Под парусом сквозь века. Век XIX.

Предисловие

На начало XIX века человечество давно прониклось идеей, что моря не преграды, а дороги.

Парусный флот к XIX столетию достиг своего апогея. Развивались технологии и науки. Появлялись новые виды орудий и новые способы строительства кораблей. Развивались теория парусного судна и навигация. Естественно, всякие крупные державы демонстративно звенели шарами, мерялись у кого длиннее ствол, и прочими способами использовали ядра и пушки. Короли и императоры как малые дети спорили чей папка круче, заменив папку на флот. Само собой, был и самый «борзый на районе», считавший, что море принадлежит исключительно ему. Море тоже стало полем боя и местом великих сражений. На море, как и на суше, были свои герои и злодеи, подвиги, победы и поражения.

Морские сражения отличаются от наземных тем, что их сложно раскопать и осмотреть археологические находки. Выжившие из побеждённых чаще всего оказываются в плену, а победители рассказывают, какие они молодцы, нагибаторы, побеждаторы и так далее. Большую часть морских сражений можно разобрать лишь по записям очевидцев – а в те времена далеко не все из них знали грамоту. И уж тем более, знающие грамоту не всегда описывали каждое попадание ядра – как правило, это были суровые морские вояки, а не Форрестеры, О’Брайаны или Айвазовские. Лишние, по их мнению, детали они упоминали редко, оставляя потомкам кучи вопросов.

Так, к примеру, известно – во время боя брига «Меркурий» с двумя турецкими линкорами из кормовых орудий были сбиты ватерштаг и бейфут на линкоре «Селимие». Один довольно крутой автор задавался вопросом – как смогли одним ядром перебить две верёвки, находящиеся в разных местах на судне? Если не изучить строение парусника, то это действительно кажется странным – ядро не футбольный мяч, «кручёный» не запустишь. А если изучить строение, да прикинуть, где эти верёвки могут пересекаться, сразу становится понятно – ядро угодило в кофель-нагель-балку. Небольшую деревяху, к которой крепятся деревянные жерди с намотанным на них такелажем (растяжками). И сломав эту черт-ее-выговоришь-балку вполне можно добиться описанного результата.

В любом случае я стараюсь не упарываться в интеллектуальный снобизм и семиярусную морскую терминологию – эта книга для тех, кто хочет почитать об истории, а не о разнице между бакштагом и фор-брам-стеньгой.

XIX век стал апогеем и концом парусного военного флота. Развитие технологий, о котором я уже говорил, привело к появлению нового типа судна – парохода. Суда со вспомогательной паровой установкой сначала вытеснили парусники, а после и сами ушли в небытие, уступив место первым кораблям без парусов.

В этой части цикла речь пойдёт именно о тех, кто отличился в последнем веке Эпохи Паруса. Эпохи, когда человек считал себя владыкой двух стихий, и парусный флот был грозной силой.

Из борделя в пиратские королевы. История Вдовы Чжэн.

Когда я впервые наткнулся на информацию об этой женщине, я хотел написать короткий пост о долгом пути от проститутки до бордель-маман через руководство пиратской армадой. Но, повозившись в источниках, я понял – эта история куда глубже и интереснее.

Проститутка из народа Танка

На берегу Южно-Китайского моря обитает такой народ, как даньцзя, более известные как танка. Правда, на берегу они обитают в наше время, а в конце XVIII — начале XIX веков этому народу было запрещено селиться на берегу. Также «людям в лодках» было запрещено вступать в браки с другими местными народами – кантонцами, хакка и прочими. Чтобы понимать отношение власти к танка в то время, достаточно понять, что китайцы (хань, если точнее), считали предками этого народа и диких зверей, и морских змеев, и даже мифических Лу Тин – полулюдей-полурыб. Этакие китайские недолюди.

Народ танка жил бедно. Очень бедно. «Люди в лодках» промышляли рыболовством, перевозками и пиратством. Их женщины… Чтобы понять, насколько среди женщин танка была распространена проституция, достаточно знать, что при подсчёте проституток в Китае всех женщин этого народа автоматически записывали в представительниц «древнейшей профессии». Женщины хань презрительно называли женщин танка «девочками солёной воды».

Плавучие бордели танку были довольно популярным местом не только у местного населения, но и у заезжих европейцев. Женщины хань в большинстве своём отказывались спать с приезжими, и плавучие бордели танку были вне конкуренции. О любовных историях между португальцами и танка написано даже несколько произведений, а смешанное азиатско-европейское население Макао почти полностью является потомками танка.

Героиня нашего рассказа родилась около 1775 года, в провинции Гуандун Империи Цин. При рождении она получила имя Ши Сянгу. Мало того, что девочка была из бедной семьи – её угораздило родиться одной из недолюдей-танку. Так как девочка была довольно красива, а семья небогата – то от лишнего рта её родители избавились довольно традиционным способом – продав в плавучий бордель.

В Китае проституция была вполне нормальным явлением, прочно влившимся в культуру и быт. Порицание со стороны населения не наблюдалось, скрепы не досаждали. Периодически проституцию пытались запретить, вводили всяческие меры и грозили пальчиком — но в основном лишь для вида. Очередное последнее китайское предупреждение и запрет ввели в 1723 году. Это означало лишь повышение взяток местной полиции и чинушам, но бордели стояли незыблемо, как Великая Стена. Плавучие бордели народа даньцзя вообще были труднодосягаемы для властей. И в одном из них в 1801 году трудилась Ши Сянгу, на тот момент уже двадцати шести лет от роду. Для китайской проститутки тех годов это был уже довольно почтенный возраст, и столь великовозрастная рядовая труженица была бы уже неходовым товаром, так что, скорее всего, Ши Сянгу была «сводницей», то есть как минимум управляющей плавучим борделем, максимум – хозяйкой нескольких плавучих домов удовольствия.

Муж номер один

В 1801 году один из самых авторитетных пиратов Южно-Китайского моря, Чжэн И, внезапно прибыл в бордель к Ши Сянгу и женился на ней. Что ещё внезапнее для патриархального востока, в котором женщина была почти вещью мужчины, они составили контракт. Ши Сянгу по этому контракту получала половину контроля, имущества и доли с дохода «предприятия» Чжэн И.

Любители романтики сказали бы, что пират влюбился в проститутку, и сделал ей офигенный свадебный подарок. Может, даже похитил её. Придётся взять молоток логики и расколотить розовые очки.

Начнём с Чжэн И. Этот неоднозначный человек происходил из семьи Чжэн, уже более полутора веков занимающимся прибыльным пиратским делом в Южно-Китайском море. С 1788 года в составе флота своего двоюродного брата, Чжэн Ци, служил в качестве наёмника во флоте вьетнамской династии Тай Сон. К 1801 году был одним из заместителей своего родственника, возможно – вторым человеком во флоте.

О романтике и сентиментальности Чжэн И можно судить по поступку 1798 года, когда бравый пират похитил пятнадцатилетнего парня Чунг По (кстати, тоже из народа танка) и «усыновил» его. По мнению многих историков – слишком уж мальчик понравился пирату (порицаем). Деваться молодому Чунг По было некуда, и он быстро набрался опыта в ремесле «любящего папочки».

Что касается нашей героини, Ши Сянгу, то двадцатишестилетняя жрица любви тоже была непроста. Используя мужские слабости, она или её девочки в моменты «интимных разговоров» после оказания услуг добывали информацию у довольных клиентов. Этой информацией Ши Сянгу умело торговала, пополняя свои карманы и помогая всё тем же пиратам. В какой момент об этом «Варисе в юбке» стало известно Чжэн И, неизвестно, как и то, сколько лет они были знакомы до брака. Но брак был именно сделкой – информация от Ши Сянгу и флот Чжэн И.

Династия Тай Сон пала, и пираты остались без работы. Новый правитель Вьетнама не стал сотрудничать с бывшими противниками, и в сентябре 1802 года Чжэн Ци, начальник и двоюродный брат Чжэн И, был взят в плен и казнён. Обезглавленная пиратская братия вернулась в Гуандун и устроила кровавую бойню за власть и территории. Пиратские междоусобицы длились до 1805 года. В тот год до пиратов дошло, что пока они режут друг друга, китайский и вьетнамские флота потихоньку их уничтожают. Семь пиратских лидеров объединились в пиратскую конфедерацию. На тот момент флот Чжэн И был сильнейшим флотом в регионе, и, само собой, муж нашей героини был выбран лидером союза.

Немалую роль в организации союза сыграла Ши Сянгу, которую на тот момент знали уже как Чжэн И Сяо, «Жену Чжэн И». Базой для пиратского союза стал остров Лантау. В 1806 году пиратская конфедерация уже собирала дань со всех кораблей в Южно-Китайском море. Чунг По, усыновлённый Чжэн И, стал его полноправным наследником.

В принципе, это решение, скорее всего, было совместным. В ноябре 1807 года Чжэн И, лидер пиратского союза и глава «Флота под красным флагом», внезапно упал за борт. И утонул.

