Под сенью кипарисовых аллей

Дон Ринальдо

За небольшим столом таверны сидели двое мужчин: обоим было хорошо за тридцать, о чем свидетельствовала легкая седина в волосах и солидная манера держаться: то были не говорливые юнцы — за весь вечер они едва ли перебросились двумя дюжинами фраз. Дон Ринальдо Монтанари— управляющий конным заводом князя Сант-Анна и его друг Луиджи Бьянконе, которого он знал с пеленок, успели прикончить бутыль вина и сейчас принимались за второй. Почти нетронутыми остались тарелки с уже заветренным сыром, ветчиной и хлебом. Луиджи — прекраснодушный молчаливый добряк подлил вина, отломил маленький кусочек от лепешки и, проглотив его, провозгласил краткий и неизменный тост:

— Выпьем и будем здоровы.

Дон Ринальдо кивнул и отхлебнул вина. Внутренне Луиджи не изменился, оставаясь тем же честным малым, как в дни их отрочества: неспособным на умные разговоры, однако, надежным, как скала. Внешне же он превратился в дородного здоровяка с пухлыми щеками и немаленьким животом, чему был обязан жене, вернее, ее отменной стряпне.

Легчайшая тень зависти к счастливому семьянину мелькнула в сознании захмелевшего дона, он встряхнул головой и сунул в рот кусочек сыра. В таверну вошли дети Луиджи: Никола, мальчик-подросток, и Алессия, девочка лет десяти, на их лицах читалось замешательство — гомон, наполнявший тускло освещенный зал, и пары вина явно не прибавляли им храбрости. Ринальдо указал на них товарищу, и тот окликнул детей, живо устремившихся к ним.

— Отец, матушка обыскалась вас.

— Сейчас-сейчас, дорогие, — Луиджи развел руками, извиняясь перед Ринальдо.

— Дружище, негоже доставлять беспокойство семье. Передай мое почтение и извинись за меня перед донной Кьярой, — успокоил его синьор Монтанари.

— Непременно, друг мой, — ответствовал синьор Бьянконе, вставая, он сделал последний глоток.

Ринальдо остался наедине с початым бутылем вина.

***

«Беззащитная и прекрасная» — перед глазами возник образ османки, щеки налились краской, он медленно вдохнул, успокаивая сердцебиение.

— Дон Ринальдо отчего-то грустит? — приятный голос заставил его обернуться.

К нему подошла хозяйка таверны — Беатриче, продолжившая вести дело после смерти мужа, дона Базиле, около десяти лет назад. Они были почти ровесниками, но женщина выглядела намного свежее — смоляные волосы не знали седины, в черных глазах часто плясали смешинки, а полная фигура дышала здоровьем. Когда-то между ними было что-то похожее на близкие отношения — в конце концов, она была недурна собой, а он был мужчиной со своими потребностями, и в целом, все могло бы закончиться свадьбой, не будь он доном Ринальдо.

Так, в самом начале их сближения он недвусмысленно заявил, что дело не дойдет до брака, что было излишним: к тому моменту все в Лукке знали о его нежелании жениться на ком бы то ни было. Постепенно связь сошла на нет, и недавно деловая донна вышла замуж за зажиточного и почтенного горожанина — дона Филиппе.

Ни обиды, ни ревности от этого он не испытал, напротив, принял резоны и нисколько не винил. Хотя сегодня Ринальдо с какой-то тоской подумал о том, что зря упустил возможность.

— Добрый вечер, донна Беатриче.

— Здравствуй. У тебя все хорошо? — в голосе Беатриче звучало дружеское участие и сомнение. — Обычно ты не напиваешься.

— Все очень, очень хорошо, — медленно проговорил Ринальдо, разглядывая бордовое вино в стакане.

— Хорошо, дай знать, если что-то понадобится, — произнесла хозяйка перед тем как удалиться, видя, что гость не расположен к беседе.

***

«Очаровательная» — глупое слово, оно вновь появилось в отнюдь не ясном сознании. Говорил ли он когда-нибудь такое о Лючии?

Дон скрипнул зубами и прогнал воспоминание. За соседним столом веселилась молодежь — то и дело таверну оглашали взрывы хохота, сопровождавшие шутки остряков. Он с горечью и даже некой завистью пригляделся — молодые парни, лет двадцати двух, не более, загорелые, безбородые, с черными вихрами кудрей. Сильные, красивые в юной поре, беспечно веселые — такие не думают о себе в уничижительном ключе, они довольны собой и жизнью. Такие подкупают открытостью и вызывают симпатию, особенно они нравятся женщинам.

А каков он? Немолодой, угрюмый и неспособный подобрать слова, чтобы поддержать обычный разговор! Он раздраженно потер заросшие щетиной щеки. Сегодня он, как дурак, простоял в молчании четверть часа, не в силах выдавить из себя пары жалких, ничего не значащих вежливых фраз! Она, словно, ангел терпеливо и молча стояла — трогательная в полной кротости и беззащитности, а он сгорал, страдая от своей неотесанности.

***

Два года назад. Дворец Хюмайунабад.

Они с помощниками прибыли в Константинополь вечером, разместили скакунов в конюшне, после чего их провели в большой павильон с баней, чтобы снять напряжение долгого утомительного пути. Благодать омовения сменилось удовольствием плотного ужина, после которого осталось лишь единственное желание — спать.

После пробуждения он вышел на улицу и понял, что проспал почти сутки, поскольку солнце следующего дня уже клонилось к закату. Ринальдо употребил крепкое ругательство — необходимо было спешить: он проспал всю работу в конюшне. Местная охрана, состоящая из османов, знала его как одного из приближенных к господину людей, а потому пропустила идти через сад, срезая путь к конюшням.

Торопливо шагая, он боялся одного — заблудиться среди великолепия клумб и аллей. Время от времени он останавливался, пытаясь вспомнить, в какую сторону держать путь. Слух его уловил звук похожий на тренькание кифары или лютни, он осмотрелся и заметил впереди беседку. Проходя мимо, все еще занятый заботами о лошадях, он зачем-то бросил взгляд в беседку. И остановился.

***

Он стоял перед беседкой, увенчанной затейливо украшенным куполом, откуда ему открывалась чудесная картина — девушка волшебной прелести задумчиво перебирала струны, наигрывая тягучую мелодию. Она была одета в причудливый костюм, каких он не видывал ранее — в отличие от жительниц Лукки на ней были свободные штаны, впрочем, ткань была настолько тонкой, что не скрывала женственных изгибов, сверху на ней была чудная коротенькая сорочка, едва доходящая до талии. Фигура ее была пышной, но одновременно изящной, такое сочетание может быть только у редких красавиц. Пальчики пощипывали струны, тогда как глаза ее смотрели вдаль. И какие глаза! — прекраснее он не видел, светло-карие с томной поволокой, в тени длинных ресниц. Он замер, затаив дыхание, опасаясь обнаружить себя перед красавицей.

***

Таверна донны Беатриче

Ринальдо глотнул еще вина. Вспомнил прошедший день: обычное утро с рабочей рутиной, легкий намек на возбуждение, с которым он просыпался в последнее время, удалось усыпить каждодневными заботами.

Месяц назад до него дошел слух, что князь привез из Константинополя прислугу. Однако он совершенно не подумал о той османке, по его мнению, она никак не могла появиться в его мире. И он бы предпочел, чтобы она так и осталась в фантазиях, порожденным волшебным садом. К тому же, ему еще в Бебеке стало известно о слепоте обитательницы восточного дворца, вследствие чего он рассудил, что она не могла быть пригодна к работе.

Как ни странно, но правда о ее недуге не отвратила его, напротив, осознание ее уязвимости всколыхнуло в нем не только сострадание, но и желание приблизиться и уберечь от возможной опасности. Потому вечером перед отъездом из Хюмайунабада он долго гулял у той беседке в надежде увидать ее.

Открытие того, что она на вилле, случилось примерно за неделю до возвращения князя и княгини с Сицилии. Он случайно встретил ее, после разговора с Джакомо, управляющим поместья на время отсутствия господина. Он как раз вышел на крыльцо дворца и кинул взгляд на открывавшийся вид, солнце почти спряталось за кромкой деревьев, жара отступила.

Она шла по парковой дорожке, держа за руку девушку. Красавица из Хюмайунабада, чье имя до сих пор оставалось для него неизвестным, была одета в платье с накинутой на плечи тонкой шалью. Он протер веки, надеясь, что обман зрения развеется, и одновременно не желая этого. Но напрасно: обе османки продолжили неспешное движение к ближайшей беседке…

И в тот миг, когда стремление догнать и увидеть ее вблизи почти победило, он пресек его. Глупости. Глупости! Он отвернулся и зашагал восвояси. Но с тех пор мысль о встрече с ней время от времени волновали его.

***

А сегодня они встретились. Госпожа Марианна доверила ему подругу. Этого он не ожидал, но как бы он ни был не готов, его молчание, перешедшее в невежливость, казалось ему позорным, но в ту минуту язык его словно прилип к нёбу, отказываясь повиноваться. Он не просто упустил шанс познакомиться с нею, скорее всего, он оскорбил ее. Трус и невежа — он даже не поздоровался!

Дон Ринальдо залпом осушил стакан и потянулся к бутылю.

***

Вилла Сант-Анна. Август 1817г. Годже.

Госпожа Марианна подвела ее к какому-то человеку и, извинившись, отлучилась на несколько минут. Было немного тревожно стоять посреди неизвестного ей места, хотя она знала, что они пришли к конюшням господина, что подтверждалось звуками и запахами, витавшими в воздухе.

Стоявший рядом человек, местный работник, молчал. Годже смутилась, предположив, что, возможно, она мешает ему. Прогулка с госпожой Марианной, так хорошо начавшаяся, имела не особенно приятное продолжение. Ощущая неловкость, она нервно потерла ладони. Мужчина не двигался, Годже сделала осторожный шаг назад, не желая ему докучать.

Монтанари

Лето 1798 года. (Девятнадцать лет назад) Лукка

Семья Монтанари жила в построенном несколько поколений назад доме одного из старейших кварталов Лукки. Главой ее был почтенный дон Альфредо Монтанари — ныне начальник конюшен Сант-Анна, среди предков которого можно было отыскать несколько испанских грандов, от кого он унаследовал благородную осанку и жгучие черные глаза. Довершала вид уже пожилого дона особая форма бороды, поддерживаемую в неукоснительном порядке.

Чуть менее трех десятков лет назад он, будучи одним из помощников управляющего конюшен, принадлежащего юному князю Уголино Сант-Анна, женился на юной Габриэлле Каттанео, русоволосой тосканке, чей род брал начало от местных латинян.

За последующие двадцать восемь лет он постепенно достиг должности управляющего конным заводом, у них с супругой родилось семеро детей, двоих из которых в младенчестве унесла болезнь. Остальные: два сына и три дочери благополучно выросли, достигнув совершеннолетия.

Сын Стефано, двадцати четырех лет, взял от Каттанео светлую кожу и серо-голубые глаза и пользовался особой любовью матери. Три года назад он женился. Невестку звали Марией, она была единственной дочерью местного стряпчего, помимо солидного приданного она успела подарить мужу сына и теперь ожидала второго. Стефано с умом распорядился деньгами супруги: имея деловую хватку тех же Каттанео, он уже пару лет держал продуктовую лавку.

Что касалось восемнадцатилетнего Ринальдо, во многом унаследовавшего резкие, точеные черты кастильца, нежели тосканца, в сравнении с братом он был слишком юн, чтобы считать его судьбу решенной. Хотя отец возлагал на него определенные надежды — Ринальдо с детства любил возиться с животными и, когда отец начал брать его с собой на конюшню, тот проявил себя старательным и неглупым, правда, с недавних пор, иная страсть отвлекала его работы.

Старшая дочь, Орнелла, обладала спокойным нравом, рассудительная, давно замужняя синьора более всех похожая на мать, проживала в том же квартале. Дети ее частенько гостили у них.

Девятнадцатилетняя, медноволосая Виттория, недавно вышла замуж и уехала с мужем в Ливорно. Последнее обстоятельство печалило семью, однако, строгий дон не препятствовал браку — он был не особенно привязан ко второй дочери. Хотя он бы ни за что не признался в этом, но Виттория раздражала его тем, что порой проявляла дерзость, была своевольной и самоуверенной — слишком похожей на него в его упрямстве, чтобы искренне принять и полюбить ее. Возможно, оттого он и позволил ей покинуть Лукку, когда та влюбилась в заезжего моряка.

Самая младшая дочь пятнадцатилетняя Франческа была его любимицей, за чьим взрослением дон Альфредо следил со смешанным чувством гордости и тревоги. Она была копией его матери, донны Катерины Монтанари — такая же черноглазая, с гордым кастильским профилем и пронзительным взглядом. Смекалистая Франческа, в ловких, порывистых движениях которой проглядывалась живая испанская натура, была его отрадой, о благополучной судьбе которой он просил Бога.

********************************************

— О чем размечтался? — ласковая усмешка слышалась в теплом голосе Лючии, и хотя он не видел ее лица, но ясно мог представить эту улыбку.

Лежа на расстеленной дерюге посреди пастбища на окраине Лукки, они глядели, как по небу проплывали облака. Лючия принесла ему вина и хлеба на обед и торопилась вернуться, пока дома не заметили ее отлучки. Но он не позволил ей уйти без поцелуя.

— О той поре, когда ты будешь моей, — руки потянулись к юной возлюбленной…

— Будто это уже не случилось, — задорно ответила порозовевшая красавица.

— Ты — моя, — он навис на ней, утопая в обожании, святящемся в темных глазах.

********************************************

1798 год. Ринальдо и Лючия

Они были почти ровесниками и знали друг друга всю жизнь — семья Брунелески жила на соседней улице, к тому же, будучи кузиной Марии, через брак той со Стефано, Лючия, старше его на год, стала ему почти родственницей. Но три года назад он, будучи юнцом, был далек от признания соседской девчонки прекраснейшей из живущих женщин.

Перемена свершилась в прошлом году: хватило взгляда, случайно брошенного на нее в секунду, когда она была особенно хороша — Лючия была таковой всегда, когда заливалась звонким заразительным смехом, а смеялась она часто…

Озорная насмешница превратилась в глазах юноши в невероятно притягательную девушку. Густые темные волосы, белая кожа, большие карие глаза и алые губы — Ринальдо мог бы поклясться, что сама Венера не могла быть красивее; соблазнительная во всех нужных местах, она манила и будоражила воображение.

Оказалось, что ему удивительно хорошо рядом с ней, и он начал искать новых встреч, бродя вечерами под ее окнами. Позже пришло новое открытие: если долго смотреть на нее, то начинает перехватывать дыхание, мысли обрываются на полуслове, а сердце начинает биться чаще, изнутри опаляются щеки. Он испытал на себе очень странное томление: ему отчаянно хотелось обратить на себя ее взор и одновременно сбежать, чтобы не оконфузиться. В такие минуты в голове не оставалось ни одной умной вещи, о которой стоило бы сказать вслух, а постоянно молчать при ней казалось ему унижением мужской гордости. Отчего она никогда не стесняется, отчего у нее всегда находится меткое словцо? Тогда как он может лишь глупо улыбаться и вторить ее смеху.

***

Конец августа 1817 года. Вилла Сант-Анна.

Голова раскалывалась, он лежал на кровати, под которой Виттория поставила таз. Время от времени его крутило, но рвать было уже нечем. Отчего ему было так плохо?

Нет, он не забыл, что накануне выбирался в город и выпил вина с Луиджи. Он помнил и таверну, и друга, но вот совсем позабыл когда ушел и как добрался домой. Занавески были задернуты, но по пробивающимся в щели лучам, он понимал, что проспал восход солнца — время, когда уважающий себя конюх должен быть на работе, а стало быть, он, управляющий конюшнями, и подавно. Мучимый похмельем и досадой Ринальдо попытался встать и позорно повалился обратно, едва не сломав старую кровать. Виттория часто ворчала на него из-за упрямства в вопросе удобств — его спальня, в которой он не позволял ей хозяйничать, была обставлена слишком небрежно, подчеркнуто неустроенно. Так, кровать его, что минуту назад чудом избежала разгрома, была наскоро сколочена девятнадцать лет назад и с тех пор стояла в этой комнате.

Вероятно, его ворочания стали слышны домочадцам, в комнату заглянула сестра:

— Как ты?

— Лучше бы умер во сне.

— Побойся Бога!

Она подошла к столику и налила воды в чашку. Присела у изголовья и напоила, как больного. Прохладная влага приятно освежила его, но лишь на минуту, внутренности вновь скрутило, и он с проклятием извергся в таз. Вовремя отпрянувшая назад Виттория покачала головой:

— И была же нужда так напиваться?

***

Сестра и ее сын жили с ним около двенадцати лет. Виттория вернулась в Лукку на седьмой год замужества. Супруг ее, восхитивший некогда гордую и дерзкую девицу, оказался не самым лучшим семьянином, пропадая месяцами в море, он умудрялся прокутить все заработанное, оставляя ей на хозяйство ровно столько, чтобы не стоять у костела с протянутой рукой. Любовь угасла, а уважению так и не суждено было прийти.

Хотя брак не был удачным, но решиться на разрыв было нелегко, этому помог весьма неприятный случай.

Часто, когда Паоло долго не возвращался, они с сыном были вынуждены перебиваться самой дешевой и невкусной едой — хлебными похлебками, да кашей из бобов. Однажды она заметила, как сын подошел к соседскому ребенку и заискивающе попросил кусочек сладкой лепешки. Мальчик оттолкнул Роберто и крикнул:

— Надоел, попрошайка, иди домой и там ешь свой хлеб!

Все случилось на глазах всей улицы, к чести соседки, та отругала сына и дала голодному Роберто сладкого хлеба. Виттории хотелось отобрать подачку и вернуть благодетельнице, но Роберто уже принялся жевать хлеб, и она молча опустила голову. Проплакав ночь, утром она продала обручальное кольцо, собрала вещи и, написав записку мужу, покинула дом.

Ей было лишь двадцать шесть, но некогда блестящие огненные волосы тут и там пронзали белые нити, а большие глаза, напоминавшие темные спелые черешни, больше не метали дерзких молний - они погасли. Остановившись у старшей сестры, она набиралась смелости, чтобы показаться на глаза дону Альфредо, как полагалось сделать смиреной дочери. Ринальдо узнал о бедственном положении Виттории от Орнеллы и забрал ее и шестилетнего племянника к себе. Ради нее ему пришлось впервые за долгое время вернуться в те места.

С тех пор пролетели годы, его дом в поместье villa dei cavalli стал родным для Виттории и Роберто, стараниями сестры он постепенно приобрел вполне опрятный и уютный вид за исключением хозяйской спальни, в которую никто кроме него самого не был вхож.

***

Годже

Сегодня госпожа Марианна вновь пригласила ее подышать свежим воздухом в парке.

— Дорогая, вы прелестны, но сегодня очень жарко, давайте подберем вам другой наряд!

Годже дотронулась до тонкой шелковистой ткани выбранного княгиней платья. Седеф под руководством госпожи Марианны помогла ей переодеться.

— Милая Годже, на вас одинаково изумительно смотрятся и восточные и европейские наряды!

— Вы слишком добры, госпожа Марианна. А какого оно цвета?

— Цвета слоновой кости с оттенком розового жемчуга.

— Наверное, оно очень красиво…

— Так и есть, пойдемте же скорее, нас ждет Себастьяно.

— Мы снова пойдем на конюшни? — улыбка сошла с губ, она вспомнила неловкий момент с работником конюшни.

— Не переживайте, сегодня я ни на минуту не покину вас.

***

Они ступили на посыпанную песком дорожку, ведущую к конюшням. Ладонь Себастьяно выскользнула из руки Годже, послышался скрип песка под частой дробью убегающих детских ног и его радостный крик:

— Дон Роберто, пожалуйста, выведите моего пони, я пришел покататься на нем!

— Дорогой, прояви терпение, и не повышай голоса на дона Роберто, — мягко, но, тем не менее, достаточно твердо пожурила сына молодая княгиня Сант-Анна, когда они достигли ограды.

По шороху песка под достаточно тяжелыми шагами, донесшегося до Годже, она догадалась о чьем-то приближении.

— Добрый день, ваша милость, — послышался хрипловатый мужской голос, он исходил сверху, от человека, стоявшего впереди и чуть слева, она невольно обратила лицо к источнику звука.

— Здравствуйте, дон Ринальдо! Простите за беспокойство, но Себастьяно очень скучал без своего пони и ему не терпится наверстать дни разлуки. Вы позволите ему покататься по плацу? — в интонации госпожи ясно слышались нотки симпатии и почтения, будучи хозяйкой всего имения, она с явным уважением обращалась с этим человеком.

— Безусловно. Князь Себастьяно растет отличным наездником.

Годже показалось, что голос дона звучит серьезно и немного напряженно, вероятно, его одолевали свои заботы. Она отвела незрячий взгляд, стараясь не раздражать его своим присутствием.

— Дон Ринальдо, говорят, вы бывали в Бебеке? — задала неожиданный вопрос госпожа.

— Да, сударыня, — с паузой, но удивительно мягко ответил мужской голос.

Годже отчего-то стало приятно, она улыбнулась и невольно обратилась к нему:

— Вам понравился дворец?

— Да, он был чудесен, госпожа… — голос собеседника дрогнул и замолк.

В этот миг весьма кстати к разговору вернулась княгиня:

— Дон Ринальдо, извините мою забывчивость, я до сих пор не представила вам мою подругу, госпожу Годже.

Она почувствовала руку княгини, которая, взяв ее ладонь протянула ту вперед. В следующий миг ее коснулась рука подошедшего еще ближе дона Ринальдо. Годже ощутила запах табака и сладковатый аромат сена.

Кожа большой жесткой ладони ощущалась шероховатой, даже грубой, она, не успев испугаться, в следующий миг подивилась легкому, едва ощутимому, пожатию.

— Это большая честь для меня..., — дон прочистил осипшее горло и повторил. — Это большая честь быть представленным вам, госпожа Годже.

Она не удержалась от улыбки и склонилась в поклоне.

***

Гюльмисаль закрыла книгу и тихо встала, стараясь выйти, не привлекая внимания, на цыпочках прокралась в коридор. Оказавшись в великолепном широком коридоре с высокими потолками, она поспешила выйти в сад.

Местные слуги, находящиеся под предводительством Барбы, которую она знала со времен приезда княгини, не обращали на нее внимания, считая собственностью госпожи Годже. Но вот Седеф — другое дело. Она и в Бебеке частенько приглядывала за ней, а тут и вовсе стерегла ее зорче, чем заботилась о госпоже Годже.

Гюльмисаль недавно исполнилось девятнадцать лет — солидный возраст для любой девицы, а она знала лишь беседку внутреннего сада Хюмайунабада, да покои госпожи Годже. С детства ее готовили к служению в покоях господ — обучали чтению и письму, прислуживанию за столом, и, когда три года назад прежняя чтица перевелась на другое место, ей доверили занимать досуг слепой госпожи. Жизнь в Бебеке была удобной, спокойной и невероятно однообразной.

Новая жизнь показалась ей воплощением одной из нерассказанных сказок Шахерезады — столько новых людей, говорящих на непонятном, очень быстром, но мелодичном языке. Совершенно иное убранство дворца, наряды женщин, пришедшиеся ей по душе настолько, что она мечтала, что и им с Седеф пошьют европейские платья. Но главным потрясением было другое — женщины виллы совершенно не боясь разговаривали с мужчинами, смотрели им в глаза, не стесняясь — во дворце работали слуги обоих полов и господин никак не препятствовал этому.

И она, очарованная новым миром, была готова принять всё это, если бы не Седеф, причитающая о нечестивцах, только и помышляющих о том, как погубить молоденькую девушку. Седеф неизменно повторяла, что в отсутствии родных родителей, она, как старшая подруга, обязана во имя Всевышнего позаботиться о ее чистоте.

В голове самой Гюльмисаль не было непристойных мыслей, о которых вскользь можно было догадаться, читая некоторые переведенные книги, но стараниями Седеф, они начали появляться. Та так настоятельно велела ей держаться подальше от мужчин, что Гюльмисаль невольно начинала представлять то, чем ей могло грозить подобное «несчастье».

***

Тоскана

Седеф принесла чистое сухое белье из прачечной, заглянула в спальню ханум — там было пусто. Вероятно, прогулка с княгиней будет продолжительной. У нее появилась пара минут для себя. Седеф подошла к зеркалу, сняла немного сбившийся платок. Волосы были заплетены в косу, уложенную маленьким колечком на затылке, однако завитки надо лбом и у висков распушились. Она пригладила непослушные прядки, оторвала выглянувший седой волосок и заново повязала платок.

Теперь следовало приступить к наведению порядка: она поправила покрывало, взбила и аккуратно сложила подушки на кровати и диване. Далее настал черед помещения, где хранились вещи — гардеробной, как ее называли здесь. После переодевания несколько платьев было оставлено в беспорядке. Седеф подняла наряды и сложила должным образом. Осталось навести чистоту на столике, на котором стояла посуда после чаепития.

В отличие от Гюльмисаль, чьей обязанностью было развлекать госпожу Годже — читать книги, играть на инструменте, сопровождать на прогулках, прислуживать во время еды, Седеф являлась той, что незаметно обеспечивал бытовые удобства.

Ухаживать за незрячей было нелегко — почти как за грудным ребенком: ее нужно было вовремя кормить, купать, одевать; госпожа часто не ведала, что ее наряд не в должном порядке, и проступком Седеф было бы оставить такое без внимания. Однако она привыкла, тем более что эта должность позволяла ей оставаться неразлучной с Гюльмисаль.

Седеф вздохнула думая о молоденькой помощнице госпожи — девочка выросла, а тревог о ее судьбе нисколько не убавилось.

***

Роберто вывел Фелицию на конный двор — донна Марианна попросила выпустить ее. Сама княгиня в последнее время отказывалась от верховой езды, но каждый день приходила навещать свою лошадь.

Фелиция подошла к ограждению, приветливо фыркнула и приняла яблочко с рук хозяйки.

— Дайте ей немножко побегать, — попросила его прекрасная донна.

Он пустил кобылу легкой рысью. Совершив несколько кругов по полю, он увидел, как конюх Фабрицио подвел пони к выходу, спешил Себастьяно и отвел к матери. Вскоре княгиня с сыном и подругой в сопровождении дяди Ринальдо пошли по дорожке в сторону дворца.

***

Начало сентября. Годже

Благодаря страсти княгини и ее сына к лошадям и верховой езде, прогулки непременно включали посещение конюшни. И она привыкла к тому, что там каждый раз их встречал один и тот же человек — начальник конного двора, дон Ринальдо. И если вначале Годже стеснялась вступать в общий разговор, то упоминание Хюмайунабада и открытие того, что дон побывал в Бебеке, таким странным образом порадовало ее, что она осмелела и заговорила с ним.

На следующий день, когда госпожа Марианна попросила дона Ринальдо разрешить Себастьяно покататься верхом в парке, он отправился с ними, лично ведя пони по дорожке. Госпожа Марианна, увлеченная делами конного завода, расспрашивала дона о работе в поместье. Так, постепенно Годже узнала, что дон Ринальдо служил в поместье с восемнадцатилетнего возраста уже почти два десятка лет, из чего следовало, что сейчас ему около сорока. Он знал каждую лошадь по имени, месяцу рождения, повадкам и способностям.

Узнав, что Годже никогда не ездила верхом, господин Ринальдо осторожно выразил надежду, что если она пожелает, то это обстоятельство изменится. Возможно, дону было просто неизвестно о ее слепоте, и он хотел проявить любезность, поэтому Годже промолчала: ей не хотелось портить настроение окружающим. Госпожа Марианна, должно быть, по тем же соображениям также не стала комментировать предложение управляющего конюшнями.

Прошла еще пара дней. Учтивый дон Ринальдо нисколько не стеснял ее своим присутствием, напротив, минуты прогулок стали еще более приятными. Она привыкла к его голосу, который, оставаясь низким и хрипловатым, часто интересно интонировал в зависимости от собеседника: обращаясь к юному князю, он звучал бодро и покровительственно, говоря с госпожой Марианной — уверенно, но уважительно. С ней же он слышался иначе: трудно выразить как именно, но в нем угадывалась мягкость. Неужели это было следствием жалости здорового человека к слепой? Думая об этом Годже, расстраивалась, но ровно до того момента, пока он вновь не обращался к ней, лаская слух, бархатистым тембром.

***

Минула еще одна неделя в Тоскане, они стояли у заграждения конного двора, княгиня Марианна вновь изъявила желание навестить свою лошадь. Годже заняла место у забора рядом с доном Ринальдо, он спросил ее:

— Я слышал, вы любите музыку?

Оказалось, что во время пребывания в Константинополе он видел ее в саду Хюмайунадаба, играющую на уде! Она почувствовала, как вспыхнули щеки, но ощущая приятное волнение, попыталась его скрыть. Подспудно задалась истинно женским вопросом: выглядела ли она красиво в те минуты, или нет?

Она попыталась объяснить, что мастерство ее далеко от совершенства. И хотя он заверял, что ему понравились и исполнение, и мелодия, Годже оставалась в сомнениях, пока ее милость княгиня, поинтересовавшись темой разговора, не предложила им в скором времени встретиться в музыкальном салоне дворца и разрешить этот вопрос.

***

В их следующую встречу оказалось, что господин управляющий живо интересуется культурой и обычаями ее страны, он задавал вопросы и не перебивал, даже когда она довольно многоречиво принялась пересказывать сюжет распространенной на Востоке легенды.

На другой день она увлеклась беседой и совершенно пропустила то, что госпожа Марианна с Себастьяно отошли от нее довольно далеко, Годже запнулась в замешательстве, осознав это. Несомненно, это не осталось незамеченным доном Ринальдо, поскольку предплечья тотчас коснулась его рука.

— Позвольте мне?

Вздрогнув, она подавила протест, боясь показаться невежливой. Будучи слепой, она зачем-то опустила глаза — как будто могла что-то видеть! Они уже касались друг друга во время знакомства, но тогда это случилось по воле госпожи княгини, и она не могла винить его. Марианна-ханум тогда лишь соблюла обычай европейцев, а потому Годже сравнительно спокойно пережила то рукопожатие.

Но сейчас дело обстояло совершенно иначе! Он сам — по своему желанию дотронулся ее — она прикусила губу — на ней было платье с коротенькими рукавами, не прикрывающими даже локти!

Переборов стыдливость, она кивнула. В конце концов, насколько она понимала, в Европе мужчина считает долгом помочь женщине и ему невдомёк, что он, не будучи родственником, пятнает честь мусульманки, прикасаясь к ней, более того, к ее оголенной коже.

Ей стало легче, но она зареклась впредь выходить на прогулки в платье с коротким рукавом. Он предложил ей руку и она, осторожно придерживаясь за ткань его одежды, продолжила неспешное шествие, пока госпожа Марианна и набегавшийся в парке Себастьяно не вернулись к ней с сердечными извинениями.

***

Конец сентября. Ринальдо

Он ничего не понимал в музыке, но мог бы долго сидеть в этой беседке и созерцать Годже. Играя, лицо ее становилось не просто красивым, оно приобретало возвышенное выражение и походило на лица святых, которые он видел однажды в церкви Вечного города. Высокое чистое чело, глаза непорочной Мадонны, точеные линии скул, подбородка и чувственные губы, умоляющие о поцелуях…

Он, католик с рождения, одернул себя за греховность мыслей. Несчастный, как можно вспоминать святых и так страстно желать ее!

Ринальдо помнил отразившуюся на лице пленительной красавицы борьбу, когда он дотронулся ее. В ту секунду решалась судьба, он это чувствовал, знал. Когда она кивнула, опустив голову, он выдохнул.

После того случая, она всегда набрасывала на плечи просторную накидку, закрывающую почти всё, но это его расстраивало гораздо меньше, чем если бы она вообще прекратила приходить.

Ему нравился звук ее голоса, неидеальное произношение и не всегда верное сочетание итальянских слов казалось милым, и он улыбался, слушая, пытаясь не забывать изображать любознательного человека, расспрашивая об истории, книгах и погоде Константинополя, подбираясь к теме, которая более остальных по-настоящему волновала его.

***

Середина октября 1817 года. Марианна

В последние дни Годже не покидала покоев. И если в первый раз Марианна не обратила на это внимание — подруга сказала, что плохо выспалась и к вечеру чувствовала себя утомленной, то на другой день, она не вышла из-за непогоды — действительно было пасмурно, дул прохладный ветер, что для самой княгини никогда не было причиной отказаться от прогулки. А вчера Гюльмисаль сказала горничной Марианны, что днем Годже чувствовала себя неважно и теперь уснула.

Врач, вызванный к ней, не нашел никаких признаков болезни, но на всякий случай распорядился предоставить ей покой.

***

Музыкальный салон Villa dei cavalla. Годже

Словно сглазив, Годже, на самом деле, плохо спала этой ночью. Два дня убеждая себя, что правильно поступает, она не могла прогнать досадное ощущение — неясное переживание потери из-за собственной же ошибки. На третий день она уже ничего не понимала и исподволь корила себя за совершенную глупость — с чего она придумала, что Дон Ринальдо претендует на особенное положение в ее сердце? Ведь он ни словом не обмолвился об этом — он хвалил ее музыку, восхищался ее городом и культурой Востока, интересовался ее мнением по поводу книг. Отчего же она испугалась и предпочла резко прервать общение?

Но женского сердца не обмануть, как не могла обмануться женщина тридцати лет, в жизни которой были минуты полного любовного восторга и дни черного отчаяния. Она почти сразу угадала его. Если оставаться честной с собой, едва ли не с первой встречи она распознала чувства питаемые к ней: то было преклонение. Поначалу ее это изумило, потом обрадовало, наполнило гордостью и, наконец, испугало.

***

Она сидела за клавесином, давно заученное упражнение не выходило — палец, в который раз, попадал на неверную клавишу. Она продолжала, но с каждой попыткой лучше не получалось.

— Что-то случилось, милая ханум? — спросила госпожа княгиня, присаживаясь к ней.

Доброта в голосе Марианны довершили дело, нервы Годже позорно сдались, и она заплакала. По шороху платья и звуку закрываемой двери, она поняла, что княгиня отпустила Седеф.

Наступило время исправлять то, что чуть было не произошло. И в ответ на расспросы подруги она попросилась домой в Константинополь, не в состоянии толком объяснить, почему она так внезапно решила уехать с виллы. Ее неуклюже высказанные доводы не убедили Марианну-ханум, и та сразила ее убийственной правдой:

— Дорогая, вы боитесь сказать, что в вашем сердце кто-то появился?

Чем вызвала еще больший поток слез и признание:

— Я чувствую себя нечестивой.

— Почему?

— Нас учили тому, что женщина может знать двух мужей, но не трех!

— Вы поэтому плачете, дорогая?

— Не только! Я становлюсь лгуньей.

— Кому же вы лжете?

— Себе… тому человеку, я, — она всхлипнула, порываясь встать. — Я должна уехать скорее.

— Дон Ринальдо, ведь это он?

Годже скорбно кивнула.

— Он причинил вам вред, обидел, напугал?

— Нет, разумеется, никогда! Он так мил. Но я не знаю, я ни в чем не уверена. Вы ведь знаете, что я была замужем, я слепа, я — чужая здесь, я — иноверка для вас …

И вновь ее доводы разбились о правду жизни, которую поведала ей великодушная княгиня — она доверила ей собственную историю, полную приключений, страстей, великих обманов, чудесных спасений, а главное, необыкновенной любви, которую обрела с князем Коррадо. Марианна-ханум так хорошо, так мудро сказала напоследок, что слезы Годже высохли, она от души улыбнулась, признавая правоту слов — лишь Богу дано распоряжаться тем, какие испытания насылать на нас, но даже это не означает, что Он навсегда отказал нам в возможности обрести счастье.

Без видимого перехода от своего повествования, госпожа Марианна спросила:

— Составите мне компанию завтра с утра? У меня много дел после обеда, и я хочу пораньше навестить Фелицию.

***

Дон Ринальдо

Дон чистил денник племенного жеребца, что совершенно не входило в обязанности начальника конюшни. Но простая работа всегда действовала на него успокаивающе. Он был разочарован, расстроен, а возможно, подавлен.

Три дня он не видел Годже. Первые дни он понапрасну ждал ее появления, и вчера, когда госпожа Марианна снова пришла лишь с юным князем, он не осмелился справиться о ее подруге. Сама княгиня никак не упомянула Годже, но, как ему показалось, сочувственно поглядела на него. От этого взгляда стало тошно — вспомнился день, годами вытравляемый из памяти; такими глазами его провожали жители квартала… Одновременно с этим он понял, что Годже избегала его намеренно.

— Дон Ринальдо, у вас все хорошо?

Он поднял голову: в проходе между стойлами стоял племянник.

— Все идет как обычно, — пожал он плечами.

— Донна Марианна велела предупредить вас, что посетит конюшню через час.

В самой новости не было ничего особенного — княгиня была на конюшне каждый день, разве что теперь, когда ее особенное состояние стало очевидным, и все поняли ее отказ от верховых прогулок, она реже приходила по утрам, предпочитая послеобеденные визиты вместе с сыном.

— Хорошо.

— А вы не хотите привести себя в порядок, дон Ринальдо? — невинным голоском спросил Роберто.

— Зачем?

— Ну, не будете же вы встречать княгиню в запачканных навозом сапогах?

— Донна Марианна пока могла лично ухаживала за Фелицией, так что, наверняка, ее обоняние не смутит запах навоза!

— Как знаете, дядюшка, — лукаво улыбнулся юноша, что не укрылось от строгого дона.

— Кажется, у тебя появилось много времени для разговоров, Роберто?

— Ни слова больше, спешу на службу, — продолжая улыбаться, племянник поднял руки в знак капитуляции и удалился.

***

Он вышел из конюшни в минуту, когда на аллее показались два женских силуэта. Кровь бросилась в виски, он испугался, что сейчас они остановятся и свернут в сторону. Но дамы шли прямо к конному двору. Ринальдо опустил взгляд на грязные руки, испачканные штаны и сапоги, и, кляня Роберто, который не мог предупредить его должным образом, кинулся назад. В закутке конюшни он наскоро помыл руки, надеясь, что запах лошадиного пота и навоза хотя бы немного ослабнет.

Хотел почистить сапоги, но, как на беду, не нашел тряпки.

— Дон Ринальдо! — послышался мелодичный голос княгини.

Он бессильно опустил руки: время на прихорашивание вышло.

***

Годже

Седеф и Гюльмисаль еще крепко спали, когда она проснулась; ей впервые за долгое время было волнительно. Сегодня она пойдет на конюшни и, если Всевышнему будет угодно, помирится с доном Ринальдо, с которым она, впрочем, и не ссорилась. С трудом одолев завтрак, она поспешила одеться. Погода установилась прохладная, и выбор платья стал неважным: оно останется никем не замеченным под плащом.

Госпожа Марианна пришла, как было условлено, и они отправились на улицу.

Свежий воздух был так приятен ей, сидевшей взаперти три дня.

— Вы изумительно выглядите, дорогая Годже!

— Правда?

— Поверьте, я не обманываю — ваши щечки горят румянцем, а мастерица Гюльмисаль заплела волосы так, что не отвести глаз! — подтвердила княгиня.

— А как вы себя чувствуете? — проявила ответную любезность Годже.

— Я? Я чувствую себя настолько здоровой, что иногда хочу придушить доктора, который запрещает мне ездить верхом.

— К счастью для малыша, князь более серьезно прислушивается к мнению целителя.

— Милая! Я полагала, вы на моей стороне! — с притворным возмущением воскликнула Марианна.

— В этом вопросе я на стороне ребенка, — промолвила Годже.

— Посмотрела бы я на вас, умей вы ездить верхом, — с нарочитой досадой пробубнила благородная княгиня.

— Я бы хотела когда-нибудь этому научиться, — неожиданно призналась Годже.

***

Голос поприветствовавшего их дона звучал чуть иначе, в это утро в нем слышалось больше хрипотцы, словно он нервничал.

— Доброе утро, дон Ринальдо, как ваши дела? — негромко, но четко произнесла она, когда он распорядился вывести Фелицию к Марианне и вернулся к ним.

Сегодня он не подошел к ней, не пожал руки; как ни странно, это ее огорчило, хотя в прежние дни его прикосновения смущали ее.

— Я рад вас видеть, — он замолчал, судя по звуку голоса, оставаясь на почтительном расстоянии.

Годже поспешила с ответом:

— Да, я была нездорова, но сейчас мне намного лучше.

— Это правда? — голос его смягчился, но затем в нем прозвучала тревога. — Надеюсь, не было ничего серьезного?

— Благодарю вас, нет, это была обычная бессонница, — она покачала головой, но в прекрасных янтарных глазах блеснула влага, и Ринальдо не понял: было ли это вызвано резким порывом ветра или свидетельствовало об истинных страданиях, перенесенной болезни.

— Я рад вашему выздоровлению. Я скучал, — признал он и тотчас добавил, чтобы не спугнуть. — В последний раз вы очень интересно рассказывали о традициях, принятых в султанате.

Княгиня, угощая любимицу принесенной морковью и яблоками, обернулась к ним:

— Дон Ринальдо, подбодрите госпожу Годже набраться смелости и подойти ближе, чтобы познакомиться с Фелицией. Она до сих пор робеет, хотя я не теряю надежды обучить ее верховой езде.

Он промолчал, и Годже стало стыдно: какой же глупостью для него прозвучала идея посадить ее на лошадь! Незрячая наездница! Она сделала шаг назад и отвернулась, готовая провалиться сквозь землю.

Всё глупости! Начиная с предположений о его влюбленности, завершая пустыми беседами о далекой ему стране. Кто она такая — слепая вдова, бесполезная, ни к чему не приспособленная, выжившая и живущая по сей день лишь милостью князя!

— Вы позволите?

Она обернулась, не понимая, чего ждать. Он взял ее за руку и повел за собой.

Дон остановился, свободной рукой Годже ощупала поверхность стоящей перед ней преграды: деревянной перекладины, доходящей ей до груди. Дон Ринальдо издал свист и вскоре к ним, судя по звукам мерных шагов и шумного, пофыркивающего дыхания, подошла лошадь.

— Роберто, как он сегодня? — спросил дон.

— Отлично, дон Ринальдо, — ответил молодой мужской голос. — Уже неделю как совершенно перестал хромать, я вывел его немного размяться.

— Госпожа хотела бы познакомиться со скакуном, придержи его у забора, — попросил дон и спросил Годже. — Не передумали?

Она прикусила губу и помотала головой, тогда он вновь взял ее ладонь и повел ею куда-то вперед и наверх. Пальцы коснулись теплой, бархатистой поверхности — под плотной, толстой кожей, покрытой шерстью, трепетала жила, угадывалась твердая живая плоть, таящая в себе огромную мощь. Она слышала дыхание животного, сильного, но покорного воле человека. Дон Ринальдо водил ее кистью по, казалось, необъятной груди лошади, насколько доставало ее роста.

Наконец, он отвел ее руку, и она услышала, как животное отошло от забора.

— Вам не было страшно?

— Нет, — она покачала головой и удивленно добавила. — Но я не предполагала, что они такие большие.

— Вам нужно помыть руки, иначе они будут пахнуть.

— Не стоит беспокоиться, — она улыбнулась счастливой улыбкой, желая отплатить ему благодарностью. — Этот запах совсем не раздражает меня.

— Дорогая, Фелиция обижена, что вы предпочли ей Лазурита, — послышался веселый голос госпожи Марианны.

Годже рассмеялась — все вокруг воодушевляло ее, и в ту минуту она верила, что это утро не могло закончиться плохо.

— Дон Ринальдо, прошу вас, помогите. — попросила Марианна. — Я задобрю Фелицию морковью, а после дайте Годже погладить носик моей красавицы.

И вновь сильная натруженная ладонь, уже совершенно не пугая ее, покрыла ее кисть и, мастерски управляя, дон пустил ее пальцы в путешествие по короткой бархатистой шерсти морды Фелиции: по твердой кости над носом, стальному желваку челюсти, нежной, чуть влажноватой коже возле ноздри.

Стоявшая очень близко к ним княгиня ласково и любовно разговаривала с кобылой, пофыркивающей ей в ответ:

— Умница, вот так хорошо, Фелиция, девочка моя, стой спокойно, не тревожься…

***

Высокие гостьи ушли, работа на конном дворе шла своим чередом, но дону Ринальдо чудилось, что все вокруг посмеивались над ним, он и сам пытался держать привычный строгий вид, но время от времени ловил себя на том, что кончики губ расплываются в стороны сами по себе. Наконец, дождавшись обеда, он, уверенный в своих помощниках, ушел домой.

Наскоро поев, дон, вопреки обыкновению не отправился на службу, а зашел в спальню, снял сапоги и лег в кровать. Горечь и разочарование последних дней отпустило его, он забылся сном.

***

— Кажется, сегодня на земле стало на одного счастливого человека больше, — лукаво заметила княгиня на обратном пути.

Годже ответила усмешкой и покачала головой. Тем временем они подошли к беседке и уселись там передохнуть.

— Дон Ринальдо светился радостью, глядя на вас! — не унималась довольная подруга. — Ах, я так рада за него, он такой славный и мое сердце радуется вместе с ним.

— Да, он был очень добр. Но почему … — она запнулась, не зная как продолжить, не оскорбив случайно его честь.

— Спрашивайте смелее, Годже, мы ведь договорились без сожалений и страха начать новую жизнь!

— Почему он одинок? Его супруга, она погибла?

— Нет, — медленно произнесла Марианна, будто раздумывая над ответом. — Возможно, я не вправе говорить об этом, ведь до меня доходили лишь слухи. Давайте для начала я расскажу вам то, что знаю сама?

Княгиня вздохнула, видимо, ее одолели воспоминания, и она выбирала, с чего начать.

— Мне не было восемнадцати, когда я приехала сюда в первый раз и познакомилась с доном Ринальдо. Тогда он казался мне очень взрослым мужчиной. На самом деле ему было тридцать, и он около трех лет возглавлял конный завод! Но из-за седины в эспаньолке и серьезного вида, я признала в нем почти пожилого человека! — Годже услышала беззлобный смешок Марианны.

Княгиня на секунду запнулась, ее осенило:

— Вам, наверное, интересно узнать, как он выглядит?

Годже прикрыла заалевшие щеки — неужели они будут обсуждать внешность мужчины! Но разве они, женщины, смели предаваться этому занятию, удовлетворяя свое низменное любопытство?!

— Нет-нет, госпожа! — поспешила возразить она.

— Успокойтесь, дорогая, я не скажу ничего обидного в адрес уважаемого дона, и при этом открою только правду. Итак, он выше вас примерно на полголовы; волосы когда-то были темны, но, признаюсь, даже семь лет назад в них проглядывала легкая седина, а привычка хмуриться одарила его морщинкой между бровей. Говорят, его предками были испанцы, у него довольно смуглая кожа и пронзительные черные глаза. Как я уже упомянула, дон подстригает бороду на испанский манер, и, в целом, хорош собой. Если бы не излишняя суровость к женщинам, многие дамы в Лукке не отказались иметь такого супруга. Но, увы, им это недоступно.

