий. Отец научил его охоте, но всему остальному Варзрах учился сам. Они с отцом были похожи, только старшим двигали неправильные мотивы. Отец мечтал вернуться в город и зажить прежней жизнью. Винил сына в их изгнании и вымещал на нем злость. Он мешал Варзраху. И несколько лет назад мальчик избавился от этой проблемы.

Они охотились на кабана. И вдруг раздался жалобный визг, раскатившийся по всему лесу.

– Вероятно, угодил в капкан и обезумел, – сказал отец.

Через некоторое время из кустов вырвалось раненое животное и понеслось прямо на них. Варзрах замахнулся копьем.

– Кидай, – приказал отец.

Только Варзрах не собирался убивать глупую свинку. Он прицелился и метнул копье – острие вошло в правый бок.

Крови не было. Кабан промчался мимо, оставляя за собой алые следы. Отец стоял потрясенный. Варзрах выдержал его взгляд.

Сейчас он упадет. Снаружи крови не видно, но внутри она брызжет. Силы его покинут.

Когда отец осел на землю, Варзрах не спеша вытащил копье и разрезал живот. Ной хрипел и умолял остановиться, но для Варзраха он был уже мертв. Позже все удивлялись, как маленький кабанчик смог повалить такого крупного нойя. Варзрах пожимал плечами. Тогда он забрал у отца сердце. Его первое нойское сердце.

И никто не посмел бы сказать, что у Варзраха его нет.

Содомир все же отпустил мальчишку, пока извлекал нож из своей плоти. Варзрах рванулся к двери и исчез в одно мгновение. Все пошло не по плану, однако… пусть будет так. Он бежал не останавливаясь, точно зная, что нужно сделать. Содомир, обнаружив бездыханного Краха, поднял слуг и велел догнать негодяя, напавшего на его Превосходительство. Он был так разъярен, что забыл скрыть символ своего позора. Слуги смотрели на него с ужасом и запомнили именно таким: кровавым, злобным, с горящим знаком лжепророка на лбу. И как бы он потом ни прятал голову под белым платком, этой страшной тайны от нойев ему скрыть не удалось.

41

Узнав о случившемся, Гомор пришел в ярость. Он отправил всех следопытов на поиски Варзраха, но мальчишка пропал. Они ушли в неверном направлении – по пути Гериана и Тату, – но не смогли дойти до границ магического леса. А других следов так и не обнаружили. С тем они и вернулись.

Неизвестность пугала нойев, а запрет и вовсе внушал ужас. Разозлить ромулов для них было страшнее, чем пророков хотя бы потому, что гнев ромулов им был незнаком. Следопыты ушли в другую сторону, проверить, не бежал ли мальчишка к Сумеречной Вершине, но поиски были безуспешными.

Ярость Содомира была куда сильнее. Если бы нойи знали, на что он способен, то бежали бы в магический лес не раздумывая. Содомир собрался казнить следопытов, и Гомору пришлось напомнить, что остаться без них плохая идея. Тогда пророк решил казнить их семьи, но и это Гомор запретил. У него был иной план.

Гомора настораживало недовольство нойев, посеянное Варзрахом. Лишившись своих пташек, он уже не чувствовал прежнего бесстрашия. За Стеной разошелся слух, что предначертанное свершилось: Содомир проснулся с печатью лжепророка. Сам он не показывался, и это лишь разжигало подозрение. А в виновность мальчишки верили немногие. Окровавленного пророка видели всего двое, но по слухам их было уже с десяток. А перед сном об этом кричала четверть населения. Бесстыдники врали, желая очернить его Превосходительство, и Гомор понял: они были слишком милосердны. Пока нойи не решили, что им все дозволено, пришло время внушить им страх. Ведь только страх способен вернуть уважение. И подчинение.

Он подсказал Содомиру, на кого следует обрушить возмездие.

– Раз в виновность мальчишки никто не верит, объявим его жертвой.

Гомор наклонился к его уху и что-то прошептал. Содомир облизнул острые зубы и оскалился.