Пиратская Королева и муж номер два

Все члены пиратской семейки Чжэн, а также оставшиеся пять флотов пиратов (один из флотов уже был уничтожен), присягнули на верность пасынку-любовнику Чжэна И, который поспешно и «внезапно» женился на нашей героине. В память о «любимом» муже и для закрепления авторитета бывшая Ши Сянгу, она же Чжэн И Сяо стала зваться Чжэн Ши. Такое "переименование" было знаковым: в своём "новом" имени вдова объединила два рода - Чшен и Ши.

Фактически Чунг По стал заместителем Чжэн Ши. Но юридически, в патриархальном Китае тех лет, именно он представлял власть, да и наследование второй половины «бизнеса» более не вызывало вопросов. Первая половина и так была в руках Ши Сянгу. Бывшая проститутка возглавила пиратскую конфедерацию, а её бывший приёмный сын, по совместительству муж, возглавил флот «приёмного отца».

Под руководством этой парочки пираты Гуандуна быстро набирали обороты. Они составили свод правил, неподчинение которому жёстко каралось членовредительством или казнью. Авторство строк из «кодекса» до сих пор не установлено – разные исследователи приписывают их то одному, то другому супругу. Жёсткая дисциплина, взаимная поддержка и общий враг сплотили южнокитайских пиратов в довольно мощную организацию.

Пиратская конфедерация Гуандуна причиняла огромные неудобства в Южно-Китайском море. Ост-Индская компания и Португалия теряли корабли и товары. В сентябре 1808 года Чунг По заманил в засаду и уничтожил китайскую флотилию из тридцати пяти кораблей около острова Мажоу, а спустя месяц разбил ещё одну китайскую флотилию около острова Вэйюань. Почти уничтожив императорский флот в регионе, пираты получили доступ к Жемчужной Реке, Макао и всему побережью Гуандуна.

В марте 1809 года флот пиратского союза разгромил китайский флот из ста кораблей около острова Даваньшань. Небольшая группа пиратов была атакована флотом командующего провинцией, Сунь Цюаньмоу. В той битве героиня нашего рассказа командовала основными силами, а её пасынок/муж Чунг По руководил окружением правительственного флота.

Были и серьёзные поражения. В июле того же года китайский флот ценой больших потерь уничтожил один из флотов пиратского союза, флот Белого Флага. Месть не заставила себя ждать – в августе пираты разоряют побережье Гуандуна. Чунг По во главе Флота Красного флага движется около Дунгуаня, Го Подай со своим Флотом Чёрного Флага разоряет окрестности Шунде, а Чжэн Ши (наша героиня) с личной флотилией потрошит побережье около Синьхуэня.

В конце сентября вся разбойничья армада, около пятисот кораблей, собирается под руководством пиратской королевы и грабят поселения в дельте Жемчужной реки, иногда поднимаясь по течению. Командующий провинцией, Сунь Цюаньмоу, тот самый, что огрёб в марте и потерял сотню кораблей, решил взять реванш. К октябрю он снова собрал флот, и снова феерически огрёб от Чунг По. В том же 1809 году Ост-Индская компания начинает «брачные танцы» с пиратами Гуандунской конфедерации. Долгие обмены подарками и любезностями привели к тому, что пираты пообещали не трогать британские корабли. И неожиданно получили довольно качественное европейское оружие в неплохих количествах. Фактически Ост-Индская компания стала единственной организацией, чьи корабли беспрепятственно ходили по кишащим пиратами морю.

Пасть Тигра

К концу октября пираты окончательно довели императора. Понимая, что справиться с обнаглевшими в край пиратами своими силами не получается, китайский император обратился за помощью к «чужеземным варварам» — португальцам. И те ожидаемо согласились. Одним из кораблей, неудачно повстречавшихся с пиратами, оказался бриг португальского губернатора. Да и Макао, которому изрядно досаждали всякие там цветные флаги, был португальской колонией. Одно дело, когда ты спишь с женщиной из народа танка. Другое дело, когда эта женщина спит тебя и вертит всю твою торговлю на несуществующем бушприте джонки.

В ноябре 1809 года Чжэн И Сяо отвела свои корабли из дельты Жемчужной Реки, и поставила их на ремонт. Возможно, это была дерзкая попытка спровоцировать противника – тут же на пиратскую королеву выдвинулись несколько португальских кораблей. Тем не менее португальцы были отогнаны подошедшим на помощь Чунг По, который присоединился к «ремонту» в заливе Тунчанг. 8 ноября шесть португальских кораблей блокировали Чунг По и Чжэн И Сяо в заливе. Го Подай, лидер Чёрного Флага, отказался помогать заблокированным супругам.

20-го ноября к блокаде присоединились 93 корабля из флота провинции. Командовал ими тот самый Сунь Цюаньмоу, которому надо было отчитаться перед императором о чём-то, кроме потерянных кораблей. Несколько раз счастливые супруги пытались прорвать блокаду, но ветер не благоприятствовал. Маленькую победу героине всё же удалось одержать – пираты захватили один из имперских кораблей и вырезали команду.

И тут наступило 28 ноября. Гений военной мысли, Сунь Цюаньмоу, решил спалить пиратов к чертям и переоборудовал сорок три своих корабля в брандеры. Спустив полыхающие суда по ветру, в сторону пиратов, он ожидал скорой развязки. Пираты, тем временем, спокойно отбуксировали медленно горящие корабли к берегу, потушили их и разломали на дрова. Но несколько брандеров всё же не сгорели напрасно – внезапно ветер переменился, и их отнесло в сторону китайского флота. Сгорели два корабля военного гения Сунь Цюаньмоу, а Чжэн И Сяо и Чунг По, воспользовавшись сменившимся ветром, прорвали блокаду, не потеряв ни одного корабля.

Закат пиратской конфедерации

Цинское правительство понимало, что, потеряв флот, они не смогут уничтожить пиратскую угрозу, и потеряют своё влияние на море. Море, в котором слишком много португальцев и британцев. Многие пираты тоже понимали, что старость не за горами.

В декабре 1809 года в бою между правительственным флотом и Красным Флагом Чунг По наткнулся на корабли Чёрного флага, которые атаковали бывших союзников. В январе Го Подай, лидер Флота Чёрного Флага, сдался властям. Ну, не совсем сдался – он продал себя и свой флот за помилование и чин лейтенанта военного флота. Пираты польстились на обещание покоя с награбленным. Многие отворачивались от Чжэн И Сяо – в том числе из-за её принципов и управления. Да и британцы внезапно отвернулись от ставших неудобными «союзников», которых они накачивали оружием.

В феврале 1810 года сорвались первые переговоры о перемирии. Тем временем правительство Китая перекрывало пиратам снабжение. Всё больше пиратов сдавались в обмен на помилование, и в апреле 1810 года Чжэн И Сяо прибыла на переговоры с Чжанг Байлинг, губернатором Гуандуна. Все пираты были помилованы. Гуандун получил 280 кораблей и 2000 орудий. Более восемнадцать тысяч пиратов были помилованы.

Дальнейшая судьба

Чунг По стал офицером военно-морского флота. Их брак с Чжэн И Сяю был официально признан вопреки закону – женщине не разрешалось выходить замуж повторно, даже если она была вдовой. В 1813 году у бывших пиратов родился сын, позже — дочь. Остаток жизни Чунг По посвятил борьбе с пиратами – видимо, не простив тем предательство 1809–1810 годов. В 1822 году Чунг По Цай погиб в море, в возрасте 39 лет.

Чжэн И Сао, бывшая пиратская королева, после смерти мужа осела в Макао. Она занялась торговлей солью – в этом хорошо помогли оставленные в их с мужем пользование бывшие пиратские корабли. И постоянный доступ к информации. А ещё она открыла игорный дом. С девочками.

Умерла бывшая пиратская королева в 1844 году, в возрасте 69 лет, в кругу семьи и друзей.

История Ши Сянгу, она же Чжэн Ши, она же Чжэн И Сао дошла до нас, в первую очередь благодаря произведению «Цзин хай фэн цзи» (не уверен, что пробелы стоят верно, возможно – «Цзинхай фэньцзи» или ещё как-то так). Дословно сейчас это название интернет-переводчики обозначают как «Атмосфера Цзинхая», но правильнее будет «Ветра над морем империи Цин». Эту «книгу в двух томах» написал Юань Юн Лун, и впервые она была издана в 1830 году, ещё при жизни Чжэн Ши. Спустя год её перевели и переиздали в Лондоне, под названием «История пиратов, наводнивших Китайское море с 1807 по 1810 год», перевод Чарльза Ньюмана. К произведению прилагается офигенно здоровый свиток с иллюстрацией. Размер свитка около восемнадцати метров, на нём изображены основные моменты истории Чжэн И Сао и Чжэн Бао (Чунг По Цай). И

Китайские исследователи Сяо Гоцзянь и Бу Юнцзянь (это современные) указывают, что есть и более ранняя версия истории – «Новая книга смирения Чжэн Бао» за авторством всё того же Юань Юн Луна. Она отличается меньшими подробностями и отсутствием иллюстраций и, скорее всего, является ранней версией «Ветров над морем империи Цин», разницы в общем повествовании историки не нашли.