Затаив дыхание, Годже слушала Марианну, пытаясь нарисовать в воображении образ господина Ринальдо. Получалось не особо хорошо: она не представляла, как выглядят испанцы и тосканцы, а потому ей виделся кто-то смутно напоминающий отца и Мехмед-пашу — мужчин, которых она лучше всего знала до несчастья.

И все же внимать подруге оказалось волнующим занятием; но слова о женщинах, жаждущих его внимания, вызвали неоднозначное впечатление: ей не понравилась эта часть и одновременно вызвала вопрос — отчего они утверждали, что дон строг и неприветлив, если ей он представлялся очень ласковым? Неужели обходительность дона Ринальдо связана с ее ущербностью. И вел ли он себя с ней так же отстраненно, будь она здорова?

— Но главное не во внешности — это очевидно. Даже будь он откровенно некрасив, во всей Тоскане трудно найти более достойного мужчины — он всецело предан своему делу и пользуется заслуженным уважением на вилле, честен и добр, хотя последнее известно только близким.

— Вы говорили, что он не любит женщин.

— Как выяснилось, это не так, — весело возразила Марианна, смутив Годже. — Но вот теперь я вынуждена перейти к слухам и домыслам.

Пытавшаяся несколько минут назад воспрепятствовать передаче сплетен Годже, не отдавая себе отчета, заинтригованно приподняла бровки.

— Я никогда не расспрашивала о нем напрямую, но из услышанного в разговорах горничных, известно, что он живет с племянником и сестрой. Что-то случилось с ним в прошлом, что-то нехорошее, должно быть, какая-то несчастная любовь или предательство, навечно отвратившее от мысли создать семью, — прекрасный грудной голос княгини дрогнул. — Знаете, я сейчас подумала, что в последнем они были схожи с Коррадо. Оба в юности отказали себе в праве жениться. Ох, милая ханум, теперь я не усну, пока во всем не разберусь.

***

Вопросы веры

Октябрь 1817 года

Марианна находилась в кабинете Коррадо, когда Джакомо сообщил о приходе дона Ринальдо. Супруги переглянулись, Коррадо озадаченно — он не ждал управляющего конюшнями, и его появление могло говорить о внезапно возникших проблемах, а Марианна — многозначительно улыбаясь.

— Разумеется, просите его.

За камердинером закрылась дверь и Марианна, весело поблескивая глазами, попросила у мужа позволения остаться.

При виде дона Ринальдо, князь удивленно приподнял бровь, а Марианна радушно поприветствовала его, всем видом демонстрируя одобрение.

— Дон Ринальдо, у вас какое-то дело?

— Да, — признал дон и продолжил. — Разрешите повидать вашу гостью, госпожу Годже.

Коррадо повернулся к супруге, словно прося разъяснений, прекрасной княгине оказалось довольно этого жеста. Она поспешила ответить:

— Безусловно, госпожа Годже будет рада видеть вас!

Она дернула шнурок, и спустя несколько мгновений в кабинет заглянул камердинер.

— Джакомо, пожалуйста, пригласите сюда горничную госпожи Годже, — любезно попросила княгиня.

***

Он следовал за горничной-османкой по коридору левого крыла дворца. Где-то в середине длинного коридора, она отворила дверь и пропустила его. Оказавшись внутри покоев, он остался ждать у входа, в то время как служанка отправилась предупредить Годже.

До него донесся сладковатый цветочный запах — такой же исходил от ее волос вчера у ограды, когда они стояли, вплотную приблизившись. Он до головокружения глубоко вдохнул, желая напитаться им.

К нему вышла другая помощница и жестом пригласила его.

В небольшой уютной комнате, стены которой были украшены миниатюрами, располагался диван, перед ним — изящный столик с двумя невысокими стульями по обеим сторонам. Годже сидела на диване, на ней было домашнее платье, верх которого был скрыт теплой шалью.

Она произнесла что-то по-османски и обе горничных удалились. Было заметно, что красавица неспокойна: голос звучал отрывисто, лицо было напряжено, нежные пальцы в волнении сжимали края шали.

— Простите, я не хотел пугать вас.

— Нет, — с жаром воскликнула она и, смешавшись излишней горячности, тихо произнесла. — Я нисколько не напугана, напротив, я очень рада вам. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он подошел ближе, но остался стоять, неожиданно вспомнив, что забыл поздороваться, но момент приветствия был упущен.

— Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо, благодарю вас, дон Ринальдо, — она взяла себя в руки, голос вновь зазвучал плавно и нежно. — Спасибо, что пришли проведать меня.

Он решил не томить ее и себя.

— Я считаю за честь быть знакомым с вами, госпожа Годже.

Она неуверенно улыбнулась, будто с первых секунд угадав, к чему он клонит.

— Вам покажется странным, что я так спешу, ведь для вас прошло лишь два месяца со дня нашей встречи. Но для меня прошло два года — я полюбил вас с первого взгляда. Вы сидели в саду Хюмайунабада в прелестном золотистом наряде, ваши волосы были распущены, вы играли на лютне и были немного грустны, но я не видел девушки прекраснее.

Годже опустила пунцовеющее лицо — он говорил, что она была красива! Волна радости и истинно женского ликования омыла ее измученное сердце. Хоть в чем-то она была до сих пор сильна. Ободренный ее реакцией Ринальдо продолжил:

— Мне тридцать семь лет, и еще два года были бы для меня слишком долги.

— Но это совсем не так, вы еще молоды, сударь, — так же не поднимая головы, прошептала Годже, в тщетной попытке отвратить грядущий вопрос.

— У меня нет ни единого права требовать от вас ответ, но прошу, подумайте. Я хотел бы, чтобы вы стали моей женой.

Годже ахнула и тотчас приложила ладонь к губам. Несколько мгновений тишины были тягостны Ринальдо. Когда она обрела способность говорить, то произнесла:

— Господин Ринальдо, я слышу, что вы стоите, умоляю вас, сядьте.

Он сел на ближний к ней стул и тогда Годже тихо заговорила:

— Мне очень лестны ваши слова. Я ничего не знала о вас в Хюмайунабаде, но ваш отзыв приятен. Вы так добры, однако, я не верю, что вы не понимаете, что я совершенно не заслуживаю вашего расположения.

— Вы заслуживаете всего на свете, дорогая госпожа.

Годже покачала головой и выпрямилась, открывая лицо — теперь на нём не было ни кровинки, а губы скривились в скорбной полуулыбке.

— Вы влюбились в незнакомку в чудесной беседке. Но я совсем не она. Та девушка живет в вашей голове, — слезинки, дрожащие на ресницах, капнули на бледные щеки. — Настоящая Годже не может принять вас, как супруга, потому что это было бы слишком жестоко по отношению к вам.

— Жестоко?

— Да. Если бы не великодушие князя и княгини, я бы давно погибла, будучи не в состоянии позаботиться о себе. Вы сами понимаете это: слепой человек — обуза, а не помощник.

— Я прошу не говорить подобных вещей.

Он коснулся ее ладони, она вздрогнула, но не отдернула руку, верно, боясь оскорбить его, и Ринальдо оценил ее деликатность в столь волнительный момент.

— Я вас люблю. И с каждой минутой, проведенной вместе, чувства к вам усиливаются. И никто не в силах это изменить. Вы говорите о слепоте, да — она может ограничивать вас, но разве нет других важных вещей?

— Благодарю, в ваших словах много великодушия. Но представьте, что произойдет, когда очарование спадёт? Тогда вы увидите, что я — бесполезна и не так молода, моя красота — не вечна, к тому же я — не христианка.

Внезапно Ринальдо почудилось, что возражения возлюбленной, больше походят на отговорки для себя: она боится его разочарования. И она колеблется, стало быть, у него есть шанс. Открытие обрадовало: у нее были чувства, иначе его ждал бы короткий ответ.

— Из всего только последнее может стать препятствием для брака. Разрешите мне обратиться к святому отцу Амунди с вопросом о вашей вере?

— О! — промолвила обескураженная Годже, не находя иных слов.

Он взял ее руку и, склонившись, дотронулся губами.

— Не отвечайте сразу, прошу вас, подумайте.

Она послушно умолкла, Ринальдо встал и, поклонившись, будто она могла видеть его поклон, вышел из благоухающих розами покоев.

***

Следующий день

После обеда княгиня по обыкновению привела Себастьяно покататься на пони. Дон Ринальдо с упавшим сердцем невпопад ответил на приветствие княгини и собирался ретироваться, сославшись на работу, но его остановила реплика госпожи Марианны.

— Жаль, что моя милая подруга не смогла присоединиться к нам с Себастьяно. Представьте, у нее пробудился интерес к христианству, чему я, безусловно, рада. Однако отныне ее послеобеденные часы будут занимать беседы с отцом Амунди.

Дон Ринальдо отбросил напускное безразличие, однако, боясь разочарования, но желая поверить, спросил её:

— Но вы понимаете, что это может означать?

Княгиня, многозначительно улыбнувшись, кивнула, но ответила не сразу:

— Я промолчу, чтобы не сглазить.

***

Годже

Отец Амунди пришел к ней утром, застав врасплох. Она никак не ожидала, что дон Ринальдо обратится к святому отцу так безотлагательно.

— Дорогое дитя, — произнес священник. — Мне стало известно, что вам необходимо обсудить со мной некоторые вопросы, касающиеся духовности и веры.

Она поклонилась и предложила располагаться. Ранее она почти не общалась с ним, а потому робела.

— Вы знаете, я долгое время прожил на Востоке вместе с князем и знаком с вашей верой. А потому вам не нужно бояться меня, наши религии имеют много общего и заповеди Божьи не противоречат друг другу. Вы и без меня знаете, что дурное расценивается как дурное и у мусульман, и у христиан. Нельзя относиться без должного почтения к родителям, убивать, воровать, обманывать, правда, дитя мое?

Она кивнула, голос священника успокаивал ее.

— Давайте условимся проводить беседы в послеобеденное время — с утра я обычно бываю занят.

Годже снова склонила голову в знак согласия и священник удалился.

***

Она пришла в кабинет отца Амунди в назначенный час. Тот ожидал ее и лично подвел к подобию дивана, но, насколько она могла судить по ощущениям, с жестким деревянным покрытием.

— Присаживайтесь, это скамья, она не так удобна, но полезна в учении, поскольку в отличие от перины, не способствует расслаблению. Летом я провожу больше времени в капелле, но погода нынче испортилась, и я занял кабинет во дворце, — словно извиняясь, объяснил священник.

Годже уселась и отпустила Гюльмисаль, отец Амунди заговорил:

— Давайте начнем с того, что нет ничего дурного в изучении христианства, понимании его основ и, если получится, принятии Христа в свое сердце. Вы не будете возражать, если сегодня мы поговорим об истории христианства?

На удивление святой отец вел себя очень деликатно, совершенно не требуя от нее немедленного подтверждения своей правоты. Вместо этого отец Амунди рассказал Годже об истоках веры, имеющей долгую и сложную историю, о печальной, но светлой судьбе сына Божьего, чудесное воскресение которого заставило людей поверить в его учение.

Время с этим умным человеком прошло незаметно, и когда отец Амунди сказал о наступлении вечера, она удивилась.

***

Следующий день

Гюльмисаль возвращалась в покои. Вчера она долго простояла в коридоре, ожидая госпожу. В конце концов, у нее так заболела спина, что она присела, спрятавшись в нише одной из запертых дверей, и даже немного поспала. Сегодня госпожа предупредила, чтобы она приходила за ней незадолго до наступления сумерек.

Девушка остановилась — у нее появилось свободное время, о котором не знала Седеф. Она огляделась и, убедившись, что ее никто не видит, повернула к выходу из дворца, которым пользовались слуги.

Очутившись на заднем дворе, она поежилась — было довольно прохладно, но Гюльмисаль решила немного подышать запахом опавших листьев. Этот запах особенно нравился ей. Она зашагала в сторону рощицы.

Ходьба разогнала кровь и ей стало тепло, наконец, доказал свою пользу многослойный османский наряд со штанами, платьем и верхней рубашкой, доставлявший немалые страдания летом, но на котором всегда настаивала строгая и приставучая Седеф, стыдившая ее при любом удобном случае.

На ее счастье вокруг не было ни души, потому Гюльмисаль сняла с головы платок, накинув на плечи так, чтобы он защищал спину от ветра, и расплела косу, чтобы волосы также немного согревали ее. Она оглянулась на дворец — белоснежный с позолотой, украшенный скульптурами, на которые ей поначалу было стыдно смотреть, поскольку они представляли собой обнаженные тела. Прекрасное строение с большими окнами, хотя и отличалось от дворца Хюмайунабада большей строгостью линий, но было таким же величественным. Оба дворца принадлежали князю Сант-Анна. Гюльмисаль вздохнула — сирота вроде нее не могла представить, как можно было обладать таким богатством — всё вокруг: строения, деревья, животные, люди были во власти одного человека.

Эта мысль отнюдь не вызывала в ней негодования или досады. Она любила господина.

Ей рассказывали, что она маленькой крошкой попала во дворец, Седеф как-то обмолвилась, что ее привела неизвестная старуха, объяснив, что ее родители умерли. Слуги прежнего хозяина Хюмайунабада пожалели ее и спрятали. Сама она совсем не помнила того времени. Позже султан подарил дворец Турхан-бею, многие слуги ушли с прежним хозяином, а они с Седеф остались. Когда ей было около десяти лет, в доме появилась госпожа Годже. Все знали, что она нездорова, но очень дорога господину. Когда ей стало лучше, бей выписал для нее помощницу для досуга из Порты.

Помимо этого господин Турхан приказал обучить Гюльмисаль и еще нескольких девочек, живущих в поместье, чтению и письму, готовя для Годже-ханум юных помощниц, для чего была нанята учительница.

Тогда у маленькой сироты началась иная жизнь — с утра до вечера ее ждали занятия. Помимо османской грамоты, их учили игре на уде и хорошим манерам.

Поначалу она злилась и не любила время уроков, прилежание не было ее врожденной способностью, строгая учительница заставляла их с подружками рисовать закорючки, запоминать их звуки и собирать слова. И однажды у нее получилось слить букву и огласовку в слог, а затем два слога в слово. Много позже слова начали соединяться друг с другом, и непонятная ранее вязь превратилась в картины, оживавшие в ее голове. Первая прочитанная книга как достижение, на которое ушло около двух лет, но следом пошли другие, и они давались намного легче. В течение последующих двух лет она стала лучшей среди учениц, и остальных отправили на другие работы. Еще год упорного совершенствования, и в пятнадцать лет ее приставили к госпоже личной помощницей, или, как недавно выразилась княгиня Марианна — компаньонкой.

Госпожа оказалась доброй, но девушке часто было тоскливо с ней. Она немного знала историю ослепшей женщины и даже сочувствовала ей, однако не понимала: отчего та лила слезы по усопшему мужу, когда рядом с ней был настоящий властелин этого дворца? Разве он не был во сто крат лучше мужчин, подобных падишаху, которому Шахерезада рассказывала сказки перед сном?

Еще одной бедой неожиданно стала Седеф. В детстве та покровительствовала ей, именно она чаще всех звала ее на обед, подкладывала вкусные кусочки заботилась и часто болтала с ней по душам. Гюльмисаль считала ее почти своей тетушкой, но постепенно их отношения поменялись: с каждым годом, со стороны Седеф становилось больше придирок, наставлений, упреков. Вместе с тем, сама Гюльмисаль также изменилась: внезапно она поняла, что знала больше, нежели постаревшая Седеф, занятая однообразными домашними хлопотами — уборкой и стиркой, тогда как Гюльмисаль постоянно читала, знала историю правителей империи, умела достойно вести себя. В конце концов, оказалось, что они разговаривали на разных языках: с недавних пор Гюльмисаль презирала говор простонародья и старалась изъясняться изящно, в свою очередь Седеф часто не могла взять в толк ее речей и злилась.

Девушка шла по дорожке, погруженная в мысли, она привыкла к прохладе и уже не торопилась вернуться. Негромкий треск вывел ее из раздумий, она оглянулась — в нескольких шагах от нее стоял кудрявый молодой мужчина, от неожиданности она едва не вскрикнула.

— Ciao, bella ragazza! — напугавший ее парень широко улыбнулся.

Она ускорила шаг, не собираясь разговаривать с незнакомцем, тем более, не понимая его языка.

— E freddo, vero? — голос слышался совсем рядом — он явно увязался за ней, но она боялась обернуться.

— Aspetta! Non aver paura di me!

В ужасе она поняла, что он почти настиг ее, и, свернув с дорожки, побежала сломя голову сквозь рощу назад к дворцу.

— Dove sei? — прокричал парень.

Но она уже была далеко.

***

Годже

Ежедневные беседы с отцом Амунди оказались очень интересными. Он не учил ее молитвам и ритуалам, не занимал ее жизнеописанием святых. В первые дни святой отец говорил о вещах, объединяющих обе религии. Она узнала, что отголоски библейских историй щедро вплетены в учение мусульман, так, почитаемые в исламе пророк Иса и его мать Марьям имеют поразительное сходство с богородицей и Сыном Божьим в христианстве. Привел пример христианских заповедей, совпадающих с моральными правилами мусульман, описанных в Коране. К тому же обе религии сходным образом понимали важность поста, как возможности человека приблизиться к смирению плоти и возвышению духовного начала.

Последующие беседы были посвящены животрепещущему для нее вопросу, потому она с величайшим интересом внимала отцу Амунди, освещавшему положение женщины-христианки. Он честно сказал, что когда-то давно женщине предписывалось иметь гораздо меньше прав, однако, церковь давно решила этот вопрос в пользу равенства.

— Целью является спасение души, наставление ее на путь постижения Бога и духовных ценностей, а поскольку пол души человеческой не имеет большого значения, мы и в земной жизни не считаем нужным принижать женщину.

Разумеется, речь зашла о семейном укладе католиков. Семья являлась священной для католика, поэтому разрушить ее было почти невозможно. Случаи развода были крайне редки, а процессы длились годами. Он назвал запретительные препятствия для заключения брака, объяснил, что означает недействительный брак и перечислил основания для его расторжения. Она невольно вспомнила о том, что мусульманин в любой момент может развестись с женой, прилюдно подтвердив, что более не женат на этой женщине.

Отец Амунди много говорил о роли матери семейства, от которой зависит, будут ли воспитаны в правильной вере ее дети. О детях, которые в христианстве воспринимаются не только, как благословение на продолжение рода, но людьми, чьи незрелые души также нуждаются в спасении и приобщении к Богу. Не обошел вниманием святой отец тему супружеской верности и греха прелюбодеяния. Он подчеркнул, что многоженство, распространенное на Востоке, в католичестве считается грехом, и находится под запретом. И что в католической семье роль жены почти равна роли мужа. Даже первородный грех, в котором главную роль сыграла женщина, не сделал ее более низким существом.

***

Начало ноября 1817 года. Ринальдо

Как бы он ни был убежден, что беседы Годже с отцом Амунди в итоге приблизят его мечты к осуществлению, силы терпеть разлуку покинули его. Утром десятого дня он решил нанести визит. Испытывая муки стыда, он достал с полки флакон с одеколоном, доставленным из Парижа, некогда подаренным ему княгиней в честь очередного рождественского праздника. Тогда он отложил подарок на память, не веря, что когда-нибудь воспользуется им. Он умылся, подстриг бороду, обсушил лицо и, нанеся пахучую жидкость на ладони, растер ее по щекам и бороде. Опасение, что за этим занятием его застанет Виттория или, того хуже, Роберто, заставляло прислушиваться к шагам в коридоре.

Но все обошлось: его неуклюжая попытка претендовать на некую элегантность осталась незамеченной домочадцами.

На его счастье, госпожа Марианна встретила у входа, князь с помощником выезжали в Лукку, и она вышла проводить супруга.

Княгиня радушно встретила его, обменявшись приветствиями, они вошли во дворец, где, не задавая лишних вопросов, она лично провела его по коридору левого крыла к комнатам Годже.

Госпожа Марианна постучалась, послышались шаги, дверь открыла молоденькая османка. Она отступила, пропуская посетителей, склонившись в поклоне. В уже знакомой комнате так же пахло цветами. Годже еще не вышла. Княгиня развела руками — она возвысила голос, в надежде быть услышанной.

— Дорогая, у вас гости! — бодро начала княгиня.

В эту минуту из внутренних покоев показалась Годже, она шла, почти не опираясь на руку пожилой османки, видимо, хорошо зная пространство.

Она, еще не догадываясь о его присутствии, улыбнулась голосу Марианны. Та подошла к ней, и подруги обнялись.

— Простите, что не смогу составить вам компанию, меня ждут дела.

Бровки Годже удивленно приподнялись, Марианна, предваряя вопрос, звонко рассмеялась:

— Милая, помимо меня вас пришел навестить наш общий друг, дон Ринальдо.

Изумление сменилось смущением, она густо покраснела, невидящие глаза тщетно искали его. Ситуацию спасла Марианна:

— Право же, дон Ринальдо, спасибо, что не забываете нас.

Она поцеловала Годже и, еще раз извинившись, хитро улыбаясь ему, оставила их наедине, предусмотрительно прихватив с собой горничных-османок.

Он, движимый чувством, вновь забыл поздороваться и устремился к ней, она ахнула, чувствуя его приближение, но не отступила.

— Дорогая Годже, я так скучал без вас.

Он отодвинул стул и подвел ее к дивану, оба сели.

— Мне сказали, что вы ведете беседы с отцом Амунди.

Ее неожиданно развеселил вопрос, она покачала головой и шутливо промолвила:

— У меня не было выбора, он пришел на следующий день после нашего разговора.

Он хотел, чтобы мгновение не уходило — они сидели рядом, он держал ее руку, и атласная кожа ласкала грубую ладонь.

— И как проходят беседы? — в волнении он ожидал ответа, пожирая ее глазами.

Пока она собиралась с мыслями, розовые губки приняли умилительное выражение — чуть вытянувшись вперед, она нахмурила лоб, затем медленно проговорила:

— Жизнь праведного мусульманина не сильно отличается от жизни праведного христианина. Описание добродетелей и грехов несильно отличаются. Но христиане иначе устраивают семейную жизнь.

Ринальдо молчал — она коснулась того, что интересовало его больше всего.

— Раньше я слышала, что христиане живут с одной женщиной, но не знала, что для католика брак нерушим. Я полагала, что раз на Западе не принято иметь много жен в одном доме, то мужчина просто выгоняет надоевшую жену и приводит домой другую.

Годже говорила это искренне, признаваясь в заблуждениях.

— А на Востоке?

— На Востоке мужчина содержит многих жен, если он богат, — она пожала плечами и осторожно высвободила руку, делая ею пространный жест. — Разводы случаются и нередко. Для этого супруга должна прогневать мужа. И ему не придется просить священников о разводе, достаточно лишь при всех назвать ее чужой.

— И жена также по своему желанию может уйти от супруга? — спросил он.

— Я о таком не слышала, — она распахнула прекрасные янтарные глаза, изумляясь. — Правда, я никогда не задумывалась над тем, что такое возможно. Ни одна из жен нашего супруга, как бы она ни злилась, ни разу не высказала и слова о разводе.

Ринальдо зажмурился, она вспомнила о прошлой семье, упомянула мужа. Огонь нелепой ревности вспыхнул немедля, бередя застарелую рану, а потому, он, сжав кулаки, контролируя себя, постарался перевести разговор на другую тему:

— Вы многое узнали и уже видно, что наша вера не отвращает вас, так могу ли я надеяться, что этот вопрос не встанет между нами?

— О! — Годже поменялась в лице, говоря о вере, она забыла о смущении, и резкий поворот на их ситуацию ее обескуражил. — Вы правы, разговоры со святым отцом невероятно поучительны, я открыла в католичестве немало того, что откликнулось во мне. Христианство рассматривает женскую душу равной душе мужчины, оно учит уважению к жене, к матери…

Она сделала паузу, которой воспользовался дон:

— Годже, ответьте на мой вопрос.

Она сжалилась.

— Я не исключаю возможности когда-нибудь принять учение Христа в свое сердце.

Он выдохнул напряжение и приник поцелуем к ее руке, считая ее ответ, ответом на другой вопрос.

— Вы сделали меня очень счастливым. Отец Амунди сказал, что после вашего причастия и крещения он не видит никаких препятствий для венчания.

Она выпростала руку из его ладоней и покачала головой:

— Вы неверно меня поняли. Я лишь признала, что христианство не отвращает меня, но я не соглашалась выходить за вас.

***

Прозрение

Она выпростала руку из его ладоней и покачала головой:

— Вы неверно меня поняли. Я лишь признала, что христианство не отвращает меня, но я не соглашалась выходить за вас.

***

— Благодарю за откровенный и прямой ответ, — голос Ринальдо звучал глухо, словно он сам, бывший мгновенье назад очень близко, вдруг отдалился. — Я напрасно докучал вам. Прошу, не бойтесь наших встреч, впредь я не посмею надоедать вам. Разрешите удалиться, мое присутствие, очевидно, вам неприятно.

Она услышала, как тихо скрипнула ножка дивана, почувствовала, что он поднялся.

— Постойте, дон Ринальдо! — она вскричала, боясь, что он уйдет, превратно расценив ее слова. — Мне нужно объясниться!

Она закрыла лицо и разразилась слезами, ее вновь окутал запах луговых трав, смешанный с ароматом душистых пряностей — он вернулся и сел рядом.

— Я не желал вас расстроить, Годже, не вините себя. Я не обижен, — голос дона звучал расстроенно. — Вы вольны решать судьбу по своему желанию.

Но ее было не удержать, нервное напряжение последних дней истекало слезами, захлебываясь и пряча лицо, она произнесла:

— Не понимаю, зачем вам такая жена?

— Затем, что я люблю вас, и хочу именно вас, — безрадостно ответил он.

— Вам уже было сказано, что это невозможно. Вы не можете любить меня, не зная ничего, кроме того, что я слепа и играю на уде!

— Так расскажите, что должно меня отвратить, — он мягко придерживал ее за плечи, не решаясь двинуться, чтобы не разрушить это пусть и вынужденное единение. — Освободите меня от этой любви.

Она вздохнула и села ровно, утерла щеки и произнесла:

— Так слушайте же.

***

Ринальдо скорбно молчал. Минуту назад Годже закончила рассказ о трагедии, оставившей ее без зрения, мужа, детей, дома. Он узнал о потере памяти и продолжительной болезни, почти сломивших ее, об отсроченном возвращении воспоминаний о семье.

— Теперь вы знаете, что я давно не целомудренна и не молода, но главное, я не пригодна для новой семьи не только снаружи, но и внутри. И, когда вы оскорбились из-за отказа… да, да — я явно прочла это в вашем тоне, — внезапно осмелевшая, она подняла руку, решительно запрещая ему перебивать себя. — Вы обижались на меня зря, не понимая, что я не могу портить вам жизнь. Даже если вы, в самом деле, великодушно простите мне бесполезность и согласитесь в расцвете сил связать себя с калекой, в моем сердце всегда будет кровоточить рана по мужу и сыновьям …. Так я повторю: к чему вам нужна такая жена? От которой вы не сможете избавиться до самой смерти, как сообщил мне святой отец.

Он вновь подивился шелковистости кожи, беря ее за руку.

— Все что вы рассказали мне, безусловно, тяжело и болезненно, но это ни на йоту не уменьшило мое восхищение и любовь. Вы хозяйка своих чувств, и вольны не любить меня, но не обманывайтесь в моих чувствах.

В последний раз он запечатлел поцелуй на ее руке и вышел вон.

Оказавшись на воздухе, он ощутил слабый запах французских духов, вспомнил, как душился перед свиданием и скорым шагом, не желая никого встретить, отправился на конюшню.

Не чураясь грязной работы, он переоделся в рабочей комнате и пошел в конюшню. Но на этот раз проверенный способ дал осечку — Годже не выходила у него из головы.

Ее имя, произнесенное про себя в сотый раз, тонкой стрелой пронзало его болью. Ему было невыразимо жаль ее: сколько страданий ей пришлось перенести, а она оставалась доброй и чуткой. Ринальдо вспоминал дни, когда не знал ее. Он жил одной работой, приучив прочих к себе — неразговорчивому и сухому.

И теперь он не узнавал себя. Рядом с ней в нем просыпался совершенно другой Ринальдо. Тот, что умел говорить красивые слова, отнюдь не присущие ему в теперешней жизни, поразительно, но они сами приходили ему на язык, вдохновленные ею. В последний раз он пребывал в подобном сладком безумии девятнадцать лет назад…

Вилы, которыми он сгребал сено, глухо ударились и процарапали дерево настила, он выругался и отёр пот со лба. Проверил зубья, выпрямил один, чуть погнувшийся, и продолжил работу.

На душе скребли кошки, он не мог выбросить из головы слова Годже о муже. Она говорила о нем в таких восторженных тонах! Какой нежностью, каким светом озарялось её лицо. Но ведь тот умер почти десять лет назад, как же глупо ревновать к давно мертвому человеку! Нелепо, но безнадежно. Он погиб на войне, наверняка, геройски, в поре своего расцвета, так и не успев состариться и стать брюзгливым и капризным. Великолепный генерал — богатый, красивый, он был отцом ее детей, мужчиной, навсегда забравший ее любовь. Ринальдо злился, уничижительно сравнивая себя с доблестным пашой, но не мог не признать себя обычным конюхом, почти слугой.

Дон выпрямился, упрямо мотнул головой. Неправда. Его семья никогда не была бедняцкой. Его отец занимался лошадьми не из нужды, а потому что всем сердцем болел за это дело, и он — его наследник тоже мог выбрать себе другое ремесло, но не захотел. Он располагал средствами, и их было больше, чем требовалось для скромной жизни на ферме. Как говорила Годже, он тоже мог бы содержать у себя нескольких жен.

***

Годже. Утро

Расстроенная нелегким объяснением, но одновременно растроганная прощальными словами Ринальдо, Годже несколько минут просидела в одиночестве — противоречивые мысли роились в ее голове. С одной стороны, воскресив в памяти прошлое, она считала зародившуюся симпатию к Ринальдо неправильной для женщины, чтившей память мужа, с другой, она понимала, что, как вдова, не нарушает никаких приличий.

Она услышала звук отворившейся двери — в комнату вернулись Седеф и Гюльмисаль, они тихо прошли мимо нее, не желая тревожить.

Она не могла разобраться во внесенной в прежнюю спокойную жизнь сумятице. И вопреки дружбе с госпожой Марианной, даже пребывая в смятении чувств, она понимала, что нуждается не в совете княгини. Всякий раз, когда в их беседах речь заходила о Мехмед-паше и его матери, Годже обострённым чутьем слепой распознавала в тоне собеседницы неприязнь и даже осуждение. И, напротив, говоря о доне Ринальдо, подруга ни разу не допустила и тени сомнений, горячо расписывая его достоинства. Следуя ее советам Годже могла обрести дом и любящего человека, но это бы значило, что ей никогда не вернуться в Бебек, не пожалела бы она об этом в будущем, когда вина перед усопшим супругом и покинутыми детьми настигнет ее?

Она нуждалась в человеке мудром, способном указать ей верный путь. К счастью, она знала такого. И хотя отец Амунди не ждал ее сегодня, поскольку накануне дал ей время спокойно обдумать вопрос о готовности к дальнейшему приобщению к христианству, а именно католичеству, она не сомневалась, что он не откажется выслушать ее. Приняв решение, Годже успокоилась: осталось дождаться приемного часа у святого отца.

Она позвала Гюльмисаль и с ее помощью привела себя в порядок.

***

Тот же день после обеда

Ринальдо

Голова раскалывалась от противоречивых мыслей, он понял, что не выдержит этой неопределенности, ему требовалось поговорить с человеком, чьим мнением он дорожил. Он вновь сменил одежду, оставил вместо себя помощника и направился к дворцу. Встретив Джакомо, он справился о князе.

— Он во дворце, я доложу о вас.

Ринальдо остался ожидать в просторном зале. Вернувшийся спустя несколько минут Джакомо сообщил о том, что князь Сант-Анна примет дона в кабинете.

Безупречно воспитанный князь не подал вида, что не ждал его визита. Он по обыкновению приветливо встретил его, предложив кресло и сигары. Через минуту в комнату вошла горничная с кофейником и чашками.

После краткого отчета о делах на конюшне, управляющий умолк, однако, видом своим ясно давал понять, что разговор не окончен.

— У вас есть еще что-то, дон Ринальдо? — Коррадо помог решиться мужчине, не притронувшемуся ни к кофе, ни к сигаре.

— Да, — слово прозвучало твердо, но было произнесено с усилием.

Коррадо жестом предложил ему продолжить.

— Мне нужно посоветоваться с вами. Я хочу просить руки вашей гостьи, — запнувшись, но взяв себя в руки, сказал Ринальдо. — Но мне неизвестны ее родственники, а потому я обратился к вам.

— Вы говорите о госпоже Годже? — уточнил князь.

— Да, — Ринальдо и не заметил, что не назвал ее имени, ему казалось, что его чувства очевидны, а потому намерения известны всем вокруг.

— Мы ведь почти ровесники, дон Ринальдо? — заметил князь. — Мы давно знакомы и, смею надеяться, вы относитесь ко мне с таким же доверием, как я — к вам? Тогда позвольте попросить вас говорить со мной, прежде всего, как со своим другом.

***

Годже. После обеда

Помощница довела Годже до двери кабинета, занимаемого отцом Амунди, и осталась ожидать в коридоре.

— Проходите, дорогое дитя, у вас ко мне дело?

— Да, святой отец.

— Вы решились? — очевидно, он имел в виду главный вопрос — готовность к принятию веры.

— Я … — нет, еще нет, я, — она запнулась, внезапно осознав, что он ждал от нее совсем другого.

У нее опустились руки. Решимость улетучилась. Утратив душевные силы ввести благочестивого священника в личную проблему и повторить сказанное утром, добавив раздирающие ее сомнения, она вымученно улыбнулась, идя на попятную. И, не сомневаясь в том, что ее ложь будет распознана, проговорила:

— Я хотела бы больше узнать от вас о христианстве.

Ласковый голос отца Амунди ответил, казалось, нисколько не уязвленный проявленным ею малодушием:

— Дорогое дитя, мне отрадно ваше внимание к нашей вере, и я с радостью расскажу вам всё, что вы захотите узнать. Но я вижу, ваши мысли заняты другим. В таком состоянии уроки не пойдут впрок. Вам было бы лучше выговориться, но если вы не готовы, то я буду ждать вас в любое иное время.

Слёзы благодарности увлажнили ее глаза:

— Вы правы, святой отец, я немного расстроена, но не в состоянии говорить об этом, если позволите, я хотела бы прийти к вам завтра.

Отец Амунди прошептал молитву и теплым голосом успокоил посетительницу:

— Доброе дитя, иди с миром и возвращайся, когда того потребует душа.

Он взял ее под руку и вывел из кабинета.

Годже взяла руку Гюльмисаль и уже сделала несколько шагов, когда уловила в тишине коридора приглушенные звуки, вернее, отзвуки разговора, причем голоса были столь знакомыми, что ее сердце замерло, а щеки опалил жар. Она отпустила руку помощницы и, придерживаясь стены коридора, пошла на голоса.

***

Коридор дворца

Годже стояла у дверей какой-то комнаты, чуткие уши без ошибок разобрали слова:

— Вы говорите, что хотите взять ее в жены, но весь ваш облик говорит о смятении. Простите, вы не выглядите счастливым женихом, — князь звучал серьезно и недоверчиво. — Если вы не уверены в чувствах к госпоже Годже, и вами движет лишь низменное желание, то я не только не дам согласия, но буду всеми силами препятствовать этому браку. Учитывая ее … особенное состояние, я обязан защищать и оберегать ее.

***

— Я уверен в своих чувствах! — дон выпалил признание и сжал кулаки, досадуя на то, что был превратно понят. — Я люблю ее, и мое смятение проистекает из иного.

Голос Коррадо смягчился:

— Простите, допускаю, что истолковал вас неверно. Но тогда что именно вас тревожит?

— Она до сих пор боготворит погибшего мужа, — голос Ринальдо звучал также глухо, когда получил отказ. — Она рассказала мне о семье. Назовите меня глупцом, но я ощутил ревность. Да, я знаю, насколько подобное бессмысленно, но это знание не спасает.

— Ни один человек не сможет отменить того, что уже произошло. С ее стороны чтить память умершего — благочестиво. Если вы не в силах принять прошлое возлюбленной, отступитесь. Поверьте, я знаю, о чем говорю, — Коррадо вздохнул и продолжил уже мягче. — Не обижайте Годже, не изводите ее подозрениями, она, как мало кто другой, достоин заботы и любви.

— Я бы никогда не позволил себе обидеть ее.

— Тогда я не понимаю вас.

Дон Ринальдо глухим голосом признался:

— Я сравниваю себя с ним и понимаю, что не могу стать лучше в ее глазах. Он был чиновником, героем, погибшим в бою, она не только любила, но и восхищалась им. А я? Обычный служащий и уже немолодой.

— Начнем с того, что вы благородный и честный человек, и, насколько я понимаю, тот, кто искренне любит ее. Разве этого мало?

— Одна любовь не делает меня завидным женихом, — мрачно произнес униженный собственным умозаключением Ринальдо.

***

Кабинет князя

Коррадо соединил пальцы обеих ладоней, опираясь локтями о стол, лицо его приобрело задумчивое выражение, он, хмурясь, смерил оценивающим взглядом дона, было сложно определить, к какому выводу он склоняется. Впрочем, спустя миг лицо его прояснилось, он кивнул сам себе, видимо, укрепившись в мысли, известной ему одному.

— Пообещайте, что все сказанное останется между нами, и вы в скором времени позабудете, что этот разговор когда-либо был.

Удивленный дон, встретив твердый взгляд патрона, кивнул.

— Даю слово.

— Мехмед-паша жив, и поверьте, в моих глазах вы во сто крат достойнее любви Годже. Так что перестаньте терзаться самоуничижением.

***

Годже, притаившись в нише неплотно закрытых дверей, слушала разговор. Сначала она стеснялась Гюльмисаль, но услыхав боль в голосе Ринальдо, решила остаться, проникаясь жалостью и виной за недавнее восхваление Мехмеда-паши. Она пообещала себе в следующее свидание быть ласковее и зареклась упоминать при нем погибшего мужа. Годже закусила пальчик, боясь проронить звук, прислушиваясь к беседе мужчин.

В миг, когда Коррадо произнес имя Мехмеда-паши, она едва не вскрикнула, зубы впились в несчастную ладонь, руки похолодели, но она, замерев, внимала каждому последующему слову, ядовитой стрелой, вонзавшемуся в сердце…

***

Ошеломленный Ринальдо вскочил с кресла. Муж Годже не умер! Но почему?! Зачем ей было обманывать его?! В смятении он не мог четко выразить свои мысли:

— Как?!

— Сядьте. И помните, что вы поклялись честью сохранить услышанное в секрете. Сделайте это ради Годже.

Тон Коррадо — повелительный, твердый, в нем не осталось ни прежней теплоты, ни дружелюбия, дон Ринальдо подивился его непреклонности

Поведанное князем в последующие минуты повергло его в смятение: действительность была горше истории, которую ему представила Годже. Причиной слепоты было злодеяние ревнивых жен, а разлука с сыновьями — делом рук мужа и свекрови.

— Так она все еще замужем? — в страшной догадке прошептал Ринальдо.

Коррадо с горькой улыбкой помотал головой:

— Нет. По законам той страны мужчине довольно прилюдно признать развод и женщина перестанет считаться его женой.

В коридоре послышалась возня и женские причитания. Князь нахмурился и направился к двери.

***

Коррадо открыл дверь и, вскрикнув, кинулся в коридор. Дон Ринальдо последовал за ним. Над распростертой на полу Годже, плача, склонилась девушка, отчаянно растирая ей руки. Объятый волнением Ринальдо бросился к Годже и поднял ее.

Князь придержал дверь, пока управляющий вносил в кабинет бесчувственную женщину, затем обратился к дону:

— Я пойду за донной Лавинией, а вы позаботьтесь о ней.

Уложив возлюбленную в то самое кресло, где сидел минуту назад, он взял со стола графин и окропил водой лицо Годже, пока Гюльмисаль попеременно растирала ей виски и ладони.

Годже простонала и шевельнулась, но не открыла глаза. Ринальдо с облегчением прошептал:

— Слава небесам! Но как ты напугала нас!

Он, не сдержав порыв, заключил возлюбленную в объятия, смутив Гюльмисаль, поспешно отвернувшись, отошедшую к дверям.

В кабинет вошла донна Лавиния в сопровождении князя и княгини. В руках пожилая тосканка держала ларец.

— Синьор Ринальдо, дайте мне взглянуть на нее.

Дон повиновался, отойдя от кресла, он заметил взволнованную донну Марианну, бросившую на них с князем укоряющий взгляд. Но ему было не до осуждения княгини, он следил за действиями донны Лавинии, которая отыскав и открыв нужную склянку, поднесла ту к носу Годже.

Прекрасное лицо скривилось, нюхательные соли сделали свое дело, возлюбленная вновь простонала и попыталась отвернуться.

— Дорогие дамы, оставим их. Дону Ринальдо и госпоже Годже нужно поговорить, — предложил князь Сант-Анна.

Возмущенная Марианна округлила глаза, прекрасная княгиня готовилась ответить отповедью мужчинам, доведшим подругу до столь плачевного состояния, но ее опередила донна Лавиния.

— Ханум следует отдохнуть. Сегодня ей должно пораньше лечь в постель. А потому, надеюсь, дон Ринальдо согласится отложить обсуждение до утра?

— Как вам будет угодно, донна Лавиния, — пробормотал сломленный безаппеляционностью бывшей экономки начальник конюшен.

***

Дома он заставил себя поужинать, не желая вызывать возмущение Виттории и недоумение Роберто, и ушел спать. Но сон не шел, Ринальдо думал о Годже, вновь и вновь воспроизводя слова князя и их ужасные последствия. Было страшно предположить, как открывшаяся правда отразится на ней.

Он вспомнил первое впечатление о Годже — девушке в роскошной беседке изумительного сада, она казалась печальной, но он приписал причину той печали влиянию наигрываемой мелодии. Тогда же он узнал о ее слепоте и посчитал грусть и задумчивость естественными — как же горько жить в окружении восхитительной красоты, являться самой поразительной красавицей и не видеть ничего!

Оказавшись на вилле, она очень осторожно сходилась с ним, понемногу открываясь, и, как он смел надеяться, проникалась симпатией. Вчера она доверила правду о себе — ту, во что верила сама, это означало, что она давала им шанс на будущее. А взамен получила страшный удар вследствие его неуверенности и малодушия. Пережив потерю здоровья, разлуку с семьей, перенесет ли она осознание некогда совершенного по отношению к ней предательства?

Ринальдо сжал челюсти и покачал головой. Ему самому не удалось выстоять и достойно пережить измену, так как же он мог требовать это от хрупкой женщины, узнавшей о многолетнем обмане.

Он вспомнил Лючию в подвенечном платье, церковь, украшенную алыми цветами, вытянутые лица гостей и свой позор. Кровь бросилась в голову, пульсируя в висках. Ринальдо вскочил с кровати, быстро оделся и вышел на крыльцо, от нечего делать, он завозился с фонарем, проверяя в нем масло. Тусклый свет уличной лампы подсветил кружение парящих в безветрии мелких снежинок.

В тишине скрипнула дверь. Он обернулся — из дома вышла Виттория, кутаясь в шерстяную шаль.

— Ринальдо, уже полночь. С тобой все хорошо?

Он покачал головой. Она приблизилась и встала рядом.

— Наверное, ты давно забыл, но я помню совсем другого парня…

— Не надо.

— Брось, Ринальдо, ты выбрал удерживать в памяти плохое, а я хочу помнить хорошее. Я говорю о милом, беззлобном парне, каким ты был до моего отъезда.

Он прикрыл веки. Было трудно найти более неподходящий момент вспоминать те времена.

— Поговоришь со мной? — в голосе Виттории звучало участие, Ринальдо открыл глаза и посмотрел на сестру.

Доверие

— Поговоришь со мной? — в голосе Виттории звучало участие, Ринальдо открыл глаза и посмотрел на сестру.

***

И разговор помог, ему стало легче так же, как после избавления от больного зуба. Виттория не мучила, но и не щадила его, как не щадила себя. Она первой рассказала о некоторых тягостных случаях жизни в Ливорно. И когда сестра спросила о главном, он не стал таиться: скупо роняя слова, Ринальдо пересказал события почти двадцатилетней давности: обстоятельства ухода из родного квартала, разрыв общения с самыми близкими. Позже, когда говорить стало не о чем, сестра налила ему вина, и он не заметил, как уснул сидя за столом…

Забрезжил поздний осенний рассвет, Виттория поджарила яиц, положила ломтики сыра на хрустящие брускетты, заварила тизана и заставила съесть все, прежде чем они с Роберто выйдут на службу.

***

Спальня князя Сант-Анна

Коррадо так и не дождался Марианну. Он вышел в коридор и направился в комнату экономки, деловитая Барба ответствовала, что госпожа не вернулась из покоев Годже.

— Позовите ее, пожалуйста, уже полночь.

— Как вам угодно, ваша милость.

Спустя четверть часа в спальню вошла Марианна. Судя по ее виду: нахмуренным бровям и плотно сжатым губам, а главное, полному его игнорированию — их ждал разговор. Она проследовала в будуар в сопровождении Барбы. Великолепный князь решил благоразумно воспользоваться временем, чтобы уснуть. Он затушил свечи, прикрыл веки и расслабленно вздохнул, раз его довольно экспрессивная супруга сумела сдержаться при Барбе, стало быть, дела у Годже не так плохи.

Наконец, в темноте послышались шаги, перина просела под весом еще одного человека, сверху донесся осуждающий вздох — она не легла, а сидела, опершись на подушки у изголовья.

— Почему-то, когда я заглядываю к тебе, ты всегда проверяешь двери кабинета, — произнесла Марианна.

Он продолжил мерно дышать, не желая открывать дискуссию с возмущенной женой.

— Надеюсь, у твоих неуместных откровений был веский резон? — не унялась возлюбленная супруга, отнюдь не поверившая в его актерство.

— Она заснула в слезах… — голос Марианны был печален.

Коррадо сдался, он вздохнул и приподнялся, садясь рядом.

— Мне жаль. Но она совершенно нежданно оказалась у дверей в тот момент.

— Ты заставил меня дать клятву хранить молчание, чтобы уберечь Годже и нарушил его сам!

— Завтра я пойду к ней и объяснюсь. Она, вероятно, считает меня подлецом, — Коррадо признал вину.

— Мы обсудили с ней это, — смягчившись, ответила Марианна.