Глава 5. Ромулы

42

Дарривуаль повела старца в подземелье. Пещера, куда они вошли, была скрыта от глаз магическим явлением, которое рассеялось, стоило им переступить порог. Они двигались по лабиринту, сворачивая то в одну, то в другую сторону. Огни мерцали вдоль стен, освещая путь. Дарривуаль не учла, что дорога окажется слишком долгой для нойя, тем более такого старого. Им часто приходилось останавливаться, чтобы передохнуть. Эркхам все спрашивал, как далеко идти, а ромулка объясняла, что они не прошли и малой части. Старику не терпелось увидеть царство, где дремлют впавшие в забвение ромулы. Несколько раз он засыпал прямо на камнях, а Дарривуаль бродила рядом и напевала. Эхо разносило звуки ее голоса и убаюкивало нойя.

Когда они спустились ниже, воздух стал холоднее. Старик дышал с трудом. Он дрожал и шел, опираясь на трость, вырезанную из особого дерева. Трость возвращала ему силы, помогая идти, но холод, к которому он не привык, замедлял шаги. Дарривуаль, напротив, не утомилась. Она терпеливо сопровождала маленького нойя, хотя в глазах ее отражалась скука.

Старик был изнурен. Только позже он понял, что ромулка нарочно вела его по длинному, запутанному пути, чтобы он не запомнил его. Даже здесь она сохраняла осторожность. Но Эркхам обладал очень хорошей памятью…

Перед ними открылся просторный зал с высоким сводом. Стены были исписаны древнесидерийскими письменами. У дальней стены находились статуи первых ромулов, оплетенные лозами растений. Все вокруг заливал мягкий оранжевый свет. Перед статуями располагался каменный стол, уставленный сосудами со снадобьями и травами. Осматривая каждый уголок, Эркхам был поражен величием этого места – все здесь дышало древней силой. Среди белых статуй, вдвое превышающих рост ромулов, он узнал Кандуриана с гордо устремленным вперед взглядом. В руках он держал кристаллы. Рядом с ним была фигура Дарривуаль, точная копия настоящей: гладкая кожа и нежные глаза, что смотрят на него сейчас.

– «С них все началось», – прочитал старик под статуями. – Ты не рассказывала мне, что была среди первых ромулов.

Дарривуаль намешала каких-то трав и жидкостей, что-то прошептала над ними, и полученная смесь задымилась.

– Но ты знал, что я принадлежу к древним ромулам, – сказала она.

– Для меня вы все древние, хм. Просто я удивлен, что за столько лет ты не упомянула об этом. Я бы еще столько мог узнать у тебя...

– Теперь это не имеет значения, так ведь? – она ласково улыбнулась, и старик вновь ощутил себя молодым.

Он понимал: она не разделяет его глупых чувств. Скорее всего, даже не догадывается о них – ромулы слишком слепы, когда речь заходит о любви. Но ему так хотелось хотя бы раз побыть с ней наравне. Узнать каково это – значить для нее хоть что-то, быть для нее кем-то.

– Ты всегда с неохотой рассказывала мне о вашей жизни, – Эркхам разглядывал статую Дарривуаль. – Хм. Большую часть я узнал наблюдая. Ты так ничего и не поведала о себе.

– Выпей, Эркхам.

Она протянула глубокую чашу, от которой пахло мокрым лесом. Этот запах напоминал путь домой.

– Не подумай, – оправдывался старик, – я невероятно благодарен тебе… всем вам – за доверие, которым меня окружили. За то, что позволили остаться, когда я пришел впервые.

– О, тогда ты был с такой чистой кожей. Как же она так обвисла?

Лицо Дарривуаль оставалось бесчувственным, но слова ранили его хрупкую душу.

– Я с детства мечтал отыскать Обитель ромулов. Читал писания прежних Тату, изучал, как попасть в магический лес. И все же мне это удалось лишь спустя четыре года…

Эркхам отпил из чаши темно-фиолетовую жидкость. Она оказалась гораздо крепче того эликсира, которым отравился Гериан. Вкус напоминал разбавленное тартароговое молоко с примесью лечебного отвара.