В принципе, Чжэн И Сао — самый успешный пират в истории морского разбоя. В разное время под её командованием находилось от 16 000 до 50 000 человек и до 600 кораблей. Естественно, такой образ не могли не использовать киношники. Самым известным воплощением Чжэн Ши стала Такайо Фишер, сыгравшая Госпожу Цин в «Пиратах Карибского моря». Чуть раньше, в 2003 году, был снят фильм непосредственно про Чжэн Ши, где роль пиратской королевы исполнила актриса Дзюн Итикава. Фильм называется «Cantando dietro i paraventi», в русском прокате известен как «Легенда о Мести».

Экспедиция Сенявина (1805-1807). Часть 1. Когда Черногория стала русской.

В 1805 году Россия готовилась к войне с наполеоновской Францией, которая потом станет известна как Война третьей коалиции. Император Александр решил отправить в Адриатику эскадру из состава Балтийского флота. Целью экспедиции была поддержка республики Семи Ионических островов, возникшая после средиземноморского похода Ушакова. Руководить эскадрой было поручено Дмитрию Николаевичу Сенявину, недавно возведённому в чин вице-адмирала.

Дмитрий Николаевич Сенявин.

Род Сенявиных с петровских времён был известен службой на флоте. Уже в 1697 году Петр I упоминает Ивана (Иван Меньшой) Акимовича Сенявина, который «ходит на голландском корабле». Начавший службу на русском флоте в 1698 году в качестве боцмана, Иван Акимович позже станет командиром Каспийской флотилии и начальником Астраханского порта. Брат Ивана Меньшого, Наум Акимович, был первым российским вице-адмиралом.

Дмитрий Николаевич родился в 1763 году. По достижении десяти лет был отдан в Морской корпус, где поначалу бездельничал и не учился. Когда о лени и проделках юного «Митюхи» узнал Григорий Алексеевич Сенявин, капитан первого ранга, то отделал своего племянника розгами так, что тот вспоминал эту порку, даже став вице-адмиралом.

Дендро-колосный способ воспитания сработал. Юный Дмитрий принялся за учёбу, да так рьяно, что в четырнадцать лет сдал экзамен и был назначен в гардемарины, а в семнадцать стал мичманом. В 1780–1781 годах был откомандирован в Лиссабон, где занимался прикрытием русских торговых кораблей от действий морской гопоты с дождливого острова.

Позже Дмитрий Николаевич служил в Черноморском флоте под руководством Фёдора Фёдоровича Ушакова. Неоднократно между начальником и подчинённым вспыхивали ссоры, причиной которых было неповиновение и дерзость Сенявина. Один из таких конфликтов пришлось улаживать лично князю Потёмкину, который благоволил и к великому флотоводцу, и к родственнику своей бывшей любовницы, Екатерины Алексеевны Сенявиной. По одной из версий, Дмитрий Николаевич поставил происхождение рода и заслуги предков выше, чем офицерское звание – и именно это довело Ушакова до официального дела на подчинённого. Что именно спасло будущего вице-адмирала, неизвестно. Может, отходчивый и добрый нрав Фёдора Фёдоровича, может – защита от князя Потёмкина. В любом случае, несмотря на конфликты и ссоры (всё продолжавшиеся) Ушаков Сенявина терпеть не мог как человека, но ценил как моряка и флотоводца, и пророчил ему большое будущее.

27 сентября 1804 года уже в чине контр-адмирала Д. Н. Сенявин был назначен начальником Ревельской флотилии.

Начало Второй Архипелагской экспедиции

16 августа 1805 года Дмитрий Николаевич Сенявин был произведён в чин вице-адмирала и назначен главнокомандующим морскими и сухопутными силами, находящимися в Средиземном Море.

31 августа на имя Сенявина от императора Александра последовал рескрипт:

«Приняв Республику семи соединённых островов под особенное покровительство моё и желая изъявить новый опыт моего к ней благопризрения, почёл и за нужное при настоящем положении дел Европы усугубить средства к обеспечению её пределов. Поелику же республика сия по приморскому местоположению своему не может надёжнее ограждаема быть как единственно, так сказать, под щитом морских сил и военных действий оных, то по сему уважению повелел я отправить туда дивизию, состоящую из пяти кораблей и одного фрегата, и тем усилить ныне там пребывающее морское ополчение наше. Вверяя все сии военные, как морские, так и сухопутные силы вашему главному начальству для руководства вашего, признал я за нужное снабдить вас следующими предписаниями: Снявшись с якоря и следуя по пути, вам предлежащему, употребите все меры, морским искусством преподаваемые и от благоразумной и опытной предусмотрительности зависящие, к безопасности плавания вашего и к поспешному достижению в Корфу».

Состав эскадры: линейный корабль «Уриил», 84 пушки; линейные корабли «Ярослав», «Святой Пётр» и «Москва» — 74 пушки, фрегат «Кильдюин», 32 пушки.

10 сентября эскадра Сенявина вышла в море, начав Вторую Архипелагскую Экспедицию.

25 октября (старый стиль, далее - "ст. ст.") моряки русской эскадры засвидетельствовали реакцию англичан на победу в Трафальгарской битве. По словам Владимира Броневского, пальба и крики радости продолжались весь день и всю ночь.

16 ноября русские корабли вышли из Портсмута. Флот увеличился на два брига, купленных в Англии – «Феникс» и «Аргус».

14 декабря эскадра Сенявина зашла в Гибралтар, а 18 января 1806 года подошла к острову Корфу, объединившись с эскадрами Грейга и Сорокина.

Долгий путь был окончен. Помпезное приветствие от кораблей и береговых батарей, торжественный переход под флаг Сенявина всех русских кораблей на рейде Корфу были омрачены новостями с полей.

Пока эскадра Сенявина добиралась до Корфу, а британцы продолжали праздновать победу в Трафальгарской битве, Андрей Болконский уже пялился в небо под Аустерлицем, а император Александр бежал в Россию после сокрушительного поражения.

Боко-ди-Катторо

В 1797м году, по условиям Кампо-Формийского мира Австрия получала балканские владения бывшей Венецианской республики. Вся Далмация, историческая область на северо-западном побережье Балканского полуострова стала частью Австрийской империи.

После разгрома под Аустерлицем император Франц II уступил Далмацию Наполеону. Французский генерал Лористон получил приказ занять Рагузскую республику и Боко-ди-Катторо. Местное население, пользуясь обширной автономией, эту идею не одобрило, и обратились к Петру Негошу.

Пётр Петрович Негош был избранным правителем Черногории. В самом начале правления он уже пытался наладить дипломатические связи с Россией, но потерпел фиаско – то ли не с тем фаворитом Екатерины Великой поговорил, то ли спалился на переговорах с Австрийцами. Тем не менее отношение Петра Негоша к Российской империи ёмко описывает его цитата: «Тот, кто против России, тот против всех славян».

Владыка Черногории (это официальный титул) быстро смекнул, что к чему. Которский залив был крайне выгоден как торговая бухта и защищённая база для флота, но самым важным было обретение Черногорией выхода к морю. Как ни странно, на первом месте стояли не экономические и не политические интересы. Побережье Которского залива населяли далматинские славяне – православные хорваты и сербы. Сама же Черногория окончательно освободилась от власти османской империи только в 1796 году. Французы, в то время сотрудничали с Турцией, и для балканских народов переход под власть союзника извечного врага был невообразим.

15 февраля 1806 года Пётр I Негош созвал местный аналог думы, «скупщину». Черногорцы единогласно решили поддержать бокезцев (жителей побережья Боко-ди-Катторо), и отправить вооружённый отряд на помощь братьям-славянам. Представитель Российской империи, дипломат Степан Андреевич Санковский, пообещал уведомить Сенявина о происходящем и гарантировал поддержку русского флота и армии.

Вряд ли Сенявин успел получить вести от Санковского – скорее к нему прибыли гонцы из Которского залива, потому что уже на следующий день, 16 февраля, русские войска под руководством капитана Белли высадились на берег. Вскоре русский отряд соединился с черногорским двухтысячным войском прямо под стенами Кастельново (ныне Херцег-Нови). После высадки случилось первое столкновение с французами. Шебека «Азард» подошла к крепости Кастельново с моря, чтобы сообщить о передаче земель Франции. Несмотря на то, что австрийцы были готовы сдать укрепления и уйти на родину, местное население на лодках отогнало шебеку в море.

Ночью с 16 на 17 февраля, под проливным дождём абордажная команда под руководством лейтенанта Сытина на пяти лодках подошла к шебеке. Темнота и шум дождя позволили сделать это незаметно, и французская шебека была взята на абордаж без единого выстрела.

Пётр Негош был не только главой государства – он являлся ещё и духовным лидером как для черногорцев, так и для всех далматинских славян. Лидер недавно освободившегося от турок государства, он же православный митрополит, и капитан Белли, офицер русского флота (неважно, что по происхождению шотландец), возглавили объединённое русско-черногорское войско.

Командовать возможными боевыми действиями был назначен капитан первого ранга Белли. То ли просто наглый от природы, то ли истосковавшийся по драке в море, «русский шотландец» дал жару.

Григорий Григорьевич Белли, русский морской офицер шотландского происхождения. На тот момент был уже в чине капитана первого ранга, кавалер орденов Святого Владимира IV степени, святого Иоанна Иерусалимского и святой Анны II и I степени.