Она тронула его руку:

— Я сказала, что ты боялся затрагивать ту тему, чтобы не навредить ей.

— Все так и было.

Он привлек к себе Марианну, ласково поглаживая живот.

— Ты не сердишься на меня?

— Очень сержусь, но к несчастью, ничего не могу изменить. И бедная Годже должна принять правду. Теперь всё зависит от Ринальдо.

— Неизвестно, как он поступит. При всей суровой мужественности, он оказался уязвлен ревностью и самоуничижением. Я открыл ему истинное лицо Мехмеда-паши, поскольку он опасался, что Годже не сможет полюбить его, сравнивая с героем.

— Но они такие разные, к чему эти неуместные сопоставления?! — прошептала княгиня, раздраженная мужской глупостью.

— Его сомнения вполне понятны мне, ведь я тоже считал себя недостойным тебя.

— О! — ее глазки заблестели в темноте, а в тоне слышался упрек. — Коррадо!

— Это правда — тебя любил сам император.

Марианна мотнула головой и убрала с живота его руку.

— Ты заблуждаешься! — горячась, воскликнула она. — Я влюбилась в господина Шарля, для которого пела, считая его парижанином пусть и довольно состоятельным.

— Это звучит абсурдно — в то время он был властителем Европы, — с недоверием произнес Коррадо.

— Я понятия не имела, как выглядит император, поскольку прожила всю жизнь в Англии!

— Хорошо, дорогая, титулы не имеют значения, — его рука вернулась на располневшую талию жены. — Тебе вредно волноваться.

— Дорогой князь, — до Марианны начало доходить, что супруг мастерски отвлек внимание со своей вины перед Годже, допытывая уже ее. — Не думайте, что меня легко сбить с толку.

Он рассмеялся, но спросил:

— Если звания не были важны, то, что покорило тебя? Он ведь не был молод или невероятно красив?

— Он умел быть мужчиной, — буркнула она, задетая его смешком — как будто она говорила забавы.

Марианна легла и отвернулась, решив, что долее не промолвит ни слова. Но жестокому плану не суждено было сбыться, руки Коррадо сзади охватили ее, прижимая к себе, она всем своим существом почувствовала его силу и жажду.

— А я? В достаточной мере являюсь мужчиной?

— Быть мужчиной не означает вести себя как самец.

— Я спрашиваю о другом.

Он откинул ее волосы и приник губами к шее, руки гладили грудь и живот сквозь ткань сорочки, спускаясь к заветному месту, а бедра потирались о ягодицы, разжигая страсть. Наигранное возмущение недовольной жены, короткая бесполезная борьба и вот — она уже обнаженная его стараниями, развернулась и ответила на поцелуй, не препятствуя его рукам скользить по бедрам, широко раскрывая их…

После, пребывая в неге удовлетворенного желания, она давно не понукаемая им к ответу, промолвила:

— Настоящий мужчина умеет быть нежным. Император ухаживал за женщиной так, что она теряла благоразумие.

Княгиня повернулась к озадаченному супругу и, уложив голову на его груди, призналась:

— Я жалею, что мы с тобой не встретились в день моего прибытия из Англии. Я бы предпочла быть единственной женщиной у единственного мужчины в своей судьбе. Я влюбилась бы Калеба, если бы он открыл мне сердце Коррадо.

— Прекрати, — сполох счастья душил его, грозя пролиться сентиментальной слезой.

Несомненно, они любили друг друга: и хотя он обожал ее, а она пылко отвечала, ему редко доводилось слышать подобные признания. Это было выше его сдержанности и благородных манер, Марианна будила в нем не только животную страсть, но подлинное преклонение и восхищение.

Утро Ринальдо

Проверив состояние животных, а заодно денников, поилок и яслей, Ринальдо пошел осматривать помещения для хранения корма — работа отвлекала, в заботах было легче дождаться приличного для визита времени и навестить Годже. Ближе к полудню, отпустив работников на перерыв, он пошел домой.

В спальне его ждал приятный сюрприз — разложенные на кровати свежая, наглаженная рубашка и камзол, у двери стояли начищенные выходные сапоги. Он выглянул из спальни, довольная сестрица пожала плечами:

— Не говори, что собирался делать предложение в пропахшей конским потом одежде? Я слышала, что она слаба зрением, но запах лошадей по вкусу далеко не всем.

— Виттория…

Она подошла и обняла его с той материнской теплотой и сердечностью, какую он позабыл за девятнадцать лет.

— Знаешь, мне все равно, плохо ли она видит, в какого Бога верит и как разговаривает, важно, что ты вновь ожил.

— Прости, я не говорил тебе …

Виттория рассмеялась, став прежней рыжеволосой тосканкой, в чьих больших глазах то и дело загорались искры смеха.

— Ты, главный холостяк поместья, надеялся утаить такое? Слухи о прекрасной османке будоражат виллу и успели утомить меня. А потому я с нетерпеньем жду, когда смогу воочию полюбоваться ею!

***

Едва рассвело, Марианна проснулась и, чтобы не разбудить мужа, не стала вызывать горничную. Она самостоятельно умылась и облачилась в домашнее платье, уложила волосы под кружевной чепец и отправилась проведать подругу. Та тоже не спала, и на удивление стойко держалась. Она не плакала, как накануне, лишь молчаливость и бледность выдавала ее.

Они вместе позавтракали тем, что принесли с кухни Седеф с Гюльмисаль.

В конце завтрака Годже обратилась к Марианне:

— Я хотела бы скорее вернуться в Хюмайунабад.

— Вот как, значит, я зря надеялась, что вчерашнее происшествие не заставит вас покинуть Тоскану так скоро. Но я не имею права оставлять вас насильно, — с грустью сказала она.

— Благодарю вас, госпожа Марианна.

— Дорогая, у меня есть к вам просьба — дождитесь рождения малыша. А там глядишь, мы вместе отправимся в Константинополь? Тем более что морской путь откроется лишь к весне?

На глазах османки показались слезы, и Марианна поспешила ее успокоить:

— Впрочем, я поговорю с князем, возможно, все решится быстрее.

Она почла за благо остаться подольше, надеясь отвлечь ту от тягостных дум. Помня слова донны Лавинии, Марианна настояла на том, чтобы ханум вновь легла и, как следует, отдохнула.

***

Годже и Ринальдо

Направляясь проведать самочувствие Годже после обеда — времени, которое по их с Коррадо традиции они проводили в семейном кругу, Марианна завидела через окно приближающегося к дворцу дона Ринальдо. Он выглядел напряженным, до предела сосредоточенным, лицо было бледно, но исполнено решимости, движения — скованны. Несмотря на это обстоятельство, княгиня невольно отметила, особую тщательность туалета начальника конюшен.

Она остановилась, желая встретить и проводить его. Осуждение, сильное вчера, успело угаснуть. Марианна ясно понимала, что судьба подруги свершится в ближайший час и во многом зависит от этого человека.

***

Ринальдо постучался, ему открыла уже знакомая османка — Седеф. Она поклонилась и пропустила его внутрь.

Послышался голос Годже — она спросила что-то по-османски; он звучал приглушенно и Ринальдо понял, что она много плакала.

Седеф ответила, вновь послышался голос Годже, теперь он звучал взволнованно, почти испуганно. В комнате, где она принимала его раньше, никого не было. Сердце замерло — Годже не выйдет. Но к его изумлению, взрослая османка, поймав его взгляд, вполне определенно указала на одну из дверей и без слов удалилась в другую комнату.

И Ринальдо последовал подсказке — отворив дверь, он оказался в спальне — то была просторная светлая комната, в середине которой была установлена роскошная кровать с балдахином. Красавица Годже сидела среди подушек, на ней был светлый тонкий пеньюар, не скрывающий прелестей фигуры.

Ринальдо сглотнул, не в силах отвести взгляд от высокой груди, молочной шеи и облака каштановых кудрей.

— Добрый день, госпожа Годже.

Она вскрикнула и накрылась покрывалом.

— Я обязан объясниться и просить прощения. Вчерашнее случилось по моей вине, но не по моей воле.

— Не переживайте об этом. Все к лучшему. Теперь мы оба знаем правду.

Она не плакала, на бесстрастном лице не было ни кровинки; тон, каким были произнесены слова, не понравился Ринальдо — слишком сухо и безразлично звучали они.

Он подошел ближе, оказавшись у самой кровати, и дотронулся до нее.

— Вам не нужно скрывать чувства. Я знаю тот яд, которым обман близкого человека отравляет душу. И потому я здесь.

— Не понимаю, — она покачала головой.

— Чтобы быть рядом. И никогда не покидать вас.

Она ахнула, но быстро взяла себя в руки:

— Вы до сих пор этого хотите? — устало и грустно промолвила красавица. — Зачем? Разве вы урод, почему бы вам не выбрать кого-то другого в супруги?

Ринальдо заметил, как Годже прикусила губу, возможно, чтобы вновь не впасть в жалость к себе.

— Вы полагаете, мне нужна другая жена?

Очевидно, не ждавшая подобного вопроса, она смешалась и покраснела.

— Я слышала, что вы могли бы найти себе женщину получше, — произнеся последнее, она поджала губы.

— Подскажете, кто говорил вам такое? — ласково спросил он, наблюдая за ней.

— Нет, — она тихо качнула головой.

— Тогда, может статься, вы выслушаете меня?

Он взял один из стульев, стоявших вдоль стены, и приставил ближе к кровати.

***

Лето 1798 года. (Девятнадцать лет назад) Лукка

Июльская жара, пастбище на краю Лукки, ветерок с гор и … жгучие глаза Лючии: этим летом Ринальдо никого не видел кроме нее. Он до сих пор не верил счастью, которое началось на исходе весны: месяц назад, шагая по улице, он украдкой бросил взгляд в знакомое окно, надеясь незаметно полюбоваться ею. В тот миг их глаза встретились, видимо, она отвлеклась от работы и посмотрела на улицу. Лючия улыбнулась ему, обнажив белоснежные зубы, а потом опустила взор и продолжила шить. Тем же вечером он снова оказался у ее окон — уже намеренно, и тогда ему повезло больше: она вышла и кивнула на его приветствие, чуть покраснев, так, что от восторга у него едва не остановилось сердце.

На самом деле он стал заглядываться на нее недавно: он проводил много времени с отцом в имении Сант-Анна, и они с Лючией виделись нечасто. Хотя Мария, жена Стефано, и приходилась ее родственницей, они не были близки, зато с ней подружилась Франческа. И она стала частенько попадаться ему на глаза, гуляя вечерами с сестренкой и другими девушками. Ей было девятнадцать и, в отличие от только взрослеющей Франчески, она уже была исполнена женской притягательности.

Ему и раньше нравились девушки — он даже какое-то время был влюблен в сестру Луиджи, Аурелию, но даже воспоминания о прошлых увлечениях улетели с появлением Лючии, а главное, с момента осознания ее благоволения. Их короткие встречи сменились более длительными прогулками, полными томных, но еще нерешительных взглядов, многозначительных вздохов, мимолетных, но обжигающих прикосновений, не предназначенных вниманию посторонних.

Сегодня, в воскресенье, она пришла к нему, сказав матери, что пойдет в церковь с Франческой. Солнце немилосердно палило. Они легли в тени дерева, среди травы. Он чувствовал себя счастливым, лишь томление плоти не давало покоя. А Лючия, словно чувствуя его возбуждение, смотрела пристально, покусывая алые губки.

— Лючия…

Он взял ее за плечи и припал поцелуем, смирившись с оплеухой, которую она, без сомнений отвесит. Но возлюбленная вдруг безвольно подчинилась и он, воспряв духом, сместил руки на талию, прижимая крепче.

— Ринальдо, — голос был слабым, жалобным.

— Лючия, будь моей, — он посмотрел в прекрасные глаза, мигом наполнившиеся слезами.

— Мать убьет меня, если узнает.

— Мы поженимся, — горячо заверил ее Ринальдо, еще не веря в свое счастье: любимая не оттолкнула, не высмеяла, напротив, Лючия всем видом показала, что уступила бы, и лишь страх сдерживал ее.

— Я не вчера родилась, Ринальдо.

— Клянусь святыми мощами, что в следующее воскресенье приду просить твоей руки.

Черные глаза залучились радостью, маленькая ладонь коснулась его и, дрогнув в нерешительности, ласково погладила его через сукно рубахи.

Вожделение затопило разум, плоть жаждала получить свое, Ринальдо не помнил себя, утопая в бессчетных поцелуях, шёлке ее бедер и безумном жаре чресел; он очнулся, ошеломленный пережитым наслаждением, Лючия сидела, поправляя на себе одежду.

— Лючия…

Она подняла голову, в еще влажных глазах он прочел нежность.

— Ты поклялся святыми, Ринальдо.

— И я сдержу свои слова.

Его красавица подняла взгляд к небесам и прошептала:

— Я тебе верю …

***

Тем же вечером Ринальдо объявил родителям о намерении жениться на Лючии. Отец развел руками — когда-то этот день должен был наступить, хотя на взгляд самого дона Альфредо, Ринальдо был молод для женитьбы. Но понять влюбленного сына он мог — девушка была привлекательной, насколько он, занятый делами конного завода, помнил.

Донна Габриэлла недовольно поджала губы, и пренебрежение то касалось семьи Лючии. Сама синьора Монтанари происходила из зажиточной семьи, у них был прекрасный дом, и муж занимал важную должность на службе у князей Сант-Анна. В то время как отец Лючии, дон Пьетро, в прошлом весьма неплохой портной, с возрастом заимел губительное пристрастие к выпивке, что прискорбно сказалось на качестве его изделий и, соответственно, благосостоянии семьи. В последнее время вся работа лежала на его жене, которой помогали дочери, но всякий, кто хоть сколько-нибудь внимательный, мог уверенно заявить, глядя на старые занавески и застиранные наряды самих девиц, что дела у них шли неважно.

Не в пример их невестке, Марии — дочери состоятельного стряпчего, о ее двоюродной сестрице никак нельзя было сказать, что та является завидной невестой, от которой была лишь одна очевидная польза — их внуки будут красивыми.

Она хотела сказать что-то язвительное насчет приданного Лючии, но дон Альфредо опередил ее:

— Если ты тверд в своем выборе — так тому и быть.

***

Месяц до назначенной даты венчания пролетел в хлопотах почтенных донн Габриэллы и Корнелии — несколько раз обсуждался и подвергался изменениям праздничный обед после церемонии. Сам же Ринальдо горел в огне первой любви и считал себя счастливейшим из живущих. Он засыпал, думая о Лючии и просыпался с мыслями о ней. Их вечерние свидания были исполнены ее тягучей нежности и его огня.

***

Накануне свадьбы

Несколько приятелей, он и Луиджи сидели в таверне, празднуя последний холостяцкий вечер Ринальдо. Пирушка была веселой, вино щедро лилось по стаканам, свежие лепешки с молодым сыром, ветчиной и жареными колбасками подкрепляли силы юношей. Хозяин таверны — давний друг Альфредо Монтанари, в качестве подарка жениху преподнес большой бутыль отменного кьянти. Захмелевшие друзья балагурили, подшучивая над несчастным Ринальдо, которого отныне ожидала скучная жизнь отца семейства. Стефано, собиравшийся присоединиться, предупредил, что задержится — в лавке оставались дела.

Ближе к ночи Ринальдо начало одолевать томление — ему хотелось увидеться с Лючией, последние часы перед свадьбой показались ему тяжким бременем, так ему не терпелось соединиться с нею уже навеки.

Ринальдо встал и, еле ворочая языком, пробормотал:

— Веселитесь, друзья мои, мне надо выйти.

Луиджи поднялся и перегородил ему дорогу:

— Куда ты?

— Мне надо.

— Тогда я тобой. На улице темень, расшибешься.

Нетвердой походкой оба вышли на улицу. Ринальдо зашагал прочь от таверны.

— Ринальдо, ты куда?

— Луиджи, мне нужно увидеться с Лючией!

— Зачем? Она, наверняка, уже спит, — несмотря на выпитое, Бьянконе соображал.

— Она не уснет, пока я не поцелую ее на ночь, — он ответил, с трудом выговаривая слова.

Верный товарищ последовал за ним.

***

По пути к дому Лючии друзья изредка прикладывались к бутылю. В ее комнате горела лампа, но возлюбленной не было видно, вместо нее у окна сидела мать, пришивая последние украшения к свадебному платью.

— Донна Корнелия, — Ринальдо постарался звучать солидно и, главное, трезво. — Я хочу пожелать спокойных снов Лючии.

Почтенная госпожа, ни на секунду не усомнившись в истинном состоянии жениха ее дочери снисходительно улыбнулась:

— Она вышла к подругам. А тебе лучше пойти домой и хорошенько выспаться.

— Я подожду.

— Я передам твои слова, а ты ступай, не то распугаешь соседей, — добродушно ответствовала будущая родственница.

***

— Вернемся в таверну? — спросил Луиджи.

— Да, но сначала я повидаюсь с Лючией. О, знал бы ты, как я соскучился!

— Чудак! У вас завтра свадьба, — пожал плечами товарищ. — Попомни мои слова: через месяц сам начнешь бегать от нее.

— И откуда же тебе это известно? — в конце ехидной фразы пьяный Ринальдо икнул.

— От отца слыхал, — невозмутимо ответил Луиджи.

***

Вечерами молодежь гуляла по главным улицам Лукки, на площади и у амфитеатра — молодые люди занимали излюбленные места и провожали глазами стайки девушек — принарядившихся, шагающих мимо нарочито независимо и в то же время заметно приосаниваясь, при приближении к ним. Здесь то и дело раздавался звонкий смех, в ответ на шутку самой бойкой и дерзкой девицы. Парни и девушки показывали себя и приглядывались друг к другу.

Но пары гуляли в другом месте — ближе к городской стене, там, где свободно росли раскидистые платаны, и куда редко заглядывали праздные зеваки. Сюда приходили влюбленные, чтобы провести время наедине, где сумерки и листва услужливо укрывали их от внешней суеты и ненужных свидетелей.

Именно сюда пришел упрямый Ринальдо, не найдя Лючию на площади, где гуляли ее подружки. Он вел за собой Луиджи, который из лени или по причине опьянения уже не сопротивлялся.

***

Он по привычке оказался на их месте — в одном месте городская стена делала изгиб, вдобавок в углу откололся довольно большой камень, образов своеобразную нишу, огороженную раскидистыми деревьями. Ринальдо, и уверенный что Лючии не может быть тут, но одурманенный вином, он пришел сюда по привычке: очень уж это место связалось в его голове с возлюбленной. Они с Луиджи остановились у дерева и сделали по глотку из бутыля.

— Пойдем обратно, дружище, — приобнял его друг, уговаривая как ребенка.

Он кивнул.

Неприятная тяжесть остановила его — принятое в избытке вино, просилось наружу. Он махнул рукой другу и пошел за деревья.

***

Облегчившись, Ринальдо слегка спутал направление, несомненно, обязанный этим прекрасному кьянти, и, вместо возвращения к другу, уперся в стену. Посмеиваясь над собой, он развернулся, сухая ветка громко хрустнула под ногами, Ринальдо ругнулся в полумраке, кто-то совсем близко от него шарахнулся в сторону. Он догадался, что спугнул очередную парочку. Ринальдо вгляделся — у ниши стоял мужчина, за его спиной пряталась девушка.

— Я уже ухожу, — добродушно произнес он, подняв руки.

Пара не двинулась, вопреки ожиданию Ринальдо, мужчина не ответил ему.

— Я не хотел никого пугать, — произнес он, что-то необъяснимым образом задерживало его.

Возможно, нечто неуловимо знакомое в очертаниях фигуры парня или в его молчании заинтриговало молодого Монтанари. Действительно, он знал многих ровесников в Лукке, и уж скромняг, которые испугались бы подать голос в темноте, среди них не водилось.

Не имея ничего злого, напротив, пребывая в самом добром расположении, Ринальдо захотел сказать на прощание что-то примирительное потревоженным влюбленным и сделал шаг к молодым людям.

— Уходи, — резкий неприятный тон остановил Ринальдо.

— Ты?!

Сквозь пары вина до него не сразу дошло, что его поразило больше — кому принадлежал этот голос, или то, что он слышал этот голос здесь.

***

Брат

— Ты говорил, у тебя дела в лавке, — недоуменно произнес Ринальдо, ничего не понимая.

— А сам-то ты, что тут делаешь? — недовольно буркнул Стефано.

— Ничего, — Ринальдо смешался в бесплодном поиске оправданий. — Прогуливаюсь после таверны.

— Ясно, — голос брата несколько смягчился, и он напомнил. — Ты сказал, что уже уходишь.

— Да, — согласился Ринальдо и, почти было развернулся, но вдруг опьяненное сознание осенило. — Ты с женщиной? Но почему?

— Замолчи, — Стефано почти зашипел. — Убирайся быстрее.

— Ты говорил ей, что женат?

На Ринальдо снизошло наивное, но праведное благочестие, свойственное счастливцам, еще не совершавших подлостей, и он обратился к незнакомке, затаившейся за спиной брата:

— Синьоре известно, что у господина есть жена и дети?

Он шагнул вперед, желая разглядеть женщину и понять: является ли она невинной жертвой обмана или относится к несчастным, продающим себя, но Стефано быстро двинулся навстречу. Стоя на нетвердых ногах, Ринальдо не успел увернуться, его сильно толкнули в грудь, и он упал. Женщина, до сих пор не проронившая ни слова, живо юркнула в сторону и побежала.

— Стефано, что с тобой?!

— Ты вынудил меня, остолоп.

Ошарашенный Ринальдо, боясь поверить в очевидное, сипло спросил:

— Ты обманываешь Марию?

— И что если так? — с презрительным вызовом ответил брат. — Подожди, скоро сам узнаешь, что такое быть женатым.

— У вас сын, и скоро родится второй, как ты можешь так поступать? И зачем обманывать других девушек, навлекая на них бесчестье? — воззвал брата к совести Ринальдо.

Стефано невесело хмыкнул:

— Поверь мне, этой синьорине бесчестье не грозит. Она хорошо пристроена.

Ринальдо затошнило от грязи, которой его окатил брат.

— Пойдем домой, тебе нужно выспаться, — привычным покровительственным тоном произнес Стефано и добавил. — Завтра — большой праздник, давай не будем его портить.

***

— О, дружище, наконец-то, а я уж было пошел искать тебя… — пробурчал вышедшему из зарослей другу Луиджи и, заметив Стефано, поздоровался с ним.

— Мы встретились здесь, — невпопад ответил Ринальдо, обескураженный неприятным открытием.

— Значит, тебя сюда тянуло не зря.

— Ну да, — невесело откликнулся младший Монтанари.

— Стефано, тебя не было в таверне, пойдешь с нами? — Луиджи обернулся к Ринальдо и спросил уже его. — Кстати, чем ты умудрился так рассердить Лючию? Она выскочила отсюда, как ошпаренная.

— Говоришь, в таверну, Луиджи? Конечно, давайте, вы ведь вы идете к дону Манчини? Я слыхал, у него до сих пор водится недурное вино, — рассмеялся Стефано. — Говорят, недавно дон Филиппе хорошенько напился там, так что пришлось вызывать конных гвардейцев, чтобы они помогли погрузить его на телегу и довезти до дома.

— Ты видел Лючию? — переспросил Ринальдо, отмахнувшись от пустой болтовни.

— А ты будто нет? Говорю же…

— Луиджи — дружище, ты, верно, что-то напутал в темноте, — предположил Стефано. — Мы точно не видали ее.

— Нет, это точно была Лючия. Она едва не налетела на меня, — недоуменно пробормотал Бьянконе. — Возможно, они с подругами гуляли неподалеку?

По дороге непривычно словоохотливый Стефано вел беседу с немногословным Луиджи, Ринальдо молчал, настроение немного улучшилось, в конце концов, семейные проблемы брата касались его лишь отчасти. Главное, завтра их с Лючией судьбы свяжутся воедино…

Он неожиданно и грубо прервал Стефано:

— Так с кем ты был у городской стены?

Брат на мгновенье умолк, затем со смешком пожал плечами:

— Вот пристал, говорю же, одна хорошая знакомая. Прошу, забудь об этом, и не расстраивай Марию глупостями: ей скоро рожать… не лишай племянника молока по такому пустяку.

Ринальдо развернулся и молча пошел прочь.

***

— Франческа дома? — спросил он сидевшую в гостиной мать.

— А где же ей быть в такое время? — резонно ответила вопросом донна Габриэлла, поводя плечами.

Ринальдо взял лампу в коридоре, зажег и, направился в комнату сестры.

Франческа спала и, видимо, давно: лицо ее было расслаблено и благостно.

Он позвал ее, желая разбудить. Но она не проснулась, пока он тихонько не дотронулся ее плеча. Сестренка удивилась, потребовалось более двух минут, прежде чем она села и воззрилась на него.

— Вы сегодня гуляли с Лючией у городской стены близ ворот?

— С чего ты взял? — произнесла с недоумением сестра, а потом зевнула. — Я весь вечер была дома, помогая маме готовить наряды к завтрашнему дню.

Юная Монтанари сверкнула улыбкой, пробудившись окончательно.

— Я счастлива, что вы с Лючией женитесь, — она обняла брата и рассмеялась. — Она такая замечательная, и ты тоже совсем неплох!

Стало приятно, и он забыл о недавних подозрениях, готовый признать их глупыми.

— Она с Марией — сестры, ты — ее подруга, уверен, вам будет весело здесь втроем.

Франческа фыркнула.

— Я бы не сказала, что они с Марией очень ладят…

— Разве? — сам он не замечал подобного. — А почему?

— Не знаю, вот только дружит она со мной, а не с Марией! — самодовольно улыбнулась сестра.

Ринальдо тоже улыбнулся, но оставшийся на дне его души червячок сомнения поинтересовался:

— Не знаешь, с кем же тогда гуляла Лючия? Донна Корнелия сказала, что она вышла к подругам.

***

Он оставил в покое Франческу и пошел к себе, проходя комнату брата, он заметил, мелькнувшую тень и услыхал торопливые шаги. Ринальдо искренне пожалел бедняжку, не подозревающую о проделках Стефано. Наверняка, она подошла к двери, заслышав его. Несправедливо, то, что она не дает себе покоя, ожидая мужа, в то время как он весело распивает вино в таверне.

Ринальдо повернулся и тихонько постучал в дверь.

— Мария, это я, — благодарение небесам, к этому времени он почти протрезвел и надеялся не напугать невестку. — Стефано скоро будет, он с друзьями. Ложись спать и не волнуйся за него.

Дверь открылась, и его поразили слезы на глазах невестки.

— Не нужно плакать, он не напьется, ты же знаешь. Он просто отдыхает…

Она разрыдалась, испугав его не на шутку. Ринальдо приобнял ее и завел в комнату, намереваясь усадить несчастную в кресло и успокоить.

— Присядь, Мария, не волнуйся, — его пронзила догадка. — Тебе плохо? Я позову маму.

— Нет! Ничего не болит, — содрогаясь удерживаемым плачем, произнесла невестка. — Ничего не нужно.

— Но что с тобой? Кто-то обидел тебя?

— Конечно, нет, Ринальдо. Спасибо. Ты добр, твоей жене не придется проливать слезы, — горечь явно прозвучала в словах расстроенной женщины. — Я почти завидую Лючии.

— Разве Стефано жесток? — недоуменно произнес он, и тут же прикусил язык, вспомнив о девице у городской стены.

Он перевел разговор, прибегнув к хитрости:

— Ложись спать пораньше, и завтра будешь самой красивой.

— Лючия всегда была красивее, — почти успокоившаяся было Мария вдруг зарыдала пуще прежнего. — Зачем же он женился, если не любил? Я юной дурочкой влюбилась в его красоту, не могла наглядеться в голубые глаза, прекрасное лицо. Тогда мне было не видно главного, Ринальдо, у него каменное сердце, он не любит ни меня, ни сына. Он никогда не любил меня. Я поняла это слишком поздно.

***

Начало ноября 1817 года. Villa dei cavalli.

Обычно Гюльмисаль и Седеф ели в разное время — одной из них полагалось быть всегда наготове — госпоже в любой момент могла потребоваться помощь. Вот и сегодня — Седеф спешила отобедать, в то время как Гюльмисаль сопровождала госпожу на занятие в музыкальный салон.

Она вздохнула — тайна, от которой она была бы рада избавиться, томила ее. Она давным-давно открылась бы Гюльмисаль, если бы верила, что та примет правду. Однако сердцем своим она чувствовала, что непонимание, возникшее меж ними еще в Бебеке с каждым днем, проведенным на чужбине, лишь усиливается, а потому молчала, боясь потерять последнее благорасположение.

***

Гюльмисаль шла по коридору — зеленоглазая красавица-княгиня отпустила ее, приняв заботы о госпоже Годже. Возвращаться в покои она не собиралась, решив дожидаться госпожу неподалеку от музыкальной залы. Несколько минут она вслушивалась в мелодичные сочетания звуков, затем ее внимание привлекло происходящее на улице. Она подошла к окну, наполовину скрывшись за шторой. Сердце билось часто, она, затаив дыхание, любовалась человеком, которым было невозможно не восхищаться.

Их великолепный, статный господин подъехал на огромном белом коне к самому крыльцу. Спрыгнув, он передал поводья ожидавшему его работнику, конь, являя непокорный нрав, попытался взвиться, смахнув при этом шляпу с головы мужчины, обнажив тому кудрявую голову. Рука хозяина легла на шею скакуна, несколько раз погладила прекрасную гриву, и он притих. Помощник, тверже ухватил поводья, и уже собрался уводить коня, когда князь, вероятно, позвал его, поскольку он оглянулся и принял шляпу.

От неожиданности она вскрикнула, признав парня, так напугавшего ее недавно в роще. Но хуже было то, что он, кажется, увидал ее через окно. Она отпрянула, полностью прячась за занавесью.

***

Лето 1798 года. (Девятнадцать лет назад) Лукка

Слезы Марии подействовали на него несколько удручающе. Пришлось все-таки позвать к ней мать. Поворочавшись в постели, он сел. Мысли вернулись к свадьбе… Как жаль, что он не мог заставить себя заснуть — тогда оставшиеся часы пролетели бы, как одно мгновение. А может быть, она тоже не спит? И мается ожиданием, как он? Ему бы только заглянуть в ее глаза и поцеловать на ночь…

Ринальдо на цыпочках прошел по коридору и вышел на улицу — многие еще не спали — в некоторых окнах горел свет, пройдя немного, он свернул и дошел до темного заброшенного переулка. Чтобы выйти прямиком к дому Лючии, здесь следовало повернуть направо и пройти с два десятка шагов, на самом деле, он виднелся даже отсюда, освещаемый окнами соседских домов.

Он, несомненно, сделал бы это, если бы в следующий миг его не поразило — навстречу ему шел Стефано…

Но таверна, куда он отправился с Луиджи, находилась в другой стороне. Кровь бросилась к лицу, он припомнил, как неуклюже Стефано пытался возражать Луиджи, заметившего Лючию. Какие дела у Стефано с его невестой, чтобы решать их по ночам?!

Первым порывом было наброситься на брата с вопросами, но Ринальдо сумел смирить себя, действуя по наитию, он притаился под старым деревом, ожидая момента, когда они поравняются.

У него не было никаких доказательств их вины, верить в такое тоже не хотелось, но он опозорил бы фамилию Монтанари, если бы позволил бросить хоть малейшую тень на свою честь. И он придумал уловку, надеясь, что правда окажется намного проще и безобиднее.

— Сколько времени, Стефано?

Слова прогремели в тишине пустынного переулка. Брат вскрикнул, но узнав его, выдохнул:

— Дурак, — он рассмеялся. — Я чуть не помер от неожиданности.

Стефано пришел в себя, голос его зазвучал уверенно и покровительственно, как обычно:

— Проспись, братик, или говори понятнее, если желаешь узнать время иди к башне и посмотри на часы*.

— Как давно? — грубо ответил Ринальдо, молясь в душе, чтобы все подозрения оказались глупостью.

— Пойдем домой, я устал шататься по городу.

— Мария все мне рассказала.

— Что? Но она ничего не знает!— Стефано схватил Ринальдо за рубаху. — Кретин, зачем ты впутал ее?

— Затем, что ты ходишь по ночам к моей невесте! — не веря себе, блефовал Ринальдо, едва не проклиная себя за страшные, ничем не подкрепленные обвинения.

— Ты в своем уме? Совсем помешался на своей Лючии?! Я был с другой!

— Луиджи сказал, что он узнал ее, но она просила не говорить мне.

— Луиджи — балбес под стать тебе, Лючия не здоровалась с ним, она даже не разглядела его в темноте.

Он резко замолк, осознав, что сказал лишнее.

По телу Ринальдо пробежали ледяные мурашки. Он замер, не понимая, как реагировать. Его сковало открытие правды — факт их встреч подтвердился и требовал объяснений, но у него не поворачивался язык спросить напрямую.

— Знаешь, Мария спросила: зачем ты женился, если любил другую?

— Будто она не знает, — едко и пренебрежительно бросил Стефано, утратив надежду отвязаться от разговора.

— Из-за приданного?

— Заткнись, меня бесят лицемеры, что притворяются, что сыты святым духом. Я выбрал ту, что с деньгами, и в чем я не прав?! Мне не нужно ждать наследства: я уже богат; и ты, будь на толику умнее, поступил так же. Женщины, что полевые цветы — их прелести увядают, едва успев распуститься, а золото остается золотом.

Последнее он произнес почти ликующим тоном.

— С каких пор ты и Лючия…

— Ты — мелкий щенок, а не прелат, и я не обязан исповедоваться перед тобой.

— Как ты смел, ведь они родные, ты и я — тоже.

— Вообще-то Марии грех жаловаться на меня, это она встала между нами. Я промолчу о тебе, тебе ведь не было дела до нее три года назад?

— Три года?!

— А что тебя удивляет, ей было шестнадцать, не бойся, я не спал бы с ребенком.

Ринальдо вспомнил их первую близость, Лючия казалась невинной и стыдливой. Боль и омерзение скрутили внутренности, он согнулся, его вырвало.

— Если тебе станет легче, то знай, я мучился, расставшись с ней тогда. И сейчас мне нелегко отдавать ее даже тебе.

Циничный тон и еще более отвратительное содержание вызвало новый приступ рвоты.

Стефано явно решил воспользоваться этим, он успел отойти на несколько шагов, когда его настиг вопрос:

— Так зачем ты позволил этому случиться? Для чего разрешил ей быть со мной?

— Не ори на всю улицу, иначе завтра будешь краснеть в церкви. Просто так было нужно.

Ринальдо бросился на Стефано, но тот ловко отшвырнул его.

— Зачем нужно было делать из меня осла?

— Потому что я не мог жениться на ней.

— Ты предал родного брата.

— В чем я виноват? Я не мешал тебе. Ты ведь любил ее и был счастлив, когда она согласилась стать твоей даже без венчания?

— Ты знаешь?

— Я хотел придушить тебя, но так было надо.

— Кому это было надо? — до Ринальдо дошло, что Стефано уже дважды повторил это.

— Ей, — сипло и устало произнес тот.

Ринальдо хотел усмехнуться, но лицо его застыло, не получив отклика, Стефано продолжил:

— Ей был нужен муж. А ребенку — отец.

Издав страшный крик, Ринальдо кинулся на брата, пальцы сомкнулись на его шее…

Примечание

* Torre delle ore — Знаменитая башня с часами в Лукке.

Белая роза

1817 год. Вилла Сант-Анна

Ринальдо умолк. Гожде выпростала ладонь из-под покрывала и наощупь дотронулась его руки.

— Вы не были обязаны рассказывать мне всё, это причинило вам ненужную боль.

Почувствовала, как он взял ее за руку, и далее прикосновение теплых губ:

— Это было необходимо, ведь вы твердили, что предательство возлюбленных позорит тех, кого они предали. Тогда я ничем не лучше вас. Та, с которой я жаждал связать жизнь, дурачила меня с самого начала…

— Прошу вас, давайте больше не будем возвращаться к этому? — голос ее прозвучал с нежной мольбой.

— Скажите правду — ложь мне не нужна. Я вам противен?

Она ахнула, не находя ответа.

— Я — обычный человек, а вы - чудесная красавица. Я хочу стать вашим супругом, потому что восхищен вами, но для вас я очередной поклонник, надоедливый безликий чужак.

Пауза затянулась, Годже понимала чувствительность каждого немого мгновения для Ринальдо, она вздохнула, решившись.

— Я могу представить ваш облик, если позволите.

Подавшись вперед, она потянулась руками к его лицу…

***

Теплые пальцы коснулись его лба и неспешно двинулись исследовать лицо. Характер прикосновений менялся: от несмелых и деликатных до замедленных и откровенно-любопытных.

Выражение лица Гожде также не осталось неизменным. Оно плавно переходило от неуверенно-осторожного, напряженно-сосредоточенного, оживленно-заинтригованного до удовлетворенно-расслабленного.

В последний раз кончики пальцев ласково прошлись по зачесанным назад волнистым волосам и вернулись на прежнее место. Ринальдо несколько разочарованно вздохнул — было жаль терять установившуюся между ними мимолетную, но трепетную близость.

— Мне кажется, что вы красивы … — задумчиво произнесла Годже. — Но мне давно не семнадцать, чтобы придавать значение внешности. Для меня важнее то, как вы будете относиться ко мне, если мы ….

Она запнулась, залив щёки горячей краской:

— Если я стану вашей женой.

***

Слова застряли в горле, чувства переполняли: он давно понял, что Годже не из тех, кто дает ложные надежды, забавляясь. Это значило…

— Годже, — он потянул ее за руку, и она поддалась без сопротивления.

Покрывало сползло с плеч, но прекрасная османка словно не заметила того. Ринальдо сглотнул, будучи не в силах отвести взгляд от груди, просвечивающейся сквозь белье, очертаний манящих сосков. Впервые за время их общения уважаемый многими дон был рад, что любимая слепа и не подозревает о разглядывании.

— Вы согласны? Прошу не мучить меня намеками, — прошептал он, более всего боясь отказа.

— Мне страшно … — сейчас я под покровительством княгини и князя, — тихо и грустно произнесла Годже. — Но что будет потом? Утолив страсть, вы поймете, что я не способна вести хозяйство…

— Вы вновь говорите не о том, дорогая, — впервые позволил себе это обращение и, не увидав на ее лице неудовольствия, закончил увереннее. — Если бы я искал хозяйку, то, наверняка, нашел бы не одну за последние девятнадцать лет.

Несмотря на недавно пережитую личную драму, Годже улыбнулась, оценив его иронию.

— Вы удивительно непрактичны, — мягко заметила она. — Стоит ли мне бояться других недостатков? Я предпочитаю узнать обо всех до свадьбы.

Медленно, чтобы не напугать ее, Ринальдо коснулся ее губ почти целомудренным поцелуем.

— Вы сделали меня счастливым.

***

Подходя к дому, он невольно дивился собственному спокойствию. Ринальдо пребывал в полной уверенности: теперь всё пойдет так, как должно. Не было того ликования, снизошедшего на него, когда отец Лючии согласился на брак, как не было и тени нервозности. Но то было тихое счастье, он предвкушал негу будущей жизни с возлюбленной.

Взойдя на крыльцо, дон Монтанари внезапно осознал — Годже будет жить здесь. И умиротворение испарилось! То, что он привык пропускать мимо ушей и глаз, резко обратило на себя внимание: поскрипывание ступеней, шершавые перила, туго отпирающаяся дверь — а ведь она беззащитна и ей требуются удобства! Его мало озаботили выцветшая краска на фасаде или местами облупленные стены — этим он займется летом, тем более, Годже все равно не увидит их, но ей требовалось уютное жилище: теплое, безопасное и отвечающее ее нуждам.

Голова лихорадочно заработала — предстояла серьезная работа. Он наметил срок — две с половиной недели. Если он не успеет, в последнее воскресенье ноября наступит адвент — рождественский пост, что означало бы перенос венчания на следующий год. Это было много разумнее, а еще лучшим было бы не торопиться и дождаться весны. Но он не хотел, не мог больше терпеть.

Виттория была у себя, он постучался и вошел. Сестре хватило взгляда, чтобы всё понять, она с облегчением улыбнулась и подошла обнять его. Его следующие слова заставили ее рассмеяться:

— Нам нужно перестроить дом.

Она самодовольно хмыкнула сквозь выступившие слезы смеха:

— Я твердила тебе об этом больше десяти лет!

Ринальдо не разделил ее веселости, он сел на стул и, взъерошив волосы, озабоченно пробормотал:

— Годже будет небезопасно подниматься и спускаться по лестнице, поэтому я хочу перенести спальню на первый этаж.

— Не помешало бы вообще заменить лестницу. Ступеньки скрипят, вторая снизу и вовсе шатается!

— Понадобится еще одна купальня и нужно заказать большую кровать, — всё более озадаченно хмурясь и говоря будто сам с собой, продолжил Ринальдо.

— Давно пора! — кивала Виттория. — Было бы неплохо обновить мебель. Но, ты прав, начнем со спальни.

— Думаешь, мы успеем до адвента? — спросил он.

— Ты с ума сошел? Куда так спешить? — но уловив тронувшую ее надежду в глазах брата, она смягчилась. — Конечно, можно постараться.

Ринальдо понял, что причина его нетерпеливости разгадана, и смешался.

Но сестра, уже полностью поверившая в успех, решительно подтвердила:

— Завтра же займемся закупом необходимого. Тебе следует найти людей. Я сейчас же составлю список покупок — перин, подушек, белья и возьмусь за обустройство спальни, а вы с Роберто будете следить за работой строителей. Знаешь, — она в детской манере подняла указательный палец. — Если все вместе хорошо поработаем, то справимся.

Они вышли в коридор, живо обсуждая предстоящие изменения. Было решено утеплить полы и стены на первом этаже, слева от входной двери были выбраны две комнаты, из которых они надеялись сделать просторную хозяйскую спальню, куда помимо новой кровати требовалось заказать шкафы, диван и столик, какие стояли в покоях Годже. Также он согласился обновить домашнюю лестницу и крыльцо.

Вскоре Виттория уже с азартом потирала руки, предчувствуя будущие хлопоты и намереваясь справиться с ними наилучшим образом.

***

Годже

За Ринальдо закрылась дверь. Годже еще ощущала его губы на своих… Сердце билось неровно, дыхание также не пришло в привычный ритм.

Она ответила согласием. Это означало…. Волна ужаса накрыла ее. О, Всемогущий Господь! Что она сделала только что?! Поддалась чувствам и забылась в мечтаниях. Это следовало немедля исправить!

— Седеф!

Прислужница откликнулась и вошла в спальню.

— Беги за господином! Проси его вернуться, — в волнении произнесла Годже.

— Что случилось, ханум?

— Мне нужно сказать ему, — она в отчаянии всхлипнула, горестно признав. — Я совершила ошибку.

— Но господин выходил в прекрасном расположении, — осмелилась высказать мнение Седеф.

— Беги же!

— Ханум совсем не жаль господина из конюшни? Он должен исправно нести службу, иначе вызовет неудовольствие нашего общего господина. Дождитесь завтрашнего дня, когда он сам придет к вам.

— Ты считаешь, так будет лучше? — с сомнением спросила Годже. — Но…

— Госпожа, будьте великодушны, после вчерашних волнений, он едва ли смог спокойно выспаться, — вопреки обыкновению внешне равнодушная к делам господ Седеф стояла на своем. — Сегодня под его глазами лежали темные круги, он сильно переживает за вас, ханум.

— Темные круги? — она коснулась своих век. — А у меня? Под моими глазами также лежат тени?

Седеф промолчала, и Годже горестно осознала, что выглядела не лучшим образом.

— Так мне бежать за ним?

— Я поговорю с ним завтра, — пробормотала Годже.

— Ханум желает еще чего-нибудь?

— Нет, я посплю, — мысль о том, что он видел ее покрасневшие глаза, опухшее лицо, задела её, и она решила выспаться, чтобы завтра выглядеть лучше.

Оставшись в одиночестве, она прилегла.

Страх немного утих, но сомнения оставались — что её ждет?

Как она могла столь легкомысленно пообещать невозможное?! Сколько раз она твердила ему о другой вере, своей ущербности, прошлом, и сколько придется повторить, чтобы вразумить его? А ведь браки христиан нерасторжимы!

Вдруг она представила, что он послушается и отступится. Тоска опустила на нее холодную руку и сжала сердце.

Сегодня она могла представить его лучше, чем после описаний Марианны-ханум. Годже вспомнила, как касалась его лица, кровь бросилась в голову, она теми же ладонями прикрыла щеки. Она трогала его, и то, что она увидела ей понравилось: и хотя он был не похож ни на Мехмеда-пашу, ни на князя Коррадо, он был ей приятен. Вспомнились ощущения его кожи, бороды, волос, аромат сена, табака и каких-то духов. Представила, как выглядел со стороны их поцелуй.

Она резко села, мотнула головой, прогоняя грешные мысли, но тщетно. Воображение, развитое вследствие привычки создавать живые образы во время чтений Гюльмисаль, неумолимо шло дальше, рисуя все большие непристойности. Она охнула, представив их на ложе: себя, принимающей его ласки, переплетенные обнаженные тела… Ее поразило то чувство, что она испытала: оно было каким угодно, но отнюдь не отталкивающим …

***

Середина ноября.

После неоднократных отчаянных уговоров Ринальдо, просьбы княгини и, наконец, заступничества князя, отец Амунди сдался и вместо более приличествующего времени катехизации, согласился ускорить обучение и крестить Годже, взяв со всех просящих обязательства способствовать приобщению ее католичеству. Вместо романтических встреч и прогулок ее дни состояли из бесед со святым отцом, а Ринальдо, заручившись согласием князя, передал дела помощникам и занимался домом.

Ринальдо присутствовал на ее крещении, с замиранием сердца он следил за ней, послушно внимающей святому отцу. Годже казалась ему прелестной, в своей искренности и доверчивости; а зажженная свеча в руках Годже взволновала его до слез. И лишь по завершении таинства, увидев ее в белом одеянии, он, наконец, по-настоящему поверил, что его мечты претворяются в жизнь и расслабился.

Дома его ждала Виттория, она понимающе улыбнулась, глядя на помолодевшего счастливого брата.

— Поговорим?

Пребывая в благостном расположении, он с готовностью сел, несмотря на обилие работы.

— После свадьбы мы с Роберто уедем, — она сделала паузу и вздохнула. — Орнелле одиноко, я поживу у нее до лета.

Поймав его удивленный взгляд, она пояснила:

— Мы накопили денег на покупку небольшой фермы, до весны он поживет у друга, а потом займется жилищем.

— Виттория, я был так счастлив, почему же ты решила расстроить меня? Разве я чем-то обидел тебя?

— Вздор! Я люблю тебя, Ринальдо. Ты всегда так добр к нам, что я уже смирилась с тем, что никогда не смогу отблагодарить тебя.

— Тогда почему вы уезжаете?

— Разве не ясно? Ты женишься, и мы не хотим вам мешать.