– Ты оказался не первым, кто преодолел все ловушки, но единственным, кто не просил у нас ничего. Кандуриан был впечатлен.

– Это позволило мне стать новым Тату. Гордость моей жизни…

Слезы скатились по щекам.

– Может, ты поделишься со мной хоть чем-то? Я хотел бы узнать тебя, Дарривуаль.

Она повела его дальше – в узкие комнаты, где спали ромулы. Их лица были еще бледнее, хотя освещались вечным огнем. Они лежали на мягких одеялах, укутанные в золотистые ткани. Каменные ложа напоминали гробы, ромулы – уснувших мертвецов.

– Они когда-нибудь проснутся? – с надеждой спросил Эркхам.

– «Одни пробудятся, как раны залечит покой, другие – лишь в мире под новой звездой».

Ной не знал, кого она цитировала. Может, саму себя.

– А чем они больны?

Дарривуаль не ответила. Она привела его в пустую комнату с низким каменным ложем и одним горящим факелом. Старик сразу понял, для кого оно предназначалось.

– Значит, дети тоже болеют… Хм, и тоже спят. Так, Дарривуаль? Я ни разу не видел ребенка ромула. Одно время думал, что их вовсе не существует.

Ромулка посмотрела на нойя, словно он сказал глупость.

– О чем ты? Я помню, как росла Аракиль. Помню ее малышкой... Будто это было мгновение назад.

Забираясь на ложе, он рассмеялся.

– Думаю, Аракиль не одна тысяча лет… Она была последним дитем, которое ты вырастила?

– Ах да. Но не последним, кто вырос без меня. Всего девять сотен лет назад родился Синтаруин. Теперь он прислуживает Кандуриану – великая честь.

Мягкость постели манила, Эркхам расслабился и зевнул. Это ложе не шло ни в какое сравнение с кроватью в доме Дарривуаль, а уж о доме нойя и говорить не стоило.

– Поэтому он так молодо выглядит, – улыбнулся старик.

– Да, Эркхам. Он еще не совсем взрослый. А теперь – засыпай.

Старик вновь ощутил спокойствие: необъяснимое счастье заполняло его изнутри. Он впадал в забвение – в усыпальне ромулов, рядом с самым прекрасным существом на свете. Прекраснее самой Элуриан.

– Так ты поделишься со мной, – спросил он, – какой-нибудь тайной?

Дарривуаль непонимающе смотрела. В бирюзе ее глаз отражалось пламя факела.

До чего же странный народ – нойи, думала она. И как же они не похожи на ромулов.

– А что ты хочешь знать?

– Хм… был ли ромул, которого ты любила?

– Я люблю всех ромулов.

Глаза старика медленно закрывались. В голове шептал чей-то голос. Скоро он уснет. Но прежде…

– Был ли кто-то особенный? Тот, от кого в твоем сердце рождалось тепло?

– О… – выдохнула она.

– Тот, ради кого ты бы хотела жить… дольше. Вечно… Кто придавал бы твоей жизни смысл… Ради кого ты бы отказалась… умирать.

Голос его становился все тише.

– Я просто живу, – сказала ромулка, – потому что смерть еще более бессмысленна, чем жизнь.

Нет, он так ничего от нее и не добьется.

Дарривуаль вдруг застыла, словно провалилась во времени. Глаза ее смотрели вдаль, а губы чуть приоткрылись.

– Долгая жизнь требует своих жертв, Эркхам. Память меня подводит. Большую часть времени я перечитываю собственные писания о прошлом... но не могу надолго запомнить их. И… Лисантурин назвал имя Талимбрис. Это заставило меня вернуться туда, в те мгновения, когда она была с нами. Раз уж ты спросил про любовь…

– Талимбрис? – старик распахнул глаза.