Последнее, к слову, было слишком высокой наградой для чина Белли, что говорит о незаурядности этого шотландца. 21 февраля Григорий (Генрих) Белли в очередной раз за свою карьеру решил устроить шоу «Смотри, как я умею», и предъявил маркизу де Газильери, губернатору области Боко-ди-Катторо, ультиматум. Австрийцы должны были сдать за 15 минут восемь крепостей. Де Газильери не был дураком, да и как многие русские и австрийские офицеры был подавлен поражением при Аустерлице и результатами Пресбургского мира. Не отдавать такой лакомый кусок, как Которский залив французам – расклад более чем соблазнительный, но ради «сохранения чести» маркиз попросил дать хотя бы один выстрел из пушки – что бы не сдавать крепости без боя. Белли ответил, что если пушки заговорят, то сразу все. Маркиз, видимо, много что подумал про оборзевших шотландцев и наглых русских, но ничего не сказал. Крепости были сданы.

Кроме наглости, можно заметить важный момент. Так как крепости были сданы без боя, то не было повода для войны между Австрией и Россией – а лишняя дипломатическая напряжённость никому не была нужна. После быстрой и бескровной победы у монастыря Савино собралась огромная толпа людей (по словам Броневского, около десяти тысяч человек). Православный митрополит выступил с речью перед объединённым войском: «Самые горячие пожелания исполнились! Наши русские братья соединяются с нами в братской общности. Пусть никогда эта великая минута не исчезнет из вашей памяти! Раньше, чем я освящу эти знамёна, клянитесь защищать их до последней капли крови!».

Речь была длиннее (не буду приводить её полностью). Восторженные бокезцы и черногорцы присягнули на верность Александру I. Сенявин побывал в Кастельново и Которе, общаясь с местным населением и укрепляя связь с новой провинцией Российской империи. Имея на море республику Ионических островов, а на суше Которский залив, Сенявин фактически перерезал французам морские поставки через Адриатику и сильно обломал радостные планы Наполеона.

Д. Н. Сенявин направил Белли с большей частью эскадры блокировать побережье Далмации, а сам отправился на Корфу за подкреплением. Вся радость побед была стёрта одним письмом от императора Александра.

«По переменившимся ныне обстоятельствам пребывание на Средиземном море состоящей под начальством вашим эскадры соделалось ненужным, и для того соизволяю, чтобы вы при первом удобном случае отправились к черноморским портам нашим со всеми военными и транспортными судами, отдалёнными как от Балтийского так и Черноморского флота, и по прибытии к оным, явясь к главному там командиру адмиралу маркизу де-Траверсе, состояли под его начальством...»

Письмо это было отправлено ещё в декабре 1805 года, после Аустерлица, и добиралось до Корфу три месяца. Дмитрий Николаевич прочёл, опешил. Расстроился. Да и забил на распоряжение государя, решив доложить о своих успехах и дождаться повторного приказа.

Триестский ультиматум

При отсутствии быстрых каналов связи информация из Корфу в Санкт-Петербург добиралась долго, и пока вице-адмирал ждал гонца, что доберётся в обе стороны, военные действия продолжались.

Белли, отправленный блокировать занятое французами побережье, не хотел просто так торчать в море. 30 марта его корабли, не открывая огонь, подошли к береговым укреплениям на острове Корчула на расстояние пистолетного выстрела (а те времена это около пятидесяти метров, и то с такой натяжкой, что не каждая сова выживет) – и открыл огонь из пушек. Французы спустили флаг ещё до высадки русского десанта.

5 апреля десант с захваченной у французов шебеки захватил остров Лисса (Вис), что позволило контролировать проход любых судов по Адриатическому морю. Ситуация выходила довольно странная.

Австрия должна была отдать Далмацию Наполеону. Которский залив должен был стать важнейшей базой Франции в Адриатике. Но отдать то, чего у тебя нет, нельзя – а Которский залив и Далмация внезапно оказались сначала в руках местного населения, а потом и вовсе присягнули на верность Российской Империи.

Австрия, сильно потрёпанная после Аустерлица, опасалась вторжения взбешённого потерей выгодных земель Наполеона и принуждения к лягушковой диете; Александр I периодически играл роль «Я не я, эскадра не моя», а вице-адмирал Сенявин продолжал портить кровь французам. Господство русского флота в Адриатике не позволяло Франции перекинуть войска морем. По суше переброска войск была долгой и сложной. Сенявину противостоял шеститысячный французский корпус и католическое население Рагузской республики – хорваты, венецианцы и итальянцы.

Дипломатическая война и давление на Франца II со стороны Наполеона привело к тому, что в мае, в Триесте, оказались арестованы несколько бокезских торговых кораблей.

С одной стороны, вроде ничего страшного. С другой – нейтральная страна (Австрия) проявила агрессию (арестовала) к русскому торговому флоту (бокезцы присягнули на верность Александру и уже считали себя частью Российской Империи).

21 мая к Триесту подошли четыре русских военных корабля – линкоры «Селафаил», «Святой Пётр», «Москва» и фрегат «Венус». Комендант Триестского форта потребовал у Сенявина отвести корабли на пушечный выстрел. Дмитрий Николаевич ответил: ну, пальните из пушки. Я посмотрю, куда мне встать. Своеобразный прикол.

Может, русский вице-адмирал и правда просил показать ему «границы дозволенного». Но скорее брал австрияка «на слабо» — выстрел из орудия в сторону русского военного корабля стал бы поводом для ответного залпа. Также Сенявин потребовал отпустить все задержанные русские суда.

Комендантом в Триесте тогда был австрийский фельдмаршал Цах, которого ещё Суворов хвалил, но при этом с иронией называл «унтеркунфтом». По сути, это можно перевести как «уютный уголок». В общем, Суворов называл Цаха «генералом диванных войск».

Австриец не стал стрелять и попытался объяснить – мол, здесь толпа французов. Не можем мы ваши корабли отпустить. Страшно.

«Положение ваше затруднительно...— отвечал Сенявин, — а моё не оставляет мне ни малейшего повода колебаться в выборе. Поступок ваш, мне как генералу, а не политику, кажется, не соответствует дружеству и союзу, в которых вы меня уверяете. С долгом моим и с силою, какую вы здесь видите, не сообразно допустить вас унижать флаг, за что ответственность моя слишком велика, ибо сие касается чести и должного уважения к моему Отечеству».

Во время этих очень неприятных переговоров на рейд экстренно прибыл фрегат русской эскадры с известием, что французы заняли Рагузу и собираются напасть на Боко-ди-Катторо. Сенявин решил идти к угрожаемому месту. Но так как под давлением французов комендант Триеста Цах задержал некоторые суда русской эскадры (желая этим напугать Сенявина и ускорить его уход из порта), то русский адмирал начал вести тонкую дипломатическую игру, пытаясь договориться об освобождении арестованных кораблей, не спровоцировав при этом войну с Австрией.

Переговоры затягивались. Во время очередного обмена письмами к эскадре Сенявина подошёл один из русских фрегатов с новостями: французы заняли Рагузскую республику и готовятся выйти в сторону Боко-ди-Катторо. Дмитрий Николаевич встал перед нелёгким выбором: бросить суда, находящиеся под австрийским арестом, и выдвигаться в сторону Которского залива, или оставить недавно присягнувший народ с малой поддержкой оставшихся в Кастельново сил.

Вице-адмирал написал письмо, в котором в очередной раз жаловался на обстоятельства и подчёркивал искреннее дружелюбие мощной эскадры. Отправляя письмо, Сенявин добавил на словах австрийским офицерам:

«Теперь нет времени продолжать бесполезные переговоры. Вам должно избрать одно из двух: или действовать по внушению французских генералов, или держаться точного смысла прав нейтралитета. Мой выбор сделан, и вот последнее моё требование: если час спустя не возвращены будут суда, вами задержанные, то силою возьму не только свои, но и все ваши сколько их есть в гавани и в море. Уверяю вас, что 20 000 французов не защитят Триеста. Надеюсь, однако ж, что через час мы будем друзьями, я только и прошу, чтобы не было ни малейшего вида, к оскорблению чести российского флага клонящегося, и, собственно, для вашей же пользы, чтобы не осталось и следов неудовольствия. Скажите генералу Цаху, что теперь от него зависит сохранить дружбу августейших наших монархов, которая столько раз была вам полезна, и впредь пригодиться может. Уверьте его, что через час я начну военные действия»

После этих слов была отдана команда готовиться к бою. Австрийские посыльные в спешке отправились к фельдмаршалу Цаху, наблюдая, как из крюйт-камеры к орудиям несут картузы с порохом. Через час (ну, или около того) русские торговые корабли были освобождены, и под прикрытием эскадры Сенявина отправились в Которский залив.

Война порохом и словом

21 мая Пётр Негош повёл отряд из черногорских и русских солдат и разбил авангард французов и рагузцев, заставив тех отступить из Старой Рагузы (теперь Цавтат). Французский генерал Лористон после того боя жаловался Сенявину на жестокость бокезцев, которые защищали свою страну. Как отмечал Е. В. Тарле, позже этот же генерал жаловался в 1812 году Кутузову на охреневших русских, которые с «особой жестокостью сражались» и защищали свою землю от всяких лягушатников.

27 мая Сенявин вернулся в Кастельново. Проведя пару советов и оценив ситуацию, вице-адмирал морем перебросил войска к Старой Рагузе, занятой войском Петра Негоша и князя Вяземского.