— О! — возглас тот выражал причудливую смесь изумления, возмущения и досады. — Всё совершенно не так!

Он встал и заходил по комнате, Виттория молча ждала:

— Мне неловко просить и я смогу принять отказ, — он остановился перед ней и заглянул в глаза. — Ты знаешь, она очень дорога мне. Я хочу, чтобы кто-то мог заботиться о ней, когда меня нет рядом. И я не могу доверить такое никому кроме тебя.

— О, дорогой, — Виттория развела руками. — А вы говорили об этом?

— Зачем? Этот дом стал родным для вас. Сделай так, чтобы он стал таким и для Годже.

***

Венчание было назначено на будний день за четыре дня до наступления поста, полным ходом шли последние приготовления: княгиня, решительно отвергнув возражения будущих супругов, озаботилась пошивом свадебного платья — для чего были выкуплены рулонытафты, тюля и прочего шелка, наняты лучшие портнихи Лукки. Князь приказал пополнить запасы вина, оливкового масла и окороков. Строительные работы на ферме Монтанари были завершены, и Виттория занималась благоустройством комнат на первом этаже.

Накануне свадьбы Ринальдо посетил оранжерею, в одночасье попав из хмурого ноября в весенний сад.

Тамошний управитель, приглашенный князем из Прованса мосье Фурнье, вышел к нему, лично предлагая цветы:

— Розы, пионы, гортензии, — гордо перечислял он. — Если мосье желает что-то нежное, то рекомендую анемоны, душистый горошек, гардении…

Ринальдо развел руками — половину названий он слышал впервые:

— Полностью доверяю вам украшение часовни. Но я хотел выбрать букет для невесты.

— Разумеется! — просиял мосье Фурнье и сделал приглашающий жест. — Пройдемте.

Минуту спустя уже в розарии, француз вернулся к обсуждению:

— Мне говорили, невеста очень красива, ей, наверняка, подойдут красные розы — страстные и царственные, алые как кровь!

Ринальдо сдержанно поправил:

— Не красные.

***

Он стоял у куста белых роз. Невыразимо прекрасные, они приковывали взгляд, покоряя утонченной нежностью.

— Великолепный выбор, мосье. Белая роза — символ чистоты и начала нового, — восторженно прошептал фанатично увлеченный своим делом цветочник. — Ваша невеста, несомненно, будет блистать.

***

Конец ноября 1817 года (эпизод перед венчанием описан в фф "Марианна").

В честь дона Ринальдо и его избранницы князь распорядился накрыть столы в большом зале, в котором прежние поколения Сант-Анна принимали высоких гостей. Однако сегодня их гостями стали обитатели виллы — в основном работники конюшни, пришедшие разделить радость со своим патроном. Князь с княгиней произнесли поздравительную речь, и подняли бокалы за молодоженов, спустя непродолжительное время они покинули зал, дабы не стеснять собравшихся. Гости, почувствовав себя непринужденнее, отдали должное закускам и горячим блюдам. Ближе к вечеру свадебный обед завершился, и новобрачные удалились.

***

Вечер

Часть пути их провезла нарядная карета, но к самому дому предстояло пройти по узкой дорожке. Никогда еще путь от дворца до дома не казался Ринальдо таким длинным.

Легкий трепет руки Годже в ладони молодожена наполнял его нетерпением и одновременным ликованием. Его невеста. Удивительная и прекрасная, та, что открыла ему сердце, и в скорости станет его женой.

Он так торопился, что она едва не споткнулась, наступив на подол платья, и только тогда он со стыдом повинился:

— Прости, — Ринальдо остановился и, взяв обе руки Годже, поцеловал их, согревая дыханием. — Я глупец.

Она качнула головой и шепотом призналась:

— Я тоже хочу скорее оказаться дома.

Он не нашелся с ответом, не понимая, как у нее получалось произносить самые простые слова так, что его с головы до ног топило радостью?

Совладав собою, он повел ее бережно и нарочито неспешно, обещая себе будущие удовольствия в награду за нынешнее смирение.

****

У крыльца их встретили Виттория и Роберто. Сестра расцеловала его и сердечно обняла невестку. Роберто, пока стесняющийся прелестную Годже, осторожно пожал ей руку.

— Мы переночуем у Орнеллы, она давно зазывала нас в гости, — произнесла сестра, поблескивая глазами.

— Виттория, — укоризненно, но с благодарностью за проявленную деликатность, произнес Ринальдо. — Я рассчитывал провести праздничный вечер вместе.

— Дорогой, не смеши меня, зачем мы вам? — она снова поцеловала брата и голосом, полным сентиментальных слез, проговорила. — Я так счастлива, да хранит вас Бог.

Она прошептала молитву и перекрестила их, прежде чем сойти с крыльца.

***

Не успела закрыться калитка за Витторией и Роберто, как ее отворили османские прислужницы. Ринальдо почти застонал — для него их появление означало очередное промедление, но Годже просияла улыбкой, заслышав знакомые голоса: их присутствие явно обрадовало ее. Она вовремя передала свадебную розу младшей.

— Любимая, ты дома, — он поднял ее на руки, Годже ухватилась покрепче, заранее предупрежденная о традиции.

Оказавшись внутри, он поставил ее и, держа за руку, медленно повел по коридору к спальне, давая время запомнить дорогу.

— Ханум?

Он обернулся — за ними следовали османские служанки. Лица были неуверенно-озабоченными, очевидно, им было неуютно на новом месте. Жених вздохнул, но секундная слабость прошла, и он попросил Годже перевести, что она и сделала:

— Господин Ринальдо покажет кухню и вашу спальню. Пожалуйста, займите себя до завтрашнего утра.

Дождавшись перевода, он оставил Годже у дверей спальни, а сам поспешил провести заметно успокоившихся женщин сначала на кухню, а затем в их комнату на втором этаже.

***

Когда он вернулся — коридор был пуст. Ринальдо распахнул дверь. За окном лишь начали сгущаться тени. Он решил не зажигать свечей. Годже стояла в центре комнаты в белом платье, держа в руках манто. Она обернулась на звук и улыбнулась, протягивая руку.

Он не помнил, что случилось дальше, но в следующий миг они сидели на кровати и целовались. Вернее, целовал он, а она тихо смеялась, когда эспаньолка щекотала ей шею.

— Если хочешь, я сбрею ее.

Мягкая ладонь легла ему на щеку.

— Но она мне нравится, — проворковала Годже.

— Дорогая.

Силы сдерживаться покинули его. Он сорвал с себя шейный платок, а далее занялся платьем.

— Вы напрасно отпустили Седеф и Гюльмисаль, — шутливо заметила жена, она села бочком, и принялась наощупь помогать ему справиться с затейливо спрятанными за оборками завязками и крючками. Их пальцы то и дело встречались, порой мешая друг другу, порой вызывая смех, но больше разжигая нетерпение.

Он хмыкнул и внезапно перестал торопиться — у них впереди жизнь, так чего переживать о нескольких мгновеньях? Ринальдо аккуратно отстегнул коротенькую жакетку-лиф и запечатлел поцелуй над ключицей. Снял с правой руки длинную перчатку и поцеловал раскрытую ладонь, после чего проделал то же самое с левой. Переместившись за ее спину, он расстегнул застежку платья и снял его.

Плавным, тягучим движением он развернул полуобнаженную Годже и, наконец, привлёк к себе.

Было ли что-нибудь в этом мире слаще, чем целовать ее? Ласкать пышную грудь и скользить по гладким упругим бедрам — это было наслаждением — сердце заливало горячей кровью и не только сердце — главный орган разбух и томился, простреливаемый иглами жгучего желания.

Он заметил, что на теле возлюбленной совсем не было волос — пикантная подробность возбудила пуще прежнего. Он чуть развел ей ноги, поглощая глазами покорную томную красавицу, протянул руку и дотронулся гладкого лобка, вырывая из уст Годже вздох. Шелковистая кожа нижних губ и влажная ложбинка между ними сводили с ума.

Ринальдо находил жену неземной, прекрасной нимфой, созданной, чтобы приносить наслаждение мужчинам. Мужу. Ему одному. Он задёрнул боковые занавеси, потянул за шнурок у правой стойки — узел, удерживающий занавесь, развязался, повторное действие слева — и фалда балдахина скрыла их от остального мира.

В наступившей темноте, он избавился от одежды и поспешил к любимой. Нависая сверху, он слегка прижался, наслаждаясь прикосновениями к шелковистой коже. Запах розового масла, которым она умастилась для него, исходил от кожи и волос, кружа голову.

Он прошептал ей на ухо:

— Позволь мне любить тебя.

Ринальдо почувствовал ее расслабление: она медленно выдохнула, сгибая ноги в коленях и разводя их шире…

Поддерживая любимую за ягодицы, он толкнулся вперед, представляя, что забирает целомудрие, учит тому, что значит быть женой тосканца, жадного до любовных утех. Всё это было глупостью — она не была невинной, и он отнюдь не являлся записным покорителем женских сердец, но сейчас, он всей душой стремился запомнить мгновение первого единения. Упругие атласные створки ожидаемо проиграли напору и поддались, пропуская во влажный жар, облепивший его плоть со всех сторон. Издав гортанный вскрик, в котором смешались вожделение и удовольствие, Ринальдо, чьи мышцы превратились в сталь, на секунду замер, чтобы перейти к действу, коему полагалось сделать их истинными супругами*.

— Тебе удобно, любовь моя?

Лежа на спине и, целиком находясь в его власти, она кивнула. Не в состоянии оторваться от возлюбленной, о которой грезил последние месяцы, Ринальдо, крепко обхватив бедра Годже, дал волю давно сдерживаемым желаниям.

Примечание

*Согласно вере, брак считается действительным, если произошла консумация. В противном случае его можно отменить (произвести развод).

Новое

Его позвал нежный голос:

— Господин.

Он довольно промычал — ему нравился сладкий сон, в котором с ним говорила Годже. Чуть позже его качнула чья-то рука, она снова позвала его, и теперь в голосе ясно звучала мольба:

— Мой господин, проснитесь.

Он распахнул глаза и понял, что Годже звала его наяву.

— Что случилось, amata? — беспокойно спросил он: жалобный тон испугал его — она спокойно заснула в его объятиях, а теперь страдает по неясной причине.

— Все хорошо, — заверила она и расстроенно добавила. — Но мне нужна Седеф, а я не могу найти ручку звонка*.

Ринальдо выдохнул — у нее ничего не болело, по крайней мере, голос ее выровнялся. Про себя наметил задачу на ближайшее время — провести шнур с колокольчиком в комнату помощниц.

Он сел и отодвинул фалду балдахина — в комнате было темно, и он не узнал даже примерного времени.

— Сейчас, — он зажег лампу и быстро оделся.

***

К счастью, тревоги по поводу самочувствия любимой оказались напрасными — ее разбудила нужда. Пожилая османка, услышав просьбу хозяйки ушла за ночной вазой. Он отыскал и помог Годже надеть сорочку и остался сидеть на краю кровати.

Вернувшись, османка отвела жену в помещение купальни, спустя десяток минут она вернула ее и удалилась, оставив их наедине.

— Любимая, тебе следовало сразу сказать мне, я испугался за тебя…, — прошептал он, обнимая Годже.

На прелестном лице отразилось сомнение:

— Разве это не стало бы для вас оскорбительным?

— Как такое может оскорбить? Люди испытывают нужду — это непреложно, так мы устроены по воле Бога.

— Но я все равно сожалею, что потревожила вас. Возможно, было бы лучше перенести сюда кровать Седеф?

От неожиданности Ринальдо поперхнулся и закашлялся, затем улыбнулся, притягивая Годже ближе.

— Нет. Эта комната только для нас, — он снял недавно надетую сорочку.

Ночью спальня остыла, Годже поежилась, но не возразила, а лишь прикусила нижнюю губу и шумно вздохнула. «Ничего, — мысленно пообещал ей Ринальдо. — Сейчас нам обоим станет жарко».

Страсть, сполна утоленная несколько часов назад, вернулась с удвоенной силой — вкусив ее, он был не в состоянии успокоиться. Орган пульсировал и давил, распираемый горячей кровью. Ринальдо увлек жену на кровать.

Он не затушил огонь в лампе и не стал занавешивать кровать. Ему хотелось налюбоваться ею сполна.

***

Годже

Когда муж вышел из спальни, она сонным сознанием не могла утверждать: утро ли, или же давно наступил день. И это было, действительно, совершенно неважным. Истома, владевшая ею по прошествии ночи, во время которой им не удалось выспаться, не позволила подняться вслед за ним, и она решила полежать еще несколько минут, прежде чем позвать помощницу.

Она улыбалась, лежа свернувшись под одеялом, в обнимку с подушкой. Она вновь стала замужней. Годже поправилась — не так: нынешний брак будет другим: теперь ей не требуется соперничать за внимание супруга, бояться за себя, ревновать к другим. Отныне он — ее единственный, а она — его. Годже дотронулась до груди и томно вздохнула, вспоминая, сколько поцелуев приняла на себя эта нежная кожа.

Минувшая ночь стала для нее откровением. Глубина ее чрева отозвалось на ласки и была сожжена в огненном танце. Ринальдо был нежен, и вместе с тем ненасытен, искренен в своем обожании, он победил ее страх и пробудил желание. И она, вспоминая произошедшее, удивлялась ожившей чувственности, которая, как она полагала, была давно погребена, вместе с некогда любимым мужем.

***

Ринальдо

Он постучался в свою бывшую спальню, чтобы разбудить женщин. Называть их служанками с непривычки не поворачивался язык. В доме отца не держали прислугу, хотя к матери иногда приходила небогатая овдовевшая соседка — помогать по хозяйству и заодно немного подзаработать.

На его небольшой ферме со всем незамысловатым хозяйством Виттория справлялась в одиночку. Но она и Роберто еще не вернулись, а ему надлежало позаботиться о Годже.

За дверью послышались шаги.

Османского он не знал, а потому молча отвел женщин на кухню. Показал им кладовку с продуктами, полку с посудой и потухший очаг, на котором стоял чан с теплой водой, надеясь, что они догадаются развести огонь и приготовить завтрак. Сам он вычерпал воду, отодвинул пустой чан и отправился с двумя ведрами в спальню. За ним последовала та, что постарше.

***

Годже

Дверь тихонько скрипнула, послышались шаги, Годже приподнялась, опираясь на подушки, кто-то подошел. Оказалось, это пришла Седеф.

— Ханум желает умываться?

Годже села на край кровати, руки помощницы надели на нее халат, который Марианна-ханум именовала пеньюаром.

Направляемая рукой Седеф, она осторожно шла, считая шаги по пути.

Оказавшись внутри уже знакомого огороженного ширмой угла, куда поставили ночную вазу, она с удовольствием облегчилась. Ей подали афтофу, после чего она вышла, наслаждаясь ощущением легкости и чистоты.

Годже забралась в невысокую, округлую, насколько она могла судить, купальню.

— Ханум, здесь не так много воды, чтобы наполнить чан, поэтому я просто полью вам.

— Хорошо.

Она сняла одежду и отдала Седеф, вскоре на нее полилась теплая вода. Годже умыла лицо, шею, ладони заскользили по груди и животу, вскоре она почувствовала прикосновение мокрой ткани к спине — помощница умудрялась лить воду и мыть ей спину. Наконец, ей подали согретую у очага простынь и она, закутавшись, выбралась из купальни. Седеф усадила ее на стул и причесала.

— Госпоже заплести косу?

Она вспомнила о признании Ринальдо: он говорил, что влюбился, впервые увидев, и тогда она была с распущенными волосами. Она прикусила губу и чуть приврала:

— Еще не решила, оставьте пока так.

В конце Годже протерла зубы и десны смесью измельченных трав, мела и соли, привезенной из Бебека, и прополоскала рот травяным отваром, завершив утренний уход за собой.

***

Ринальдо

Он почти вышел из купальни, но увидав жену в тонком пеньюаре, задержался. И поскольку пожилая османка, вероятно, робеющая перед ним, ничего не сказала Годже, и та не возразила, он в безмолвии простоял углу у двери, наблюдая за ее купанием и прихорашиванием. Любуясь женскими прелестями, он тем не менее старался запомнить ловкие движения помощницы: то, как та лила воду, мыла, куда положила тряпицу для обтирания, как закутала свою госпожу после купания. И отнюдь не низменная похоть владела им.

Из-за работы на конюшнях, сам он мылся часто: Виттория, не терпящая резких запахов, допускала их с Роберто к столу после омовений и переодевания. При этом им вполне хватало одной купальни: Виттория ходила туда утром, а они с Роберто — по вечерам. Никто никому не прислуживал — каждому было достаточно ведра согретой воды, плошка и небольшой кусок морской губки для лучшего очищения от грязи. А накануне свадьбы, он посетил знаменитые местные бани.

После того, как женщины покинули купальню, он разделся: ему хватило оставшейся воды, чтобы умыться, омыть подмышки и пах. В конце, побуждаемый любопытством, он прополоскал рот жидкостью из склянки, повторяя за Годже. Она оказалась горьковато-терпкой, однако, весьма освежающей. Торопясь, Ринальдо оделся и поспешил выяснить, как обстоят дела на кухне.

***

Гюльмисаль

Гюльмисаль тщетно пыталась разжечь огонь в очаге. Ничего не помогало. Надышавшись дымом, она закашляла, размазывая по лицу сажу. Слезы выступили на глаза. Руки не слушались, пальцы дрожали — неужели Годже-ханум не предупредила мужа, что она — чтица, а не кухарка! Уж лучше было пойти купать госпожу.

Сзади послышался шум, скорее всего, вернулась Седеф. Она обернулась, и не удержалась от пораженного восклицания. Супруг Годже-ханум, а стало быть, ее господин, наблюдал за ее безуспешными попытками. Гюльмисаль виновато опустила взгляд, он подошел и произнес непонятное:

— Lo faro da solo.

***

Ринальдо

Он принес из кладовой хлеб, сыр, колбасы, яйца, мясной пирог и бутыль вина, подвел расстроенную девицу к столу, положил перед ней нож и большую тарелку, а сам вернулся к печи.

Вскоре послышался стук металла по дереву, судя по звукам — дело спорилось, стук ножа становился все более мерным и четким. Чуть погодя он обернулся и вовремя — девушка почти полностью нарезала большую буханку хлеба, рассчитанную на несколько дней.

Ринальдо встал, отряхнул и вытер руки о кухонную тряпку, подошел к столу и медленно, чтобы османка уразумела, произнес:

— Не всё.

Он отодвинул хлеб, отрезал от больших кусков часть колбасы и сыра, а остальное отнес в кладовку.

— Этого довольно, — вновь пытаясь быть понятым, объяснил он.

К его удовольствию, девица оказалась неглупа, большие карие глаза блеснули пониманием, и она приступила к нарезке с вполне уверенным видом.

На кухне потеплело, он сходил за Годже и усадил ее за стол. Поставив сковороду на огонь, Ринальдо показал второй османке, должно быть, старшей сестре или тете нерадивой девицы, как следует делать брускетты.

У той все с самого начала пошло отлично — она ловко обжарила не только хлеб, но и колбасу. И когда он положил на сдобренную маслом брускетту ломтик сыра и поджаренной колбасы, она закивала, ловко повторив, едва ли не быстрее его, чем заслужила искренний одобрительный возглас.

***

После завтрака они вернулись в спальню. Он усадил ее на кровать, до сих пор сомневаясь, что она в его доме. Но все было правдой — Годже сидела перед ним в светло-розовом платье и теплой белой шали, даже через одежду ощущал мягкость и тепло ее тела, светло-каштановые кудри пахли цветами, а улыбка — свежим тизана.

За завтраком османки наотрез отказались от вина, как объяснила Годже — их вера считала распитие грехом. Она также еще не привыкла даже к церковному сладкому вину и выбрала травяной чай. Ринальдо пожал плечами, но за компанию присоединился к ней.

— Как ты себя чувствуешь, mia cara?

— Очень хорошо, — по ее лицу пробежала тень беспокойства. — А вы, мой господин?

Он удивился вопросу — ему казалось, что всем очевидно насколько он счастлив.

Его красавица виновато добавила:

— Жаль, что я не могу стать заботливой женой. Я бы очень желала этого.

— Я чувствую себя великолепно и всем доволен, — он с радостью отметил очаровательную улыбку, вернувшуюся на ее лицо, и приправил ответ слегка непристойным намёком. — И это всё только благодаря твоим заботам.

***

Порозовев, она обняла его, прижимаясь теснее:

— Мне следует предупредить Седеф, чтобы она принесла обед сюда?

Его руки сняли с нее теплую шаль.

— Да, и на ужин мы тоже вряд ли выйдем, — прошептал он, жарко дыша ей в шею, она чувствовала его руку за спиной, которой он удерживал ее, ощупывая и поглаживая грудь второй.

Годже не отстранилась, а лишь вздохнула. Она догадывалась, отчего он так жаден и нетерпелив — через три дня удовольствия станут запретными, и супруг старался не потерять скоротечное время. И хотя воспитание требовало от нее скромности, сама она, оказавшись наедине с тем, кто осыпал ее сладостными ласками проведенную вместе ночь, не противилась вспыхнувшему влечению.

Она ответила на поцелуй, и потянула за рубашку, надеясь, что у нее получится снять ту с любимого. Годже довольно хихикнула, когда это ей удалось.

— Люблю тебя, моя ханум.

— Опустите занавески, — попросила она.

Стало чуть теплее и как будто тише — они оказались в их собственно маленьком мирке. Годже сняла платье через голову, оставшись в нижней юбке.

***

Гюльмисаль

Годже-ханум велела подать обед в спальню, но отказалась от прислуживания за столом. А потому им с Седеф почти весь день было нечем заняться. Она достала книгу и немного почитала вслух, так что даже невежественная Седеф могла развлечься. Когда солнце начало клониться вниз, в комнате стало мало света, и она закрыла книгу. Седеф заторопилась — нужно было отнести еду в спальню госпоже и господину.

На кухне Гюльмисаль задумалась: не прогонит ли муж их прекрасную ханум, когда откроется, что та совершенно ничегошеньки не умеет делать? Впрочем, девушка с неудовольствием вспомнила свой утренний конфуз у печи — а ведь она не слепа.

На сковороде под присмотром Седеф шипели яйца, поджаривались ломтики хлеба. Вот кому не стоит беспокоиться в этом доме! Гюльмисаль впервые за долгое время с уважением взглянула на сноровистую женщину.

Девушка вернулась к размышлениям: А сама госпожа? Бедняжка ничего не видит, иначе согласилась бы она навсегда покинуть великолепный дворец, в котором с ней обращались как с султаншей, и перейти жить в десять раз меньший дом? В жилище всего с четырьмя спальнями, без прислуги, где хозяин собственноручно разжигает очаг! Она непонимающе пожала плечами, позволив себе искренне пожалеть слепую ханум.

На улице послышался лай собак и голоса. Женщины беспокойно переглянулись.

— Иди в комнату, — скомандовала Седеф.

Гюльмисаль хотела возразить: с чего это простая служанка распоряжается ею — специально обученной личной помощницей госпожи. Но распознав среди голосов мужской, прикусила язык и, оробев, подчинилась.

***

Виттория с удовольствием взошла по ступенькам нового крыльца — как бы радушно их не встретила Орнелла, ее тянуло домой.

«Как там Ринальдо? — мелькнула в голове мысль. — Сейчас мы это и выясним».

Она обернулась к Роберто, узнать, отчего тот мешкается у калитки — оказалось, ему не давали прохода проголодавшиеся собаки.

— Сейчас, сейчас, — он вынул из мешка пирог, переданный тетушкой к ужину, отломил два куска и бросил любимцам. — Неужели дядя забыл вас покормить?

Виттория насмешливо фыркнула, пробормотав под нос:

— Упомнишь тут о скотине, когда под боком теплая красавица.

Она развернулась у самой двери и направилась к загону, проверить кормушки любимых козочек.

***

*сонетка - приспособление для вызова прислуги: ручка, прикрепленная к шнуру со звонком, проведенному в комнату слуг.

Адвент

Рождественский пост 1817 года.

С наступлением поста Ринальдо вышел на работу, и связано это было не столько с необходимостью отработать пропущенный в предсвадебных хлопотах месяц, сколько попыткой справиться с искушением.

По прошествии четырех ночей в объятиях Годже, он мучился невозможностью утолить желание. Так, работа в конюшне стала своеобразным выходом днем, невольно отвлекая его от томления плоти. Тяжелее было ночью, когда жена касалась его и обнимала во сне.

Видимо терзания иногда прочитывались на лице, поскольку пару раз в разговоре со старыми конюхами проскальзывали размышления о том, что свадьбы гораздо отрадней устраивать после поста.

***

Начало декабря. Годже

Годже привыкла просыпаться раньше, чем делала это в Хюмайунабаде и на вилле до замужества. Во-первых, как бы ни старался Ринальдо уберечь ее сон, она сквозь дрёму слышала, когда он вставал и одевался, но не желая его расстраивать, притворялась спящей. Во-вторых, ей было неловко перед сестрой мужа — та с утра занималась хозяйством, и Годже стыдилась залеживаться допоздна.

Ее утро начиналось, едва за Ринальдо закрывалась дверь. В спальню приходила Седеф, помогала ей привести себя в надлежащий вид, и они шли завтракать. Годже помнила первый завтрак с Витторией и Роберто.

***

На второе утро после свадьбы ей предстояло выйти к столу и провести время в обществе сестры и племянника мужа. Узнав об этом, она малодушно попыталась избежать этого, чувствуя себя чрезвычайно стесненной, представив: что они подумают о ней, взрослой женщине, которую как ребенка будет кормить помощница?

— Мой господин, могу ли я поесть в комнате?

— Но почему, amata? — в его голосе слышалось удивление и легкая тревога.

— Я буду ужасно выглядеть. Они будут презирать меня…

Годже почувствовала нежное прикосновение губ ко лбу, теплые объятия, и слова, развеявшие сомнения:

— Ты не можешь выглядеть ужасно. Помни — теперь это твой дом. Ты в нем такая же хозяйка, как Виттория. Не бойся ее. Она добра и обязательно полюбит тебя.

Годже недоверчиво покачала головой — она слишком хорошо знала, как ревнивы женщины, делящие одно пространство.

— Мужчины не могут знать истинных мыслей женщин.

Супруг поцеловал ее за ушком и шепнул:

— Она никогда не обидит тебя.

— Отчего ты так уверен?

— Потому что я знаю сестру и то, что она ни за что не захочет расстроить меня.

И он не соврал. Завтрак прошел спокойно. Возлюбленный подвел ее к столу и заботливо усадил. Севшая рядом Седеф привычными движениями направила ее правую руку к чашке с тизана, левую — к тарелке и приборам, помогая освоиться. С другой стороны сидел Ринальдо, он вел разговор с сестрой и ее сыном, все старались быть с ней любезными, она ощутила их стремление сделать ей приятно и, наконец, смогла расслабиться.

***

Обыкновенно после завтрака Седеф оставалась помогать госпоже Виттории по хозяйству, а они с Гюльмисаль уходили в часовню. Помолившись вместе с княгиней, они вместе направлялись во дворец. Там они с госпожой Марианной занимались в музыкальном зале или проводили время в будуаре в беседе под скромные постные угощения.

К полудню они возвращались домой, Ринальдо и его племянник Роберто тоже приходили на обед. Для Годже это было приятным, но скоротечным временем, потому что после обеда мужчины спешили вернуться на службу. От скуки ее отвлекал интерес Гюльмисаль к изучению итальянского языка, что было весьма разумно в условиях жизни в Тоскане. Девушка часто задавала вопросы и пыталась соединять новые слова в более или менее пригодные фразы, и Годже было отрадно отмечать результаты ее стараний.

***

Середина декабря. Гюльмисаль

Ее положение в доме супруга Годже-ханум не особо поменялась — она по-прежнему оставалась при госпоже и, если ничего не случится, то, наверняка, и дальше останется при ней. И она, в отличие от Седеф, была бы этому рада — здесь было интереснее — на что она могла рассчитывать, вернувшись в пустующий дворец в Бебеке? Снова проводить все дни и ночи в компании вечно бурчащей Седеф в тех же комнатах павильона, да в однообразных прогулках по дорожке внутреннего сада?

В Италии многое было внове: люди, их общение, столь отличное от того к которому она привыкла, язык, еда, ощущение большей свободы, а главное, здесь жил ее любимый господин. Не господин Ринальдо, за которого вышла замуж Годже-ханум, а ее благодетель — князь Коррадо Сант-Анна, которого она с детства знала под именем Турхан-бея.

Правда, не все обстоятельства нынешней жизни радовали ее.

В здешних краях осень была дождливей и прохладнее, а с наступлением соблюдаемого в здешних краях поста со стола исчезли пироги донны Виттории, густые, наваристые соусы и хрустящие хлебцы с ветчиной и колбасами — еда стала довольно скудной. По утрам и вечерам им доставалось немного вареной на воде крупы — каши, как называла это госпожа Виттория, едва-едва сдобренной ароматным маслом и кусочек пресного хлеба с сыром. Только в обед они могли поесть досыта, впрочем, мясных блюд не было совсем, хотя несколько раз подавали рыбу.

С другой стороны, пост у христиан был не столь тяжел, как тот, что они с Седеф соблюдали в Константинополе, но, как узнала Гюльмисаль, количество постных дней у них было намного больше.

Но, слава Всевышнему, сегодня было воскресенье. В этот день им полагалось есть непостные блюда и даже то, что мужчины вернутся сегодня рано, не портило ей настроение.

***

Виттория хлопотала на кухне — томатный соус был готов, осталось лишь отварить пасту. Ринальдо и Роберто уже пришли со службы и умывались к обеду. Седеф привела и усадила Годже за стол, и вернулась к очагу — помогать. И хотя они не знали языков друг друга, но будучи приблизительно одного возраста и проведя всю жизнь в труде, неплохо поняли друг друга и поладили. Сейчас Виттории было достаточно подать османке знак рукой, чтобы та собрала со стола раскатанное, порезанное на тоненькие полоски и слегка подсушенное тесто и поднесла к кастрюле с кипящей водой.

Паста приготовилась за пару минут и была отправлена в котелок с соусом, пара ловких движений, и она перемешалась с ароматной подливой, сдобренной сушеными травами и оливковым маслом. В воскресный день Виттория сделала послабление, щедро посыпав блюдо сыром.

— О, сегодня у нас паста! — обрадованно проговорил Роберто и шутливо добавил. — Спасибо, донна Виттория!

— Незачем так радоваться еде во времена адвента.

— Как же мне ей не радоваться? Это мое любимое блюдо, пусть даже без мяса.

***

Годже захотелось попробовать угощение, так нахваливаемое племянником — ей нравился веселый и непринужденный тон, присущий юноше, и хотя ей не суждено было узнать, как он выглядит, ей казалось, что в юности Ринальдо, наверняка, был таким же.

Перед ней поставили миску. И тут произошла заминка. Седеф замешкалась, она нерешительно взялась за ложку, но паста была слишком длинна, однако, спустя пару мгновений она догадалась посмотреть, как с этим справляются другие.

Годже поднесла вилку, переданную Седеф, и попробовала расхваливаемое Роберто блюдо. Удовольствие, почти грешное в период поста, преисполнило ее. Соус был густым и ароматным, на вкус — одновременно и сладковатым, и кисловатым, и пряным. Она не удержала вопрос:

— Из чего это приготовлено? Я впервые ем такое.

— Дорогая, это обычное тесто в соусе. Вам понравилось?

— Да, — искренне ответила она.

— Когда кончится пост, я буду часто готовить пасту. Ринальдо и Роберто очень любят ее.

Она прикусила губу, но разочарование все же сорвалось с губ:

— Жаль, что я не могу научиться этому.

Ринальдо коснулся ее руки:

— Не нужно расстраиваться из-за таких пустяков.

Но в эту минуту в его утешение вмешалась Виттория:

— А к чему расстраиваться? Это совершенно не сложно. Я с радостью научу вас замешивать тесто.

Роберто

Все давно улеглись и, вероятно, спали. Незадачливому Роберто сегодня не повезло, сон не пришел вовремя. И теперь он ворочался под одеялом в прохладной спальне, напоминая себе о том, что если не уснуть пораньше, то утром дяде Ринальдо придется его будить. После постного ужина желудок быстро опустел. Желая избавиться от неприятного подсасывания голодной утробы, Роберто решил наведаться в кладовку за хлебом.

Он спустился и прошел на кухню, здесь было много теплее. Стол, как было заведено в их доме, стоял чисто убранным. Роберто пожал плечами и, скороговоркой пробормотав извинения перед Богом за несовершенство плоти, направился в кладовку. Оторвав от лепешки небольшой кусок, он, было, двинулся обратно, но заслышав неподалеку шорох, замер перед дверью, не желая оказаться застигнутым матерью за малодостойным поступком, и быстро прикрутил фитиль лампы. Стало темно и тихо. Он сообразил, что вполне вероятно, что сюда необязательно должна прийти мать.

Возможно, это дядя также решил наведаться за едой? Быть может, голодом мучается его жена? Роберто посочувствовал милой тётушке — еще бы! Она лишь недавно приняла их веру и, наверняка, не была рада скромным кушаньям. Если всё так, то он мог спокойно дождаться момента, когда они с дядей Ринальдо обнаружат друг друга. К счастью, перед ним ему будет нисколько не стыдно — ведь они окажутся в совершенно одинаковом положении.

Но скрип послышался совершенно с другой стороны. Открылась дверь купальни — догадался Роберто, он прильнул к щели и увидал прислужницу тёти — ту молоденькую, которая дичится и почти не покидает покоев госпожи. Он собрался выйти из укрытия, совершенно не собираясь стыдиться иноземки и, вдобавок, иноверки, однако, задержался, рассудив, что от него не убудет, если он переждет в кладовой пару минут.

Девица с головы до ног была закутана в какое-то покрывало и шла медленно, явно стараясь ничего не задеть и не наделать шума. Она держала перед собой свечу, и ему было хорошо видно ее лицо — чуть бледноватое с большими карими глазами, в которых отражался пляшущий огонек. Османка поставила свечу на подставку и, сев на низкий стул у очага, все еще хранившего тепло, аккуратно размотала накрученное на голову покрывало. Теперь Роберто мог разглядеть ее профиль — высокий лоб, нос с крошечной горбинкой и тонкие губы; одетая в бесчисленные одежды фигура ее осталась загадкой, однако его внимание обратилось к совершенно другому.

Она промокнула волосы и принялась расчесываться. Тёмные волны спускались куда ниже спины сидящей девушки, едва ли не касаясь пола. Влажные завитки переливаясь, поблескивали черненой медью. Он залюбовался — волосы его матери тоже были красивы, но они не были так густы и длинны.

Снова скрипнула дверь — из купальни вышла пожилая прислужница тети и что-то пробормотала молодой, та еле слышно вздохнула и встала, взяв свечу. Роберто с некоторым сожалением проводил взглядом девушку, покинувшую кухню вместе со старшей товаркой.

Очарование праздника

24 декабря 1817 года.

Виттория провела день в предпраздничной суете и заботах. И к его исходу всё было в должной степени подготовлено: в кладовке вызревали обложенные ароматными травами и солью каплуны и окорок — главные блюда завтрашнего стола. Их следует запечь позже, сейчас же они занималась сладким — она резала орехи и цукаты для панфорте, невестка вместе с молодой помощницей вмешивала цукаты и сушеные фрукты в тесто для куличей, в то время как Седеф следила за котлом, в котором тушился угорь в наваристом соусе.

Последний день поста заканчивался, настроение было радостным, как обычно, перед Рождеством.

На кухню зашел Ринальдо, вопреки обыкновению, в этот раз в честь сочельника он вернулся пораньше.

— Добрый день.

Годже подняла голову, откликаясь на голос мужа, и , занятая тестом, подарила ему чуть рассеянную улыбку. Щеки Ринальдо, вошедшего с холода в теплую кухню, вспыхнули румянцем; Виттория, радуясь за него, усмехнулась.

— Как вовремя, — отозвалась она, вернувшись к измельчению миндаля. — Нужно принести побольше дров.

Он кивнул ей и вышел.

***

Годже успела многое узнать о Рождестве — отец Амунди, госпожа Марианна, донна Виттория и, конечно, муж рассказывали ей о чудесном рождении сына Божьего. И она очень ждала его наступления. Хлопоты золовки, вносили приятное оживление в размеренную жизнь дома. К тому же, она посильно участвовала в этих приготовлениях.

Несколько дней назад донна Виттория предложила ей научиться делать пасту, тогда Ринальдо воспринял это за шутку, но не она. Когда же он понял серьезность ее намерения, то стал отговаривать, вероятно, не веря в ее способности. Это было обидно, но она удержалась от слез и проявила характер, сумев успокоить его тревоги. Последнее время она проводила послеобеденные часы в компании золовки, постигая кулинарные премудрости. Она не могла стоять у очага или работать ножом, но ей доверяли замешивать и раскатывать тесто. Неожиданно она вспомнила, что такое ей знакомо — в детстве они с сестрами помогали маме и частенько возились с тестом. Заслоненные более яркими и мрачными событиями, те воспоминания стерлись из памяти, но руки забыли не все. И когда Виттория передала ей скалку, чтобы раскатать замешанное ею же тесто, результат вышел на удивление неплохим!

***

Наконец наступил вечер — Ринальдо раздал всем, даже Седеф и Гюльмисаль, по тонкому кусочку пресного хлебца и поздравил с сочельником, затем они полакомились потушенной в соусе рыбой и пастой, получив на сладкое цукаты и сушеные фрукты.

После ужина Годже отправилась переодеваться к полуночной службе. Она была почти готова, когда в спальню постучался Ринальдо — ей был хорошо знаком его стук.

Дверь тихо скрипнула, Годже повернулась к мужу.

— Carissima!

Распознав в возгласе восхищение, она позволила себе кокетство, элегантно оборачиваясь вокруг, расправив подол нового платья.

— Оно красиво? — уверенная в его ответе, она ждала похвалы наряду.

— Ты — красивая.

Довольная Годже отпустила помощницу, обратившись к ней по-османски.

Супруг подошел и поцеловал ей руку, не удержавшись, он прижался сильнее, чем то позволительно постящимся.

— Ринальдо, — она укоризненно прошептала. — Адвент.

— И, к счастью, завтра он закончится, — также шепотом ответил ей муж.

Она тихо рассмеялась — этот месяц дался обоим нелегко — лишь искренняя вера придавала ей крепости совладать с искушением. И она солгала бы, сказав, что не рада окончанию строгого воздержания.

— Не слишком ли тонки чулки? Ночь будет студеной.

— У меня теплые сапоги.

Ринальдо отошел на мгновение и вернулся с сюрпризом: он накинул ей что-то на плечи, и она ощутила окутавшее ее тепло.

— Что это? — удивленно спросила Годже, ощупывая мягкую, пушистую ткань.

— Твой подарок на Рождество.

— О! — она смутилась. — Но я же не ребенок.

— Т-с-с. Просто скажи — тебе нравится?

Она кивнула.

— В кашмирской* шали ты не замерзнешь. Надень ее под плащ.

***

Полуночная месса произвела на Годже впечатление — с первых же минут запах благовоний, невероятная музыка: величественная и умиротворяющая, голос отца Амунди, ставшего для нее родным, ввели в удивительное состояние. Забылись хлопоты, улетучилась усталость, картины истории, рассказываемой торжественным, но радостным голосом, всегда спокойного святого отца, протекали перед ее внутренним взором, душа радовалась чуду.

Она стояла окруженная людьми, ставшими столь близкими, что ее не смущало присутствие незнакомцев — она знала, что где-то недалеко находится ее подруга с мужем и сыном, ощущала руку Ринальдо, слышала шепот Виттории, возносящей молитву. Ей было спокойно. Наконец, служба окончилась, они неспешно вышли на воздух. Исполненная благодатью она молчала, ей не хотелось говорить, казалось, Ринальдо понял это и тихо вел ее домой.

Уже перед самой калиткой до Годже донеслись негромкие слова Виттории — та обращалась к Ринальдо:

— Дома все готово, завтра вам с Седеф останется только накрыть обеденный стол.

Годже ощутила, как напряглась рука, поддерживающая ее, и невольно прислушалась к разговору.

— Может быть, вы останетесь?

Золовка, как показалось, виновато ответила:

— Дорогой, ты же знаешь.

С ноткой обиды, совершенно неясной для Годже, Ринальдо тихо произнес также непонятное:

— Рождество со своими*.

***

В это особенное Рождество Ринальдо чувствовал и вел себя иначе во всем: ему стало важным, будет ли разговение приятным и радостным, он соглашался с Витторией во всем, что касалось украшения дома и выбора блюд, был исполнен благодарности Богу и истово молился во время полуночной мессы.

В прошлые сочельники он рано отпускал работников к семьям, оставаясь в конюшне дотемна. И хотя ранее он ходил на рождественские службы, делал это скорее по привычке, не по зову души. Но не теперь.

Сегодня на работе он оставил за старшего Роберто, ему не терпелось прийти домой. Увидев любимую на кухне, он испытал смесь противоречивых чувств: волнения за нее, неловкость от того, что она, привыкшая к роскошной жизни, занимается стряпней, и одновременную гордость — Ринальдо не мог не заметить ее старания и поглощенность работой.

В этом году он купил два подарка вместо одного. Ему было радостно видеть удовольствие Годже, ее благодарность за шаль, а вид ее одухотворенного лица во время мессы тронул, напомнив об их венчании.

Эта была очень счастливая ночь, и только слова сестры омрачили благостное состояние, приправив его щепоткой застарелой горечи. Виттория и Роберто не будут сидеть за рождественским столом в этом доме.

Natale con i tuoi*…

***

Рождество 1817 года

Годже проснулась очень рано — ее разбудил Ринальдо. Она со вздохом потянулась, но вспомнив о праздничной утрене, прогнала сон.

Она нащупала сонетку, но муж остановил ее:

— Пока Седеф проснется, мы опоздаем.

— Но…

— Я помогу тебе собраться.

— Господин, вы не должны…

— Раз уж я сегодня не на службе, позволь поухаживать за тобой. Подарим бедной женщине отдых в праздник.

Он привел ее в купальню, оба умылись. Не до конца придя в себя, она позволила ему отвести себя в огороженный угол, где она смогла облегчиться, и подал ей за перегородку афтафу с теплой водой.

Годже вышла, скрыв ладонью лицо. Но Ринальдо, как ни в чем не бывало, отвел ее в спальню.

— Дорогая, подними-ка руки.

Супруг быстро надел на нее юбку и пытался приладить верхнюю часть наряда, ловко скрепив по бокам лиф с юбкой на внутренние пуговки, он возился со спинкой.

— Снизу есть крючки, — подсказала она и, спохватившись, спросила. — Вы раньше часто одевали женщин?

Ринальдо рассмеялся, покачав головой.

— Нет, но по вечерам я часто смотрел, как Сетев раздевает тебя.

— О! — не найдя слов, выдохнула Годже.

— Неужели мне запрещено любоваться тобой? Разве я хуже Сетев справился с платьем?

— Правильно говорить Седеф. И вы поступали неправедно, подглядывая, когда я не знала об этом.

— Carissima, ты сердишься на меня? — казалось, он был удивлен и расстроен,

— Грешно злиться в праздник, но мне досадно.

— Если я все утро буду в молитве просить прощения за свои грехи, ты отпустишь обиду?

— Молитва будет идти от сердца?

Муж, обняв ее, прошептал на ухо:

— Она будет самой искренней.

***

Во дворе Годже остановилась в нерешительности.

— Господин, мы опаздываем?

— Нисколько, моя любовь.

— Но почему донна Виттория и Роберто ушли без нас?

— Все в порядке, дорогая, они придут позже.

***

Но после утренней службы завтрак им подала Седеф, за столом было очень тихо, что казалось Годже тем более странным в сравнении с шумной суетой, царившей на кухне в последние дни.

— Почему мы одни?

Последовала пауза, затем муж ответил с едва уловимой неохотой.

— Виттория с Роберто отправились поздравить старых друзей, они всегда навещают их в праздники, — он вздохнул и проговорил уже более ласково. — Ты сильно проголодалась? Тебе следует скорее подкрепиться.

Она протянула ему ладони и зашептала, повторяя за ним слова молитвы.

***

Ринальдо ждал этого вопроса от Годже, но ему не хотелось портить ей настроение объяснением. Он корил себя, что не поговорил с женой раньше. И теперь она терялась в догадках. Пришлось покривить душой, и ценой лжи, обеспечить ее безмятежность.

— Ринальдо?

Он спохватился.

— Что такое, amata?

— Ты не говоришь со мной. Ты расстроен.

— Нисколько, моя любовь, но я беспокоюсь. После ночной мессы ты не проспала и двух часов.

— Ты тоже.

Он усмехнулся:

— Мужчине не пристало жаловаться.

Годже покачала головой.

— Я прилягу, если ты тоже отдохнешь.

***

Ей казалось, что она только коснулась подушки, и вот уже, как и нынешним утром, шепот Ринальдо будит ее. И все же пробуждение было приятным: так легок и сладок был сон, и еще более радостным было ожидание главного действия — полуденной праздничной службы.

К ее удивлению Виттория и Роберто еще не вернулись домой. На ее расспросы Ринальдо ответил уклончиво:

— Тебе не стоит переживать о них, они вернутся попозже.

— Но они же не пропустят праздничную мессу? Виттория так готовилась к празднику,

— Все хорошо, amata. Они скоро будут.

***

И вновь ее заворожили удивительная музыка, пение хора, проникновенная речь святого отца. Освежающий запах можжевельника в часовне одновременно бодрил и дарил необъяснимое ощущение чистоты возрожденной надежды. Она с трепетом повторяла слова молитв, несмотря на то, что служба велась на латыни и многих слов она не понимала, но чувствовала душой. Вместе с хорами пела ее душа, радуясь рождению Спасителя, в которого она уверовала; в кого также верили люди, полюбившие ее. Она почувствовала руку Ринальдо — он нежно сжал ей ладонь, она ответила ему счастливой улыбкой и почувствовала касание мягкой ткани к щеке. Годже потрогала щеку и позволила мужу стереть слезы.

Наконец, служба закончилась.

Они вышли на улицу. Ее окликнула госпожа Марианна. Подруги радостно обнялись.

— Я так счастлива поздравить вас, моя дорогая! Как вы себя чувствуете? — голос княгини был тепел и глубок.

— И я поздравляю вас, госпожа Марианна.

Прекрасная княгиня понизила голос, склонившись к Годже:

— Надеюсь, вы позволите навестить вас завтра? Мы с Коррадо поздравляем жителей Villa dei cavalli, такова традиция Сант-Анна. Но поскольку вы еще молодожены, нам с князем неловко нарушать ваше уединение после окончания поста.

— О! Разумеется, мы будем счастливы, — заверила подругу Годже.

***

К полудню Седеф накрыла на стол, как вчера ей велела сделать Виттория-ханум. В котелке была горячая вода — как только госпожа с мужем придут со службы, но не раньше, ей следует отварить тесто и смешать его с соусом.