– Мать Аракиль, – сказала Дарривуаль. – Но нет, я вовсе ее не любила. Она была грубой, высокомерной ромулкой… Но в каком-то смысле именно она подарила мне любовь. Всего на миг, – Дарривуаль закрыла глаза. – Как же это бывает несправедливо: одни лишены того, что другим дается сполна. И как редко они ценят то, в чем мы способны найти благо. То, что воспламенило в ней ненависть, породило во мне любовь.

Эта была самая долгая речь Дарривуаль, обращенная к Эркхаму.

– Я помню, как держала его на руках… но не помню своих чувств. Я читала о них – кажется, это был лучший миг моей долгой, пустой жизни. Сама не знаю почему. Я вырастила многих… но этот… порождение ярости… созданный, чтобы разрушать... Я полюбила его… хотя бы за то, что он был одинок и никому не нужен. Или за то, как сильно Талимбрис его ненавидела, а я так презирала ее. Может, в глубине души я такая же: одинокая… и несущая уничтожение. Этого мы не узнаем.

– О чем ты… говоришь?.. – прохрипел старик.

– Тише, Эркхам. Снадобья уже действуют. Тебе пора погрузиться в сон.

Дарривуаль склонилась над ним. Медные пряди упали на лицо старика. Она погладила его сухие щеки и напела нежную мелодию. Она устала – и от его вопросов, и от преданного взгляда. Дарривуаль не понимала, как он может переживать о своей глупой жизни, что длится лишь миг. Что он видел? Что он знал? Песчинка на берегу океана – и та видела больше.

– Я не могу спасти тебя от смерти, маленький ной, но подарю тебе немного времени, чтобы ты выполнил свою миссию. Ничтожные мгновения… но тебе они покажутся вечностью.

Это были последние слова, которые услышал Эркхам. Они смешались с яркими снами, которые он забыл, как только проснулся.

Дарривуаль накрыла его одеялом. Она покинула усыпальню коротким путем, минуя лабиринты, и ни разу не вспомнила о спящем нойе.

43

Ромулы шагали в ногу. Журчание воды заглушало мягкий стук подошв о каменные ступени. Ветер перебирал листву и тронул волосы, спадающие с плеч. Лисантурин держал гордую осанку.

– Ты ведь понимаешь, что они все равно скоро придут, – сказал он.

– Их натура слишком переменчива, – ответил Кандуриан. – Но любовь к Элуриан, укорененная тысячелетиями, удерживает их в низинах, у побережья.

– Уже не раз они покидали свои земли и уходили в горы, понимая, что жизнь там легче. Рано или поздно они решат захватить нашу Обитель.

Кандуриан так не считал.

– Отдельные смельчаки решались на это. И для остальных становились отступниками.

Маленькая птичка Лираэль потеряла равновесие и ударилась о ствол пушистого дерева. Она упала на спинку и глухо каркнула.

– Даже если меньшая их часть уйдет в горы, там, в изнеженных условиях, они расплодятся, как скотина. Займут новые земли. И станут угрозой.

– История повторяется вновь и вновь, – сказал Кандуриан.

– Мы не должны этого допускать.

– Что ты от меня ждешь, Лисантурин? Пока я контролирую их численность и их стремления.

Птица, с трудом перевернувшись на брюшко, встала на лапки и взлетела. Ее голос снова зазвенел.

Они вышли через каменный свод в скале. Окруженные деревьями магического леса, шли по освещенной тропе; огни ламп загорались впереди по мере их шага. Верхушки деревьев тянулись высоко в небо, закрывая ромулов плотной листвой от звездного сияния.

– До того как я уйду на Край Светил, ты должен сделать так, чтобы ни один ной не смог преодолеть преграды магического леса. Ловушек благих намерений и затаенных страхов недостаточно.

С каждым шагом они все глубже уходили в лес. Деревья казались живыми: их ветви раскачивались, хотя ветра не было. Стволы покрывала кора, похожая на морщинистую кожу. Воздух был насыщен ароматом сырой земли, смолы, пряных трав и дыма. Свет Элуриан не достигал этих мест, но изредка пробивался сквозь листву тонкими кровавыми линиями. Ромулы не нуждались в красном солнце.