4 июня Сенявин получил очередное письмо от императора Александра, и в очередной раз не выполняет приказ – более того, не сообщает о нём своим офицерам и в первую очередь черногорцам.

5 июня в 4 утра пять крупных боевых кораблей начали верповку (завоз якоря на шлюпке и подтягивание корабля к якорю) в сторону укреплений Новой Рагузы. Шебека «Азард» и пять канонерок шли на вёслах.

Контр-адмирал Сорокин открыл пушечный огонь по укреплениям на острове Санто Марко, а отряд черногорцев при поддержке трёх рот егерей князя Вяземского начал штурмовать Багратские высоты. К семи часам вечера 5 июня французы отступают в Новую Рагузу, потеряв около четырёх сотен человек и 13 орудий.

С 7 июня началась блокада Новой Рагузы черногорцами и отрядом вяземского. Она продолжалась до 24 июня, пока к Новой Рагузе не подошло французское подкрепление.

Пока Сенявин воевал на северо-западе Балкан, за столами переговоров шла своя война. Наполеон уже в ультимативной форме требовал от австрийского императора Франца II обещанную Далмацию и Которский залив. Франц разводил руками и истерично писал Александру – мол, если корсиканцу не дать землю, то он меня откорсиканит и отаустерлицит ещё раз. А ты, Шурик, не собираешься меня прикрывать.

Письмо, на которое столь показательно 4 июня положил (кипу бумаг) Дмитрий Николаевич Сенявин, было приказом отдать Которский залив австрийцам для дальнейшей передачи французам.

У австрияков знатно подгорало со страха, у французов от нетерпения, а у Сенявина – от приказов Александра. У Александра что подгорало неизвестно, но вскоре начались переговоры о мире между Францией и Российской империей.

Поддерживали болтозабивательское настроение вице-адмирала и черногорцы, готовые сжечь свои города и уйти вместе с русским флотом с родной земли, лишь бы не быть очередными подданными Наполеона.

В начале июля русский посол Пётр Яковлевич Убри подписал с Францией мирный договор.

Сенявин крутился как уж на сковородке. То он отказывал выполнять переданный приказ из-за не соблюдённого австрийцами церемониала, то прямо заявлял, что не верит французскому посланнику. На приказы русских чиновников Сенявин отвечал, что запросит подтверждения у императора Александра. Когда Сенявину показали мирный договор Убри-Кларка, он невозмутимо ответил: «Когда оба императора ратифицируют договор, тогда и уйду». Всё это время Сенявин слал в Петербург письма и доклады о том, как хотят черногорцы и бокезцы жить под русским флагом, и как не хотят они питаться мерзким французским луковым супом.

Итог у войны дипломатов был один.

Сенявин не ушёл из Котора. Мирный договор не был ратифицирован Александром. Убри, составивший и подписавший этот договор, был отправлен в отставку. 31 июля на палубу «Селафаила» поднялся гонец с очередным посланием от императора. Все прежние послания и приказы отменить, французов бить дальше.

Французский генерал Мармон, знавший об отказе в ратификации и пытавшийся хитростью и дипломатией сковырнуть русских с удобных позиций, 14 сентября (ст. ст.) наблюдал пренеприятнейшую картину. С моря по его лагерю открыл огонь русский флот, а на суше к нему приближалась толпа злых черногорцев. Его же войска скоропостижно и крайне неорганизованно ретировались с поля боя.

Попытка навести порядок в строю и дать отпор русско-черногорскому войску на следующий день привела к тому же результату. Флот стреляет, французы бегут, русские и черногорцы наступают. При бегстве с Пунто-д’Остро генерал Мармон теряет все свои орудия, выставленные на этом форпосте. По его словам – топит их в море, а на самом же деле вся крупнокалиберная артиллерия была захвачена отрядом Вяземского.

Французы засели в Старой Рагузе. В начале октября Мармон попытался повести войска в контрнаступление, но был нещадно бит и снова укрылся в городе. Сенявин понимал: взять Старую Рагузу теми силами, что у него есть, он не сможет. Мармон же понимал, что не сможет выбить Сенявина из Далмации. На суше началась позиционная война. На Адриатическом море же господствовал русский флот. Французская и итальянская торговля была парализована. Сенявин просил из Петербурга прислать подкрепление и усилить корпус, стоящий в Черногории – на случай, если Турция закроет Босфор и Дарданеллы. Неизвестно, хотел император Александр отправить подкрепление или нет – но дойти из России до Сенявина через Чёрное море оно бы не смогло. 18 декабря 1806 года Турция объявила войну Российской Империи.

Экспедиция Сенявина (1805-1807). Часть 2. Блокада Дарданелл

Турецкий флюгер и английский облом.

Русско-турецкая война. Очередная.

В 1798 году в средиземноморье можно воочию увидеть немыслимое: русские и турецкие корабли стояли в одном строю. Вечные враги, всего несколько лет назад закончившие очередную войну, объединились против общего врага. Объединённый русско-турецкий флот сражался за освобождение Ионических островов, и султан Селим III наставлял своего адмирала Кадыр-бея: «Относись к Ушак-паше как к учителю!».

Фактически союзный договор закончился с выходом России из второй антифранцузской коалиции.

11 сентября 1805 года (ст. ст.) был подписан новый союзный договор. По сути, он продлевал старый договор (1798 года) на девять лет, и одним из главных его пунктов был свободный проход русского флота через Босфор и Дарданеллы. Этот договор продержался куда меньше. После Аустерлица и краха Третьей Коалиции Турция засомневалась в своих союзниках. Усугубили сомнения факт поддержки Российской Империей сербов в их стремлении к автономии.

После всё того же Аустерлица в Константинополь был направлен Орас Франсуа Бастьен Себастьяни де Ла Порта. Этот дивизионный генерал, чаще называемый просто Орас Себастьяни, уже отличился в дипломатической службе после заключения Амьенского мира, и теперь был послан к Селиму III с конкретной задачей – предотвратить сближение Турции с Англией и Россией. Орас очень не любил русских после того, как огрёб от Суворова и побывал у него в плену.

Султан Селим тоже не любил русских – череда поражений XVIII века и явное стремление Российской Империи шастать туда-сюда из Чёрного моря в Средиземноморье эту нелюбовь только усиливали. Вкупе с недавним поражением третьей коалиции и хорошим советником в виде Ораса Себастьяни эта нелюбовь повернула политический флюгер высокой Порты в противоположную сторону. Укрепило положение помощь Себастьяни (да и вообще французами) в реформах, проводимых султаном. В общем, в 1805 году Селим III признаёт Наполеона Бонапарта императором французов, что тут же портит отношения Турции с Россией.

В августе 1806 года султан Селим отстраняет от власти правителей Валахии и Молдавии, что являлось нарушением мирного договора с Россией, и закрыла проход русским судам из Чёрного Моря в Средиземноморье. В конце концов, взаимное накаливание ситуации и бряцание оружием привело к тому, что в декабре 1806 года Турция объявила войну России. Русские войска в то время уже занимали Валашские и Молдавские княжества и поддержали сербское восстание.

О том, как англичане от турок отхватили

В январе 1807 года Англия объявила войну Турции. Адмирал Сенявин прибыл на базу русского флота на острове Корфу, и, получив подкрепление, 10 февраля 1807 двинулся к Дарданеллам. На Адриатике осталась малая часть эскадры под командованием Баратынского.

Дмитрий Николаевич мог требовать от союзников-англичан совместных боевых действий, и планировал совместно с британской эскадрой Дакворта атаковать Константинополь, при этом ожидая подхода эскадры Пустошкина с Чёрного моря. 23 февраля эскадра Сенявина подошла к острову Тенедос, где встретила целую эскадру. Был отдан приказ готовиться к бою, но на сильно потрёпанных кораблях подняли английский флаг.

Турецкий комендант не стрелял ни по англичанам, ни по проходящему русскому флоту. Владимир Броневский назвал его «великодушный турок», хотя скорее коменданта можно было назвать турком разумным – две эскадры превратили бы крепость в руины.

При встрече Сенявин узнал от Дакворта историю неудавшейся Дарданелльской операции.

По неизвестной причине вице-адмирал Дакворт не стал дожидаться флота Сенявина и решил своими силами пугнуть султана Селима III.

Уже 7 февраля (ст. ст.) эскадра Дакворта с подкреплениями из эскадры Луиса и мальтийской эскадры Смита вошли в Дарданеллы. Примерно на середине пути в Мраморное море англичане одержали прекрасную победу в битве при Абидосе. Их восемь линейных кораблей, два фрегата и три малых корабля сначала отметелили турецкий линкор и двенадцать малых судов, после чего взяли турецкие береговые укрепления и заклепали турецкие пушки.

9 февраля эскадра Дакворта встала на якорь в Мраморном море, и вместо того, чтобы взять «голый» Константинополь и принудить Турцию к выходу из войны, боевой адмирал решил поиграть в дипломата. Пока десять дней велись переговоры, турецкий флот готовился к бою, а на обоих берегах Дарданелл возводились береговые укрепления. Константинополь тоже готовился к обороне.