Чего только не было на столе! Поджаренные в подливе куры, запеченный к печи окорок, пироги, несколько видов сыра и колбасы, запеченная рыба, выращенная в теплице зелень, свежеиспеченные лепешки из белой муки и чечевичная каша. По окончании христианского поста, который они с Гюльмисаль вынужденно соблюдали, она радовалась богатому столу, предвкушая свой обед после господского.

Наконец, она заслышала звук, отворяемой калитки и поставила котелок на огонь.

Господин отвел Годже-ханум в спальню, Гюльмисаль проследовала за ними, чтобы помочь госпоже раздеться.

Седеф поставила на стол два тарелки с горячей ароматной пастой, поправила приборы, налила господину вина, а госпоже теплый тизана.

— Доложи приборы, нас будет четверо.

Она оглянулась, в кухню вошел дон Ринальдо. Седеф кивнула господину — она знала по-итальянски «четыре» и догадалась — вероятно, он ждал сестру с племянником.

Гюльмисаль привела госпожу. Седеф помогла Годже занять место за столом.

— Присаживайтесь. Condividiamo insieme un pasto festivo*.

Господин Ринальдо сделал приглашающий жест, глядя на них с Гюльмисаль.

— Господин говорит вам садиться за стол, — произнесла госпожа Годже, удивленная ничуть не меньше их.

***

Примечание

* После египетского похода Наполеона в европейскую моду вошли кашемировые шали, которые тогда назывались кашмирскими.

* Имеется в виду поговорка «Natale con i tuoi, Pasqua con chi vuoi» — «Рождество с семьей, Пасха с кем захочешь»

* Разделим праздничную трапезу вместе.

Natale con i tuoi

Рождество 1817 года

Гюльмисаль

Сначала ей было неловко: госпожа передала волю господина, и они с Седеф подчинились, не имея даже мысли возразить. Она впервые сидела за общим столом, а потому, несмотря на манящий аромат кушаний, в нерешительности замерла, глядя в тарелку, но, не решаясь взять прибор.

Тишину нарушила Годже-ханум, сказав им по-османски:

— Поблагодарим Господа за пищу.

Гюльмисаль с любопытством подняла взгляд на господ — они сложили руки и, склонив головы, негромко, но четко проговорили непонятные ей слова. Затем господин улыбнулся и кивнул им, сделав приглашающий к трапезе жест.

Седеф привычно потянулась к приборам госпожи, готовясь прислуживать ей, однако, дон Ринальдо остановил ее:

— Non c'è bisogno, serviti tu.*

Он сам взял вилку и вложил в руку Годже-ханум, направляя ее в тарелку с пастой, и всецело поглощенный ухаживанием за женой, нисколько не обращал внимания на них с Седеф, так что Гюльмисаль перестала стесняться и с удовольствием принялась за еду.

***

Ринальдо

Ринальдо разделил жирного каплуна и раздал всем по куску. И каплуны, и сочный зажаренный окорок прекрасно шли с чечевичной кашей, запеченными овощами и зеленью. Седеф разлила женщинам чай, сам же он в честь праздника пил прекрасное кьянти.

Наконец, настало время сладкого. Седеф поменяла обеденные тарелки на неглубокие блюдца, и каждый получил по куску рождественского пирога и кулича.

Сладости пришлись по вкусу всем — Годже, неспешно смакуя, лакомилась пирогом с орехами и цукатами, молоденькая помощница также с явным удовольствием ела панфорте, и даже на лице взрослой османки, вечно озабоченной делами, появилась довольная улыбка.

Самому Ринальдо было не до еды — он мечтал о скорейшем наступлении вечера. Впрочем, его настроение значительно улучшилось, при мысли о том, что ему совсем необязательно терпеть — возвращения Виттории и Роберто еще долго не предвидится, а потому им необязательно засиживаться.

И, словно откликаясь на его мысли о сестре, тишину нарушил вопрос:

— А где живут друзья донны Виттории и Роберто?

— Друзья? — он переспросил с небольшой задержкой, уже позабыв об отговорке, сказанной накануне.

— Те люди, кого они пошли навестить, — простодушно подсказала Годже.

— Да-да, они живут в городе — это не близко, — сказал почти правду Ринальдо.

— А как их зовут?

Видимо кьянти оказал слишком расслабляющее воздействие на только что разговевшегося Ринальдо, поскольку он вопреки желанию произнес имя, которое давно не упоминал в разговоре:

— Ту женщину зовут донна Габриэлла.

На лице Годже отразилось любопытство:

— Ты сказал, они давние друзья?

Он тяжело вздохнул и кивнул, подкрепляя словами:

— Да, они знакомы давно.

Любопытство жены сменилось недоумением:

— Эта донна, она вам неприятна?

Видимо, от природы обладая тонким слухом, многократно усиленным слепотой, Годже безошибочно распознала его чувства по интонации или голосу. Досада на миг взяла верх, но Ринальдо смирил себя, медленно выдыхая, и попытался сменить тему:

— Дорогая, хочешь еще чая?

— Простите, я не должна была допытывать вас, мой господин, — чуткая супруга склонила голову, явно распознав и это его настроение.

Ему стало совестно — в вопросах Годже не было ничего предосудительного, но его ответы запутали и расстроили ее.

— Все хорошо, — стараясь говорить бесстрастно произнес Ринальдо, решаясь на откровенность. — Они встречают Рождество в доме донны Габриэллы Монтанари — нашей с Витторией матери.

Нахмурившись, его красавица помедлила, словно повторяя про себя услышанное, затем побледнела, и обратилась к молодой помощнице по-османски; та тут же встала из-за стола и подошла к ней.

Годже вымученно улыбнулась:

— Извините, мой господин, мне хотелось бы вернуться к себе.

— Что случилось, mia cara?

Она закусила губу.

— Тебе нездоровится?

Годже помотала головой и неловко дернулась в попытке встать, едва не уронив стакан с горячим тизана.

Удивленный и несколько озадаченный резкой переменой в настроении жены Ринальдо, все же поддержал ее, желая вывести из-за стола, но она нащупав руку Гюльмисаль, отстранилась от него. Молодая великолепно воспитанная помощница сделала вид, что не заметила признаков их размолвки, и услужливо повела Годже в спальню.

Он залпом допил кьянти и решительно направился туда же с намерением разобраться. В дверях он едва не столкнулся с выходящей османкой.

***

Сгорбившись, Годже сидела на краю постели, скрыв лицо руками, всем существом выражая расстройство. Ринальдо сел рядом, ощущая ее напряжение, и обнял. Она вздохнула и попыталась отсесть, но он, не желая более сдерживать порывы, отнял ладони Годже от лица и приник к ее губам, однако вместо нежного отклика, Ринальдо ощутил иное. Годже осталась неподвижной, словно скованной чем-то.

— Amata? Что с тобой?

— Простите, я невольно испортила всем праздник.

— Ты? Amata, я не понимаю.

На глазах Годже блеснула слеза, голос дрожал, но она скорбно проговорила:

— Неужели это нуждается в разъяснениях? Ты женился против воли матери и сегодня не можешь праздновать с родными.

Онемевший на миг, Ринальдо помотал головой — его слова были истолкованы превратно! Но, спохватившись, взял ее ладони и поднес к губам:

— Нет, mia cara, всё совершенно иначе. Я не помню Рождества счастливее этого.

— Неправда! Я не верю, — она запнулась, но продолжила. — Ты поэтому никогда не говорил о матери, из-за чего я считала ее давно умершей.

— Прости, дорогая, я не хотел путать тебя.

— Если бы мы не поженились, ты …

— Я бы все равно остался на вилле, и сейчас работал бы в конюшне.

— Почему?! Разве ты не говорил, что Виттория и Роберто…

Ринальдо сжал челюсти: иного выхода он не видел — ему придется испортить праздник тягостным разговором, но снять с возлюбленной груз вины.

— Я не виделся с матерью почти двадцать лет. Виттория и Роберто — единственные родственники, с кем я сохранил связь.

— Что?! Почему?

Ринальдо прочел непонимание и недоверие, отразившиеся на прекрасном лице.

— Поговорим, amata? Я ничего не скрою, но пообещай, что перестанешь плакать и винить себя.

***

Лето 1798 года. Лукка.

Ринальдо сидел в подвале — его бросили сюда люди, сбежавшиеся на шум драки. Он не знал, сколько времени прошло, связанные бечевкой руки его были ободраны, плечи болели — в первые минуты он в безумии бился, надеясь сорвать дверь с петель, но тщетно. Не в состоянии отдать себе отчет в том, сколько времени он провел здесь, он в безумном гневе закричал и принялся колотить дверь. Наконец, он выдохся и повалился наземь.

Спустя бесконечность пустого отчаяния он услышал шаги, а затем знакомый голос позвал его:

— Ринальдо, ты здесь?

— Луиджи! Помоги мне выбраться, — в отчаянии взмолился Монтанари.

— Поклянись, что не побежишь никого душить. Иначе сидеть нам обоим в темнице.

— Клянусь всеми святыми.

— Ох, знал бы ты, как мне пришлось уговаривать отца, вступиться за тебя, чтобы местные не выдали тебя гонфалоньеру. Хорошо, что я вовремя услыхал о вашей драке.

Оказалось, что после того, как они сцепились со Стефано, прибежали соседи и оттащили его от почти задушенного брата. Сам Ринальдо совершенно не помнил этого: память вернулась, когда его связанного уже притащили сюда.

— Луиджи, выпусти меня. Я должен увидеться с Лючией.

— Ясное дело, у вас утром венчание.

— Нет, мне нужно к ней сейчас.

Луиджи недоверчиво спросил:

— С тобой все хорошо? Учти, если ты не пришел в чувство, лучше подальше от греха останься здесь до рассвета.

Он замолчал.

Вскоре послышались шаги, звякнули ключи и дверь отворилась.

Ринальдо увидел на пороге дородного дона Бьянконе — отца Луиджи.

— Доброй ночи, юноша, — он вошел и, оглядев задержанного, которому в данный момент сын развязывал руки, укоряюще вздохнул. — И что на тебя нашло? Не знал, что вино может так пагубно влиять на тебя.

Монтанари опустил глаза — старший Бьянконе с легкой досадой вздохнул, не дождавшись объяснений.

— Благодарю вас, дон Филиппе.

— Не стоит, ты знаешь, вы все мне как дети, — дон смягчился. — Ты свободен, но упаси тебя Господь от дальнейших глупостей, иначе и тебе, и мне придется отвечать перед гонфалоньером.

Дон Филиппе кивнул ему и двинулся, вслед за ним двинулись Луиджи и Ринальдо.

— Мой отец… — только сейчас Ринальдо настиг страх, несмотря на горечь собственного положения, он осознал неприятность огласки для гордого синьора Монтанари. — Ему сказали обо мне?

— Благодаря твоему другу, — дон Филиппе кивнул на сына. — Дон Монтанари сладко спит, в отличие от меня.

Молча, словно это было оговорено, они направились к дому Бьянконе. Поскольку Ринальдо не делал попыток уйти, Луиджи предложил ему войти.

Он умылся, снял испачканную рубаху и штаны и переоделся в одежду друга.

Внешне Ринальдо словно успокоился — вел себя тихо и кротко. Луиджи после нескольких неудачных попыток разговорить его, отстал с расспросами. Скромно отказавшись от предложенной кровати, Ринальдо лег на тюфяк, отвернулся к стене и сделал вид, что засыпает.

Когда Луиджи заснул, Ринальдо открыл глаза — невидящим взором он уставился на стену перед собой, ожидая, когда та начнет светлеть.

Горячка сошла, но мысли продолжали биться в голове. Он ощущал свою тупость, опустошенность, но не злился — отчего-то уже не мог — бессилие и непонимание сковали его.

— Не верю, — прошептал он. — Всё — ложь.

***

Церковь была украшена алыми розами — Ринальдо вспомнил: Франческа упоминала, накануне этим занимались подруги Лючии. Ринальдо сел на скамью — голова раскалывалась — он не спал последние сутки, и вновь его била дрожь, он жаждал правды.

Волнение вернулось, когда он собирался в церковь — ему пришлось пойти домой, чтобы подобающе облачиться. Оказалось, что Стефано также не приходил ночевать. Франческа, заметив следы драки укоризненно цокнула, но тотчас забыла, защебетав что-то насчет церемонии. Ринальдо перестал слушать, сосредоточившись на собственных мыслях. Упоминание имени брата подобно удару хлыста уязвило его, разрушило хлипкое смирение, к которому он пришел.

К исходу ночи, скрепя сердце, он допустил, что Лючия могла рассчитывать на прощение прошлого, каким бы оно не оказалось — быть может, несколько лет назад она была искренне влюблена в Стефано или в кого-то иного. Поначалу, пьяный, еще заточенный в сарае, он приходил в ярость при мысли, что она могла принадлежать другому, другим. Ему претила мысль взять распутную девицу в жены.

Но часть его души не могла отпустить Лючию, даже если всё окажется правдой. Он вспомнил историю о родственнице, которая в юном возрасте жестоко обманулась. Возлюбленный добившись ее, отказался жениться и, когда правда открылась семье, несчастная совершила грех, наложив на себя руки. Неужели он желал бы Лючии смерти?

И до него дошло, что он мог бы примириться с произошедшим: три года назад, как сказал брат, ей было шестнадцать — она была юна, отзывчива и много наивнее Стефано, тогда тот мог очаровать ее и воспользоваться.

Однако что-то ускользающее от еще затуманенного вином разума не позволяло успокоиться. Тяжкое и гнусное оно давило на сердце, но не открывалось.

Одевшись, он, не дожидаясь родных, отправился в церковь. И пришел первым.

Аромат роз и благовоний туманил сознание.

Внезапно он расслабился и едва не прыснул — дурак! Ну с чего он вбил себе в голову, что сказанное Стефано — правда?! Ведь брат мог просто дразнить его! Лючия не способна на обман! Разумеется, Стефано просто поиздевался над ним — такое и раньше бывало. Тем более, сам он был нетрезв и мог все напутать.

Но насладиться вновь обретенной легкостью не удалось — не прошло и минуты, как её начал подтачивать червь сомнения.

У него перехватило горло — он вспомнил слова Стефано, после которых они сцепились — те слова точно вылетели из головы и вернулись лишь сейчас.

За ночь он простил невесте то, что она могла не сохранить себя в чистоте.

Стефано сказал, что Лючия беременна. Но в этом случае она вовсе не являлась простодушной, обманутой девушкой, а превращалась в отвратительную расчетливую лгунью! Кровь застучала в висках, боль скрутила внутренности, он согнулся.

Достоверность слов о беременности перевернула бы всё — это означало, что все — каждое ее слово, улыбка, взгляд — всё ложь. Он прохрипел в отчаянии, открыв смысл признания брата. Могла ли Лючия постоянно дурачить его?!

— Все хорошо, сын мой? — заботливый тон святого отца заставил его поднять голову.

Священник улыбнулся и протянул ему руку. Ринальдо непроизвольно склонился и коснулся ее губами. Ясные глаза полные мудрости и сочувствия, проникновенный голос подействовали успокаивающе.

Святой отец повторил вопрос, и Монтанари кивнул.

Когда тот оставил его, мысли Ринальдо потекли в ином русле — что он знал о детях?

Он, часто помогая отцу в конюшне, хотя и не допускался к проведению случек, но невольно видел и садки, и роды кобыл. Он знал, что жеребенок рождается примерно через год после покрытия, но не имел ни малейшего понятия о том, когда это происходит у людей. В их семье эта тема никогда не обсуждалась при нем, да и ему подобное никогда не казалось интересным. На ум пришла сноха — Мария, сейчас она готовилась во второй раз стать матерью, но Ринальдо совершенно не помнил, когда же ее живот начал расти. Если бы Лючия месяц назад забеременела его ребенком — когда бы подошел срок рождения? А если бы ребенок был не его?

Запах цветов и благовоний стал ему противен, он встал и направился к выходу.

Примечание

* Не нужно. Угощайтесь.

Лючия

1798 год. Лукка. День венчания

Ринальдо увидал толпу нарядных женщин, вышедших на дорогу, ведущую к церкви, но еще перед этим заслышав их смех, он содрогнулся, зная, что Лючия среди них. И правда — она шла чуть позади, под руку с родителями. Волосы покрывала белая фата, но лицо было открытым. Лючия была так хороша! У Ринальдо замерло сердце — разве могла она быть лгуньей?! В черном платье, подчеркивающем яркость глаз и губ, она — воплощенная юность, разрумянившись, скромно улыбалась шуткам замужних подруг.

И сомнения развеялись — она чиста, в этот миг Ринальдо поверил бы, скажи она, что сказанное Стефано — выдумка.

Шум усилился — семья Ринальдо с его друзьями и приятелями вышла из-за того же угла, быстро нагоняя подруг Лючии. Он увидел брата — тот выглядел вполне обычно, будто ночью не случилось никакой драки. Спустя минуту представители жениха и невесты поравнялись и, не перемешиваясь, пошли по обе стороны дороги. Веселые голоса, смех, долетающий до Ринальдо, усиливались с каждым их шагом. Он вдохнул полной грудью, прогнал тревогу и сделал пару шагов навстречу — ночной кошмар развеялся; сегодня они с Лючией поженятся, и он ни словом не оскорбит ее. Никогда.

Улыбка застыла. Глаза уловили знаки, которыми обменялись Лючия и Стефано. На ее лице, еще какой-то миг назад ясном, а теперь беспокойном мелькнул вопрос, бледное лицо брата помрачнело, и он предостерегающе — как показалось Ринальдо, мотнул головой; Лючия поспешно опустила глаза. Что с ними? Подозрения вернулись, отравляя радостный момент.

С тяжелеющим сердцем он продолжил движение, утверждаясь в том, что не сможет войти в церковь, прежде чем не дознается обо всем у самой Лючии. К нему подбежал Луиджи.

— Как ты? — с некоторым беспокойством спросил он Ринальдо, оглядываясь на Стефано.

— Не бойся, все хорошо.

Он отстранился от Луиджи, направляясь к Лючии.

— А вот и нетерпеливый жених, — добродушно произнес дон Пьетро, отец невесты.

— Здравствуйте, дон Пьетро, донна Корнелия, — обратился Ринальдо к родителям Лючии. — Мне нужно поговорить с Лючией.

Донна Корнелия с легкой укоризной взглянула на молодых, но все же отпустила руку дочери, дон Пьетро, не имевший привычки спорить, покуда был трезв, поступил точно так же.

— Только недолго, негоже заставлять гостей ждать вас, — не удержалась от указания донна Корнелия.

Они отошли на достаточное расстояние.

— Что с тобой? — Лючия улыбалась, ничуть не смущенная, она смотрела ему прямо в глаза.

— Лючия, где ты была вчера вечером?

Она пожала плечами, словно удивляясь вопросу:

— Дома, где же мне еще быть?

— И ты не гуляла у городской стены?

— Ринальдо, — она изумленно глядела на него. — Зачем мне было идти туда?

Ему стало совестно, ну, какой он дурак. Конечно же, Стефано просто соврал, выпив лишнего. Но вдруг ему вспомнились слова донны Корнелии и он запнулся.

— Я приходил к тебе, и твоя мать сказала, что ты гуляешь.

— Ах, ты поэтому спрашиваешь! — она негромко рассмеялась. — Я попросила маму сказать это, потому что не успевала пришить кружева к корсажу.

— Так ты была дома, — с великим облегчением произнес Ринальдо, чувствуя, как с плеч его упал камень.

— Я тебе это и сказала.

— Стефано так зло подшутил надо мной, но тебе этого лучше не знать…

Лицо Лючии едва изменилось, она куснула губу, так что слова, готовые сорваться остались невысказанными.

— Я сам дурак, слишком сильно допекал его, — пробормотал Ринальдо, ему стало неловко за все, что он наделал накануне.

Он хотел остановиться и замолчать, чтобы не разочаровать или того хуже, обидеть возлюбленную, но язык сам продолжал молоть чушь.

— Знаешь, я очень сильно люблю тебя и чуть не сошел с ума, когда услышал…

Она мягко засмеялась, лаская его слух мелодичным переливом.

— Скажи, ты была влюблена до меня? Не бойся, просто будь честна. Если ты любила кого-то, я пойму.

— Глупый, нет, ты — мой единственный.

Он совсем размяк, но последний вопрос все же вертелся на языке.

— Ринальдо, — нежданно позвал его голос Франчески. — Мама спрашивает — вас еще долго ждать?

— Мы скоро, — ответил он сестренке, не удосужившись обернуться, не отводя взгляд от невесты, решаясь на отчаянный шаг.

— Лючия, ты беременна?

Темно-карие глаза распахнулись, она тряхнула головой и ответила с недоверчивым смешком:

— С ума сошел?

В этот момент Франческа, не заботящаяся об их уединении, довольно бесцеремонно подошла к ним и расцеловала будущую родственницу.

— Кстати, твой жених среди ночи разбудил меня и пытал, куда и с кем ты могла уйти.

— Глупости, я дошивала корсаж дома.

— Зачем, он же давно был готов? — искренне удивилась Франческа.

— Он немного давил в груди и пришлось чуть поправить, — неохотно ответила Лючия.

— Ты поправилась? — спросил он. — А мне говорила, что пришивала кружева.

— Ах, какая разница, ты же не портной, — отмахнулась Лючия, но она примирительно добавила, мягко прожурчав. — Кружева тоже пришлось немного перешить.

Взгляд Ринальдо устремился вдаль и упал на Марию — та стояла в толпе у входа в церковь, она надела просторную накидку, но все равно ее особое состояние было очень заметно. Он смотрел на живот снохи и повторял про себя слова Стефано о беременности Лючии.

— Франческа, будь добра, позови к нам Марию.

— Зачем, — недоумевая, спросила Франческа.

— На минуточку, она ведь кузина Лючии, — стараясь звучать спокойно, пояснил Ринальдо.

Лючия пытливо глянула на него:

— Ринальдо, может быть, мы будем разговаривать с родственниками после венчания?

Он с мрачной тоской покачал головой.

— Нет, я должен узнать кое-что.

В голосе Лючии впервые слышалось беспокойство:

— Ты сегодня такой странный.

Франческа нахмурилась:

— А что с ним?

— Перепутал кого-то со мной в потёмках у городских ворот и теперь допытывает меня.

— Ах да, он ведь поэтому и меня среди ночи разбудил.

Обе прыснули, насмехаясь над его подозрительностью.

Раздосадованный Ринальдо пошел прочь.

***

У входа в церковь собрались члены семей. Стефано стоял возле отца, мать разговаривала с донной Корнелией и доном Пьетро. Тут же были сестры Лючии и Орнелла с детьми. Мария стояла чуть поодаль, стараясь не привлекать к себе излишнее внимание. Он направился прямиком к снохе.

— Мария, здравствуй, как твое здоровье?

— Спасибо, Ринальдо, право, мне неловко за вчерашнее, — она виновато потупилась.

— Не стоит, — он осекся, вспомнив о цели. — Я хочу узнать кое-что.

Она кивнула.

— Ты знаешь… , — он замялся, не зная, как продолжить. — Мария, скажи мне, когда может родиться наш с Лючией ребенок?

Сноха удивленно посмотрела на него:

— Почему ты спрашиваешь?

— Неважно, ответь, когда мне можно ждать первенца?

Сзади послышался строгий голос Стефано:

— Мария, где ты? Подойди сюда.

От одного звука голоса брата, кровь прилила к вискам, Ринальдо недобро покосился на Стефано. Мария обернулась к мужу, лицо ее приобрело покорное выражение, она в нерешительности замялась, словно не зная, идти ли ей к нему, или продолжить говорить с деверем.

Краем глаза Ринальдо увидел, что Стефано направляется к ним. Он, уже не владея собой, взял Марию за руку и повел к месту, где остались Лючия с Франческой.

Достигнув цели, он остановился, выпуская руку запыхавшейся и совершенно растерянной снохи.

— Не бойся, Мария, просто скажи, сколько должно пройти времени с нашей свадьбы, чтобы Лючия подарила мне наследника?!

— Ринальдо! — хором воскликнули Лючия и Франческа, изумленные его выходкой.

— Скажи, Мария, ты же знаешь наверняка! — горячась и уже не владея собой, умолял Ринальдо.

— Что ты себе позволяешь?! — их нагнал Стефано. — С чего пристал к Марии, не видишь, ей и так нелегко? Дорогая, все хорошо?

Та кивнула, до сих пор пребывая в замешательстве — что-то происходило, но она никак не могла понять сути.

Ринальдо зло усмехнулся:

— А где ты был вчера ночью, когда она не находила себе места в тревоге за тебя? - и уже мягче, обращаясь к невестке. — Так ты ответишь мне, Мария? Я жажду скорее стать отцом.

— Пойдем отсюда, не видишь - он не в себе, — бедняжку Марию вновь потянули за руку как безвольную тряпичную куклу.

— Тогда я спрошу это у нашей матери перед венчанием.

Застыв на месте, Стефано отпустил руку жены. Та, потирая запястье, неуверенно проговорила, боязливо поглядывая на будто сошедшего с ума деверя:

— Я понимаю твое желание, но вряд ли это случится раньше Пасхи.

Услыхав долгожданный ответ, Ринальдо вперил взгляд на талию Лючии, поддерживаемую перешитым корсажем, но прежде заметил гримасу раздражения на ее лице при словах Марии.

Ему вспомнились недавние слова Франчески о неприязни между кузинами. Но за что Лючии ненавидеть двоюродную сестру? Мария была добра, миловидна, хотя и вполовину не так красива как Лючия. Так чем она могла раздражать красавицу Лючию? Неужели…

Он пытался увидать те признаки и одновременно боялся их обнаружить.

— Это всё? Теперь мы можем пройти в церковь? — бесстрастно, сквозь сжатые зубы, произнесла Лючия.

С лица ее сошел румянец, глаза холодно смотрели прямо на него.

— Еще не все, — он задрожал и перевел глаза с невесты на брата:

— Если ребенок родится раньше Пасхи, я не признаю его своим.

Франческа и Мария ахнули, Стефано подскочил к нему и прежде чем, Ринальдо смог среагировать, горячо зашептал ему:

— Дурак, успокойся! Неужто ты поверил тем глупостям?! Я был пьян и просто шутил. Ринальдо, не глупи, не позорь семью, пожалей родителей.

Но вместо облегчения злоба Ринальдо возрастала с каждым торопливым словом брата, подозрения лишь крепли, он оттолкнул Стефано и закричал.

— Нет, ты не врал вчера. И я предупреждаю — если она родит раньше срока, то вся Лукка узнает о вашей подлости!

Звонкая оплеуха обожгла его. Лючия с презрением глядела на него, но тон ее был спокоен и даже мягок.

— Все всё поняли насчет ребенка, а теперь пойдем и обвенчаемся.

Он остолбенело смотрел на ударившую его невесту, он ожидал изумления, страха, обиды или гнева, но не этого безразличия. Разве его Лючия была такова?

— Оставьте нас вдвоем, — твердо произнесла Лючия.

***

Стефано кивнул, он взял под руки жену и сестренку и увел. Ринальдо провожал взглядом удаляющихся, пока Лючия не встала прямо перед ним.

— Что с тобой? — голос ее был заботлив, но Ринальдо мог бы поклясться, что глаза ее смотрели холодно.

— Не знаю, мне плохо. Стефано наговорил многое на тебя. И я схожу с ума.

— И все? Вчера вы были пьяны. Всем что-то показалось, и из-за этого ты вздумал испортить нам венчание?!

Вина боролась с подозрением, это было мучительно, он покраснел, безуспешно пытаясь подобрать слова.

— Черт возьми, он сказал, что ты дурачишь меня, что ты беременна от другого, и что вы любовники!

Она отшатнулась, задавая вопрос, голос ее дрожал:

— И ты поверил?

Ринальдо прикрыл глаза и покачал головой:

— Я не знаю.

Он ощутил нежное прикосновение к щеке и открыл глаза, Лючия участливо улыбалась ему, глаза ее были полны сопереживания.

— Бедный, как же тебе тяжело, прости, что не сразу поняла. Конечно, он все выдумал. Ты такой доверчивый, вот он и посмеялся над тобой.

Сердце сжалось, он понял, что сейчас кошмар закончится. Лючия продолжила говорить утешающим тоном, но с каждой секундой нечто гадкое просачивалось ему в душу. Он смотрел на действие, происходящее позади нее — Мария недоверчиво смотрела на мужа, в то время как он, почти точно повторяя выражение глаз и лица Лючии, говорил ей что-то. Недоумение и сомнения на лице Марии сменились привычной покорностью и робкой надежной. Она кивнула и протянула ему руки, он обнял и в этот миг Ринальдо поразился — светлый прекрасный лик Стефано исказился безобразной гримасой пренебрежения, едва ли не брезгливсти.

— Я — как она.

— Что?

Он кивнул, указывая на сноху с братом.

Лючия нахмурилась:

— Почему?

— Она тоже провела ночь в терзаниях.

— Откуда тебе знать?

— Она плакала: Стефано пропадал где-то, не заботясь о ней, а она не могла уснуть. Бесчувственный. Перед родами даже о кобыле заботятся лучше.

Лючия недовольно произнесла:

— Хватит о Марии, она сама выбрала его.

Но Ринальдо отчего-то не мог отвести взгляда от рук снохи, с такой надеждой цепляющихся за брата, от ее лица: лица человека, успокоенного и всецело доверяющего незаслуживающему этого лжецу. После пережитых треволнений на него накатила жалость и обида за Марию.

— Чем она заслужила пренебрежение? Она ведь мила и любит его?

— Я же попросила тебя, — с раздражением ответила Лючия и уже мягче добавила. — Думай о нас. Сегодня мы обвенчаемся.

Он, напротив, уже запутался и бежал от мыслей о «них», ему было проще на минуту отвлечься на протекающую перед глазами драму невестки, а потому Ринальдо отстраненно заметил:

— Я бы не хотел ее судьбы.

— Надоел. Что ты заладил: Мария! Мария! — черные глаза сверкнули. — Твоя Мария прекрасно знала, что он не любит ее. Но она бегала за ним. Хвасталась приданным. Они оба получили что хотели — он лавку, она — его. Вот только потом обнаружилось, что все это не принесло счастья. Какая досада!

Ринальдо слушал, не дыша — запоминая всё. Он понял. Внутри что-то окончательно оборвалось, но он не ощутил боли. Будто смирившись. Когда она закончила он, тихо и четко проговаривая слова, спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Мы — кузины, забыл?

Он мотнул головой и пояснил:

— Откуда тебе известно, что он не любил ее, и что деньги не принесли ему счастья?

Она нервно дернулась:

— Ты сам только что сказал это.

— Но ты не удивилась.

Она поморщилась:

— Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Зачем ты мучишь меня?

— Затем, что не хочу повторять судьбу Марии.

— Прекрати ее жалеть! Она не бедняжка. У нее есть все, о чем она мечтала.

— За что ты ее не любишь?

— Я не говорила такого.

— Из-за него? Он признал, что три года назад выбрал деньги, потому что красота и любовь быстро приедаются, а лавка останется навсегда.

Лючия прикрыла губы рукой, в глазах мелькнуло смятение, севшим голосом она прошептала.

— Всё ложь.

Не удостоив ее ответом, он краем глаза уловил движение в толпе гостей — отец подошел к Стефано и сказал ему что-то. Брат кивнул и направился к ним.

Ринальдо неотрывно глядел на самого родного до вчерашней ночи человека.

— Отец торопит, все готово к службе.

— Скажи ему, чтобы не ждали, пусть все идут по домам, — с расстановкой проговорил он.

— Рехнулся? Щенок — все эти люди пришли сюда из уважения к нашей семье, а ты позоришь нас и Лючию?!

— Я?! — прошипел в ответ Ринальдо. — Так все из-за меня?! Не ты ли спал с ней будучи женатым, не ты ли сделал ребенка и выбрал родного брата, чтобы все решить? Теперь я виновен в позоре Монтанари? Так исправь все, женись на ней сам — церковь свободна!

— Заткнись, ублюдок!

Потасовка стала очевидной, к ним побежали. Когда их разняли, он, стирая кровь, бежавшую из разбитого носа, произнес перед ничего не понимающими гостями:

— Свадьба отменяется.

Лючия бросилась к нему:

— Как ты можешь поступать так со мной?!

— Как ты могла поступить так со мной?

Кровавыми руками он сорвал фату с ее волос, наступил на нее, вызвав потрясенный вздох собравшихся.

***

1817 год. Ринальдо

— Несколько дней я провел в нервной горячке. В бреду я говорил, но всё кроме имени Лючии было слишком неразборчиво. Орнелла с матерью, ухаживающие за мной, так и не могли объяснить отцу, что произошло. Я был еще в беспамятстве, когда к родителям пришел дон Пьетро. Он прямо сказал, что Лючия созналась во всем, и он сурово осудил дочь. И, тем не менее, у семьи Брунелески остались претензии к семье Монтанари.

Годже недоверчиво помотала головой, не понимая, чего ждать.

— Он утверждал, что ребенок принадлежит роду Монтанари, стало быть, мне следует жениться на Лючии, к тому же я клятвенно обещал ей это.

— Но тогда ты верил ей!

Ринальдо кивнул, забыв на миг о ее слепоте, и продолжил.

— Если я откажусь, дон Пьетро грозил пойти к свояку — отцу Марии, и рассказать правду. Брунелески отказывались нести ответственность в одиночестве. Они понимали, что развод Стефано был делом невозможным даже для состоятельного отца Марии, однако, ее семья могла с лихвой отомстить Стефано и другим Монтанари за тот позор, которым им грозил дон Пьетро.

Годже хотела возмутиться, но сдержалась, угадывая, что ее ждет нечто еще более неприятное.

— Дон Пьетро поставил условие: либо мы забываем о случившемся и я женюсь на Лючии, либо позор коснется всех. А тогда Стефано не избежать неприятностей со стороны тестя.

— Когда я очнулся, то помнил все словно в дымке, чувства притупились. Орнелла позвала мать, они покормили меня и были очень ласковы. Не было ни расспросов, ни упреков. Чуть позже оставшись в одиночестве я начал вспоминать произошедшее, на меня навалилось чудовищная тяжесть.

— Ринальдо, — рука Годже потянулась к нему и робко погладила его ладонь.

— На следующее утро ко мне пришла мать. Она попросила меня быть снисходительнее к Лючии, в конце концов, та совершила ошибку по неопытности и доверчивости. Но она напомнила, как я любил Лючию, и ей жаль видеть мои страдания.

Ринальдо промолчал, решив не упоминать о слезах, которые он пролил на коленях у матери, как та гладила его тогда еще черные вихры, успокаивая.

— Она сказала, что готова простить Лючию по-христиански, к тому же та утверждала, что ребенок — мой. Я хотел ей поверить и поверил, — Ринальдо вздохнул. — Правду мне открыл отец. Он желал оградить меня от бесчестья: не явного, как при огласке, а истинного.

Он снова пропустил самые чувствительные сцены объяснений, вкратце передав их разговор. Свои отчаяние и боль от осознания второго предательства, уже со стороны матери, согласившейся принести его в жертву благополучия Стефано.

— В тот день я ушел оттуда на виллу. В одной рубахе и штанах. Переночевал на сеновале, а утром, конюхи обнаружили меня и доложили отцу. Он оставил меня на конюшне. Мы с ним почти не говорили — он давал мне задания и всё. Казалось, он не отличал меня от других конюхов, а я боялся подойти к нему, чтобы не нарушить то неведение, которое снизошло на меня. Дело близилось к зиме, когда он спросил, не хочу ли я вернуться домой, я отказался, тогда он отдал мне старую виллу для зимовки. Зима прошла, но ничего не изменилось, так я прожил здесь девятнадцать лет. Лишь однажды я ненадолго вернулся в квартал — за Витторией и Роберто. Но тогда мне удалось не попасться на глаза донны Габриэллы.

— Дорогой… — печально прошептала Годже, история супруга разбередила ей душу.

— Когда спустя девять лет умер отец — здесь, на вилле, я закрыл ему глаза. Но меня не было на его похоронах, я пришел на его могилу только на следующий день.

— Но что произошло с остальными после твоего ухода?

Ринальдо потер глаза и кивнул:

— Дон Пьетро не солгал — он пришел к родителям Марии. Случился скандал. Когда все открылось, Мария забрала сына и в слезах ушла от Стефано, а ее отец забрал лавку. Там у Марии родилась дочь, видимо, пожив в доме отца, она затосковала, а потому согласилась вернуться. Так Стефано вернул себе и лавку, и жену с детьми.

— А … Лючия? — с трудом произнесла имя соперницы Годже.

— Ее ребенок появился на свет через месяц после Рождества, — он усмехнулся.

— О!

— Еще через месяц она оставила сына у родителей и уехала. В тот же день Донна Корнелия принесла младенца в дом Монтанари. Мария еще кормила дочку, а потому мать Лючии просила не дать помереть с голоду ее внуку. В конце концов, Стефано признал его и оставил себе.

— Не может быть!

— Да, — он, хотя и давно отпустивший прошлое, с горечью признал. — Всё случилось именно так.

***

Годже

— В твоей стране такого мужчину перестали бы уважать. Я не убил ни его, ни ее. Напротив, это я ушел опозоренный, лишившись семьи. Если бы не Виттория с Роберто после смерти отца я остался бы совершенно один.

— Не говори так, дорогой. Здесь другие нравы. И если османы забили бы камнями блудницу, то в христианской стране убийство — великий грех. Вас с детства воспитывают иначе.

В голосе супруга прозвучала печальная усмешка:

— Теперь я прошу прощения за испорченный праздник. Мой рассказ навел тоску.

Она ощупью нашла его руку и пожала ладонь.

— Мне важно знать правду, но я сожалею, что затронула ту историю…

Годже услышала вздох:

— Прошлого не изменить.

Ревность уколола ее, муж вздыхал по своей бывшей невесте, а она даже не могла представить, насколько та была хороша!

Ведь сколько бы муж не клялся ей сейчас в обожании и преклонении перед ее красотой, первая любовь запомнилась ему юной. А Годже давно вышла из возраста девичества.

— Вы виделись с ней после этого?

— С Лючией? К сожалению, да.

Она затаила дыхание.

— Прошло около двух лет. Я оказался в одном из новых кварталов — там жили в основном приезжие. Такие районы всегда шумны и многолюдны. В те времена я захаживал туда, чтобы выпить, не встречаясь со старыми знакомыми. Однажды вечером по пути в таверну я и увидал их. Лючия и Стефано шли под руку, как семейная пара. Она улыбалась, и он тоже казался довольным. Я заметил их слишком поздно, чтобы свернуть с пути. Я невольно посмотрел на левую руку Лючии — она носила кольцо на безымянном пальце. Мы едва ли не одновременно встретились взглядами. Она смешалась и опустила глаза, но Стефано не изменился в лице и бесстрастно прошел мимо.

— Она была красива? — тихо спросила Годже, чувствуя себя несчастной.

— Как и всегда.

Сердце опустилось, она застыла, оказавшись беззащитной перед правдой. Слеза капнула с ресниц, и она быстро смахнула ее, надеясь, что он не заметит ее расстройства. Но тщетно.

— Ох, amata, я совсем не это имел в виду! C тех пор, как я увидел тебя, я ни разу не вспоминал о ней.

— Не верю, — она покачала головой.

— Могу поклясться на распятии.

Годже ахнула — ей доводилось слышать о силе этой клятвы и о том, ее можно дать лишь в исключительных случаях.

— Грешно призывать Господа в свидетели по таким низменным поводам.

— Но ты сомневаешься во мне, carissima.

— Скажи еще раз, и я поверю…

— Ты — моя единственная. Моя любовь принадлежит тебе.

Она ощутила его руки и подалась навстречу. Настроение резко сменилось — оба без слов поддались давно томившему желанию.

Руки мужа помогли ей раздеться — пока она не осталась в нижней юбке, Ринальдо на миг оставил ее: Годже услышала звук расправляемых фалд балдахина. Муж вернулся к ней, и она, млея от ласк, прошептала:

— Разреши мне ласкать тебя сегодня.

Он хрипло ответил:

— Я — твой, amata.

Они оба ждали этого дня. Годже мягко подтолкнула его, и Ринальдо послушно лег. Этим он выказал согласие и покорность ее желанию, за что она пообещала себе с лихвой вознаградить его. Ладони сквозь ткань огладили широкую грудь, она ненадолго прильнула и поцеловала уголок рта, заодно поддев низ рубахи, вынудила его приподняться, снимая ее. Губы Годже спустились к обнажившейся коже, она глубоко вдохнула. Ринальдо пах по-особенному — немного пряный аромат отдаленно напоминал ей одновременно и аромат трав, и дым костра, он и не подозревал, как возбуждал её. Она потерлась щекой, принимая его на себя, Ринальдо с шипением выдохнул — смиряя нетерпение. Еле сдерживая улыбку, она одарила грудь и шею легкими поцелуями, рукой же проследовала ниже, к бугорку, скрытому под тканью штанов. Надавила, поглаживая, сначала мягко, затем сильнее.

Он заерзал, потянувшись к завязкам, но ее ладони остановили его.

— Я.

Годже подразнивая его, просунула руку под белье и огладила разгоряченный орган, вызывая новый прерывистый вдох. Медленно выпростала ладонь наружу и неспешно занялась завязками, спровоцировав стон неудовольствия.

— Подождите совсем чуть-чуть, мой господин, — порочно прошептала она, поочередно целуя напряженные соски.

Наконец, пальцы справились, и налитое страстью достоинство освободилось от давившей ткани. Она провела рукой от основания до самой головки и улыбнулась мыслям — муж томился и очень желал ее. Его орган подтверждал это. Не выпуская из ладони член, Годже, движимая желанием подарить мужу особенное удовольствие, переместилась еще ниже и, облизнув губы, наклонилась…

Не сумев прогнать мысль о своей греховности, Годже подумала о постыдной для христианки слабости и удовольствии, которое дарило ей телесное единение с Ринальдо. Не забывая, поглаживать ствол, она невольно сравнила его с достоинством первого мужа и ощутила, как сладко сжалось ее собственное естество в предвкушении. Орудие любви было полно сил, Годже раскрыла губы и подарила влажный поцелуй головке, Ринальдо дернулся и проскрежетал непонятное, такой отклик не удивил ее, она повторила, и он сдался.

Жар поцелуя заставлял Ринальдо звучать: шумное дыхание и приглушенные отрывистые слова, в которых слышалась просьба о продолжении, ласкали слух искушенной «исполнительницы».

Наконец, она прекратила «игру», Годже отстранилась и сняла нижнюю юбку, оставшись полностью обнаженной. Невзирая на время года она была уверена, что не замерзнет сегодня. Почувствовала горячие руки, притягивающие к себе, но возразила, напомнив:

— Я сама, мой господин. Хочу отвлечь вас от тяжелых дум танцем.

— Amata, мне не нужен танец, — в голосе звучала отчаянная страсть. — Мне нужно…

— Т-с-с, — она, улыбаясь, пообещала. — Вам понравится, как я танцую.

Ощущая его, Годже скользнула вверх вдоль тела возлюбленного и перекинула ногу, оседлав его.

Видимо, до супруга дошло задуманное, и он прошептал:

— Танцем следует любоваться, а здесь темно…

Годже рассмеялась:

— Откройте занавеску.

По дуновенью прохладного воздуха слева, она поняла, что Ринальдо дотянулся и отодвинул фалду и теперь видит ее.

Она провела рукой по волосам, зная, как он любит ее кудри, чуть приподнялась, села так, чтобы его орган оказался прижатым ею, и замерла привыкая к пульсирующему жару, посылающему искры к ее средоточию чувственности. Годже расправила руки и грациозно повела плечами, выгнула спину, подавая вперед грудь. Ринальдо промычал, закусив губу, и она торжествующе улыбнулась, завершая движение вращением бедер, продолжив сидеть на нем.

— Carissima!

— Да, мой господин? Вам нравится?

Не дождавшись ответа, она, немного откинувшись, изящно провернула запястья, жалея, что не надела браслеты, которые переливаясь и звеня подвесками, подчеркнули бы утонченность кистей и грацию движений. Плавно извиваясь из стороны в сторону, взад и вперед, она, повинуясь собственному ритму, влажно скользя потиралась о него. Ринальдо бормотал в перерыве между вздохами.

— Вы больше не грустите, господин?

— Годже…

В голосе слышались зов и страсть, она, уже сама сомневаясь, хватит ли ей выдержки довести начатое, кивнула и остановилась. Годже привстала, пальцы обхватили разгоряченную, покрытую любовными соками плоть мужа и направили в себя. Медленно выдыхая, она старалась скорее привыкнуть. Прошел месяц с начала поста, и она успела соскучиться по этой горячей тягучей наполненности. Cупруг дарил наслаждение и не причинил боли, когда Годже полностью вобрала его. Томные вздохи огласили спальню. Она плавно качнулась, стараясь усесться поудобнее.

По телу Ринальдо пробежала дрожь, он сжал ей бедра. Годже, едва сдерживая собственный стон, сладко произнесла:

— Я еще не закончила танец…

Обещания

Ринальдо

Обещание танца в самый неподходящий на его взгляд момент, когда он был готов изойти вожделением, едва ли порадовало Ринальдо. И, тем не менее, из благодарности жене, старавшейся развлечь его и из нежелания показаться ей неотесанным конюхом, он смирил порыв отказаться. Случившееся в следующие мгновенья сторицей вознаградило его терпение. Он не мог отвести глаз от прекрасной ханум, которая, танцевала на нём, одновременно пытая и одаривая наслаждением. Прелестная обманщица — когда-то говорила, что не умеет ездить верхом, в данный момент объезжала его, удерживая бедрами!

Плавные кошачьи движения, сменялись ритмичными, переходящими в мелкую дрожь, которая почти доведя его до края, вдруг возвращалась к медленным и тягучим волнам. Они порождали в нем естественный отклик, но он крепился, подавляя желание схватить жену, подмять и ярко кончить в несколько резких глубоких толчков. Месяц благочестивого воздержания остался позади и он, кусая губу, праздновал окончание поста.

Неровно дыша, Годже скользила, приподнимаясь и раскачиваясь на нем, выписывала бёдрами невероятные орнаменты. Возлюбленная казалась неземной: прикрытые глаза, тени от длинных ресниц, обычно подчеркивающие сливочную белизну кожи, сейчас падали на раскрасневшиеся щеки, на лбу проступили капельки пота. И сколь бы ни было в ее танце грешного сладострастия, Ринальдо благоговел.

Движения изменились — пропала тягучесть, она прижималась все теснее. Вскоре Годже отчаянно потерлась о него, вскрикнула, дёрнулась и, будто вмиг обессилев, упала ему на грудь, сотрясаясь в любовном экстазе. Ринальдо немедленно ощутил то, как плотно она сжалась внутри, объятая дрожью.