Лисантурин бросил на спутника надменный взгляд.

– Я хочу поступить по-своему: любой, кто войдет в лес, умрет… или будет блуждать в нем вечно.

– Нет, – ответил Кандуриан.

– Почему? Век нойев столь короток, а конец всегда один. Стоит ли ценить краткий миг пыли, взлетающий лишь затем, чтобы упасть?

Кандуриан остановился. Лампы впереди погасли. Он наклонился и взял в ладони горсть земли.

– Ты мой друг, Лисантурин, – сказал он. – Несмотря на все разногласия, – а я считаю их необходимой частью нашей дружбы, – ты настоящий ромул. Такой, каким я хочу видеть всех ромулов. Ты – будущее. И потому я надеялся, что ты станешь мужем моей дочери... Но ты не смог подарить ей детей.

В земле копошились насекомые. Они забирались друг на друга, складывая башню из веточек.

– Мы старались слишком мало, – оправдывался Лисантурин, – всего несколько сотен лет. Тебе самому пришлось ждать тысячелетие, прежде чем у вас с Талимбрис получилось зачать.

– Судя по опыту других, нескольких сотен достаточно. Есть некая сила, великая сила, Лисантурин, не изведанная нами, которая не позволяет случаться некоторым вещам.

– Нашему познанию нет границ.

– А я думаю, есть.

Башня из жучков повалилась, и насекомые принялись строить ее заново. Кандуриан аккуратно положил горсть земли, чтобы не мешать им.

– Я победил смерть, и оттого еще больше стал уважать жизнь. Даже такую крошечную. И ее законы без надобности я не нарушаю. Мы не боги, друг мой. Мы боремся за выживание на маленьком клочке земли, как и все ничтожные существа.

Лисантурин не одобрил такого сравнения.

– Ты не хочешь, чтобы я убивал навязчивых нойев, и готов рисковать спокойствием ромулов, благополучие которых ставишь наравне с низшими существами.

– Нет, мы не равны, – засомневался Кандуриан. – Я держу их не подле нас, а под солнцем, от которого их укрывает Стена. Со времен, когда мы встречали бежавших со Светлой стороны путников, там не осталось ничего живого.

Они снова шли рядом. Тропа вела их по спирали, постепенно сворачивая к центру. Лисантурин задумался.

– Ты еще помнишь ту жажду, что гнала нас в неизведанные места?

– Я не помню ничего из той жизни. Ни жажды, ни страстей, ни желаний. Только цель.

Ромулы вышли на небольшое поле. В центре стояло высокое, толстое дерево; его ствол был черным, как всеми позабытая ночь, а с ветвей свисали длинные серебристые нити, похожие на паутину. Дерево издало низкий приветственный гул.

– Впусти нас, – сказал Лисантурин и прикоснулся к коре.

Дерево ожило. Ветви обвили его пальцы, а серебристые нити вспыхнули мягким светом. Магия леса пробудилась: вокруг зажглись синие огни, зазвучало пение маленьких безглазых зверьков, а в стволе образовался проход, зазывающий внутрь своей бездны.

Кандуриан протянул руку, и ромулы вошли в дерево. Они шагали по воде, их отражения казались живыми статуями. Все вокруг искрилось ярким голубым светом. Корни дерева переплетались сетью, отсекая путь назад.

– Если бы мир не изменился, мы бы не научились использовать магию, – сказал Кандуриан.

Гордые плечи отклонились назад.

– Если бы мир не умирал, – поправил его Лисантурин. Он наслаждался сиянием и жадно впитывал его.

Когда они дошли до цели, голубое свечение стало таким ярким, что резало глаза. Ромулы опустили свои вторые веки – тонкие светозащитные перепонки. Лисантурин наклонился и взял длинный кристалл. Внутри переливалось пламя, оно металось под гладкими стенками, желая вырваться наружу. Лисантурин завернул кристалл в плотную ткань и протянул главному старейшине.