«Мы развлекали англичан переговорами в столько времени, сколько было необходимо, чтобы подготовить Константинополь к обороне. Как только работы были окончены, Порта уведомила адмирала Дакворта, что она не может согласиться ни на одно из его требований и что она не боится увидеть его суда перед Константинополем. Пока мы укрепляли столицу, так же отправили подкрепление на Галлипольский полуостров, и наш инженер, г. Гутильо получил задание, воздвигнуть батареи, способные сделать очень опасным возвращение Дакворта» «Если бы английский адмирал на другой или на третий день после своего появления попытался войти в порт, мы не могли бы оказать ему никакого сопротивления, и его успех был бы полным. Мы бы получили квартиры в Семибашенном замке (тюрьма в Константинополе). Эта перспектива нас не испугала, и наша твёрдость увенчалась успехом»— из письма Себастьяни генералу Мармону.

До Дакворта дошло, что его буквально поматросили и бросили, и его корабли подошли вплотную к Константинополю. Походив туда-сюда, показав, какие у него красивые линкоры и посмотрев на готовый к обороне город, расстроенный вице-адмирал развернул флот и вошёл обратно в Дарданеллы. Там недодипломат решил её раз проявить гонор, и потребовал от захваченных ранее укреплений формального «салюта почтения». Вместо него английской эскадре устроили двойное проникновение, обстреливая корабли с обоих берегов.

Выслушав историю неудачной попытки англичан самостоятельно решить «турецкий вопрос»: либо повернуть флюгер турецкой политики, либо захватить Константинополь – Дмитрий Николаевич Сенявин предложил нанести новый удар. Уже совместный.

По его мнению, две эскадры вполне могли пройти через укреплённые Дарданеллы, а с поддержкой эскадры Пустошкина из Чёрного моря – взять турок за самые стамбулы.

Но «подкрепленье не пришло, и подмогу не прислали». Дакворт, совсем не трус и не слабак, отказался от совместной операции. Мало того, он даже отказался поддержать Сенявина кораблями, и увёл свою эскадру в Египет, сославшись на приказ.

Отказать Сенявину Дакворт мог — в звании они были равны. Что стало причиной отказа – нежелание англичан терять «турецкий волнолом» против России, или же желание прихватить себе ещё что-то, пока прочие члены коалиции держат французов – неизвестно. 2 марта 1807 года Дакворт увёл английскую эскадру, бросив союзников у острова Тенедос.

Блокада Дарданелл

Захват Тенедоса (8–10 марта 1807)

Если союзники и могли взять и уйти куда-то по своим делам, то враги так поступают редко. Ближайшие к Сенявину турки так и вовсе не могли никуда уплыть на своём острове, и 3 марта контр-адмирал Грейг предложил гарнизону Тенедоса сдать остров. Безрезультатно.

8 марта почти вся эскадра Сенявина подошла к острову и открыла огонь по крепости. Во время обстрела на берег был отправлен десант, которым командовал всё тот же А. С. Грейг. Турки укрылись в большем из укреплений и приготовились к обороне. Под руководством А. С. Грейга и Д. Н. Сенявина морские пехотинцы возвели две батареи для обстрела укреплений с суши.

Перед решающим штурмом Сенявин ещё раз предложил туркам почётную капитуляцию – и комендант сдал крепость и остров. Более 1600 человек (1200 бойцов гарнизона и 400 укрывшихся в крепости гражданских) русский флот перевёз на берег Анатолии. Остров Тенедос был взят. Эскадра Сенявина получила прекрасную морскую базу в четырнадцати милях от входа в Дарданеллы, весь порох и провиант с острова, а также источник пресной воды. Блокада Дарданелл началась.

Оборона Тенедоса (7–11 мая 1807)

Морская блокада – штука очень неприятная. Мало того, что бьёт по репутации, так ещё и мешает торговле. А если у тебя большой город, который зависит от поставок продовольствия по морю – всё ещё печальнее. Особенно печально то, что там, за блокирующим флотом, не верные вассалы, а греки. Такие же православные, как и блокирующий пролив адмирал, как восставшие сербы. И теперь блокирующий Дарданеллы Сенявин и его матросы вкусно и сытно едят, греки подумывают послать султана, союзники-французы смотрят на тебя как на то самое, что дурно пахнет. И вообще, всё как-то грустно – на тебя даже твои янычары смотрят как французы.

В мае 1807 года Сеид-Али, капудан-паша османского флота, был направлен на прорыв блокады.

Поначалу туркам, как казалось, везло. 8 мая их флот подошёл к острову Тенедос, и в четырёх километрах севернее Тенедской крепости высадили десант.

Радостную встречу османам устроил майор Гедеонов с двумя ротами солдат. После короткой перестрелки турки были в буквальном смысле отброшены назад, в море. Перегруппировавшись и получив подкрепление, десантные группы дождались подхода гребной флотилии. По двум ротам Гедеонова был открыт шквальный картечный огонь – и это позволило туркам снова выйти на берег. Две роты тут же бросились в рукопашный бой и отбили атаку.

За вечер было сброшено в море несколько волн турецкого десанта. «Прикрывающий огонь» картечью почти не трогал русских солдат, прятавшихся до начала рукопашной – но изрядно косил отступавших турок. По словам Броневского, турки потеряли от 200 до 300 убитыми, несколько лодок были потоплены огнём с берега. Потери в отряде Гедеонова не превысили пяти человек.

Дарданелльское сражение (10–11 мая)

Неудачная высадка изрядно попортила настроение туркам, и несмотря на преимущество в количестве кораблей и в ветре, Сеид-Али не атаковал. Видимо, «ждал знак».

Знак был явлен. 10 мая, после полудня, благоприятный для турок ветер NE сменился на полностью противоположный SW. Дмитрий Николаевич в других знаках не нуждался, выстроил свою эскадру в две боевые линии и двинулся в атаку. В эскадре Сенявина было десять линейных кораблей и фрегат «Венусъ», у Сеид-Али восемь линейных кораблей, шесть фрегатов и более пятидесяти пяти вспомогательных мелких корыт.

Сенявин ожидал, что Сеид-Али примет бой на якоре, но турки кое-как развернулись и дали дёру в пролив, под прикрытие береговых батарей. Около шести вечера начался бой в устье залива. Корабли перемешались. Линейный корабль «Селафаил» пристроился бортом к корме турецкого флагмана и разряжал в него залп за залпом, не давая турку повернуться для ответного огня. Второму флагману (флагману вице-адмирала) линейный корабль «Уриил» сломал утлегарь, когда отрезал корабль противника от общего строя. «Твёрдый», флагман русской эскадры, шёл меж турецких кораблей, обстреливая их с обоих бортов.

Сеид-Али прекрасно понимал преимущество береговых батарей, и пытался заманить корабли Сенявина под их огонь. Около восьми вечера стемнело, и корабли начали медленно расходиться. Ветер стих, и к полуночи течение отвело русскую эскадру от Дарданелл. Сенявин приказал бросить якорь.

Наутро три турецких линейных корабля, которые не смогли проскочить в пролив да темноты, попытались снова уйти от русской эскадры. Два из них буксировались гребными судами вдоль европейского берега, корабль вице-адмирала шёл под парусами вдоль азиатского. Спасаясь от возобновивших погоню русских кораблей, турки выбросили линкоры на мель в зоне досягаемости береговых орудий. Расстреляв сидящие на мели корабли, эскадра Сенявина вернулась к Тенедосу уже на следующий день, 12 мая (ст. ст.).

В бою русская эскадра потеряла 26 человек убитыми, в том числе и командир линейного корабля «Сильный» И. А. Игнатьев. Турки потеряли три линейных корабля. Количество погибших неизвестно, В. Броневский оценивал потери противника (вряд ли верно) примерно в две тысячи.

Во время боя произошли два инцидента.

Флагман русской эскадры подошёл опасно близко к береговым укреплениям. Во время боя, уже в темноте, Сенявин приказал потушить фонари на «Твёрдом», чтобы затруднить прицеливание противнику, и распорядился отбуксировать линейный корабль шлюпками.

Отношение русских моряков к вице-адмиралу можно понять по тому, что и они прекратили огонь – сначала не могли понять, что случилось с адмиральским кораблём, а потом боялись ненароком попасть по флагману.

На следующий день на линейном корабле «Сильный» приспустили флаг: в бою погиб капитан корабля. На «Твёрдом» после боя и обстрела даже ружейным огнём из Европейской крепости (той, что на европейском берегу пролива), отсутствовал адмиральский флаг. Уныние и страх охватили эскадру. В нарушение протокола и приказа, фрегат «Венусъ» подошёл к корме флагманского линкора, и без рапорта и доклада потребовали ответа – где адмирал, и что случилось.

Несмотря на ответ, что с Сенявиным всё в порядке, матросы не успокоились, пока на галерею не вышел сонный Дмитрий Николаевич, а на стеньге снова взвился адмиральский флаг. Вице-адмирал хотел обратиться к матросам с речью, но радостный гомон и крики матросов «Венуса», а потом и с остальных кораблей эскадры, не позволили Сенявину сказать ни слова. Вице-адмирал поклонился, и с улыбкой ушёл в каюту.