Годже притихла, и он шепнул, любовно погладив по спине:

— Я желал бы любоваться твоими танцами всю жизнь, — Ринальдо перевернулся, увлекая ее за собой и, нависнув над разведенными чреслами жены, плавно толкнулся. — Но ты устала, позволь мне закончить.

***

Седеф и Гюльмисаль

— Интересно, что расстроило ханум? — с любопытством произнесла Гюльмисаль, вернувшись к столу.

Седеф пожала плечами и подлила подруге свежего чая. Настроение у обеих было хорошим — господа уединились, донны Виттории и ее сына, слава Всевышнему, тоже не было, и они могли чувствовать себя непринужденно, сидя за хозяйским столом и лакомясь праздничными блюдами. В присутствии дона Ринальдо обе стеснялись, и теперь с удовольствием вернулись к трапезе.

— Ты что?! Разума лишилась совсем!

Гюльмисаль вздрогнула и резко одёрнула руку — окрик Седеф напугал ее. В следующее мгновение всё прояснилось — она, увлекшись, чуть не положила себе свинины.

— Ну тебя, и надо было так кричать? — она заменила кусок запеченного окорока на каплуна.

— Ты забыла, что свинья для правоверных под запретом!

— Помню-помню, не сердись, — миролюбиво подтвердила Гюльмисаль, не желая выслушивать нравоучений.

— Обязательно прочти суру для имана.

— Я прочту дуа, но дай мне сначала поесть, — отмахнулась она.

— Ох, и года еще не прошло, а ты уже о вере не помнишь, — осуждающе покачала головой Седеф. — Скорее бы нам вернуться в Бебек.

Гюльмисаль промолчала.

***

Виттория и Роберто

Виттория и Роберто возвращались в сумерках. Они отстояли вечернюю службу в главном костеле Лукки и, попрощавшись с родными, отправились на виллу.

Дух пресветлого Рождества, как обычно в эти дни, грел душу надеждой, однако, подходя к ферме, Виттория вздохнула и Роберто безошибочно отгадал причину того вздоха.

— Переживаешь из-за дяди?

— Как всегда, — мать снова вздохнула. — Он никогда не упрекает нас, но иное молчание красноречивее слов. К тому же я не знаю, что ответить, если нас начнет расспрашивать Годже.

— Да, неловко обманывать ее, но лучше не злить дона Ринальдо. Решено — зайдем тихо, авось, молодоженам не до нас будет сегодня. Пост-то закончился, — усмехнулся он.

— Роберто! Не забывай, что ты с матерью говоришь, а не с конюхами. Не дорос еще шутить так.

Он, играя паяца, комично поклонился, выказывая покорность матери.

***

Зайти незамеченными не получилось. Окна кухни были освещены, Виттория и Роберто переглянулись.

Уже дома она сняла с волос подаренный братом платок, улыбнулась и бодро шагнула на кухню, приветствуя трапезничавших:

— Светлого Рождества!

Роберто, шедший вслед за матерью, увидал приветливую улыбку тети, но, что его поразило, так это умиротворенное выражение лица дона Ринальдо — словно дух Рождества, наконец-то, снизошел и на него, и дядя искренне рад им, простив их «предательство».

Мало того, он заметил, что за столом с дядей и тетей сидели османские прислужницы — чего никогда еще не бывало. Вот уж поистине — чудесный вечерок!

— Роберто, принеси нам стулья, — попросил Ринальдо, уступая место сестре.

Обрадованный и заинтригованный юноша с готовностью отправился выполнять поручение.

— Дорогая, как вы провели Рождество? — Виттория обняла и поцеловала невестку.

— Прекрасно. Полуденная месса была чудесной. Надеюсь и у вас был хороший праздник?

— Да-да, — кратко ответила Виттория, остерегаясь вдаваться в подробности.

И тут наступила очередь изумиться — брат произнес то, что она и не чаяла когда-нибудь услыхать:

— Как поживает Орнелла? — он посмотрел на нее серьезно и спокойно договорил. — Как мать, не болеет?

— Да… ты знаешь … вроде ничего особенного, все по-старому, — сомневаясь, пребывает ли она в своем разумении, спотыкаясь на простых словах, ответила Виттория.

— Хорошо, — Ринальдо кивнул.

Роберто внес два табурета, не обращая внимания на обескураженную мать, и приставил их к столу. Усаживаясь, он, как на грех, оказался напротив молодой османки, и, когда та несмело подняла глаза, шутливо помахал ей рукой. Она смутилась и поспешно опустила взгляд.

— Веди себя прилично, — пришедшая в себя мать была рада сменить тему и обратить внимание на хорошие манеры сына.

***

Январь 1818 года

Начало января Годже провела в волнении. В прошлом месяце нечистые дни не пришли в положенное время, в которое ей следовало ночевать отдельно — так она привыкла делать в доме Мехмеда-паши. И, когда вышли все сроки, она не сомневалась, что ждет ребенка.

Он был желанным, хотя они с Ринальдо не загадывали, опасаясь спугнуть счастье. Осенью после разговора с госпожой Марианной она позволила хотя бы в мечтах представить жизнь с человеком, который полюбил ее, несмотря на слепоту и прошлое, и тогда мысль о материнстве запала ей в душу.

Но сейчас внезапная боль пронзила сердце, она заплакала, вспомнив потерянных сыновей — по жестокой воле своего отца они выросли без нее.

— Госпожа, что случилось? — раздался встревоженный голос Гюльмисаль, вероятно, услышавшей ее.

Годже помотала головой, торопливо вытирая лицо платочком.

— Может быть, у вас что-то болит?

— Нет, я вспомнила печальную историю и не удержалась от слез, — она встала и протянула руку. — Проводи меня до кухни, я хочу помочь с обедом.

— Как скажете, ханум.

***

Ночь

Годже легла, Ринальдо затушил свечу и присоединился к ней.

— Ты грустна, тебя что-то расстроило?

— Мое лицо ничего не может скрыть, — разочарованно признала Годже. — Вы правы, мой господин. Я думала о детях, разлука с которыми длится уже десять лет.

— Мне жаль, дорогая.

— На это меня обрек тот, кому я верила больше всего, — Ринальдо уколол страдальческий шёпот.

Он обнял ее, в голосе супруги звучала обида и тоска, а потому он отмел недостойную ревность.

— Узнав правду, я возненавидела его, но сегодня задумалась, а что я могла дать им, став калекой? Я ведь даже не сумею узнать их, не увижу, на кого они будут похожи, — Годже запуталась, уже не уверенная, говорит ли она в данную минуту о старших сыновьях или о еще не рожденном ребенке.

— Дорогая, нельзя исправить уже свершенное зло. Я отдал бы многое, чтобы ты не страдала. Но это не в моей власти.

— Я не требую этого. Но мне страшно, что такое может повториться.

Возможно, не до конца поняв ее боль и, тем более, не подозревая об истинной причине тревог Годже, Ринальдо, однако, заверил ее:

— Никогда.

Она кивнула, стирая слезу, и благодарно поцеловала его. Ринальдо сжал ее в объятиях и, ответив на поцелуй, повторил:

— Никогда.

Она обмякла, позволяя ласкать себя. Его губы спускались к груди, оставляя горячий след на шее.

— Это клятва? — робкий вопрос на миг вырвал его из омута страсти.

— Клянусь всем, чем угодно. Я слишком люблю тебя.

Его плоть горела и томилась в жажде. Ринальдо снял с жены ночную рубашку и развел в стороны восхитительно гладкие, пышные бедра, стремясь скорее соединиться. Природа и Бог создали ее для любви — в этом не было никакого сомнения. Он обожал целовать ее, не зная места, недостойного жаркого поцелуя. Он не находил зазорным вспыхивать радостью в моменты, когда она вздыхала и вскрикивала от накрывшего ее восторга.

Отдав должное восхитительно мягкой, полной груди, он вновь целовал шейку Годже, теряя голову от запаха роз, в то время как жезл Амура завоевывал ее, вонзаясь со страстью, на какую он был способен.

Она сладко вздыхала, смело двигалась навстречу, лаская ладонями спину, стремясь раствориться в удовольствии, но прежде привести к удовлетворению его желаний.

— Тебе хорошо, mia cara? — прошептал он, когда она почти заснула, пресытившись любовью.

— Хорошо.

На следующее утро она, освободившись от гнетущих сомнений, сообщила мужу о беременности.

***

Конец февраля 1818 года.

С утра было сыро, и к обеду явно намечался дождь. Гюльмисаль вздохнула — зимой и на родине было довольно серо. Сегодня госпожа отправилась в гости к княгине, навестить недавно родившуюся дочку князя и осталась там, отпустив ее.

Вернувшись домой, она, еще не успевшая позавтракать, поела. Невольно ощутив благодарность Седеф, никогда не забывающей покормить ее, Гюльмисаль вернулась в покои госпожи, зная, что старшая подруга там. С тех пор как они переехали в этот дом, прежняя дружба возобновилась — видимо, оказавшись в чуждом им мире, обе рассудили, что лучше поддерживать друг друга, нежели спорить, как то было во дворце.

— Тебе помочь?

— Протри пыль, а я пока соберу белье на стирку. А потом вместе вычерпаем воду из купальни.

Гюльмисаль кивнула, вооружившись метелкой, она принялась смахивать пыль. Благодарение Всевышнему, Седеф уже разобралась с ночными вазами!

***

Выходя из дома с полным ведром воды, Гюльмисаль почти столкнулась с молодым племянником господина Ринальдо. Неловко качнувшись, немного расплескала воду. Досадуя, она скривилась, поспешила посторониться и уйти подальше от напугавшего ее неожиданным появлением парня.

— Постой-ка.

Она остановилась — выучив немало слов, ей было известно значение этого.

Гюльмисаль нехотя подняла глаза на синьора Роберто, вернувшегося с конюшни — чуткий нос уловил запах лошадей. Рабочая куртка его была расстегнута, он держал что-то за пазухой.

Молодой господин протянул левую руку:

— Dammi un secchio.*

В замешательстве она подчинилась.

— Perché versare l'intera quantità? — пробормотал он. — Non sarebbe meglio prenderne metà due volte? *

Он поставил ведро на землю и достал из-за пазухи тонко запищавшее животное.

— Tieni questo, per favore*, — всучив ей щенка, синьор понес тяжелое ведро к сливной яме.

На крыльцо с полным ведром вышла Седеф.

— Что это у тебя? — недоумевая, спросила она, остановившись.

— Ребенок собаки, — растерянно пробормотала Гюльмисаль, прожившая во дворцах, пусть даже в качестве прислуги, она боялась собак и ранее не трогала их.

Она наклонилась, разглядывая существо с тупоносенькой мордочкой, закрытыми глазками и розовым беззубым ртом, шерстка малыша была короткой и мягкой, он плакал во сне, скорее всего, ища мать. Гюльмисаль прониклась жалостью к озябшей бедолажке и прижала к себе, поглаживая по спинке.

Вернувшийся синьор, оставил пустое ведро и, повторив фразу на итальянском, забрал ведро Седеф. Та, покосившись на Гюльмисаль, взяла ее пустое ведро и вернулась в дом.

***

Роберто

— Опять? — мать была недовольна. — Тебе мало наших?

Причины недовольства были ясны: Роберто не впервые приносил домой живность со службы. Благо, чаще это были недокормыши, которых он в скором времени возвращал в псарню. Но этот щенок был слишком мал и слаб — роды у Луны случились около недели назад, с таким придется возиться почти как с младенцем.

Он, сложив руки в жесте мольбы, скривил умилительную гримасу. К несчастью, его забавные ужимки паяца были слишком хорошо знакомы донне Виттории и не могли сбить ее с толку.

— Сейчас ты божишься, а потом мне придется нянькаться с ним — будто у меня недостаточно забот с козами!

— Мама…

— Ничего и слышать не желаю, отнеси это обратно!

— У Луны большой помет, молока не хватает. Эта сука самая слабая — смотри, какая тощая. Если не подкармливать, умрет.

— Делай что угодно, но не приставай ко мне. Хоть в горы отнеси. У меня дел полно!

— Тебе совсем не жалко?

— Нашел о чем переживать! Будто в псарне князя мало собак.

— Мама!

— Ступай, Роберто, я — занята.

Разочарованный, он понял, что битва проиграна, и повернулся к девушке, намереваясь забрать обреченное существо. Мать права — у него нет времени ухаживать за не открывшим глаза щенком.

В сердцах он бросил укор матери, нарочито громко обращаясь к щенку:

— Придется и впрямь снести тебя в горы, может быть, тамошние волки окажутся добрее здешних людей!

Он протянул ладони, ожидая, что османка передаст ему щенка, но та вдруг наклонилась, заслоняя животное, и прошептала на итальянском:

— Non c'è bisogno. Per favore*.

***

Примечания

1. Dammi un secchio. — Дай ведро.

2. Perché versare l'intera quantità? Non sarebbe meglio prenderne metà due volte?

— Зачем таскать полные ведра? Лучше отнести по половине два раза.

3. Tieni questo, per favore — Подержи, пожалуйста.

4. Non c'è bisogno. Per favore — Не нужно. Пожалуйста.

Булут

Гюльмисаль занесла щенка в комнату, Седеф, явно не обрадовавшись соседству, нахмурилась, брезгливо взирая на повизгивающий серый комок, лежащий среди тряпок на дне корзины.

— Зачем тебе это? — с неподдельным недоумением спросила она.

— Он хотел унести ее к волкам, — Гюльмисаль поставила корзину на пол.

— Хотел бы — унес, не пойму: ты тут причем?

Сосредоточившись, Гюльмисаль налила в плоское блюдце теплое молоко. Синьор Роберто показал ей, как кормить детеныша, а потом обязательно гладить животик чуть смоченной тряпочкой, и сейчас она собиралась в точности все это повторить. Затаив дыхание, прикусывая от напряжения губу, она достала щенка, положила на колени и, искренне желая, чтобы все прошло гладко, поднесла блюдце к мордочке.

Щенок активнее заерзал под рукой, учуяв запах, фыркая, тыкнулся вперед, мотая головой и расплескивая молоко, он отчаянно повизгивал и, тем не менее, пил.

— Ах, где же тебе понять! Ты ведь знаешь своих родителей, помнишь свою семью, а я — нет, — слова произносились мягко, нараспев, остерегаясь напугать животное.

Гюльмисаль, довольная относительно успешной попыткой, продолжила:

— Если бы надо мной не сжалились в Хюмайунабаде, где бы я оказалась? Может быть, тоже в лесу с голодными волками? — она без злобы, но с насмешкой взглянула на старшую подругу.

Та, покраснев, видимо, от возмущения, воскликнула:

— Глупая! Ты — не собака! Конечно же, тебя бы не унесли в лес!

Гюльмисаль покачала головой:

— Этого никто не знает, — она поправила голову щенка, поперхнувшегося молоком.

— Делай, что хочешь, — тоном уставшего от борьбы человека обронила Седеф и махнула рукой.

Гюльмисаль удивленно взглянула на поникшую подругу.

Та недавно закончила убирать комнату госпожи и, пользуясь свободной минутой, присела за шитье.

На Рождество князь и княгиня одаривали всех слуг, женщинам достались отрезы на новые наряды, а что получили мужчины — про то Гюльмисаль не любопытствовала. Правда, пришлось немного повоевать с Седеф, деля ткань: та хотела, поделить все пополам и сшить одинаковые платья, но Гюльмисаль сумела уговорить ее отдать самый большой тёмно-коричневый отрез и половину светлого, некрашенного, великодушно отдав подруге цветные. Хотя Седеф и согласилась на подобный раздел, недоверчивое любопытство проскальзывало в ее взгляде, всякий раз, когда Гюльмисаль расправляла ткань на кровати и, придирчиво рассматривала, прикидывая будущий крой.

Седеф предлагала ей помощь — она умела шить, в отличие от Гюльмисаль, которая в Хюмайунабаде получала новую нарядную одежду на правах личной помощницы госпожи Годже. Но всякий раз Гюльмисаль отказывалась, говоря, что хочет научиться сама.

Вид расстроенной подруги уколол ее виной, и она примирительно добродушно-шутливым тоном произнесла:

— Не сердитесь, дорогая Седеф-ханум, лучше помогите мне с этой голодной бедняжкой.

Седеф вздохнула, но довольная Гюльмисаль успела заметить, как на краткий миг уголки губ давней подруги дрогнули в усмешке.

***

Годже и Виттория

Сегодня они засиделись на кухне. После обеда мужчины ушли на службу, Седеф и Гюльмисаль прибирали скромно накрытый стол, Виттория же, расслабившись, была не прочь поговорить. Шла середина великого поста, вероятно, поэтому на ум золовки пришли вкусные блюда пасхального стола. Разговор коснулся детских воспоминаний Виттории. Она упомянула стряпню матери и осеклась, неловко замолчав. Годже, напротив, оживилась:

— Расскажите мне о ней…

***

— Она не говорила об этом вслух, хотя я вижу ее раскаяние, — вздохнула Виттория, заканчивая повествование. — Мама слишком горда, чтобы просить прощения у Ринальдо.

Годже понимающе склонила голову. Но она покривила душой — она не понимала свекровь. Разве можно было обидеть, а затем словно позабыть родного ни в чем не повинного сына, защищая виноватого?

Годже, долгие годы тоскующая по детям, могла представить горечь матери, двадцать лет не видевшейся с сыном. С другой стороны, никто не мешал донне Габриэлле первой пойти на примирение.

— Она знает обо мне?

Виттория кивнула и подтвердила словами:

— Уверена, что знает. Я говорила старшей сестре о вашей свадьбе. Помнишь, мы уходили ночевать к Орнелле после венчания. Я понимала, что она расскажет матери — меж ними нет секретов. Но напрямую — нет. Донна Габриэлла никогда не спрашивает, и я не заговариваю о Ринальдо. Не потому что боюсь ее, совсем нет. Конечно же, ей любопытно. Но я боюсь оскорбить Ринальдо. Ты ведь знаешь, что произошло. И я сомневаюсь, что ему хотелось бы, чтобы его жизнь обсуждалась в том доме.

— Вы правы, — в голове Годже мелькнула неясная мысль, но она решила промолчать, пока не узнает ситуацию лучше.

— Да, — как показалось Годже, Виттория с сожалением произнесла. — Мама всегда казалась мне сильной, но в последнее время я все больше думаю, что она просто боится спросить, чтобы не услышать, что он до сих пор ненавидит ее.

***

Ринальдо

Вечером, отпустив помощниц, уже готовая отойти ко сну Годже спросила его:

— Ты не рассердишься, если я спрошу о твоей матери?

Вопрос был явно неожиданным и не особенно приятным, он поморщился, но ответил ласково и ровно:

— Я не могу обижаться на тебя, amata, а тем более сердиться.

— Ты всё ещё ненавидишь ее?

Ответ пришел не сразу, в затянувшейся паузе, он почувствовал легкое поглаживание по плечу и услышал робкий вздох.

— Нет, — он сам подивился и ответил еще более твердо, понимая, что это правда. — Больше нет.

— Ах, если это правда, то я очень рада.

— Почему?

— Мне хочется, чтобы у тебя на сердце не было печали и обид.

Он улыбнулся. Было самую малость досадно, что Годже так чтила запреты Великого поста, что не допускала даже малейшей вольности. И хотя на этот раз жажда его была не столь отчаянной, как во время адвента, но в эту минуту ему больше всего хотелось прильнуть к ней поцелуем и на деле показать, что сердце его нисколько не томится прошлым.

— В моем сердце лишь любовь к тебе и к нему.

Он не стал уточнять, боясь накликать беду на пока не рожденного ребенка. Как католику Ринальдо следовало бы постыдиться старинных суеверий, но как тосканец, он, переживая за ребенка и Годже, старался меньше говорить о ее положении, чтобы не сглазить. Потому они не выбирали имени, не шили и не вязали детских вещей заранее.

Однако это нисколько не умаляло его счастья и самодовольного мужского тшеславия. Его возлюбленная забеременела едва ли не в первую ночь, а это, по его глубокому, хотя и никому невысказанному, убеждению, что-то да говорило о его страстности!

— Виттория говорила, что в детстве вы вместе веселились на Пасху…

— Это правда…, — кивнул он в темноту.

Неожиданно он осознал, что от души улыбается, вспоминая детство.

— Виттория мастерица, однако, пасхальные куличи донны Габриэллы — непревзойденные произведения искусства. Но, умоляю, carissima, не передавай моих слов сестре.

Они тихо засмеялись.

— Мне радостно, что ты простил ее.

— Я — счастлив. И тебе известно, почему. В счастливые дни горечь уходит, и обиды забываются.

***

Середина марта

Сопроводив госпожу Годже в часовню, Гюльмисаль спешила домой — нужно было согреть молока и поскорее напоить Булут, а потом вернуться за госпожой. Кличка, которой она называла собачку, переводилась с османского как «тучка», это определилось окраской — дымчато-серой, на спинке переходящей в черный.

В первое время синьор Роберто оставлял щенка у Гюльмисаль днем, а вечером уносил в псарню, чтобы тот не замерз в остывающем по ночам доме. На третий день у щенка открылся левый глаз, на четвертый — правый. Прошла неделя, и он уже ползал и учился держать голову. Погода потеплела, и господин перестал относить его в псарню, возложив ответственность за уход на Гюльмисаль. Еще через неделю Булут встала на лапки, время от времени могла презабавно гавкнуть и постоянно совершала дерзкие попытки вылезти из корзинки, так что Гюльмисаль пришлось просить у господина Роберто корзину с высокими бортами.

— А она не такая и уродливая, — удивленно произнесла Седеф как-то раз. — Даже немного милая…

— Не помню, чтобы Булут когда-то была не миленькой, — задорно возразила Гюльмисаль, гладя мягкую шерсть.

Она очень привязалась к щенку, рядом с малышкой ей было отрадно. Ради Булут она дважды в день ходила доить козу, и даже несколько раз обращалась к господину Роберто за советами. Правда, до этого ей требовалось полдня выстраивать в уме фразы на итальянском и набираться смелости.

— Еще как была! Вначале она выглядела чуть красивее живущего в земле червяка, — воскликнула подруга, развеселив ее.

Вопреки своим словам, Седеф часто выручала — приносила молоко с кухни, когда у Гюльмисаль не хватало времени. Делала она это ворча, но никакое бурчание не могло скрыть ее, безусловно, доброе сердце.

Молока на кухне не оказалось и Гюльмисаль, вздохнув, отправилась в загон к козам, прихватив чашку. В голову пришла забавная мысль — взять с собой Булут и без неудобств доения, приложить щеночка к вымени и покормить. Она едва не захихикала вслух, но оглянувшись, смирила веселость — в загончике могла оказаться донна Виттория.

Но там никого не было. Гюльмисаль, все еще не привыкшая к подобной работе, не без содрогания подошла к самой смирной козочке и придвинула низенький стульчик. Села, поправила рукава. Пробормотав молитву, она начала доить.

Неся чашку с добытым парным молоком, она бросила взгляд на дорожку и увидала приближающихся к дому господина Ринальдо с племянником. Неужели пришло время обеда? Она подняла голову: солнце еще не приблизилось к зениту. Но от этого ничего не менялось — ей следовало быстрее пойти за госпожой и привести ее к обеду.

Она прибавила шагу, с досадой подумав, что не успевает. Ничего не поделать: бедняжке Булут придется подождать. Разве только, попросить Седеф?

Она вбежала в комнату, чуть не расплескивая молоко. Булут тут же заерзала в корзине и подала голос.

— Седеф, я должна бежать за госпожой, покорми щенка! — она быстро присела у корзины с тявкающей Булут и поставила миску на пол.

— Ох, уж эта собака, — бормоча под нос, кивнула Седеф, сидя у окна. — Ладно.

Гюльмисаль бросила благодарный взгляд на подругу, но в ту же секунду лицо ее застыло. Дыхание перехватило, ее бросило в жар, а потом до нее дошло содеянное Седеф…

— Что ты натворила?!

Седеф непонимающе воззрилась в ответ на окрик.

— Что с тобой?

Слезы потекли по щекам Гюльмисаль, она открыла рот, но не смогла произнести ни слова — ее ткань!

— Да, что стряслось?! — Седеф поднялась, откладывая шитье — раскроенный кусок темно-коричневой ткани, той самой, которой надлежало стать нарядом Гюльмисаль!

— Зачем, — взвыла, наконец, Гюльмисаль. — Я говорила тебе, не трогать его!

Утратив всякое самообладание, она плакала с досады, возмущения, а главное, безысходности, сев на пол возле чашки.

— Кто тебе позволил? — жалобно бормотала она. — Ты всё испортила!

— Глупая, я же не забираю его. Успокойся, это платье для тебя.

Но Гюльмисаль осталась безутешной, изумляя Седеф.

В коридоре послышались шаги, в дверь постучали:

— Седеф? Сosa sta succedendo? *

— Утри слезы, — скороговоркой проговорила Седеф младшей подруге.

Дверь открылась.

— Perché tutte queste urla? — донна недоуменно воззрилась на Гюльмисаль. — Perché piangi? *

— Lei, — Седеф, не знала нужных слов и показала на недошитое платье, — non vuole… non piace.

Гюльмисаль порывисто вскочила, чудом не опрокинув миску, и в слезах кинулась прочь из комнаты.

***

Примечание

— Сosa sta succedendo? * — Что происходит?

— Perché tutte queste urla? Perché piangi? — Что за крики? Почему ты плачешь?

— Lei… non vuole, non piace. (с ошибкой) — Она… не хочет… не нравится.

Prendo, mi prendo cura, non piango

Роберто

Обычный распорядок дня был нарушен — после полудня у дяди ожидались встречи в городе, а потому было решено пообедать пораньше.

Они спокойно переговаривались, входя в дом, когда мимо них, задыхаясь от рыданий, пробежала молоденькая османка. Роберто покосился на дядю, тот встревоженно спросил спускающуюся по лестнице сестру:

— Что такое? С Годже всё хорошо?

— Да, она в часовне.

Он заметно успокоился и отправился в купальню. Роберто вышел во двор, посмотрел на дорожку, ведущую к дворцу. Девушки в восточном наряде там не было. Он отправился на задний двор и увидал ее у загона с козами. Она горько плакала, уткнувшись в стену. Платок её съехал в сторону, плечи вздрагивали. Роберто подошел ближе:

— Эй, ты чего?

Плач стих, она будто застыла у стены. Наконец, османка развернулась, и он увидел покрасневшие глаза и нос.

— Что-то случилось?

Она поджала губы и покачала головой. Опустила глаза и, обойдя его, пошла к калитке. Перед выходом со двора она остановилась и поправила платок.

Роберто вернулся, умылся и переоделся к столу. Мать, помешивая похлебку, разговаривала с дядей. Он прислушался — ничего особенного, обсуждают какие-то мелочи по дому. Старшая османка раскладывала приборы. Он вгляделся в нее: неужели и она расстроена?

Но от того, что Роберто не приглядывался к ней раньше, ему так и не удалось уловить перемены в ее настроении.

Наконец, похлебка была готова.

Скрипнула калитка. Дядюшка тотчас поднялся, видно, желая скорее встретить жену. Роберто вышел на крыльцо вслед за ним. Дядя Ринальдо приблизился к супруге, Гюльмисаль отступила. Роберто вернулся за стол.

На столе была лишь похлебка, вареные овощи и сбрызнутый маслом хлеб. Только перед тётей рядом с суповой миской стояла тарелка с вареным яйцом, нарезанным сыром и ветчиной.

В начале Великого поста — в ответ на его удивление — мать объяснила, что церковь разрешает женщинам питаться скоромной едой ради ребенка.

При этом, добавила мать, та, разумеется, остается доброй христианкой, ведь она продолжает истово молиться и соблюдать прочие ограничения. Объяснение показалось ему достаточным, чтобы простить пищевое послабление, и даже более: узнав о ребенке, он стал относиться к милой тетушке с еще большей обходительностью.

***

С последнего Рождества в доме появилась традиция: обедать и ужинать вместе. Сначала это было в диковинку — сколько он себя помнил, они жили втроем, а тут их стало вдвое больше. Но он быстро привык и теперь даже ждал совместных трапез — в доме стало как-то живее, интереснее.

***

Роберто смотрел на остывающую похлебку в миске на противоположной стороне стола. Гюльмисаль не пришла на обед. Дядя, кажется, этого не заметил, тетушка не могла этого видеть, мама тоже не выказала никаких чувств, а лицо помощницы напомнило пустую маску. Казалось, только ему было дело, что же произошло с помощницей тети.

***

Гюльмисаль тихо вернулась в комнату. Она устало села на стул у кровати. Седеф обедала со всеми, и это было к лучшему: сейчас ей совсем не хотелось видеть ее. По правде говоря, ей никого не хотелось видеть.

Но глупые глаза зачем-то посмотрели на столик у окна, где полчаса назад сидела Седеф. Глаза снова наполнились слезами. Она так мечтала сшить новую юбку! Такую, как у местных девушек: узкую у живота, а дальше всю в складочках, расширяющихся внизу. Она не выдержала: жестокая Седеф, словно издеваясь, оставила на ее кровати раскроенное платье. Всхлипнула и закрыла глаза, чтобы не видеть.

Внизу послышалось копошение. Булут проснулась и, увидев ее, пыталась выкарабкаться из корзины. С досады она повизгивала, однако, не переставая вилять хвостиком.

— Ты такая же несчастная бедняжка, — она подняла Булут и усадила себе на колени.

Щенок умолк, уютно свернувшись калачиком. Она заглянула ему в глаза. Булут задорно тявкнула и тут же завиляла хвостиком. Гюльмисаль улыбнулась.

***

Несколько дней спустя

— Ciao.

Она обернулась. В дверях загончика стоял молодой господин. Гюльмисаль опустила глаза.

Она почти закончила доить козу. Булут подросла и требовала больше еды.

Молодой господин — синьор Роберто заговорил медленно, и она почти всё поняла.

— Собака стала большой. Теперь ее можно отнести.

— Куда?

Она осмелилась поднять беспокойный взгляд.

Он махнул рукой в сторону конюшен князя.

— К собакам, к своей семье.

Руки опустились. Гюльмисаль кивнула.

— Когда?

— Да хоть сегодня вечером.

— Хорошо.

***

Вечер настал быстро. Гюльмисаль взяла щенка на руки. Булут склонила голову набок, вглядываясь в нее умными глазками.

— Гулять.

Она вышла из спальни, на секунду поверив собственной лжи.

Синьор Роберто дожидался их во дворе.

Они вышли за калитку. Гюльмисаль продолжала нести Булут, хотя прежде она уже выпускала щенка бегать во дворе.

— Metti il cucciolo a terra. Lasciala correre.* (Поставь ее на землю. Дай ей побегать).

Вместо этого она спросила:

— Но если они обидят ее?

— Non aver paura. (Не бойся)

— Но они могут покусать ее.

Синьор Роберто остановился, Гюльмисаль тоже. Он приблизился и, улыбаясь, поднес палец к мордочке. Щенок резко ухватился за палец. Роберто рассмеялся:

— E ora tu. (Теперь ты).

Гюльмисаль подставила палец, Булут открыла рот и слегка придавила палец деснами.

— Tutti i cani mordono. Ma mordono delicatamente i loro simili.* (Все собаки кусаются. Но своих они кусают мягко).

***

Роберто

Он поздоровался с псарем Альберто. Сегодня того оставили приглядывать за животными, остальные работники уже разошлись.

— Мы к щенкам Луны.

Альберто кивнул.

— Надолго? — он покосился на османку.

Роберто развел руками — как получится.

Альберто хмыкнул и криво улыбнулся, но Роберто было недосуг разбираться, что бы это означало.

Они прошли внутрь. Роберто зажег лампу — на улице смеркалось.

Раздался многоголосный лай, вероятно, их потревожил незнакомый запах османки. Он оглянулся на испуганную шумом Гюльмисаль. Щенок на ее руках ерзал и тонко тявкал. Роберто возвысил голос:

— Свои, свои.

Услыхав, собаки успокоились.

Они подошли к одному из огороженных манежей.

***

Гюльмисаль ахнула: в загончике было около десяти щенков. Она прижала к себе Булут. Все были похожи, как горошины. Если она отпустит к ним Булут, то не сможет забрать обратно — попросту не найдет.

— Questi sono i suoi fratelli e sorelle. Lasciatela andare. (Это ее сестры и братья. Отпусти ее).

Синьор улыбнулся.

— Sei brava. L'hai salvata. (Ты — хорошая. Ты ее спасла).

Он взял щенка и положил в загончик. Ее тут же окружили, тыкаясь в нее носиками. Булут шарахнулась в самый угол и жалко взвизгнула, поджав хвостик. С губ Гюльмисаль сорвался вскрик, она дёрнулась, готовая перелезть через оградку и забрать питомицу. Но синьор Роберто не позволил, он остановил, на секунду схватив за плечи и почти приказав:

— Aspetta, guarda. (Подожди. Смотри).

Щенки на миг отпрянули. Затем, пока Булут огрызалась, то один, то другой подходили к ней и, принюхавшись, отступали.

И теперь уже сама Булут тянулась к ним носиком.

— Смотри, — послышалось совсем близко.

Гюльмисаль обернулась, синьор стоял, почти касаясь ее. Он не смотрел на нее, а глядел туда, где резвились щенки. Но Гюльмисаль все равно чуть отодвинулась, прежде чем вернуть взгляд к щенкам.

Она вновь изумилась: Булут растворилась в играющей куче.

— Non essere triste. Qui si sta divertendo. (Не грусти. Ей здесь весело).

Это было правдой. Щенки кувыркались, слегка покусывали друг друга, махали хвостиками; ей даже показалось, что тявкая, они улыбались. Она тихо и медленно произнесла:

— Да, это ее семья. Тutto è corretto. (Всё правильно).

Она почувствовала себя как никогда одинокой. Гюльмисаль развернулась и быстро двинулась к двери: если остаться дольше, она может расплакаться перед чужими.

— Подожди.

Она оглянулась. Синьор указал ей глазами на Булут, что отчаянно пыталась перелезть через оградку, совершенно так, как делала это, вылезая из корзинки. Она громко скулила и глазками звала ее.

— Что мне делать?

Он развел руками.

— А что ты хочешь?

— Я хочу забрать ее!

— Non interferirò. (Я не буду мешать).

Она подошла и протянула руки к Булут.

Молодой господин мягким жестом остановил ее.

Гюльмисаль непонимающе взглянула на него.

— Prendi, prenditi cura, non piangere, giusto? (Ты забираешь, ты ухаживаешь, ты не плачешь, верно?)

— Prendo, mi prendo cura, non piango. (Забираю, ухаживаю и не плачу).

Он вытащил Булут, та скорее подбежала к ней, карабкаясь по ногам.

Они вышли из псарни. Роберто отдал лампу Альберто. Тот окинул их скучающим взглядом и прикрыл дверь.

***

Роберто

Выйдя на дорогу, Гюльмисаль отпустила Булут на землю. Они молча и неспешно прошли путь до дома. У самых ворот она спросила:

— Я сделала неправильно?

Он присел и вновь провел пальцем перед мордой щенка. И пока Булут терзала его почти беззубым ртом, он, посмеиваясь, ответил:

— Кто знает? Может быть, да; может быть, нет.

— Но, там — ее семья.

Убрал палец, потянул Гюльмисаль за рукав, вынуждая присесть рядом. Она, видимо, догадалась и подставила Булут руку.

Та завиляла хвостиком и лизнула ладонь. Он хмыкнул и пожал плечами:

— Она выбрала тебя своей семьей.

***

Примечания

* — Итальянская речь приводится для эффекта восприятия мира ушами героини. Она звучит для османки непривычно. Но когда слова и фразы просты и Гюльмисаль понимает без труда, перевода нет.

Оливковая ветвь

Середина марта 1818 года. Виттория

Виттория с Годже вышли из часовни. Несмотря на то, что дорога была хорошо знакома невестке, она поддерживала и направляла ее. Годже несла домой освящённые веточки оливы.*

Виттория вдохнула полной грудью теплый воздух — наступало ее любимое время года. Годже, чутко угадывая ее состояние, улыбнулась, но вслед за этим спросила:

— На что похожа праздничная служба в городе? Мне говорили, что церковь там огромна.

— Да, дорогая, на Рождество там собирается едва ли не половина жителей. По правде говоря, я рада, что на полуночную службу мы ходим в здешнюю капеллу.

— А на Пасху? — полюбопытствовала Годже.

— На Пасху? — удивившись, но быстро догадавшись, отчего произошло непонимание, Виттория пояснила. — Пасху мы встречаем на вилле.

— Но…

— Знаешь, в Италии говорят: Рождество с семьей, а Пасху с кем пожелаешь. Мы с Роберто давно решили оставаться на Пасху с Ринальдо.

— О! Спасибо, — Годже призналась. — Мне было больно думать, что он проводил все празднования в одиночестве.

— По правде говоря, это тоже нелегко — мать сильно сдала после смерти отца, а кончина Франчески три года назад ее сломила. Да и возраст… — она замолчала.

— Мне очень жаль.

Виттория внимательно взглянула на невестку и спустя пару глубоких вдохов решилась:

— Прости, возможно, я неправа, но мне показалось, что Ринальдо немного смягчился к ней.

Годже с серьезным видом подтвердила:

— Его сердце отчистилось от обиды.

— Он так сказал?!

Сноха кивнула, лицо ее было искренним.

Виттория замолчала. В глубине души она не поверила. Может быть, Годже сама не ведает, что говорит. Тем не менее, она не удержала вопрос:

— Как ты думаешь, мы сможем когда-нибудь все вместе сидеть за одним столом?

Та не ответила.

***

Поздний вечер. Ринальдо

Ринальдо заметил веточки оливы за распятием и улыбнулся. Ему показалось забавным, что его супруга — османка по рождению, много набожнее его. Прежде в его холостяцкой спальне оливковых ветвей не бывало.

Однако ему было бы грешно жаловаться. Изменения не всегда плохи. Порой они чудесны — пускай теперь его дом полон народу, и там даже с недавних пор завелась собака. У Ринальдо перехватило дыхание — это случалось каждый раз в момент осознания, что к исходу лета в этих стенах родится его сын или дочь.

Годже, в сопровождении Седеф, появилась из купальни и дошла до кровати.

Он усадил ее и отпустил помощницу.

— День прошел хорошо?

Она ответила улыбкой, зная, что он по лицу понимает ее. И в иные моменты слова не требовались.

Ринальдо слегка поддразнивая, спросил:

— Не могу понять, что происходит. Кажется, эта спальня стала более благостной. Вы не находите, донна Годже?

Годже рассмеялась:

— Сделаю вид, что не расслышала насмешки, и да — мы с Витторией принесли домой много оливковых ветвей.

— Дорогая, я смиренен, как агнец.

Он признал поражение — она без ошибки читала его по голосу.

— Приляг.

Но Годже осталась сидеть.

— Сегодня я говорила с Витторией.

— Да.

Про себя отметил, что нужно научиться вести разговоры ни о чем особенном, и даже более того, научиться находить в этом удовольствие.

Ведь что сказала Годже? Она говорила с Витторией. Разве не очевидно, что в общении женщин, живущих вместе, не было никакой новости. И все же из уст возлюбленной это звучало ужасно мило. Удовлетворенный этим он закрыл глаза, наслаждаясь покоем и близостью Годже. И получил удар:

— Ты бы хотел увидеться с матерью на Пасху?

***

Он не сразу ответил. Шутливое настроение, упоминание оливковых веточек и, главное, его нега и спокойствие развеялись.

— Ринальдо?

— Она сказала, что мать хочет видеть меня?

— Нет.

— Разве ты не сказала про разговор с Витторией? — голос его прозвучал напряженно.

— Говорила, — Годже нахмурилась, губы ее беззвучно шевельнулись, через паузы она подбирала слова. — Виттория сказала, что ваша мама постарела и уже не так крепка. Только поэтому я спросила тебя.

— Я понял. Все хорошо, carissima, тебе не за что оправдываться.

Он уловил ее волнение.

А ведь меньше всего ему хотелось пугать или стыдить ее!

Просто она — другая.

Как ей понять? Она не знала его мать. Не видела ее. Годже не могла представить того, что гордая донна могла попросту не открыть дверей, если бы не пожелала.

— Что еще интересного вы делали с Витторией?

Он специально подпустил в голос игривость и тотчас пожалел. Вышло скверно, наверняка, Годже почувствовала фальшь.

Но она подхватила:

— Мы расставляли освященную оливу в комнатах, а потом Гюльмисаль читала нам сказку Шахерезады. Мне приходилось переводить для Виттории. Вероятно, выходило чудно: даже Седеф смеялась.

Она говорила многоречиво и, как почувствовал Ринальдо, будто старалась сгладить неловкость. И от этого становилось только хуже.

— А ты? — вдруг перебила саму себя Годже. — Ты очень утомился за день?

— Нет, amata. Я никогда не устаю, — он коснулся губами ее щеки.

Она легла.

***

Ринальдо проснулся. Откинул фалду балдахина — окна были темны. Что разбудило его, неясное беспокойство.

Последний образ перед глазами оставил странное послевкусие. Ему приснился отец. Ни слов, ни действий его во сне Ринальдо не помнил: только лицо, которое видел перед пробуждением.

Он уважал его сильнее, чем любил. В их мире это было важнее. Уважение заслуживалось — не дарилось. И в истории со Стефано они с отцом поняли друг друга. Для Ринальдо, потерявшего всё, признание отца стало спасением, хотя он понял и признал это много позже.

Сны с отцом обыкновенно не тревожили Ринальдо. Напротив, просыпаясь, он считал их добрым знаком. Дела в конюшнях Сант-Анна шли хорошо, стало быть, Альфредо Монтанари было не в чем его упрекнуть.

Или все-таки было?

***

Он перевернулся на бок, но не смог быстро заснуть. Встал и, надев рубашку поверх ночного белья, вышел из спальни.

Прошел на кухню. Налил воды в стакан. Если бы не Великий пост, он бы предпочел вино. Но сейчас Ринальдо сидел за пустым столом, и пил воду, глядя на только обозначившуюся розовеющую полоску над неровной линией горизонта.

Годже спрашивала, хотел ли он увидеть мать? Он не был уверен. Ответ не выражался в простых словах: да или нет. Наверное, все-таки нет.

Тем не менее, в словах жены прозвучало нечто особенно неприятное. Возможно, он не был готов увидеть мать, но ему было страшно, что она умрет прежде, чем они увидятся. Как произошло с Франческой…

Он потер лоб. Осушил стакан и покинул кухню. До рассвета остался примерно час, и лучшим решением было потратить его на сон.

***

Примечания

* В Тоскане вместо пальмы или вербы традиционно освящают ветви оливы.

Страстная неделя

Понедельник

Утро на конюшне началось по обыкновению. Сколько бы лет ни прошло, Ринальдо первым делом проверял состояние животных. В некоторых денниках уже было убрано. То и дело до него доносился поскрипывающий звук тележек, на которых развозились вода и зерно для кормления. Ринальдо остановился у манежа с почти черным жеребенком — сыном Ильдерима. Того самого жеребца, выведенного еще во времена Альфредо Монтанари.

Не отдавая себе отчета, он приосанился: всё потомство любимца князя радовало глаз, но этот жеребенок обещал вырасти под стать Ильдериму, а, может быть, и превзойти того в стати.

Характер у жеребенка был также диковатым: он неохотно подпускал к себе даже знакомых конюхов, вроде Роберто. Ринальдо почти наяву представил подросшего князя Себастьяно верхом на побелевшем коне.* Он вышел на улицу и двинулся к сенным сараям. Ночью прошел дождь, и хотя крышу недавно чинили, ему следовало проверить, нет ли течи.

***

Зашел в закуток — он собирался на обед. Ринальдо склонился, намереваясь сменить рабочие сапоги, когда к нему заглянул князь.

— Дон Ринальдо. Простите за беспокойство.

— Ваша милость.

Ринальдо, так и не успев переобуться, выпрямился.

— Ильдерим вел себя странно на прогулке. Мне показалось, он захромал…

Тон князя говорил больше слов.

Ринальдо двинулся, забыв пропустить вперед его милость.

Ильдерим стоял в деннике, в проходе около него столпились встревоженно-любопытные конюхи.

Ринальдо с князем прошли в денник:

— Проверили копыта? — бросил он отрывисто.

— Нет, он не дался, — ответил кто-то.

— Придержите его.

Ильдерим славился не только изумительной красотой и мощью — всем работникам был известен его норов. Сейчас он сильно хвостил из стороны в сторону, раздувая ноздри. Даже в хорошие дни Ильдерим давался другим неохотно, а проверять копыта нервному коню было делом не только непростым, но и попросту опасным.

Князь подошел к Ильдериму, погладил морду. Конь недобро покосился на столпившихся конюхов, прижимая уши назад.

— Выйдите.

Они остались втроем.

Коррадо обнял Ильдерима, успокаивая голосом. Конь нервно и чуть кособоко переступал: справа у крупа сустав казался выше.

Они переглянулись. Ринальдо снял со стены копытный крючок и щетку.

Князь повел любимца к станку. Ильдерим шел неохотно, зная это место. Сердце Ринальдо сильнее защемило противной тревогой — в проходе хромота стала заметнее.

Коррадо встал спереди станка, надежно держа под уздцы Ильдерима. Ринальдо обошел станок и накинул петлю на правую ногу.

Жеребец тревожно заржал, дёрнулся, норовя подпрыгнуть.

— Держите крепче, ваша милость.

Ринальдо потянул петлю, помогая коню поднять ногу.

Очистил копыто от забившейся глины, нескольких мелких камней. Прошелся щеткой. Копыто было здоровым. Дон нахмурился. Смазал копыто мазью.

— Что там?

Он пожал плечами и покачал головой.

Проверил остальные копыта. Также — ничего, кроме дорожной грязи. Он вернулся к больной ноге. Внимательно осмотрел суставы, страшась, но одновременно тщательно высматривая отек или смещение. Встал, отряхнул руки.

— Ваша милость. Копыта целы. Это что-то внутри. Но отека нет. Отведем его пока в стойло.

На князе не было лица. Ринальдо было не намного легче. Вероятно, оба уповали на растяжение мышцы, но не исключали более страшное.

***

Вторник

Минувший день прошел в тревогах за Ильдерима. К счастью, отек не проявился ни к вечеру, ни к нынешнему утру, и Ринальдо немного выдохнул. Было решено дать коню покой, дважды в день менять повязки на суставах и постоянно следить за состоянием.

Отдав распоряжения, он выехал в город. Один приятель отца — медик, уже отошедший от дел, дон Чезаре, во времена отца, бывало, помогал ему с лечением лошадей. Ринальдо обращался к нему в исключительных случаях. А поскольку дело касалось любимого коня князя, это был тот самый раз.

Дон Чезаре жил в их квартале. Монтанари не заметил, как проехал путь до города, и лишь, миновав новые улицы, Ринальдо осознал, что въехал в родные места. Он слегка удивленно смотрел на местами выгоревшие некогда терракотовые и охристые стены соседских домов. Проехал бежевый дом Бьянконе, поверни он на следующем повороте, перед ним бы возник светло-оранжевый дом Монтанари.