– На Краю Светил будет сила его сиять да петь вместе с нами, – сказал он словами Кандуриана.

Вода под их ногами вскипела, корни задрожали. Кандуриан принял кристалл и спрятал под одеянием. Голубое свечение просвечивало сквозь ткань. Он развернулся и медленно покинул сердце черного дерева. Вскоре за ним последовал и темноволосый ромул. Позади раздался хруст, дерево закрыло свою берлогу. Голубые огни угасли. Светился только Кандуриан.

Лес дышал древностью и покоем. Мощные стволы прижимались друг к другу, заросли пахли мхом, зелень покрывала почву и обвивала камни. В глубинах магического леса в Кандуриане пробуждался зачаток чувств – сожаление… и горечь утраты.

– Этому лесу миллиарды лет, – сказал он. – Мы воруем у прошлого.

– Прошлое мертво. Не жалей его.

Кандуриан остановился у Обители.

– Какую ловушку ты поставишь, чтобы ни один ной не прошел через магический лес? – спросил он.

– Не беспокойся об этом, – ответил Лисантурин. – Я устрою столько преград, что не каждый ромул сможет одолеть их.

Кандуриан неодобрительно нахмурил брови.

– Ромулы не должны сталкиваться с опасностями у себя дома.

– Ты кое-что не учел, Кандуриан. Тот ромул, что захочет привести нойя в Обитель, и не ромул вовсе, а враг им еще больше, чем нойи. Он будет плутать в лесу кругами, пока не вспомнит, на чьей он стороне.

Высказав свое решение, Лисантурин направился домой. Кандуриан же задержался, обдумывая его скользкие слова.

Кого именно Лисантурин посчитает друзьями нойев? Не заплутают ли они сами?..

Нет… он доверял Лисантурину и не мог представить, чтобы он причинил вред кому-либо из ромулов. В конце концов, сотворивший магический лес лучше других знал его тайны. А тайны Лисантурина знал только он сам.

44

Кандуриан вернулся к себе. Его дом вырастал из скалы и нависал над пропастью. Почти все комнаты представляли собой залы с писаниями. За прожитую жизнь он накопил столько воспоминаний, что они не умещались в его скромном жилище. Большую часть исписанных книг он перенес в общий зал усыпальни, где хранились труды старейшин – в разделе истории ромулов. Но самые ценные оставались здесь, рядом, чтобы он мог перечитывать их вновь и вновь. Потому что некоторые события нельзя забывать.

Он положил сверток с плотной тканью, из-под которой струился голубой свет, на стол. Поднял взгляд и увидел, что у окна прячется гость. Желтое одеяние просвечивало сквозь занавески.

– Ты входишь ко мне без приглашения? – резко сказал Кандуриан.

Синтаруин застыл, словно изваяние. Внешне он отличался от других ромулов: в линиях его лица еще не проступила ни древность, ни мудрость – черты были свежи, юность еще не покинула его. Однако чуть надутые щеки, напряжение между бровей, вечно нахмуренный лоб выдавали озлобленность его натуры, ту же, что скрывалась в Лисантурине. Он жаждал великих открытий, настоящих поступков, но выполнял роль простого слуги. Синтаруин не пел на Краю Светил – слишком был молод и неопытен в магии. И уважения, как ему казалось, не получал.

– Меня впустили, – ответил он с обидой в голосе.

Он постоял у окна и, прохаживаясь по комнате так, будто она принадлежала ему, опустился напротив гипсовой фрески с изображением Талимбрис. Он мечтал однажды встретиться с ней.

Кандуриан бросил на гостя недобрый взгляд и удалился в спальню. Пустая кровать, скомканное одеяло, разбросанные подушки. Синтаруин последовал за ним.

– Она просила передать, что ушла в лес, – сказал он.

Кандуриан широко улыбнулся. Ощутил в груди мягкий, согревающий покой, и неприятный гость тут же исчез из его мыслей.

– Аракиль проснулась.