Последствия сражения

Навтыкать туркам основательно так и не получилось. Две эскадры были похожи на очень осторожных дуэлянтов – пытались поймать друг друга на ошибке. Сеид-Али пытался заманить Сенявина под орудия береговых батарей, русский вице-адмирал пытался выманить османа в открытое море и лишить противника преимущества.

Осторожные «танцы» продолжались до середины июня. И если у Дмитрия Николаевича Сенявина хватало выдержки и понимания ситуации, то у Сеид-Али с этим было сложнее.

29 мая 1807 года в Константинополе янычары свергли султана Селима III. Недовольство реформами, усугублённое потерей Тенедоса, подступающим голодом из-за блокады Дарданелл и поражением 12 мая, вылилось в мятеж. На престол быстренько был посажен родственник Селима, который потребовал от Сеид-Али решительных действий.

Какие выводы из сражения сделал Дмитрий Николаевич Сенявин, можно понять по его обращению к командирам кораблей перед следующей битвой.

Обстоятельства обязывают нас дать решительное сражение, но покуда флагманы неприятельские не будут разбиты сильно, до тех пор ожидать должно сражения весьма упорного, посему вделать нападение следующим образом: по числу неприятельских адмиралов, чтобы каждого атаковать двумя нашими, назначаются корабли: «Рафаил» с «Сильным», «Селафаил» с «Уриилом» и «Мощный» с «Ярославом». По сигналу № 3 при французском гюйсе немедленно спускаться сим кораблям на флагманов неприятельских и атаковать их со всевозможною решительностью, как можно ближе, отнюдь не боясь, чтобы неприятель пожелал зажечь себя. Прошедшее сражение 10 мая показало, чем ближе к нему, тем от него менее вреда, следовательно, если бы кому случилось и свалиться на абордаж, то и тогда можно ожидать вящшего успеха. Подошедшим на картечный выстрел, начинать стрелять. Если неприятель под парусами, то бить по мачтам, если же на якоре, то по корпусу. Нападать двум, с одной стороны, но не с обоих бортов, если случится дать место другому кораблю, то ни в каком случае не отходить далее картечного выстрела. С кем начато сражение, с тем и кончить или потоплением или покорением неприятельского корабля. Как по множеству непредвидимых случаев невозможно сделать на каждый положительных наставлений, я не распространю оных более; надеюсь, что каждый сын отечества почтится выполнить долг свой славным образом. Корабль «Твёрдый». Дмитрий Сенявин

Экспедиция Сенявина (1805-1807). Часть 3. Триумф и падение.

Афонское сражение

Осада Тенедоса

15 июня Сенявинские корабли оказались у острова Имброс. Пользуясь попутным ветром, османская эскадра тут же вышла из пролива и атаковала Тенедос. Сеид-Али рассчитывал ослабить русскую эскадру, лишив Сенявина опорной точки и базы.

Во второй половине дня турки одержали небольшую победу. Около Тенедоса два фрегата напали с выигранным ветром на союзный России каперский корабль. Греческий корсар отбивался, как мог, но в результате выбросил корабль на мель. Израсходовав весь боезапас, греки выбросили пушки за борт, подожгли корабль и на лодках двинулись к побережью.

На следующий день турки высадили десант на остров. Их ожидал всё тот же майор Гедеонов.

Две сотни солдат сначала обратили в бегство более тысячи турок, загнав противника между своим ружейным огнём и картечью с турецких судов, но постом отступили к крепости и заняли оборону.

Перестрелка шла два дня. Турки не решались идти на приступ – проще было дождаться, когда у гарнизона закончатся порох и ядра. И ведь почти дождались.

17 июня израненные бойцы осаждённой крепости, почти без пороха и патронов, выдали османам такое нелюбимое на западе громовое «ура» — к острову приближались корабли Сенявина. Эскадра Сеид-Али снялась с якоря, оставив высаженный десант без поддержки, и дала дёру. Осада Тенедоса не закончилась – но положение осаждённых значительно улучшилось. Под прикрытием русских кораблей в крепость пошла вереница лодок и баркасов с порохом, провизией и медикаментами.

Несмотря на желание как можно скорее продолжить преследование турецкого флота, сначала Сенявин приказал оказать поддержку осаждённым. На следующий день эскадра двинулась к Дарданеллам, ожидая, что Сеид-Али снова скрылся в проливе – но получил известие (скорее всего – от греческих корсаров): турки не показывались у Дарданелльских крепостей.

Если турки не бежали в пролив, то по одной причине – боялись не успеть уйти под прикрытие береговых батарей. Поняв, что османский флот просто ушёл оптимальным курсом (тем, при котором скорость кораблей будет максимальной), Дмитрий Николаевич сделал вывод: Сеид-Али ушел в сторону острова Лемнос.

Русские корабли двинулись на север, к острову Имброс, и оттуда – спустились к Лемносу. Этот манёвр преследовал две цели: обойти арьергардные корабли османов и не потерять преимущество в ветре.

Бой при Афоне

Лучшая схема Афонского сражения. Сперто из инета

19 июня между островом Лемнос и побережьем Греции русская эскадра обнаружила противника.

Сенявин дал своим командирам чёткий приказ – сократить дистанцию, и на «пистолетном выстреле» открыть огонь.

Основными целями были обозначены флагманские корабли – «Мессудие» (сто или сто двадцать орудий, в зависимости от источника), и «Седд-аль-Бахр», второй флагман, корабль Берир-бея. Русские офицеры знали, что если уничтожить или захватить флагманы турок, то остальные корабли побегут. А бегущие всегда были лёгкой добычей.

Две линии русских кораблей ворвались в строй турок. Османы не были великими флотоводцами, да и с тактикой у них было грустно. Французские «независимые специалисты» не сильно выручали.

Первые залпы турецких кораблей пришлись на линейный корабль «Рафаил». Идущий первым, этот корабль был крупнейшим в сенявинской эскадре. Сильно потрёпанный, со сбитыми парусами, «Рафаил» не смог маневрировать и прошёл через линию турецких линкоров. Но, проходя мимо «Мессудие», канониры «Рафаила» разрядили в него весь бортовой залп, с двумя ядрами на пушку. Этот приём хорош на малых дистанциях, и фактически увеличивает силу залпа вдвое. Этот залп выбил второй флагман из линии, серьёзно нарушив боевые порядки турок.

Остальные корабли русской эскадры вышли на своё место, согласно плану.«Рафаил» оказался в невыгодном положении – с одной стороны от остальных русских кораблей его отделяла линия османского флота.

С другой стороны его ожидала «вторая линия», турецкие фрегаты и малые корабли. На повреждённый русский линейный корабль с кормы надвигался флагман османского флота, «Мессудие». «Рафаил» уже готовился к обороне в абордаже, но быстрый ремонт и слаженная работа экипажа позволили русскому кораблю отойти, продолжая обстреливать противника. В том бою капитана Рафаила, Д. А. Лукина, убило попаданием ядра. Нерастерявшиеся офицеры продолжили бой под командованием капитан-лейтенанта Быченского. Через некоторое время, продолжая вести бой, «Рафаил» вышел сквозь линию турок к русским кораблям.

Пока «Рафаил», пролетев строй турецких кораблей, устраивал «Мессудие» двойные ядерные пробития, флагман русской эскадры встал поперёк хода линии турок, заставив тех сменить курс и сломать строй.

Ещё ярким одним моментом той битвы было окружение линейного корабля «Скорый». Где-то на втором часу боя «Скорый» оказался под перекрёстным огнём трёх турецких кораблей. Дистанция была мала, «Скорый» одинок – и турки приготовились к абордажу. Как раз в тот момент пушки скорого прекратили пальбу – кончился порох. На палубе стояла потрёпанная немногочисленная абордажная команда русских моряков.

Радостные османы уже размахивали ятаганами на палубах, когда со «Скорого» быстрым и прицельным картечным огнём начали чистить палубы противника от всяких людей, готовых к абордажу.

Бой шёл с 9.30 до 12 часов дня 19 июня 1807 года (ст. ст.). Сильно потрёпанный турецкий флот бежал от эскадры Сенявина к Афону.

На следующий день был обнаружен некогда самый быстрый корабль турецкого флота – «Седд-аль-Бахр». Второй флагман буксировали в сторону острова Тасос несколько гребных судов.

При виде приближающегося «Селафаила» гребные суда бросились наутёк, отцепив «Седд-аль-Бахр», вскоре взятый на абордаж без особых потерь «Селафаилом».

На следующий день Дмитрий Николаевич Сенявин приказал А. С. Грейгу начать преследование турецкого флота малыми силами. Основные силы же Сенявин направил на Тенедос, для спасения осаждённого острова.

Алексей Самуилович Грейг, преследуя османские корабли, сначала заставил выброситься на берег линкор и два фрегата, после чего у острова Самотраки, увидев приближение русских кораблей, турки взорвали ещё один линкор, фрегат и корвет.

26 июня к Тенедосу, на котором турки всё так же держали крепость в осаде, подошли русские корабли. Артиллерийский огонь и вид пленённого турецкого корабля сделали своё дело. Осада была завершена.

Тильзит!.. при звуке сем обидном

Теперь не побледнеет росс

Далеко не всегда победы флота обозначают победы в войне. Ещё до Афонского сражения недалеко от современного Правдинска Наполеон разгромил русское войско. Император Александр тут же приказал начать переговоры о мире, и за день до прибытия русского флота с трофейным турецким линкором к Тенедосу был подписан в Тильзите был заключён мир с Наполеоновской Францией.