Накрапывал дождь. Ринальдо поправил шляпу, слегка сдавил бока лошади, и проехал прямо.

***

На обратном пути Ринальдо вез под плащом увесистый мешочек с лечебной глиной, которой его одарил добрый дон Чезаре. Он повторял про себя рекомендации медика по припаркам и перевязкам, боясь перепутать из-за вина. Старик расчувствовался и долго не отпускал его. Презрев пост, он налил им кьянти. Все отговорки дон Чезаре отмёл и, со слезами вспоминая почившего друга, продержал Ринальдо, пока «не закончится дождь».

Из мыслей его вывел голос, он вздрогнул, не веря. Невольно огляделся. Щеки опалило жаром. Выбрав кратчайший путь, он ехал мимо лавки, принадлежащей брату.

Стефано стоял на крыльце, переговариваясь с какими-то людьми. Узкая улица не дала возможности остаться незамеченным. Стук копыт привлек внимание Стефано, и тот повернул голову. Ринальдо сжал челюсти, думая только об одном — не выдать лицом чувств.

Разговор умолк. Стук копыт. Стук сердца.

Лошадь размеренным шагом прошла мимо лавки. Разговор позади возобновился. А перед глазами Ринальдо стоял растерянный брат.

***

Среда

После ужина Годже не стала засиживаться с Витторией, и вслед за мужем прошла в спальню.

Он был вымотан немного сильнее, чем хотел показаться, а потому, увидев в дверях жену, поспешил встать с кровати и принять ее у помощницы.

Годже поморщилась:

— Я помешала тебе.

Он поцеловал ей руку — большее было непозволительно.

— Приляг, дорогой, я буду охранять твой сон.

Сколь бы трогательно это ни звучало, он нашел силы возразить:

— Это моя работа — заботиться о тебе.

Он усадил ее и присел рядом. От нее пахло розовым маслом. Годже протянула руки и обняла его.

— Прости мои глупости. Порой я говорю странные вещи.

— О чем ты, carissima? Мне нечего прощать.

— С того вечера ты переменился.

— На службе были проблемы.

Она кивнула:

— Роберто говорил. Но вдруг я все же обидела тебя?

— Это был бы позор мне. Мужчине не пристало бояться вопросов, — он помолчал. — Твой вопрос был не хуже остальных. Ты хотела познакомиться с моей матерью?

— Я?!

Годже ахнула:

— Нет, что ты!

Испуг ее был неподдельным — Ринальдо опешил:

— Но почему?

— Я подумала, что вы скучаете в разлуке, как я скучаю по детям. Но я бы не осмелилась пойти туда.

— Отчего, amata?

Она не ответила. Но он понял — бывшая семья отвергла ее.

Ринальдо погладил плечи Годже, кляня и строгий пост, и ее османских родственников.

— Я тоже признаюсь, — он вдохнул поглубже. — Если бы чудо случилось, и я захотел встречи, то отправился бы туда только с тобой.

***

Четверг

Утром он первым делом зашел к Ильдериму. Жеребец подпустил его, позволил им с Роберто без станка поменять повязку. Опухоли не было. Ринальдо с облегчением покинул денник.

***

Он посмотрел на небо — солнце проглядывало из-за облаков. Было около полудня. Ринальдо сменил сапоги, вымыл руки и, предупредив Роберто, ушел.

Путь к часовне был близок, но каждый шаг давался всё тяжелее. Он едва ли не развернулся у самого входа. Но двери часовни оставались открытыми после утренней службы, и он вошел.

Прохлада и тонкий запах благовоний окутали его.

— Здравствуйте, дон Ринальдо.

Он склонился перед отцом Амунди.

— Вы пришли помолиться?

Ринальдо покачал головой.

— Я хотел поговорить.

Святой отец прикрыл двери капеллы и повел его в исповедальню.

Ринальдо сел, занавеска у окошка колыхнулась, тихий голос отца Амунди восславил Господа и спросил:

— Что взволновало тебя, сын мой?

В горле запершило, он тихо откашлялся.

— Я грешен, — голос снова сел, он сглотнул и почти дерзко возвысил тон. — Но я пришел не каяться, а просить совета.

— Расскажи, как есть.

— Я ушел из дома двадцать лет назад. Мне казалось, я поступил правильно.

Святой отец не ответил, и он продолжил:

— На днях я встретил брата. Того, кто предал меня. Я увидел его — и позлорадствовал. Он испугался, смешался. Он просто не ожидал. А я смотрел на его морщины, живот, поблекшие волосы.

— Продолжай.

— Жена предложила мне примириться с матерью. Точнее, повидаться с нею. Долгие годы я не думал об этом…

Легкий вздох отца Амунди прервал паузу. Ринальдо собрался с мыслями:

— Увидев Стефано, я понял, что больше не боюсь того, чего страшился раньше. Я думал, что не совладаю с собой, устрою драку, даже истерику, — он покачал головой, словно не веря. — Он показался мне пустым и жалким. А мать…

Ринальдо сжал кулаки, слова снова выходили через силу.

— Боюсь, мы стали чужими. Возможно, придя туда, я разочарую всех: Годже, сестру, ее саму…

— Твой страх в этом? — отец Амунди извинился. — Прости, сын мой, мне не следовало перебивать, продолжай же.

— Да и все же, вчера я осознал, что хочу пойти. Показать, что я, наконец, счастлив. Показать жену — красавицу, каких Стефано не видал за всю жизнь. Хочу, чтобы мать увидела ее беременной, чтобы все поняли, как я…

Он замер, сердце оборвалось. Сказанное было постыдно глупым, мелким. Ринальдо хотел встать, но его задержал голос отца Амунди.

— Ты считаешь, что приведя жену, взрастишь грех гордыни?

Ринальдо помотал головой:

— Я не настолько набожен, святой отец. Но мне хватило понимания, что хвастаясь Годже, я измараю свою любовь к ней.

— Сын мой, ты произнес сейчас замечательно верную мысль. Она меня успокоила полностью.

— Но отец Амунди… я не понимаю.

— Пусть это не тревожит. Сердце уже знает ответ.

***

Пятница

Вечер

Виттория с Седеф возились с тестом. Годже с Гюльмисаль, сидя за столом, натирали маслом крашеные яйца. Всё делалось расторопно, но молча. Ринальдо, не нарушив тишины, прошел в комнату.

Отец Амунди говорил, что сердце знало ответ, но он не был уверен. Напротив, в сердце будто ожила неясная тревога. Даже скорое окончание поста не освобождало его.

Он закрыл глаза. Вспомнил, как в детстве ждал Пасху. Как бегал с Луиджи поглазеть на крестный ход, как Орнелла с матерью стряпали на кухне, а он, исходя слюной, вдыхал аромат куличей. И если шустрой Виттории удавалось стянуть несколько цукатов со стола, они с Франческой требовали поделиться. Улыбнулся.

***

Франческа умерла три года назад. Сгорела от лихорадки за несколько дней, оставив двоих детей. Ей было немногим за тридцать. Его не было в городе. По поручению князя он уехал в Константинополь. В той поездке он и увидел Годже.

Когда вернулся, с похорон прошло около трех месяцев.

Глаза защипало. Он не мог представить ее тридцатилетней. В последний раз он видел ее мельком. Забирая Витторию из дома Орнеллы, он зашел внутрь, чтобы помочь вынести вещи. Франческа была там. Тогда ей было едва за двадцать. Она не поздоровалась. Он тоже промолчал.

Это было вне его разумения. Если Орнелла и Виттория подспудно сочувствовали ему, то Франческе была ближе Лючия. Она не простила ее сломанной жизни.

Поладили бы они, повзрослев, или нет, навсегда осталось тайной.

***

Суббота

Виттория складывала в корзину куличи, пироги и яйца. Рядом стояла корзина с колбасами, печеным мясом, солью и маслом. Дело шло к вечеру, и она спешила. Следовало освятить пищу до заката.

Ринальдо вошел вовремя. Она попросила:

— Позови Роберто, нам пора в часовню.

Он поднял готовую корзину:

— Я схожу с тобой.

***

На обратном пути Ринальдо решился, зная, что после сказанного уже не сможет смалодушничать.

— Виттория, насчет завтра…

— Да?

— Будь рядом с Годже. Помоги ей.

Она недоуменно посмотрела на него:

— Что случилось? Ты куда-то уходишь?

— Я буду с вами, но прошу на всякий случай.

— Я бы обиделась, если бы не знала тебя. Разве я плохо отношусь к ней?

Голос сестры дрогнул. Карие глаза упрекали.

Он помотал головой и тяжко вздохнул:

— Я не разбираюсь в женских делах. И не хочу, чтобы ее обидели там.

— Ринальдо, о чем ты? — ахнула Виттория.

— Я должен покончить с тем делом. Но ты, если любишь меня, пригляди за Годже…

***

Примечание

* Порода липицианских лошадей интересна особенностью — рождаясь темными, лошади к 5-6 годам светлеют и могут стать белоснежными.

Донна Габриэлла

Ближе к полудню пришел возница и предупредил, что карета готова. Ринальдо усадил Годже и Витторию. Сам он сел на козлы, сместив в сторону возницу — не доверяя управление даже кучеру князя. Проверил упряжь, мягко натянул и ослабил вожжи. Карета плавно тронулась по аллее меж кипарисов и лимонных деревьев.

Накануне вечером он сходил к князю испросить экипаж. Без Годже карета бы не понадобилась — мысли пойти туда без нее он не допускал.

Ринальдо сжал зубы, сосредоточившись на ведении. Он жалел. Как только он произнес те слова перед Витторией, нутро свело неприятным предчувствием. С тяжелым сердцем он зажег свечу от Пасхала и отстоял ночную службу, несмотря на всеобщую радость. Даже одухотворенное лицо жены, шепчущей слова молитвы, не могло смирить поднявшейся тревоги.

То, что он надумал себе — благостный пасхальный обед в залитой светом гостиной Монтанари, сейчас казалось ему бредом. Мать не ждала его, за все годы она ни разу не дала понять, что хочет увидеться.

Перед сном он хотел предупредить Годже, но слова застряли, и он дал ей спокойно выспаться после долгого пасхального Навечерия.

***

Виттория впервые ехала в карете, украшенной гербом князей Сант-Анна. Она с восхищением разглядывала ее убранство. Потолок и стены, обитые пурпурным шелком, мягкие кожаные сиденья с бархатными подушечками, небольшое зеркало в золоченой рамке…

Виттория пригладила волосы, отодвинула оконную занавеску и прихватила ее, завязав бантиком специальную ленту. Она с улыбкой обернулась к невестке:

— Дорогая, здесь достаточно места. Давай поставим корзинку на сиденье.

Она протянула руки, принимая поклажу с рук Годже, и ахнула:

— У тебя ледяные пальцы!

Невестка вымученно улыбнулась и потерла ладони.

— Милая, не волнуйся. Тебя никто не обидит.

— Так не хочется оконфузиться, — она покачала головой. — Но мне тревожнее за Ринальдо. Ты ведь знаешь произошедшее.

Виттория вздохнула:

— Да, дорогая, до сих пор не верится, что он решился.

— Ты поможешь ему?

Несмотря на тревогу, порожденную словами Годже, она не могла не улыбнуться: брат с женой так похоже просили ее друг за друга.

— Конечно.

***

Карета остановилась. Дальше улица сужалась, требовалось пешком пройти остальной путь. Ринальдо открыл дверцу, помог выйти сестре и жене. Условившись с возницей о стоянке, он отпустил карету. Взял корзину и они с Витторией повели Годже.

Вокруг было на удивление немноголюдно. На памяти Ринальдо Пасха была самым веселым праздником, но вокруг не было слышно ни детских криков, ни смеха.

— Так тихо.

— Многие на дневной службе.

Он кивнул — да, должно быть, так и есть.

Годже пожала ему руку. Они вступили в родной квартал. Глаза блуждали по подзабытым стенам, окнам, изредка встречаясь взглядом с незнакомцами. Он не мог сосредоточиться и назвать свое чувство. Словно ему это было не интересно, пусто.

***

Они стояли у дверей дома Монтанари. Виттория отпустила руку невестки и постучалась.

Ринальдо посмотрел на Годже. Она пригладила волосы и спросила:

— Мой наряд — он в порядке?

«Зачем я привел ее? Что, если мать или Стефано устроят скандал?» — он почти проклял вчерашний вечер. Желание похвастаться Годже теперь казалось ему не просто тщеславным и глупым, оно было идиотским. Он явился незвано и привел с собой беззащитную жену!

Он быстро поднес ее руку к губам, выдыхая с поцелуем:

— Ты очень красивая.

Виттория потянула за ручку двери.

— Пойдемте.

Они вошли в дом.

***

Первый этаж пахнул на них сыростью, Годже слегка сморщила нос. Но для Ринальдо, рожденного в Лукке, этот запах был знаком — именно поэтому жилые комнаты в домах были наверху. Виттория быстро поднялась по лестнице, в то время как Ринальдо осторожно вел Годже по ступенькам. Накануне он думал, сильно ли изменился дом, но теперь он не обращал на это ни малейшего внимания.

К моменту, когда они поднялись на второй этаж Виттория уже отдала корзину и вернулась за ними:

— Я предупредила о вас, — шепнула она.

Ринальдо поглубже вдохнул.

— Все хорошо, — тихо, но неожиданно твердо произнесла Годже.

Они вошли в гостиную. После сырого первого этажа, здесь было тепло и светло. Пахло сдобой и воском горевшей свечи. И ни одного звука не нарушало тишину.

— Христос воскрес, — не своим голосом сказал Ринальдо.

Стефано и матери не было. За столом сидели несколько человек — двое юношей, похожих меж собой, девушка, девочка лет пяти и Мария. Он легко узнал ее, хотя та немало изменилась — стала полнее и внушительнее. Она первой пришла в себя:

— Воистину воскрес.

Ни радости, ни теплоты — только соблюденная условность.

Он обернулся к лестнице — с кухни спустилась мать. Она подошла ближе и остановилась в нескольких шагах.

— Здравствуй, — некогда серо-голубые, а теперь полностью серые глаза скользнули по нему и двинулись к Годже.

Ринальдо едва не поддался желанию заслонить жену.

Лицо матери осталось бесстрастным, даже когда ее взгляд упал на уже заметный живот Годже. Она не шелохнулась, он — тоже. Ринальдо хотел шагнуть, обнять, как полагается, но не мог. Руки дернулись в безуспешной попытке, и, ненадолго замерев в воздухе, опустились.

— Мария, мне нужны блюда для куличей и пирогов, — попросила Виттория, кивая на корзину.

— Сейчас Анна принесет, — с готовностью отозвалась невестка. Светловолосая девушка — Анна — дочь Стефано и Марии, побежала на кухню.

— А Орнелла придет?

— Да, чуть позже обещала, — ответила мать Виттории, сдержанным жестом пригласив их к столу. — Присаживайтесь.

***

Не успели они занять места за столом, как прибыли новые гости — Орнелла с внуками и подоспевший к обеду Роберто. Пришлось доносить стулья со всего дома. В суматохе Ринальдо двигался как заведенный, почти не думая, пока Виттория знакомила Годже со всеми.

Мария подала горячее — суп. Годже хотела отказаться, но Ринальдо, словно они были у себя, дал ей нащупать тарелку, и вложил ложку в руку.

— Я могу испачкать скатерть, — пробормотала она.

— Просто попробуй чуть-чуть.

Годже удобнее взялась за ложку, зачерпнула из тарелки и наклонилась, чтобы не пролить ни капли.

— Как вкусно! — искренне похвалила она — ароматный бульон был из курицы, также ощущался пряный вкус овощей.

— Это неповторимый суп бабушки Монтанари, — шутливо вставил Роберто. — Я обожаю его.

— Я тоже, — заявил детский голос.

— Тереза, не разговаривай во время еды, — тихо произнес голос то ли Марии, то ли Орнеллы.

— Почему всем можно, и только мне нельзя! — запротестовала Тереза, вызвав шиканье тетушек и пересмешки молодежи.

И хотя на словах все они были строги, Годже без ошибки распознала любовь к ребенку.

Почувствовав себя свободнее, она съела вторую ложку и уже не делала попыток остановиться.

***

Внутренний дворик. Ринальдо и Габриэлла

Мать тихо встала, не доев супа.

Ринальдо заметил взгляды, которыми обменялись Орнелла и Мария. Они будто привыкли к такому. Одними губами он шепнул Виттории: «Я скоро». Он встал и вышел вслед за матерью.

Ее не было ни в спальне, ни на кухне. По наитию Ринальдо спустился и вышел во внутренний дворик. Она сидела на лавочке близ колодца. Он подошел и сел рядом.

— Я напрасно пришел?

— Ты помнишь их? — она спросила невпопад, голос звучал отстраненно.

— Да.

— Я так скучаю… Это больно — терять близких.

Он не ответил. Даже жалость не смогла победить отчуждение, осознанное в первый миг встречи.

Спустя долгие мгновенья она встрепенулась и произнесла:

— Нет, хорошо, что вы пришли. Просто я давно не жду хорошего.

Голос дрогнул, слезы покатились по щекам. Ринальдо, превозмогая сопротивление, одеревеневшими руками обнял ее.

— Мама.

— Ринальдо, она прелестна, — плечи гордой донны Габриэллы содрогались. — Она мне нравится, правда. Виттория говорила Орнелле, ты счастлив и мне этого достаточно, дорогой.

***

Гостиная Монтанари.

— Тетушка Годже так чудно говорит, — звонко провозгласила девочка.

Она отвечала на вопрос Орнеллы об османских лакомствах, но сбилась на полуслове, услышав детский голос.

— Тереза! Будь скромнее, — пожурил девочку голос Орнеллы.

— Тетя Годже жила в другом городе, поэтому говорит немного по-другому, — ласково отозвалась Виттория.

— На юге?

Годже услышала торопливые шаги, ощутила приближение и напряглась. Маленькая ладонь прикоснулась к ее руке.

— У вас волосы колечками, — протянул детский голосок. — Так красиво.

Поддавшись порыву, Годже наклонилась и притянула к себе ребенка, усаживая на колени.

— От тебя пахнет как от цветов, — Тереза обняла ее и щекотно прошептала почти в самое ухо. — Хочешь, я покажу тебе моих кукол?

Годже кивнула и, не сдерживаясь, рассмеялась.

***

Паскетта

Воскресенье. Пасха. Ринальдо

Мать заговорила. Ринальдо слушал, но не мог вникнуть. Она пересказывала местные новости о соседях, хозяйстве, детях Франчески.

Он кивал и разглядывал ее. Она немного потеряла в весе и слегка горбилась — чего точно не было раньше. Однако в чепце, скрывавшем волосы, перед ним сидела та же донна Монтанари, что двадцать лет назад. Ринальдо сразу возразил себе — нечто все же поменялось, но он не мог уловить сути.

В один момент его покоробило — он осознал, что оба они неискренни. Имя брата не было названо ни разу. Будто мать боялась и обходила ту тему.

— Где Стефано? Почему не дома? — он перебил ее, повисла пауза.

Мать встала.

— Простите, — Ринальдо поднялся за ней.

— Не извиняйся. Должно быть, он с друзьями, — она развела руками. — Пасха с кем хочешь.

Она сделала пару шагов, остановилась и вернулась к скамье.

— У меня просьба…

Ринальдо вновь сел.

***

Донна Габриэлла отёрла веки, вздохнула.

— Спасибо, теперь мне спокойнее. И прости за беспокойство.

— Это не ваша прихоть, я всё понимаю.

Она чуть рассеянно покивала. Коснулась его руки, улыбнулась мыслям и спросила:

— Когда мне ждать внука?

Ринальдо поперхнулся, он не ожидал прямого вопроса о ребенке.

— Милостью Господа, к осени.

— Я бы пришла на крещение, если позволишь.

— Конечно, мама.

Она кивнула — деловито, как в прежние времена, когда вносила поправки в планы, и Ринальдо проняло.

***

Возвратившись, мать пошла в спальню — привести себя в порядок, а он отправился в гостиную.

Молодежи уже не было. За столом остались женщины с детьми. Было удивительно тихо. Разморенные сытным обедом дети не шумели, беседа сестер текла неторопливо.

На коленях Годже сидела девчушка — дочка Франчески, Тереза. Та, о ком так радела мать. Она уложила кудрявую голову на груди Годже и почти засыпала.

Ринальдо, стараясь не нарушать эту благость, тихо подошел и присел рядом. Личико Терезы поморщилось, но она не слезла с колен, только вздохнула и прикрыла глазки.

***

Роберто

Роберто вышел из дома Монтанари последним, пока взрослые прощались, он условился с Альфредо и Джованни:

— Завтра как обычно?

Джованни помотал головой:

— У реки будет слишком сыро. Лучше пойти в сторону Монте Пизано.

— Мне зайти за вами или встретимся у южных ворот?

— Кое-кто может сильно опоздать, так что лучше зайди, — произнес Альфредо, переглядываясь с Джованни.

— Альфредо! — возмутилась подошедшая к ним кузина.

Брат ответил ей смешком:

— А ведь я даже не назвал имени!

Роберто улыбнулся — Анна придавала большое значение нарядам и могла долго прихорашиваться. Пока кузены препирались, он махнул рукой, не принимавшему участия в перебранке Джованни и отправился вслед за дядей.

***

Роберто приехал на виллу первым. Отвел лошадь в конюшню и, войдя во двор, услыхал знакомый голос. Сквозь зеленеющие ветви виноградника он разглядел Гюльмисаль. Она сидела на низенькой лавке и напевала что-то грустное, рассеянно гладя щенка.

Он подошел и не удержался от праздничного приветствия:

— Христос воскрес!

Гюльмисаль кивнула и привычно отвела взгляд.

Роберто присел и потрепал щенка за ушами. Тот слегка куснул в ответ, и он беззлобно усмехнулся. Дочка Луны, даром что недокормыш, характером явно пошла в мать. Хваткая.

— Поздравляю, — тихо произнесла османка.

Голос звучал невесело, но не враждебно. Он усмехнулся — щенок с удовольствием потянулся, выгибая лапы и спину. Роберто поймал взгляд османки.

— Ты бывала в городе? — он махнул рукой в сторону Лукки.

Большие карие глаза вспыхнули и тотчас погасли. Она поджала губы.

— Хочешь пойти с нами завтра?

Роберто пояснил:

— Паскетта. Праздник. Гулять, — он вновь указал в сторону города.

— Гулять с ней, — произнес Роберто, ткнув пальцем в собаку. — Со мной. Пойдешь?

Османка неожиданно и как-то особенно улыбнулась, так что сердце его замерло.

— Пойдешь, — эхом отозвалась она.

***

Понедельник. Паскетта. Гюльмисаль

Рано утром, еще до завтрака, пока Седеф хлопотала на кухне, Гюльмисаль накормила Булут, положила ее в корзину и прошмыгнула во двор. Седеф не могла запретить ей, однако, Гюльмисаль не хотелось никаких расспросов — она и сама не знала, чего ждать.

***

Накануне она согласилась пойти, но позже одумалась. Сомнения долго не давали заснуть. Отпустит ли госпожа? И не грешно ли радоваться празднику неверных?

Видно, она сильно ворочалась и вздыхала, что, в конце концов, Седеф шикнула на нее в темноте.

Так почему она согласилась?

Когда нарядная Годже-ханум уехала без них, она растерялась. До сего момента Гюльмисаль считала себя и даже Седеф чем-то неотделимым от госпожи. Думала, что связь их крепка. Несмотря на любовь к господину Турхан-бею, она не ревновала его к прекрасной, но несчастливой ханум. Но вчера оказалось, что Годже-ханум уже не несчастна и помимо мужа имеет большую семью.

И пусть священные книги говорили Гюльмисаль, что зависть греховна, она не могла устоять. Сирота.

Ужасным было и то, что общество Седеф в тот миг тяготило ее нестерпимо. Та, в отличие от нее, совершенно не обеспокоилась. Один Всевышний ведал, о чем она думала, живя в заботах даже не о своей родне. Гюльмисаль содрогнулась, примерив десятилетия подобного существования. Стены давили, ей не хватало воздуха, и она вышла.

Там-то господин Роберто и застал ее, и то приглашение — оно как будто пообещало ей. Надежду?

***

Подойдя к калитке, Гюльмисаль полной грудью вдохнула, напиваясь и напитываясь. Весной. Ветром. Жизнью.

Коротко звякнула щеколдой, крепче взялась за корзину с Булут и шагнула вперед.

***

Синьор Роберто вышел, как было условлено, вслед. На нем была светлая выходная рубаха — Гюльмисаль уже видела ее в Рождество. Он поправил увесистый заплечный мешок и весело подмигнул ей из-под полей соломенной шляпы:

— Скорее, а то придется идти пешком, — молодой господин взял корзину с Булут и побежал.

Гюльмисаль не оставалось иного, как поспешить за ним.

В стороне от главной кипарисовой аллеи, скрытая густым парком, пролегала дорога для грузовых телег — по ней на виллу доставлялось продовольствие, корма для животных, строительные материалы, передвигались работники. Она вела от служебных ворот к хозяйственному двору усадьбы.

Наконец, они добрались. Первое, что поразило ее, было количество собравшихся. Парни и девушки что-то кричали друг другу, смеялись и размахивали руками. Слова сливались в непонятный гул. Запыхавшись, Гюльмисаль была не в состоянии по-настоящему испугаться чужаков, сидящих в телегах, запряженных быками, и все равно ей захотелось закрыть уши и убежать домой. Она остановилась, но услыхала:

— Гюльмисаль, нам сюда, — синьор Роберто потянул ее за рукав.

У одной из телег, на которой сидело с полдюжины людей, господин Роберто остановился, погрузил туда корзину с Булут и, прежде чем Гюльмисаль успела возразить, крепко схватил ее, поднял и усадил в повозку. И, словно не сделав ничего предосудительного, ловко вскочил сам. Взбудораженная бесцеремонностью, она поставила корзину на колени и сгорбилась над ней, не смея поднять глаза. Она совсем не так представляла «гуляние с собакой».

— А эта замотанная, кто такая? Новенькая?

Кто-то тронул ее за плечо, Гюльмисаль шарахнулась, едва не скинув ношу. Булут нервно взвизгнула.

— Эй, Микеле, легче. Не пугай ее.

— А, это с тобой. Что ж, веселой Паскетты, Роберто!

Телега тронулась. Синьор Роберто забрал свой мешок. Гюльмисаль сунула руку в корзину, успокаивая щенка. При выезде из имения, повозку сильно повело на повороте, держаться было не за что, Гюльмисаль качнулась, наваливаясь боком на молодого господина. Щеки запылали огнем. Он задержал ее. Телега покатилась спокойнее. Господин ослабил хватку, она выпрямилась.

***

Дорога была неровной. Гюльмисаль потихоньку привыкла к потряхиванию и уже не замирала, когда ее касались соседи по телеге. Мимо них проплывали поля, оливковые рощицы на холмах, фермы. Пара-тройка молодых людей сошли с повозки, не доехав до города.

— Гляди, а вот и Лукка!

Она обернулась и ахнула — впереди виднелись ворота и высокая рыжевато-терракотовая стена города, покрытая зеленью, как если бы лес произрастал прямо из кирпичей!

Сердце забилось часто-часто, неужели она окажется в городе без Седеф и госпожи?! Ворота приближались.

Колеса загромыхали сильнее, телегу затрясло иначе: мельче, но чаще. Она догадалась посмотреть вниз — дорога изменилась: теперь она была выложена камнем.

Солнце скрылось — они въехали в темноту огромной арки, цокот копыт и стук колес отдавались гулким эхом. В сумраке она взглянула на господина Роберто. Но тот был занят разговором с соседом, не обращая внимания на шум. Наконец, они выехали на свет.

— Всё, приехали.

Телега остановилась у ворот, парни спрыгнули и сейчас протягивали руки девушкам. Те, нисколько не смущаясь, позволяли спускать их. Гюльмисаль в смятении прикусила губу. Она спрыгнет сама. Храбрясь, пробормотала молитву, прикрыв веки.

— Давай собаку, — услышала она голос синьора Роберто.

Гюльмисаль отдала корзину. Встала и в тот же миг закричала: ужасный человек, толкнувший ее в начале поездки, гогоча подхватил ее выше колен, мигом снял с повозки и поставил на землю.

— Микеле, ты что творишь! Дон Ринальдо тебе задаст! — окрикнул Роберто.

— Ох, виноват! Но синьорина больно медлительна, — хохоча, извинился нечестивец.

На глазах выступили слезы досады и стыда, чем, наконец, осадили того Микеле.

— Прости, красавица, я хотел помочь, — некрасивое лицо парня выражало вполне искреннее непонимание.

***

Роберто

Дорога и обязательный досмотр караульных заняли время — солнце возвышалось над городскими стенами. Им следовало поспешить.

Они отошли от телеги. Глядя на расстроенную девушку, он повинился:

— Прости, тебя больше никто не тронет. Микеле неплохой человек, — Роберто замялся, подбирая слова, понятные для османки. — Но порой плохо соображает.

Гюльмисаль коротко кивнула, но промолчала.

— Нам туда, — они свернули в старинный квартал.

Квартал, знакомый ему с детства — вымощенные серым камнем узкие улочки, песочно-персиковые стены местами с облупившейся штукатуркой, окна со ставнями, арки переходов…

— Мы будем гулять здесь? — спросила она, с интересом оглядывая дома.

— Не совсем, — признался он.

Большие карие глаза девушки распахнулись еще сильнее, когда он в простых словах поведал традицию празднования Паскетты.

К тому времени, как они подошли к дому Монтанари, османка не до конца сумела справиться с замешательством.

Альфредо и Джованни ждали его у дома, у каждого за спиной виднелся мешок.

Они поздоровались. Глаза Альфредо блеснули: он заметил Гюльмисаль.

Роберто назвал имена братьев османке.

— А как зовут синьорину? — поправив светлую прядь у лба, спросил Альфредо.

— Это Гюльмисаль, племянница донны Годже.

— Приятно познакомиться, синьорина, — привычно принялся любезничать старший кузен.

— Гюльмисаль недавно учит итальянский, так что говори медленнее, — Роберто сменил тему. — Анна еще собирается?

— Как раз нет, — насмешливо ответил Альфредо, глаза его зажглись озорством. — Она ждет нас у подруги.

— Какой подруги? — быстрее, чем нужно спросил Роберто.

— О, ты будешь доволен, братец, — многозначительно и туманно пообещал Альфредо, вызвав снисходительную усмешку Джованни.

Далекий от манеры подначивать, тот предложил:

— Мы готовы. Идем?

***

Гюльмисаль

Впервые оказавшись внутри городского квартала, Гюльмисаль разглядывала дома — некоторые были повыше в три этажа, другие приземистее. Цвет стен также различался, меняясь от дома к дому. Ровные, желтовато-бежевые, персиковые и даже оранжевые, они глядели на улицу прямоугольными окнами с деревянными ставнями.

Они прошли несколько домов и свернули через арку в другой двор.

У большой двери с округлым верхом Гюльмисаль увидела занятых разговором девушек.

— Анна! — позвал темноволосый родственник синьора Роберто, Джованни.

Стоявшая спиной к ним девушка обернулась. Гюльмисаль застыла в восхищении. Молодая госпожа была так нарядна! Из-под соломенной шляпки выглядывали волнистые светлые пряди, плечи покрывала шелковая шаль с бахромой, заправленная в интересный предмет одежды, точного названия которого Гюльмисаль не знала, но который итальянки носили поверх рубах — широкий, доходящий до груди темный пояс с завязками. А юбка? Узкая сверху, со складками, расширяющаяся книзу. Именно о такой она мечтала.

Наверняка, эта донна счастливица. А как иначе?

Гюльмисаль посмотрела вниз — на свое одеяние и ей захотелось провалиться.

— Наконец-то. А еще говорили, что опоздаю я, — насмешливо произнесла девушка и, улыбаясь, поклонилась.

Обе подруги засмеялись и кивнули парням, бровь Анны выгнулась дугой — она обратила внимание на Гюльмисаль.

— Это Гюльмисаль, родственница нашей османской тети Годже, — пояснил за Роберто Альфредо, пребывающий в отличном настроении.

Гюльмисаль, не поняв и половины смысла, поймала на себе изучающие взгляды девиц.

Подмигнув брату, Альфредо шутливо добавил, переводя взгляд с Анны на ее подруг:

— Повезло же нашему Роберто, Джованни, в его доме теперь столько красавиц!

Она заметила поджатые губы девушки с красными волосами, бросившей испытующий взгляд на кажущегося довольным синьора Роберто.

— А с нами живет только недовольная синьорина Джованна!

— Альфредо! Прекрати называть меня так!

— Но матушке так нравилось это имя, что она нарекла им вас обоих.

— Если оно ей так нравилось, могла бы подарить его тебе! — процедила она сквозь зубы.

— Мое имя выбрал отец, — довольно произнес Альфредо и развел руками.

Джованни вполголоса обратился к Роберто:

— У нас ничего не меняется. Альфредо дразнит, Анна злится. Пойдем быстрее, у Сан-Пьетро, наверняка, уже толпа.

***

Гюльмисаль

В честь Паскетты караульные беспрепятственно выпускали горожан, лишь изредка прерывая пеший поток пропуском въезжающих повозок, а потому столпотворения у ворот Сан-Пьетро не случилось.

Они вышли из города и Гюльмисаль открылся вид: дорога, уходящая в горы, по обе стороны которой раскинулись поля и угодья с оливковыми садами. По дороге шли вереницы людей в соломенных шляпах с корзинами и мешками.

Она поймала лукавый взгляд синьора Роберто:

— Это и есть Паскетта.

Он склонился над корзиной и достал Булут.

— Соскучилась? Резвись.

Булут тявкнула и побежала, не веря в обретенную свободу. Гюльмисаль прибавила шагу, чтобы не отстать от нее.

Они прошли немало — солнце припекало, Гюльмисаль концом платка отерла пот со лба. Наконец, они свернули с дороги и пошли в сторону рощицы у подножия горы.

Вдруг в стороне из-под кустарника вспорхнула птица, и Булут, сначала испуганно залаяв, бросилась за ней. Птица, нелепо взмахивая крыльями и отрывисто клекоча, невысоко взлетала и падала вниз. Щенок, увлекаемый ею, скрылся в низине.

Роберто кинулся за ней и тоже исчез в зарослях.

Гюльмисаль уронила корзину и побежала следом, платок сбился с головы, но она не обратила внимания.

— Стой!

Она обернулась. Светловолосый родственник синьора крикнул ей:

— Осторожнее, там dirupo … fossa.*

Гюльмисаль не знала тех слов, но выражение лица молодого господина впервые за утро было серьезным. Она осторожно шагнула, смотря под ноги, заметила обрыв и затем синьора Роберто рядом с Булут. Она лакала воду из небольшой речки.

Пытаясь не упасть, она, затаив дыхание, мелкими шажками бочком спустилась по крутому склону.

— Все хорошо, не следовало бежать сюда.

— Когда мы вернемся? Скоро полдень …

— Мы только пришли. И потом, донна Виттория отпустила нас до вечера.

— Но вдруг госпожа Годже …

— Дядя Ринальдо сегодня будет дома. Он позаботится о ней.

Она кивнула. Но потом щеки ее опалил жар — на что намекал молодой господин? Всевышний, как же непристойно ей думать о таком!

— Va tutto bene? *

Сверху на них озабоченно смотрели оба кузена синьора. Роберто помахал им рукой. Те кивнули и отошли.

Поднявшись, они с молодым господином направились к компании, остановившейся у раскидистой оливы с причудливо переплетенным стволом. В тени которой девушки успели расстелить покрывало из толстого грубого сукна, разложили на деревянном блюде выпечку и яйца, поставили деревянные стаканы. Синьор Роберто вынул сыр, колбасы и пирог, его темноволосый кузен складным ножом нарезал на ломти пресный хлеб.

Наконец, господин Альфредо водрузил среди угощений оплетенный соломой бутыль…

***

Роберто

Совершив крестное знамение, он прочел молитву на благословление стола. Альберто откупорил бутыль и разлил вино по стаканам. Один из них оказался перед Гюльмисаль.

— Я не буду, — едва слышно произнесла османка.

Он вспомнил — она ведь, в самом деле, не пила вина.

— Почему? — спросил кузен, с любопытством разглядывая впервые заговорившую с ними девушку.

— Им нельзя, насколько я знаю, — произнес Джованни.

Гюльмисаль кивнула и подняла глаза на Джованни. Роберто стало интересно: как поведет себя османка?

— Им — это сарацинам? — спросила Катерина, переводя насмешливый взгляд с Альфредо на Джованни.

— Гюльмисаль не сарацинка, — возразил Роберто, и глаза Катерины, наконец, остановились на нём.

— А кто же? — улыбаясь ему, с вызовом спросила Катерина.

— Дядя Ринальдо сказал, что они с госпожой Годже из Высокой Порты.

Альфредо усмехнулся:

— Твой дядя Ринальдо вчера поразил всех нас.

Джованни снисходительно фыркнул. Однако Альфредо не остановился:

— Нет, правда, он явился так нежданно, что мы толком и не знали, что делать, о чем говорить.

Анна рассмеялась:

— Это потому что ты - глуп. О чем тебе говорить с таким серьезным мужчиной, как наш важный дон Ринальдо.

Кузина смешно протянула густым басом «дон Ринальдо», что ее подруги покатились со смеху.

— Он, что — ворчливый, хмурый старик? — спросила Корнелия, сестра Катерины.

Роберто покачал головой, ему не хотелось занимать праздничный обед защитной тирадой, всерьез отстаивая дядю, которого искренне уважал. Он спросил:

— У нас есть вода?

Джованни покачал головой.

Роберто взял пустой стакан и отправился к речке. Булут побежала за ним. Краем уха он уловил вопрос Корнелии:

— Это правда, что ваш дядя двадцать лет не приходил к матери? Он, верно, чудовище!

— Вот и ошиблась, он довольно симпатичен, — нарочито невпопад ответила Анна, вызвав дружный хохот подруг.

***

Гюльмисаль

Гюльмисаль смотрела, как уходит синьор Роберто. Ей было неуютно. Рядом сидели красавицы, они смеялись, говоря так быстро, что было не разобрать ни слова.

— Sei un po' di cattivo umore oggi, Anna.

— È arrabbiata perché non siamo andate al fiume. Ho sentito che Filippo e i suoi fratelli sono lì oggi.

— Che importanza ha dove si trova? Tanto non funzionerà comunque.

— Perché? È innamorato, e tu…

— Con mia madre, non mi sposerò mai.

— Non dire così, Anna. Donna Maria ti augura il miglior marito. Trovare un brav'uomo non è facile*.

Ей хотелось рассмотреть их получше: волосы, одежду, обувь, но она не желала показаться невоспитанной или жалкой. О том, чтобы приглядеться к юношам, не было и мысли.

Она ждала возвращения синьора Роберто, хотя в доме господина Ринальдо, она стеснялась его больше всех.

Сейчас ее не радовали ни красота места, ни приволье. Она вспомнила о Седеф. Если бы она была рядом, быть может, ей не было так тоскливо.

Сердце радостно ёкнуло, заслышав звонкое тявканье Булут.

— Ты долго, — заметил Джованни. — Мы не начинали без тебя.

— Щенок замутил воду у берега. Пришлось немного подождать.

Булут радостно подбежала к сидящей с краю Гюльмисаль, тыкаясь в юбку мокрой мордочкой.

Роберто сел неподалеку, поставил перед ней стакан с водой. Гюльмисаль вновь уловила брошенный на него пытливый взгляд Катерины.

— Дон Роберто сегодня заботлив.

— Я всегда был таковым, ты не знала, Катерина?

Но та отвернулась к сестре, будто не услыхав вопроса.

Гюльмисаль потянулась к стакану, но ее остановил синьор Альфредо.

— Постой, это же речная вода.

Лицо его нахмурилось:

— Вода бывает грязной, говорят, так можно и помереть.

Гюльмисаль в смятении взглянула на Роберто. Тот пожал плечами:

— Я не медик, — он кивнул на темноглазого кузена. — Он учится, ему лучше знать.

Джованни нахмурился затем задумчиво произнес:

— Sono noti casi di avvelenamento da acqua di fiume. (Случаи отравления речной водой известны). Лучше смешать с вином.

Она подняла руку, отказываясь. Но светловолосый господин уверенным тоном пресек возражение.

— Ты слышала? Можно умереть.

— Но собака пила, она умрет? — испуганно спросила Гюльмисаль.

Джованни улыбнулся, на мгновенье показавшись очень добрым.

— Собаки не люди. Им можно.

Она в замешательстве притихла и слишком поздно заметила, как синьор Роберто выплеснул из ее стакана часть воды и дополнил его вином.

Собравшиеся подняли стаканы и с удовольствием сделали глоток. Кроме нее. Ей очень хотелось пить, но она решила терпеть. Все принялись за еду. Булут заскулила. Она проголодалась. А ведь у них с собой не было ни капли молока.

— Дай ей хлеба, — подсказала донна Анна, протягивая ей краюху.

— Спасибо, — прошептала Гюльмисаль, она отломила кусочек и дала щенку.

Булут обнюхала хлеб и принялась кусать его маленькими зубками. Съев, она завиляла хвостиком, прося еще.

— Ешь, на Паскетту нужно есть, — синьор Роберто положил перед ней яйцо и протянул кусок пирога.

Отказаться не было возможности — всё смотрели на них. Гюльмисаль кивнула и взяла пирог. Она старательно жевала, не в состоянии оценить его вкус — ей сильно хотелось пить. Но разве она могла?! Седеф лишилась бы рассудка, узнай она об этом!

И, хотя она запретила себе есть вкрутую сваренное яйцо, в какой-то момент она поперхнулась пирогом и, отчаявшись, схватила деревянный стакан. В нос ударил знакомый кислый запах — напомнивший ей уксус. Она сделала глоток и поморщилась, изумляясь, как можно любить такое. Подняв глаза, она обнаружила, что никому не было дела до ее греха. Все с удовольствием ели, переговаривались и смеялись. Гюльмисаль посмотрела на Булут: та, наевшись, засыпала. Прочтя покаянное дуа, она вновь глотнула разведенного вина и начала чистить яйцо…

По телу разливалось приятное сытное тепло. Она тихонько подобрала Булут и медленно поднялась. Подстелила тряпицу, которой прикрывала корзину и села у дерева, уложив на колени щенка. Сквозь не один слой одежды она ощущала спиной неровный ствол оливы, но даже это было приятно… Голова слегка кружилась, но тревоги куда-то ушли, она вздохнула и прикрыла веки.

***

Сквозь дрёму, она слышала смех, быстрый говор, но они уже не волновали ее. Теплота и мягкость Булут, свежий ветерок с горы и ароматы трав умиротворяли.

Резкие звонкие звуки разбудили ее — где-то заиграла музыка. Гюльмисаль открыла глаза и посмотрела, откуда доносился звук. Примерно в семидесяти шагах у такого же раскидистого дерева сидел человек с инструментом похожим на уд Годже-ханум, вот только звучал тот совсем иначе. Рядом с ним стоял парень с тефом или дайре, Гюльмисаль не могла определить на таком отдалении.

— Кто там играет? — щурясь, спросила темноволосая девушка, ее Анна называла Корнелией.

— Да уж, небось, не Паоло! — задорно рассмеялась красноволосая Катерина.

— Глупости, — отмахнулась Корнелия. — Дался мне ваш Паоло.

— Все идут туда, — пробормотала Анна, она посмотрела на братьев. — Мы тоже хотим танцевать!

— Ну, если синьорина Джованна попросит, то так и быть.

— Альфредо!

— Кто меня просит?

— Синьорина Джованна Монтанари, — сквозь зубы процедила Анна.

— То-то же, не забывай имя, записанное в церковной книге.

Он со смехом вскочил, поправляя одежду;

— Джованни, Роберто, вы с нами?

Младший Монтанари коротко отмахнулся и пересел к дереву. Роберто подошел к ней.

— Пойдем?

Гюльмисаль встретилась взглядом с молодым господином и покачала головой. Он шутливо склонил голову, будто переспрашивая в последний раз, она улыбнулась, и снова кивнула на спящую Булут. Он развел руками.

— Роберто, не отставай, — крикнула Катерина.

Он махнул рукой Гюльмисаль и пошел вслед за кузеном.

***

Воздух звенел, казалось, дуновенья ветра совпадали с пронзительно высокими звуками музыки.

Она неотрывно смотрела на то, как собравшиеся на поляне люди берутся за руки и отступают, образуя большой круг. Музыкант ударил в теф, зазвеневший сотней переливов, круг двинулся вправо, вернее, люди одновременно шагнули правой ногой в сторону. Рука музыканта вновь совершила взмах, и круг вновь пришел в движение, и тогда теф забился быстрее и быстрее. К тефу присоединился голос тосканского уда. Гюльмисаль прикусила губу, изучая танец, в котором мужчины умудрялись шагать, успевая приподнимать ноги и даже подпрыгивать, тогда как девушки двигались спокойнее, грациознее, удерживая круг ровным и непрерывным.

Ребенком Гюльмисаль застала времена, когда гарем принадлежал другому господину, не Турхан-бею. И танцы, что она изредка могла подглядеть, нисколько не походили на этот. Одалиски и жены танцевали для своего господина отдельно, их движения были плавны и перетекали друг в друга. Что касается мужчин, то в женской половине мог появляться только сам господин или евнух, но никто и помыслить не мог, что они могут танцевать вместе с женщинами!

Ритм незаметно прокрался к ней и прилип, она начала отбивать его ладонью по колену. Булут проснулась и, ласкаясь, подлезла под руку.

Темп ускорился, танцующие звонко вскрикивали в такт; вдруг в центр круга выскочил юноша, к нему вышла статная девушка. Он изящно поклонился и предложил руку, но она словно не заметив, отклонилась. Тогда он, пританцовывая, двинулся навстречу, но она игриво отступая, заставила его обойти ее, так и не коснувшись. Одобрительный смех толпы долетел до Гюльмисаль. Вскоре ход танца снова поменялся: девушка вскрикнула, крутнулась так, что юбка ее восхитительно расправилась, вызвав всплеск восторга и зависти Гюльмисаль. И теперь девица сама пыталась подступиться к парню, а он, вскидывая ноги и чудно подпрыгивая, смеясь, ускользал. В конце концов, они, притоптывая, закружились, соединившись согнутыми в локтях руками.

Круг распался; перемешиваясь, юноши и девушки создавали новые пары; веселые выкрики и смех не смолкали. Гюльмисаль вглядывалась, желая отгадать знакомых.

Первой она узнала Катерину по ярким локонам, выбивавшимся из-под соломенной шляпы. Та танцевала с господином Роберто. Сердце Гюльмисаль неприятно сдавило. Разве можно из-за этой малости чувствовать себя плохо, подивилась она на себя.

— Conficio, confēci, confectum, conficere, — со вздохом произнес кто-то совсем близко.

Она оглянулась. Прислонившись к дереву, сбоку от нее сидел синьор Джованни. Она и забыла, что здесь не одна!

Гюльмисаль прислушалась к шепоту:

— Diffundo, diffūdi, diffūsum, diffundere.

Слова были смутно знакомыми, вернее, похожими на итальянские, но чем-то другие. Молодой господин перелистнул тетрадь задом наперед и шевельнул губами:

— Adhibeo, adhibui, adhibitum, adhibēre.

Стало невероятно интересно. Она вытянула шею и заглянула в тетрадь. То, что она сочла за тетрадь, поразило видом — она была раза в два тоньше, сама бумага показалась ей тонкой и сухой, будто бы ее совсем не натерли ахаром*. Слова лежали на прямых линиях, ровно и … она не узнавала ни одного знака!

Господин взлохматил волосы и, качнув головой, повторил:

— Adhibeo, adhibui, adhibitum, adhibēre.

— Синьорине тоже нравится учить латынь?

Она вскрикнула и повернулась — рядом стоял синьор Альфредо, он отирал пот платком. Затем присел, наполнил стакан и осушил залпом.

— Ух, хорошо.

К Гюльмисаль вернулась робость. Она принялась гладить Булут, занимая руки и глаза.

— Ты умеешь читать?

Она подняла голову — на нее смотрели оба кузена синьора.

Джованни протягивал ей перевернутую тетрадь. Гюльмисаль задрожала в волнении, щеки вспыхнули. Ей доверяли посмотреть ученый текст! Она спустила с колен щенка и встала. Склонив голову, Гюльмисаль приняла тетрадь обеими руками.

Тонкая в сравнении с ее тетрадями и книгами, тетрадь оказалась легкой. Перевернула тетрадь и пролистнула обложку. Шероховатые, сухие внутренние листы казались хрупкими, что было боязно повредить их. Не обратив внимания на легкий смешок со стороны, она вглядывалась, изучая знаки. Они были такими разными!

Не удержавшись, она потрогала строку, кончиком пальца. И он остался сух и чист. И хотя она стеснялась говорить, зная, как мучительно ей собирать фразы, любопытство пересилило:

— Ваши… слова, их нельзя убрать?

Синьор Джованни пожал плечами, недоумевая:

— Разве чернила можно убрать?

Ей стало весело, она кивнула. Бесспорно, написанное можно убрать! Можно стереть ошибку и переписать всё начисто ...*

***

Примечания

* Паскетта — пасхальный понедельник в Италии, традиционный день загородных прогулок и пикников.

*dirupo … fossa — обрыв… яма

* va tutto bene? — все в порядке?

* Разговор Анны с подругами:

— Что-то ты злая сегодня, Анна.

— Она злится, что мы не пошли к реке. Я слышала, Филиппе с братьями сегодня гуляют там.

— Какая разница, где он. Все равно у нас ничего не выйдет.

— Почему? Он влюблен, да и ты…

— С моей мамой я могу вообще никогда не выйти замуж.

— Не говори так, Анна. Донна Мария желает тебе лучшего мужа. Найти хорошего человека нелегко.

*Перевернутая тетрадь - османы писали арабской вязью справа налево, их книги и тетради раскрывались в обратную для европейцев сторону.

*ахар — смесь крахмала с белком, ею лощили бумагу, чтобы можно было стирать чернила.

Паскетта. Седеф

Утро. Седеф

Виттория вошла на кухню. Увидав склонившуюся над столом османку, она спросила:

— Ты еще дома?

Седеф обернулась. Виттория рассмеялась:

— Я снова вас спутала. Думала, это Гюльмисаль.

— Она на улице. Собака.

— Да, знаю. Она ушла на Паскетту.

Помощница переспросила, услыхав непонятное слово:

— Куда?

— Паскетта, — Виттория помогла себе жестом. — Праздник. Молодые гуляют, веселятся.

Седеф усмехнулась, помотала головой.

— Нет, Гюльмисаль не веселятся. Она с собакой.

Виттория улыбнулась и медленно произнесла так, чтобы и османке стало ясно:

— Я отпустила ее. Все хорошо, она ушла с Роберто.

В глазах Седеф отразилось смятение. Она резко отставила наполовину нарезанный хлеб и выбежала из кухни.

В дверях она едва не столкнулась с Ринальдо. Тот посторонился и обменялся с Витторией удивленным взглядом.

— Доброе утро, — поприветствовал он.

— Здравствуй, Годже еще не встала?

Как обычно, когда речь заходила о Годже, лицо брата разгладилось, голос смягчился:

— Я сказал ей полежать подольше, вчерашняя дорога была утомительной.

Виттория улыбнулась — надо же, у нее он никогда не удосуживался спросить, не тяжела ли дорога к матери в Лукку.

***

Седеф выбежала за калитку. Сердце ее колотилось, казалось, оно подскакивало к самому горлу.

Дорога была пуста…

Она кинулась в сторону дворца, пробежав несколько минут, она, задыхаясь, остановилась. Ей следовало спросить донну Витторию, где искать Гюльмисаль. Она зашагала обратно.

***

Вечер. Дорога на виллу. Гюльмисаль

Они шли пешком. Булут утомилась и плелась кое-как. Синьор Роберто передал пустой мешок Гюльмисаль, посадил щенка в корзину и понес ее.

Гюльмисаль ощущала себя, как во сне — пережитое сегодня настолько отличалось от обыденной жизни, что в какой-то миг стало казаться, что все происходит не с ней.

Она прошептала слова на ученом языке, которыми поделился синьор Джованни:

— Caput — голова, сorpus — тело, оs — кость, musculus — мышца.

Выяснилось, что молодой синьор хотел стать целителем и потому он повсюду носил с собой записи.

Ему понравилось ее внимание — она это поняла. Иначе показал бы он ей свою тетрадь?

Но как удивительно письмо в здешних местах! Слова пишутся задом наперед. А потому они держат книги перевернутыми!

— Caput, сorpus, оs, musculus, — пробормотала она.

Синьор Роберто оглянулся:

— Ты что-то сказала?

Она помотала головой.

— Не устала?

— Нет.

Он запел. Напев чем-то напоминал ту музыку, под которую плясали парни и девушки. Гюльмисаль улыбнулась — после танцев донна Анна тоже удивила её.

***

Утро. Седеф

Седеф не могла найти себе места: донна Виттория отмахнулась от расспросов, а Годже-ханум еще оставалась в спальне с господином.

В выходные господин обычно предпочитал уединение в спальне. Но сейчас был совсем иной случай — Гюльмисаль могла попасть в беду!

Она встала у дверей хозяйских покоев и постучалась:

— Госпожа, это я.

— Седеф?

Она толкнула дверь, за мгновение до услышанного позволения.

Господин Ринальдо и Годже-ханум сидели на небольшом диванчике. Они выглядели удивленными. Наверное, она помешала разговору, но Седеф не отступила.

Она обратилась по-османски:

— Простите, госпожа, я не могу найти Гюльмисаль. Донна Виттория сказала, что она ушла на праздник. Но разве она бы посмела?! Она не могла уйти.

— Cos'è successo, mia cara?

Госпожа ответила супругу на его языке. Он спросил еще что-то, и она перевела вопрос:

— Она потерялась?

Седеф заплакала:

— Я не знаю. Донна Виттория говорила про какой-то Паскетта. Сказала, синьор Роберто и она ушли вместе. Но Гюльмисаль не могла, — она зарыдала громче, переходя на причитания. — Она благочестивая девушка. Она не могла пойти куда-то с мужчиной.

Госпожа Годже также пришла в волнение. Беспокойно теребя кружевную отделку шали, она проговорила:

— Не плачь, Седеф. Я всё объясню господину, и он поможет!

— Прошу вас, найдите ее, — всхлипнула Седеф, утирая лицо.

***

День. Воспоминания Гюльмисаль

Гюльмисаль склонилась над тетрадью и утвердилась в том, что чернила действительно впитались и высохли полностью.

— Ты неправильно смотришь.

Она подняла взгляд на подошедшего синьора Альфредо. Он взял тетрадь и вновь перевернул. Открыл обложку и ткнул пальцем.

— Grammatica Latina, — проговорил он, ловя ее внимание. — Ты умеешь читать?

— عثمانليجه اوقور و يزارم. (По-османски читаю и пишу), — вырвалось у нее, она прикусила губу и собралась. — Могу по-османски.

— Напиши, — она перевела взгляд на второго юношу, тот отломил кусочек ветки и передал ей, указав на чистое место под оливой.

Гюльмисаль присела, синьор Джованни притоптал землю, вырвал несколько редких травинок. Щеки Гюльмисаль зажглись изнутри — она готовилась красиво изобразить слова. Палочка вошла в землю, царапая поверхность; немного спотыкаясь о камешки, потекла вязь.

— Что это значит? — спросил синьор Альфредо.

На земле значилось: نور السموات من الله — «Свет небес идет от Бога».

Она замялась — записывая фразу на османском, Гюльмисаль не думала, как переводить ее:

-نور (Nūr), — она высоко подняла руку, указывая на солнце. — سما (as-samāwāt).

Теперь Гюльмисаль показала ладонью на небо.

— الله, (Allāh) — ее рука в третий раз повторила похожий жест, устремив глаза и руки к небу.

— Ты написала одно и то же тремя способами? — уточнил ученый родственник синьора Роберто.

— Credo che abbia scritto qualcosa sul cielo e sugli uccelli. Ma la cosa ancora più impressionante è che l'ha scritto al contrario. Sei sicuro che dopo questo non avremo bisogno di un esorcista? * — посмеиваясь, произнес его светловолосый брат и спросил ее. — Почему ты пишешь в ту сторону?

Она пожала плечами:

— Так правильно.

Синьор Альфредо помотал головой и вновь показал ей тетрадь, он медленно провел пальцем по верхней строке, двигаясь в обратную сторону:

— Нет, Gram-ma-ti-ca La-ti-na — это правильно, — назидательно протянул он.

— Да, подожди ты. Так она не поймет. — синьор Джованни отломил и себе кусочек веточки. — Смотри, как мы пишем слова.

Он показал ей слово на бумаге, а затем начертал на земле пять отдельных букв:

— Caput. — он показал на свою голову, затем на голову брата и, наконец, на ее голову. — Testa

Гюльмисаль дотронулась до своей головы и произнесла:

— Caput — Testa — Baş, — после чего написала рядом: "باش" и взглянула на Джованни. — Я хочу посмотреть другие слова.

***

Утро. Ринальдо

Ринальдо вернулся в спальню после разговора с сестрой. Он нашел жену и ее помощницу ровно в таком же волнении, в каком он оставил их минутами ранее. Если бы не положение Годже, его бы развеселили глупые страхи взрослой османки, но сейчас он поспешил объясниться:

— Скажи ей успокоиться. Гюльмисаль на празднике. О ней позаботится Роберто, — он подсел к Годже и мягко пояснил. — Паскетта — это праздник для молодежи. Ваша девица и Роберто молоды, пусть гуляют.

Невесело улыбнувшись, он признался:

— Я позабыл, что когда-то также праздновал Паскетту.

Годже кивнула, впрочем, было видно, что она не полностью избавилась от сомнений. Она перешла на османский, и Ринальдо невольно пронаблюдал за Седеф. Та окаменела, когда жена закончила, она мотнула головой и воскликнула что-то.

— Седеф говорит, что Гюльмисаль не предупредила ее и она не верит, что с ней не случится беды.

Ринальдо протестующе поднял руку:

— Роберто не дурак и не подлец, если он взял ее с собой, то сумеет присмотреть.

Османка запричитала, и пальцы Годже задрожали в его ладонях.

— Она умоляет вас сказать, где их искать.

— Mia cara, это невозможно — у Паскетты нет одного места — молодые гуляют на природе — поют, танцуют, едят. Они могут быть где угодно.

Ринальдо осенило, и он добавил:

— Поэтому вам нечего бояться — никто не обидит вашу девицу посреди белого дня.

Годже перевела, но помощница осталась стоять в ожидании. Ее внезапно проявленное упорство изумило Ринальдо, он нахмурился и обратился к жене:

— Я чего-то не знаю, amata? Отчего она так дрожит за нее? — он потер лоб. — Они — родные? Быть может, сестры?

Годже с сомнением покачала головой, но передала вопрос. Седеф закрыла лицо и развернулась, наконец, оставив его наедине с любимой.

***

Девушки переговариваясь, возвращались. До Гюльмисаль долетели их голоса, она обернулась: за ними в небольшом отдалении следовал синьор Роберто.

— У нас еще осталось вино? — звонко спросила Катерина.

Альфредо, сидящий под деревом, пересел к мешкам и достал оплетенный бутыль:

— Это последняя. Придется разбавлять, — он взял опустошенный им ранее бутыль и направился к речке.

Катерина громко вздохнула, так что другие девушки рассмеялись.

Гюльмисаль оторвалась от захватившего ее письма. Девушки внесли в мысли сумбур, и она уже не могла сосредоточиться на знаках, которые синьор называл буквами. Гюльмисаль положила руку на Булут, и та благодушно лизнула ее.

— Как тебя зовут? Я забыла, — произнесла донна Анна, впервые обратившись к ней.

Она вздрогнула — не хотелось признаваться, но рядом с красивой молодой госпожой ей было неловко.

— Гюльмисаль…

— Пойдешь с нами?

— Нет, — она посмотрела в сторону, где все еще играл музыкант, и помотала головой. — Не могу. Нет.

— Да не танцевать, — мягко рассмеялась Анна.

Она сделала странное лицо и кинула косой насмешливый взгляд на Джованни:

— Пойдем туда, куда могут пойти только девушки, — она жестом позвала ее, и Гюльмисаль поднялась, сама не ведая отчего.

— Эй, вы куда?

— Не твое дело, Роберто! — дерзко ответила Анна, Корнелия с Катериной захихикали.

Гюльмисаль услышала, брошенное вслед синьором Джованни:

— Не отходите далеко.

— Если мы закричим, бегите немедленно, — вполне серьезно произнесла Анна, и Гюльмисаль стало страшно.

Они прошли за деревья, Анна шла рядом с Гюльмисаль, Катерина и Корнелия время от времени озирались. Они завернули за большой куст.

— Здесь вроде не видно.

Девушки с серьезным видом кивнули.

— Pensavo di scoppiare, e tu volevi ancora del vino.

Катерина захихикала над словами сестры:

— Я всегда хочу вина на праздники.

Гюльмисаль все еще не догадывалась, зачем они здесь.

Донны Катерина и Анна встали лицом к месту их недавнего застолья и шире расправили юбки, закрывая собой их с Корнелией.

— Что ты там копаешься? Больше всех же хотела.

— Она смотрит, — пробормотала та.

Анна оглянулась на Гюльмисаль и позвала, протянув ладонь. Она встала в ряд, гадая о происходящем. Но в следующий миг всё прояснилось неожиданно забавно — послышалось журчание и Гюльмисаль стало смешно — как она не подумала об этом.

Ах да, она ведь так мало пила, и нужда еще не тяготила ее.

Послышалось шуршание одежды, Корнелия заменила Катерину…

Подруги облегчились, но не спешили уйти. Гюльмисаль стояла на прежнем месте.

— А ты? — спросила у нее красноволосая Катерина.

— Не хочу, — как иначе было сказать, что ей претило делать это на улице?

Анна вдруг неожиданно ласково погладила ее по плечу:

— До вечера еще долго. Мы закроем тебя, не бойся, — она взяла за руки подруг и шагнула, оставив Гюльмисаль позади.

Девушки вновь расправили юбки, и Гюльмисаль сдалась — до вечера она бы все равно не выдержала…

Они возвращались тихо, помимо обретенной телесной легкости в этот миг Гюльмисаль почти любила донну Анну, хотя не могла понять, за что.

***

И вновь они ели, и вновь она выпила стакан разбавленного вина. А потом она задремала под оливой. Сквозь прикрытые веки Гюльмисаль чувствовала солнечный свет, тот самый, что шел к ней с небес. Теплота волной заливала тело, и ей снова кружило голову. Булут не отходила далеко, но уже позволяла другим гладить себя. Гюльмисаль счастливо вздохнула — она не знала дня интересней.

***

Они пешком добирались до Villa dei cavalli. Солнце уже село. Розовый закат сменился серыми сумерками.

Господин Роберто нес корзину с истомленной Булут. Ноги Гюльмисаль тоже гудели, но она улыбалась.

— Теперь ты видела Лукку, — довольно изрек молодой синьор. — Тебе понравилось?

— Мне очень понравилось.

Калитка скрипнула, открыв перед ними дорожку к дому. К ним навстречу устремилась темная фигура. Сердце Гюльмисаль неприятно сжалось.

— Гюльмисаль!

Если бы синьор Роберто не отступил в сторону, казалось, она не побоялась бы оттолкнуть его.

— Ты! — голос ее хрипло сорвался.

Она схватила Гюльмисаль за руку и потащила к масляному фонарю. Глаза Седеф прожигая, осмотрели ее одежду, лицо. Она огладила плечи и руки Гюльмисаль и просияла:

— Слава Всевышнему, ты невредима!

— Седеф, — к Гюльмисаль вернулась речь. — Что с тобой? Успокойся.

Сказала и пожалела — подруга вдруг вздыбилась, пронзительно закричав:

— Глупая! Ты хоть знаешь, что могло произойти? Как ты могла молча уйти?! — она заплакала. — Ты могла потеряться, пропасть, попасться в руки нечестивцев.

— Я была не одна…

— Замолчи, как не стыдно! Ты пошла с мужчиной. Совсем стыда не осталось?! Будь мы в Бебеке, кто бы взял тебя в жены после этого? Ты не должна позволять мужчинам даже заговаривать с тобой без нужды! — в больших глазах подруги мелькнул ужас. — Тебя никто не трогал?!

— Седеф, успокойся.

— Я чуть не умерла, а ты повторяешь за ними — успокойся!

— За кем? — удивилась Гюльмисаль.

Подруга замолкла, затем покачала головой, из голоса ушли слезы. Она сменила тон и глухо и размеренно произнесла:

— Это не наше место, оно погубит тебя.

***

Поздно ночью, когда всё уснули, Гюльмисаль отправилась в купальню. Чуть погодя туда пробралась Седеф.

Не дыша, она, крадучись, подобрала белье девушки. Застыла перед тем, как похолодевшими руками развернуть и осмотреть, подсвечивая себе лампой. Ее трясло.

Плеск воды стих, Седеф вернула одежду и на цыпочках выскользнула их купальни…

Примечания

* Реплика Альфредо — А по-моему, она написала что-то про небо и птиц. Но больше впечатлило, что она пишет задом наперед. Ты уверен, что нам после этого не понадобится экзорцист?

Дары

Паскетта. Ринальдо

Близился вечер. Утром Ринальдо побывал на конюшне — молодежь гуляла, и ему было непозволительно скидывать всю работу на остальных. Однако ближе к обеду помощники спровадили его подшучиваниями, намекая на заскучавшую жену.

Посмеиваясь, он отправился домой.

Они провели сладкие послеобеденные часы наедине, как и полагалось молодым супругам, но ближе к ужину перешли в кухню.

Годже пила тизана, Виттория и Ринальдо — вино. Седеф заканчивала приготовления к ужину. Ставя на стол миску с супом, она задела глиняный стакан, тот опрокинулся, разливаясь горячим чаем, и покатился к краю стола.

Седеф дёрнулась в попытке остановить стакан, но добилась лишь того, что едва не расплескала суп.

Годже вздрогнула, услышав стук катящегося по столу предмета и последовавший тотчас треск.

— О, Дева Мария! Седеф! — с досадой воскликнула Виттория.

Годже с тревогой обратила лицо к мужу.

— Всё хорошо, это лишь пролитый тизана.

Ринальдо убрал ладонь Годже со стола и быстро накинул кухонное сукно на разлитое.

— Всего лишь тизана, — буркнула, передразнивая его, сестра. — Это еще и разбитый стакан! Так и без посуды остаться можно.

— Ох, — расстроенно промолвила Годже. — Это, наверное, недешево.

Она потянулась к уху, сняла серьгу и протянула ему.

— Вы купите то, что разбила Седеф? Я уверена, она сделала это нечаянно.

— Господь с тобой, милая, — всплеснула руками Виттория.

Ринальдо взял золотую серёжку.

— Здесь всё твоё, Годже. И все стаканы — твои. И тот разбитый не стоит беспокойства.

Он подчеркнуто вежливо обратился к поникшей помощнице.

— Уберите черепки и садитесь к столу.

Виттория поймала его укоризненный взгляд и вздохнула:

— Дорогая, бывает, я сначала говорю, потом думаю. На самом деле, стаканов у нас в достатке. Просто Седеф сегодня так рассеянна, что мне захотелось ее немного sgridare.

— Sgridare?

— Поругать, — пояснил Ринальдо. — Сделать замечание.

Годже слабо улыбнулась:

— Она беспокоится из-за Гюльмисаль.

— Ах, по-моему, даже слишком, — насмешливо согласилась Виттория.

— Впрочем, — продолжила она, забыв о стакане. — Думаю, и из Ринальдо выйдет беспокойный отец. Наверняка он будет так же дергаться, отпуская дочь на Паскетту.

Годже облегченно рассмеялась.

Ринальдо недовольно хмыкнул — сестра прошла по грани его суеверий. Она не затронула ребенка напрямую, но упомянув его отцовство, тем не менее, вызвала тревогу.

— Давайте спокойно поужинаем, а на будущей неделе я съезжу в город и привезу тебе дюжину стаканов и медный таз.

Карие глаза Виттории радостно сверкнули, она расхохоталась:

— Не шутишь? Новый медный таз для сыра?! Ох, теперь мне не грех и похвалить Седеф за разбитый стакан.

***

Перед тем, как затушить лампу и задернуть фалды балдахина, он поцеловал ее пальцы, задержавшись на безымянном. Там, где Годже носила обручальное кольцо. Ринальдо обратил внимание на единственное украшение и вспыхнул. Он вспомнил, какой она была в Бебеке. Тогда на руках и в волосах ее блистали драгоценности.

Перед глазами всплыл образ протянутой ладони с золотой серьгой за разбитую посуду. Ринальдо вспомнил свою шутку о медном тазе для Виттории.

А ведь со дня свадьбы он не подарил Годже ни одного украшения.

«Осел» — обругал он себя. Кем она могла считать его? Скрягой, неотесанным конюхом?

Но ему не было жаль денег — потребуй Годже всё, чем он владел, Ринальдо бы отдал. И он нашел объяснение.

Сначала ему помешал рождественский пост — тогда было грешно заботиться о мирском, а позже узнав о беременности, он и вовсе затих, боясь сглазить счастье.

Но теперь-то поводов для чрезмерной скромности не было. Годже чувствовала себя хорошо, Великий пост только что окончился.

Ринальдо загорелся мыслью выбрать ей подарок.

— Дорогая, чего бы тебе хотелось? — спросил он, вглядываясь в прекрасное лицо.

— Хотелось мне?

— Да, amata, — он поцеловал мягкую ладонь.

В уголках губ заиграла улыбка:

— Хочу, чтобы завтра было тепло, чтоб Седеф не ругалась с Гюльмисаль, чтобы паста моя становилась вкуснее, — лицо ее стало серьезным, и Годже прошептала. — Чтобы Господь был милостив к детям, и чтобы твоя любовь никогда не угасла.

— Последнее у тебя уже есть, — страсть опалила его нутро, и Ринальдо потянулся к ней, забыв и о лампе, и о балдахине.

***

Гюльмисаль

Тень виноградника скрывала ее. Гюльмисаль чертила на земле буквы, показанные синьором Джованни.

— C-A-P-U-T, — она провела от слова черточку вправо и написала напротив. — T-E-S-T-A.

Палочка обломилась. Кто-то хмыкнул рядом, Гюльмисаль вскрикнула от неожиданности.

— Ciao, bella.

Роберто стоял у виноградника, широко улыбаясь.

Она отвернулась, стыдясь своего испуга.

Зато Булут, виляя хвостом, побежала к нему. Гюльмисаль не видела, но судя по звукам, молодой синьор немного поиграл с Булут и ушел. Щенок вернулся к Гюльмисаль и, ластясь, подлез ей под руку.

Она обиженно фыркнула, но, в конце концов, погладила «предательницу».

С Паскетты прошло несколько дней.

Гюльмисаль вздохнула — ей казалось, что канула вечность. С Седеф они разругались и до сих пор не разговаривали.

*** (Воспоминание о дне после Паскетты)

Гюльмисаль проснулась, ощущая ломоту во всем теле. Она с громким стоном перевернулась. Седеф закопошилась на соседней кровати.

— Что с тобой?

— Ох, мои спина и ноги…

Послышалось шарканье — Седеф надела османские домашние туфли, подошла к кровати и откинула одеяло.

— Что ты делаешь? — возмутилась Гюльмисаль, порываясь сесть, но боль заставила ее опуститься на перину.

— Покажи.

Но кроме мозолей на пальцах и пятках не было найдено ничего опасного.

— Сильно болит? — Седеф надавила на икру, Гюльмисаль охнула.

Зазвенел колокольчик. Годже-ханум проснулась и вызывала их.

Седеф быстро сменила ночное белье на платье, но перед тем, как выйти, укоризненно бросила:

— Пусть станет тебе уроком. Всевышний всегда наказывает за неподобающее.

***

Булут захныкала, царапая дно корзины. Гюльмисаль вспомнила о щенке. Булут нужно было сводить во двор по нужде и накормить. Кое-как встав с кровати, она переоделась, повязав платок на вчерашнюю косу. Первые шаги дались тяжко, охая, она склонилась к корзине.

Темные бусинки щенка задорно поблескивали, Булут радостно тявкнула, заставив Гюльмисаль на краткое мгновенье отвлечься от мучений.

Как бы то ни было, прогулка оказалась полезной — боль изменилась: стала тупее. И, когда госпожа Годже попросила сопроводить ее к княгине Марианне, она справилась.

За обедом она несколько раз ловила на себе взгляд Седеф. Осекшись, она заметила, что та также подозрительно поглядывает на синьора Роберто. Неприятное чувство кольнуло ее. Отчего Седеф так ужасна? Думает про нее гадости. А ведь она собиралась рассказать ей о Паскетте, чудесных танцах и городе, совсем не похожем на Бебек. Хотела поделиться словами, написанными так чудно! А если бы Седеф спросила, откуда ей известны те слова?

Гюльмисаль почувствовала, что щеки ее теплеют, она опустила взор и с досады прикусила губу.

Есть расхотелось. Она через силу проглотила суп, не съев даже кусочка вкуснейшего пирога.

***

— Хорошо погуляли? — спросила донна Виттория за обедом.

Синьор Роберто кивнул.

— Прекрасно: солнце светило, музыканты играли, но лучше всего были твои пироги.

— Прекрати, — отмахнулась довольная донна. — А кто еще пошёл с вами?

— Да, никого особенного, — с заминкой сказал он. — Анна пригласила с собой двух подруг.

— Ну да, действительно, никого особенного, — протянула мать. — Поди ту рыжеволосую?

Молодой синьор поперхнулся, но ответил быстро.

— От вас ничего не скроется, донна Виттория.

Запив обед тизана, он встал со стола, извиняясь:

— Дядя, я побегу, Никола с Маттео просили помочь им с выездкой.

Хлопнула дверь и Виттория покачала головой:

— Как же, никого особенного! — передразнила она сына.

— Переживаешь? — спросил дон Ринальдо.

Донна Виттория передернула плечами:

— Только за дом. Двух рыжих матрон он не выдержит.

Смех сотряс дона Ринальдо.

— Что ж, намекну Роберто начать строительство.

***

Роберто

— Мам, — постучался он в дверь.

— Роберто? — она удивилась. — Войди.

Он заглянул в комнату матери.

— Не знаешь, где мои старые вещи?

— Посмотри в чулане, — она протянула ему связку ключей.

Того, что он искал в чулане не оказалось. Роберто залез на чердак. Тот был почти пуст. Он прошел в угол, где стояли старые корзины, какие-то горшки и небольшой покрытый пылью серо-голубой сундук — baulotto с железной ручкой сверху. Краска местами облезла, на ручке виднелись царапины. Роберто помнил его. Они привезли его из Ливорно.

Он поднял крышку. Пара старых одеял, поношенные детские одежды, которые было совестно отдать родственникам, несколько игрушек.

Роберто повертел в руках кораблик из коры, волчок из деревянной катушки, несколько больших перламутровых раковин. Когда-то он играл с ними…

Он закрыл baulotto.

Спустившись, он попытался поискать в сундуке — cassone в потайном закутке за лестницей. Он отпер тяжелый замок и усмехнулся. Старания его увенчались успехом.

***

Ринальдо остановился перед дверью ювелирной лавки на Виа Филлунго. Место на центральной улице и большая вывеска с позолоченной эмблемой весов подсказывала, что ювелир этот хорошо знал свое дело.

В лавке сильно пахло гарью, воском и еще чем-то едким. Немолодой сухощавый мастер золотых дел вынул из глаза стекло, вышел из-за высокого прилавка и с поклоном поздоровался.

Ринальдо прочистил горло:

— Я хотел бы присмотреть подарок жене.

Orafo с пониманием склонил голову на бок, почти сравняв подбородок с приподнятым правым плечом.

— Кольца, камеи, серьги, — он указал на застекленные шкафы. — Быть может, парюры?

Последнее он произнес, понизив голос — впрочем, надежды в его голосе было немного.

***

Ринальдо стоял, склонившись — под стеклом блестели великолепные серьги.

В красных камнях переливалось пламя свечей.

— Прекрасная пара, — прошептал ювелир. — Индийские рубины — голубиная кровь.

— Серьги стоят четыреста двадцать лир, — он помолчал, прежде чем добавить. — Синьор желает посмотреть ближе?

Ринальдо кивнул. Мастер достал ключ и открыл замок.

— Какого цвета волосы синьоры?

Не совсем понимая, Монтанари все же ответил:

— Светло-каштановые.

Ювелир кивнул:

— Мы подберем ленты в цвет.

— Ленты?

— О, синьор, тонкие ленты незаметно крепятся к серьге и подвязываются к волосам, чтобы ушко донны меньше страдало. Жирандоли довольно увесисты.

Мастер подцепил ногтем одну серёжку, аккуратно достал и положил на ладонь Ринальдо.

Прекрасная и изящная, она определенно имела вес. Он представил их тяжесть при ношении.

— А нет ли других — полегче?

Несколько обескураженный орафо развел руками:

— Все жирандоли весят примерно так же. Есть более простые изделия с одним камнем, — он с сомнением пробормотал. — Если синьор может подождать месяц, мы могли бы заменить камни на жемчужины …

Дверь в лавку открылась. В лавку вошла элегантная пара. Мастер вернул серьгу в шкаф и запер.

— Простите, синьор, я вернусь к вам через минуту. Мне нужно отдать заказ.

Ринальдо остался ждать. Цена подарка была немалой — на четыреста лир крестьянин мог купить надел и с полдюжины дойных коров. Он для верности ощупал в нагрудном кармане кошель с цехинами, выданных в банке.

— Теперь размер должен подойти идеально, — произнес ювелир передавая синьоре футляр.

— Прелесть, прелесть, — послышался приглушенный шепот дамы. — Как живые!

Любопытство взяло свое — Ринальдо повернулся.

Женщина восхищенно глядела на широкий браслет, супруг ее хранил невозмутимый вид.

Мастер золотых дел кивал:

— Lavoro romano, невероятная тонкость. Mosaico in piccolo! — отвлекшись, он спросил. — Виконт предпочитает вексель?

Господин кивнул и прошел к прилавку, ювелир оставил покупательницу, достал из бюро лист бумаги и чернильницу с пером.

Ринальдо подошел чуть ближе, дама была не против. Она любовалась украшением, вытягивая руку и вращая кистью.

Наконец, супруги вышли.

— Я хотел бы посмотреть на то украшение.

Мастер орафо понимающе кивнул:

— У синьора изысканный вкус. Это настоящее искусство.

И Ринальдо был вынужден признать: виконтесса не зря расточала похвалы. Неискушенность не помешала ему поразиться красоте, сияющие поверхности мозаики являли собой изумительно четкие и яркие изображения цветов, пасторалей, животных и птиц в обрамлении золотых узоров. Мастер с понимающей улыбкой взирал на Ринальдо.

— Полагаю, вы передумали насчет жирандолей, — полуспросил он.

— Мне нравится эта брошь, — Монтанари указал на овальную брошь с райской птицей. — Сколько она стоит?

— Эта? — мастер достал брошь. — Прекрасная брошь-плакетка. Сто лир.

Ринальдо аккуратно взял ее. Ему уже виделось, как Годже приколет ею шаль, или горжетку. Эта красота была достойна его жены.

Он достал кожаный кошель и отсчитал пять цехинов.

Мастер позвонил в сонетку, вышла женщина в чистом переднике. Она провела Ринальдо к креслу у столика, и позже принесла ему кофе и сигары.

Сам же золотых дел мастер тщательно осмотрел его цехины, взвесил и унес во внутреннюю комнату. Вернувшись, он достал кожаный футляр шагреневой кожи с золотым узором, аккуратно уложил брошь, закрыл и, обернув мягкой бумагой, повязал шелковой лентой.

— Великолепный выбор, синьор, — довольный сделкой ювелир капнул расплавленым сургучом, своей печатью прижимая края ленты к обёртке.

Протягивая Ринальдо футляр, он добавил:

— Ваша супруга будет счастлива. Женщины невероятно чувствительны к красоте.

Улыбка еще играла на губах Ринальдо, когда слова orafo дошли до сознания…

***

Еще один день подходил к концу. Она вывела Булут погулять перед сном. Донна Виттория сказала, что скоро собаку нужно поселить на улице, как только она перерастет свою корзину. Гюльмисаль стало грустно. Булут сегодня благополучно перелезла через бортик, хорошо еще, что этого не видела Седеф.

Гюльмисаль присела на крыльцо, ветерок обдувал лицо. Волосы щекотно скользнули по щеке, она спрятала под платок выбившуюся прядку.

Скрипнула дверь, она обернулась.

— Ciao, bella ragazza.

Вид у молодого господина был веселый.

— Я сяду?

Она не ответила, но он сел на ступеньку с другой стороны перил. Синьор сидел странно — Гюльмисаль вгляделась. Он прятал что-то за спиной, и ей стало интересно.

Он молчал. Она — тоже.

Прошла минута. Он встал.

— Знаешь, я нашел тут кое-что. Пусть побудет у тебя.

На колени Гюльмисаль с шорохом легли серые бумажные листы.

***

Примечание

Baulloto, cassone — разновидности итальянских сундуков.

Orafo — мастер по золоту, ювелир.

Lavoro romano, mosaico romano — римская мозаика, модный в начале XIX века вид ювелирных украшений, поразительно трудоемкий в изготовлении и очень красивый.

Райская птица

— Что случилось? — спросила Виттория, когда он вернулся.

Ринальдо сел за стол с виноватой улыбкой.

— Хороший медный таз для сыра слишком тяжел, нам с Роберто придется ехать за ним на повозке.

— Ох, Ринальдо, я же шутила. Мне хватает тазов и для сыра, и для marmellatta!

— Но я уже заказал…

— И за сколько же?

— Пятьдесят пять лир, — он потер переносицу, ощущая себя кретином — в считанные минуты огромные деньги были оставлены у ramino и orafo, а радости от этого, похоже, не прибавится никому.

— Ох! — расстроенно всплеснула она руками, — дорогой, на это же можно было купить нескольких овец! Неужели нельзя отказаться?

Он пожал плечами:

— Половина уплачена меднику вперед.

Виттория поглядела в окно — сквозь виноградную листву виднелся пёстрый платок молоденькой османки.

Словно из жалости к нему сестра примирительно улыбнулась:

— Раз уж так, вези мне этот таз, а старый я отдам ей в приданное, — она кивнула в сторону их садика.

***

Ринальдо открыл дверь спальни. Ставший привычным теперь запах благовоний окутал его. Ринальдо присел на невысокую оттоманку, достал из кармана запечатанный сверток. Никогда ему не доводилось так щедро одаривать кого-то, и никогда еще он не чувствовал себя столь нелепым дарителем. Как он хотел порадовать слепую жену красивой брошью?

Наверное, ей были бы милее те же благовония из восточных земель. Он посидел в раздумьях. Гордость не дала ему отказаться от покупки в лавке orafo, замешательство теперь было помехой тому, чтобы достойно преподнести подарок. Жены не было дома. Сестра сказала, что незадолго до его прихода госпожа Марианна пригласила Годже на прогулку. Стало быть, она вернется самое меньшее через половину часа.

Обычно он не любил ее долгих отлучек, хотя никогда не выказывал того. Но сейчас принял эту даже с некоторым облегчением.

Ринальдо положил сверток на кровать. Снял бархатный камзол, сменил выходную рубашку на домашнюю — из грубого небеленого сукна, и вздохнул свободнее.

Взгляд упал на раскрытую книгу, оставленную на столике. Верно, княгиня застала Годже за чтением. Он подошел ближе. «И как только это можно разобрать?» — невольно подумалось ему при взгляде на вязь. Ринальдо потрогал поля гладкой, словно вощенной, страницы.

Книга. Истории, которые так любит слушать его жена. Почему он не подумал о них раньше?!

***

Ринальдо спустился по ступеням крыльца и хотел сесть в тени ближайших кустов винограда, но приметил там юную османку. Девушка сидела, склонившись над бумажным листом. Она держала заостренную палочку и водила ею по воздуху. Казалось, девушка не замечала ничего вокруг, и Ринальдо пощадил ее сосредоточенность. Он почел за благо отступить.

Повернул к лимонным деревьям и старым оливам, посаженным задолго до его переезда сюда. Здесь, ближе к калитке, можно было услышать шаги возвращающейся Годже. Ринальдо сел на невысокий пень — Виттория просила выкорчевать его, однако, они с Роберто то ли в шутку, то ли всерьез верили, что та олива жила здесь тысячу лет, и намеренно оставили его, повинуясь собственной прихоти.

Начальник княжеских конюшен сел и вдруг понял, что несмотря на подаренный себе выходной день, сильно утомился. Поездка в город, посещение банка, покупки на Виа Филунго не были тяжелы физически. Но они были так непривычны для его каждодневной жизни, что голова его гудела и желала отдыха.

Он вздохнул и закрыл глаза.

***

Почти два десятка лет, прожитых в загородном поместье, научили его различать воздух каждого времени. И, если бы кто-нибудь спросил его, какой ему более по душе, Ринальдо бы, не колеблясь, выбрал запах осени. Запах мягкой влажной земли и едва слышной сладости увядающей листвы. Но сейчас весенний ветер, напоенный пыльцой и соком свежей зелени, пьянил его.

Он сделал еще один полный вдох и хотел раскрыть глаза, но передумал. Ринальдо остановился. Сомкнул глаза крепче, вспоминая жену. Сердце его стиснула неведомая тоска. Нестерпимо захотелось открыть глаза, удостовериться, что он может любоваться этим небом, садом, лицами родных. Ринальдо закрыл лицо ладонями — и заставил себя до конца прочувствовать темноту, поглощавшую его Годже вот уже десять лет.

***

Ринальдо не помнил, сколько просидел на этом пне — минуту или четверть часа. Темнота то пугала его, но страх тот менялся и мягко отступал, и тогда темнота почти успокаивала, а потом страх слепоты возвращался.

В какой-то момент до Ринальдо донеслись женские голоса — то говорили княгиня и Годже.

Он не хотел подслушивать, но женщины совсем не таились, и он невольно стал свидетелем беседы:

— Вы будете очарованы — это достойные и воспитаннейшие люди, цвет французского дворянства! Но не это главное — я люблю их за доброту и благородство.

При упоминании очаровательных французских аристократов Ринальдо слегка поморщился и не вышел из укрытия деревьев.

Годже произнесла что-то, но слишком тихо, чтобы Ринальдо разобрал.

— Аркадиус не мог позволить себе пропустить рождение Адрианны, но отвратительная болезнь вынудила его остаться в Париже. Знаете, зимы во Франции, безусловно, приятнее английских, но куда вреднее для ревматизма, чем тосканские.

Годже не ответила, и княгиня весело продолжила:

— Ах, если бы Жоливали приехали сюда осенью, то и ревматизма удалось бы избежать. А так им приходится ждать наступления тепла, чтобы пуститься в путешествие.

— Мне очень радостно за приезд ваших родственников, однако я бы не решилась быть представленной им. Я ведь не знаю языка франков, да и европейские манеры мне знакомы лишь отчасти, — Годже застенчиво замолкла.

Ринальдо не мог понять — успокоил ли его отказ жены знакомиться с великолепными, по словам княгини Сант-Анна, французами, или расстроил ее страх быть недостойной их компании.

***

Он открыл глаза. И часто заморгал — глаза отвыкли от света. Но медлить было нельзя — голоса приблизились к воротам. Он нарочито громко кашлянул, предупреждая дам.

Подойдя к калитке, он отворил ее и вышел на дорожку.

— Дон Ринальдо! — весело воскликнула княгиня. — Добрый день!

— Ваша милость, — он склонился, приветствуя ее.

Лицо Годже осветилось мягкой улыбкой. Ринальдо принял ее руку.

— Вы уже вернулись, — нежно пропел ее голос.

— Да, в городе были дела…

— Ну, моя дорогая, мне пора к детям.

— Поцелуйте их за меня, — попросила Годже. — И благодарю вас за прогулку.

Раскланявшись с княгиней, Ринальдо с женой повернули к дому.

***

— Ты не утомилась?

Она покачала головой.

— Нисколько.

— Тогда посидим в саду?

— Посидим.

Ринальдо подвел ее к старому пню.

— Доверься мне…

Он сел и притянул её, усаживая себе на колени.

— Вам будет тяжело, — запротестовала Годже.

— Прошу, не говори мне вы, — пробормотал он ей на ухо.

— Тебе не тяжело? — засмеялась она от щекотки.

— Это самая приятная тяжесть.

Вопреки словам он вздохнул, и тон Годже сразу изменился.

— Что-то беспокоит тебя?

— Нет, — он помотал головой, словно она могла это видеть. — Не беспокоит. Но…

Жена отстранилась и развернулась к нему, стараясь не пропустить ни слова.

— Я так неловок в словах. И мне жаль того. Я бы хотел рассказать тебе о том, какое здесь небо, горы, сады — они совсем другие, нежели в Константинополе. Мне хочется, чтобы ты почувствовала Тоскану и полюбила. И чтобы никогда не заскучала здесь.

— И потому тебе грустно?

— Да, amata. Мне страшно, что ты пожалеешь о переезде.

Она поникла головой.

— И ты думаешь о расставании со мной.

Ринальдо спохватился, но поздно, Годже поднялась.

— Я устала. Мне хочется домой.

***

Виттория выглянула из кухни, но увидев их лица, оживленная улыбка сошла с её губ, она удивленно приподняла брови. Ринальдо покачал головой, и сестра догадалась не приставать с расспросами. Он подвел Годже к двери спальни. Она, не дожидаясь помощи, нащупала ручку и открыла дверь.

— Amata, что с тобой?

Она подошла к кровати и села.

— Ты зовешь меня любимой*, но не веришь в мою любовь.

— Я не говорил такого.

— Мысли о расставании не приходят сами. Они приходят, если кто-то этого ждет.

— Прошу тебя, дело в другом.

— В чем же?

Лицо ее, казалось, застыло, как в утро после того, как открылась правда о Мехмед-паше.

— Я не знаю, как сказать. Сегодня я думал о красоте — твоей, Тосканы. Но, — он запнулся и выпалил. — Мне неведомо, что ты считаешь красивым. Что принесет тебе радость — украшения, одежда, цветы?

Он покачал головой и сел на оттоманку — как и в то осеннее утро, побоявшись приблизиться к ней.

Она встала и шагнула к нему:

— Я была бы ужасной женой, если бы сказала своему супругу, что он глуп?

Ринальдо с горечью подтвердил:

— Очень ужасной.

Она горько усмехнулась и протянула к нему руку:

— Тогда я ни за что не скажу своему любимому супругу, что он говорит неумные вещи.

— Ты больше не сердишься, — не веря спросил он.

— Причин больше нет, — она ответила намеком, как истинная женщина Востока.

Ринальдо вспыхнул и, мягко направляя, подвел ее к постели.

— Я соскучился…

***

Она легла, откинувшись на подушки, и покачала головой — ей достался такой жадный до ласк муж. Ей стало весело. Она слышала шорох снимаемой рубашки, и вот он уже приник к ней поцелуем…

Размолвка повлияла на него. Супруг не был тягуче нежным, как в прежние ночи. Порыв его был недолог и страстен. Но Годже это не расстроило. Пылкость сказала ей больше слов и искуссных ласк.

Она приняла еще один поцелуй. Супруг мягко отстранился и неожиданно охнул, удивив ее.

Почти тотчас он рассмеялся.

И она, еще пребывая в расслаблении, спросила:

— Господин?

— Ах, carissima, я, правда, глуп.

— Я никогда не соглашусь с этим…

Супруг сел, и взял ее за руку:

— Расскажи мне, есть ли в ваших книгах райские птицы?

В изумлении она не нашлась и недоверчиво переспросила:

— Райские птицы? Я не путаю — птицы, которые живут в раю — зеленые птицы?

— Да, — Годже показалось, что она ненароком обидела его и поспешила ответить:

— Конечно, мусульмане верят в то, что души праведников вселяются в зеленых птиц, что живут в райском саду и не знают печалей.

— И все они зеленого цвета? Разноцветных нет?

Она все больше подозревала, что эти странные вопросы задаются неспроста.

— У османов есть священные разноцветные птицы, — она мечтательно протянула их имена. — Хума, Симарг, Какнус.

Ринальдо не ответил, она потянулась к нему, и легла, прижимаясь щекой к его плечу.

— Я могу нарисовать их.

Она дотронулась пальцем еще обнаженной груди мужа и начала выводить на коже абрис прекрасной Какнус.

Годже чувствовала, как неровно вздымалась его грудь, как задержал он дыхание, когда она вырисовывала голову прекрасной птицы вокруг соска…

Затея её окончилась неудачей, Ринальдо не дотерпел, пока она дорисует великолепные перья расправленных крыльев.

Когда страсть их утихла, Годже заливисто рассмеялась, прикрывая рот ладонью.

— Мне следовало выбрать Хуму или Симург, ведь Какнус символизирует страсть.

— Amata, — прошептал он.

Умиротворенная, она обратила к нему лицо.

— У нас тоже есть неземные птицы. Прекрасные, почти как ваша Какнус.

Она услышала негромкий треск и шелест, словно Ринальдо разворачивал бумагу.

— Я увидел это в городе, — он взял ее руку и вложил в ладонь что-то небольшое и круглое.

Несмотря на размер, вещь была увесистой.

— Что это?

— Райская птица из Рима…

***

Примечание

*Amata — итал. любимая

* Симург (Анка), Хума, Какнус, а также райские птицы изумрудно-зеленого цвета — священные, мифические птицы в османской культуре (совмещающей в себе персидскую традицию и ислам).