Согласно этому мирному договору, Россия должна была отдать Каттаро, присягнувшее на верность России, французам. Та же судьба ожидала и Республику Семи Соединённых Островов в Ионическом море. Россия разом лишалась трёх баз в средиземном море – Корфу, Каттаро и Тенедоса. И если Тенедос был, по сути, временно захваченной территорией и довольно проблемной базой, то Каттаро и Корфу были довольно хорошими базами с лояльным населением. Все достижения Ушакова и Сенявина били зачёркнуты Александром I.

7 августа 1807 года Сенявин встречал первых французов на Корфу. Местные жители были подавлены. Сенявин и его офицеры – тоже. Вице-адмирал получил приказ «усмирить местных и поспособствовать передаче острова». И бокезцы, и корфиоты чувствовали себя преданными. Чувствовал ли себя преданным Дмитрий Николаевич Сенявин? Возможно. За подвиги во время экспедиции вице-адмирал был награждён орденом Александра Невского. В октябре 1807 года эскадра Сенявина, сильно потрёпанная штормом, встала на рейд Лиссабона.

Вице-адмирал Сенявин был предупреждён о возможном начале войны с Англией. Ни известия о печальной судьбе датской столицы, ни новости о начале войны, ни прямой приказ императора подчиниться воле Наполеона и «всячески помогать ему супротив англичан» не убедили Сенявина. Строптивый адмирал снова не послушался монарха.

Рассказы о дальнейших событиях… Рознятся. Как и оценочное мнение о том, что именно произошло.

Ошибка, предательство или героизм?

Французы утверждали, что генерал Жюно оказал помощь Сенявину в починке кораблей. В принципе, с учётом того, что корабли Сенявина простояли у Лиссабона почти год и потом смогли выйти в море – похоже на правду. А вот Дмитрий Николаевич свою часть союзных обязательств не выполнил. И когда Жюно просил его о помощи – прикрыть с моря пушками или высадить часть матросов для сопротивления англичанам – отказался.

Английский адмирал, блокировавший эскадру Сенявина, Коттон, рискнул переманить Дмитрия Николаевича на сторону Англии. Как и большинство офицеров, проходивших стажировку в английском флоте, Сенявин был ярым англофилом. Но недостаточно ярым, чтобы настолько предавать родину. Он отказался.

Англичане прекрасно понимали, что такое русский флот – они помнили Ушакова. Помнили, как Нельсон оценивал русского адмирала – и ненавидел его. Хвалёный Королевский Флот не рискнул нападать ни на Сенявина, стоящего в Лиссабоне, ни на корабли Салтанова, стоящие в Триесте – даже при численном превосходстве.

Корабли Салтанова были переданы бывшим врагам, а теперь союзникам, согласно приказу императора. А Сенявин получил приказ «содействовать союзнику». После – «корабли сжечь, но англичанам не сдавать».

А в августе 1808 года Дмитрий Николаевич Сенявин подписал «конвенцию» с англичанами. Согласно этому договору, русский вице-адмирал сдавал корабли «на хранение» врагу.

По отечественной историографии русские корабли дошли до Портсмута во всеоружии, под Андреевским флагом – и так и стояли на главной базе британского флота.

В британских источниках есть упоминания о том, что орудия с кораблей были сняты.

В Портсмуте Дмитрий Николаевич продолжил наслаждаться английской честностью. Его моряки получали отвратительное питание, и почти не получали медицинской помощи.

В ноябре 1808 года до Англичан допёрло, что Сенявин хоть и англофил, но не предатель, и не собирается сдавать корабли. Часть русских матросов была переведена на плавучую тюрьму – бывший французский корабль «Пегас». Порох и пушки были конфискованы.

Сенявин долгое время пытался вести бюрократическую войну, ссылаясь на «конвенцию», которую признали недействительной после показного «трибунала» над Коттоном.

За время «стоянки» в Портсмуте от болезней умерло более двухсот моряков. 9 августа 1809 года моряков эскадры Сенявина отправили из Портсмута в Ригу транспортными кораблями.

Была ли сдача кораблей англичанам предательством?

Однозначно – да. Сенявин получил точный приказ – помогать наполеоновским солдатам и генералу Жюно. Свои союзные обязательства, как и очередной приказ императора, он не выполнил в силу личной неприязни к французам и симпатии к англичанам. Вице-адмирал заключил с английским адмиралом Коттоном «Синтрийскую конвенцию», имея на это крайне сомнительные полномочия – и был изгнан с собственных кораблей, которые до этого были разоружены. А на самих кораблях не поднимался русский флаг.

Да, англичане вернули часть стоимости кораблей. Некоторые источники громко утверждают, что вернули полную стоимость, но при этом не приводят ни одного документа о том, как и чем вернули. После заключения Эребрусского мира Англия пыталась всячески «умаслить» Александра как союзника и экономического партнёра. Из эскадры, арестованной в Портсмуте, вернулись два корабля: «Сильный» и «Мощный», с частью орудий. Стоимость остальных кораблей англичане «компенсировали».

За годы службы Дмитрий Николаевич Сенявин неоднократно показывал свой строптивый нрав. Он не слушался Ушакова и перечил ему, игнорировал приказы Александра I.

Тем не менее вице-адмирал искренне служил Родине. Как мог.

Участие в средиземноморских походах в конце XVIII века под началом Ушакова. Вторая Архипелагская Экспедиция. Присоединение Которского залива и Афонское Сражение… Дмитрий Николаевич покрыл себя славой великого флотоводца и истинного патриота.

Из дневников Броневского и прочих офицеров, из отзывов современников можно сделать вывод: Сенявина любили. Для матросов он был отцом-командиром, союзники (греки, черногорцы и бокезцы) восторгались им.

Мог ли такой человек предать? Да. Ради благих побуждений, ради любви к Родине. Из-за несогласия с императором, который не вызывал ни любви, ни уважения у адмирала.

Фактически неповиновение Сенявина, неоказание поддержки союзникам и передача кораблей врагу – предательство. И неважно, что было его причиной – прагматизм, дальновидность, любовь к Англии или банальная обида на слабовольного императора, который предал людей, поклявшихся в верности ему и России, и одним росчерком пера стёр результаты многолетней работы русского флота.

Неважно, почему именно Александр так отреагировал на Лиссабонский инцидент. Может, его в край достало неповиновение вице-адмирала. Может, разозлил факт передачи кораблей врагу. Может, разозлил тот факт, что Сенявин побеждал, а Александр – проигрывал.

Факт остаётся фактом. Сенявин в очередной раз ослушался высочайшего распоряжения, нарушил приказ и отдал корабли русского флота врагу. Дмитрий Николаевич был понижен в должности и «прогнан» на гражданскую службу, после чего вообще уволен с половинной пенсией.

За Вторую Архипелагскую экспедицию Сенявин и его матросы не получили призовых. Ни за корабли, ни за присоединённые (но утраченные императором) провинции.

Сенявина любили не только моряки. Уже позже декабристы думали назначить его одним из членов временного правительства. Виктор Кочубей, министр внутренних дел, вызывал к себе Дмитрия Николаевича, чтобы понять – есть ли связь у вице-адмирала в отставке со всякими там сообществами.

Сенявина любили и уважали.

Тему его предательства (ну, или ошибки – как хотите) историки замалчивают по-разному, пытаясь дать субъективную оценку его действиям. «Не признавший мир с врагом», «не желавший воевать с союзником», «дальновидный политик и стратег», «Откровенный англофил» — это основные ярлыки, которые вешали на Сенявина. Все они – правильные.

Сенявин был англофилом, как и большинство офицеров, проходивших стажировку в английском флоте. Сенявин был дальновидным политиком и стратегом, он не желал воевать с тем, кого он считал другом России и не хотел мириться со старым врагом.

Но всё перечисленное не оправдывает того, что сначала он вопреки приказу отказался помогать союзнику (Жюно), а потом, когда обиженный союзник отказался решать проблемы русской эскадры, сдал корабли врагу.

Последнее неповиновение Сенявина император Александр не оценил. Боевой вице-адмирал был назначен начальником гражданского порта и Ревельской флотилии.

Начало Отечественной войны побудило многих патриотов вернуться в строй. Сенявин направил императору просьбу о возвращении на службу. В ответ на что вице-адмирал получил от императора оскорбительное «Где? В каком роде службы? И каким образом?». Александр не забыл поступок Дмитрия Николаевича и не считал того «надёжным» человеком.

В апреле 1813 года Сенявина уволили из флота с половинной пенсией начальника гражданского порта. При этом Сенявина не казнили за «предательство». Не лишили дворянства, не отправили в ссылку как предателя. Наказание вышло жестоким, но тихим. Несколько лет в нищете на мелкой должности. Бездействие во время Отечественной Войны, и отставка с половинной пенсией. Персональный ад для строптивого адмирала.

Поздняя награда

После того как на престол взошёл Николай Первый, адмирал был реабилитирован. Последний рыцарь Европы назначил Дмитрия Николаевича генерал-адъютантом в декабре 1825 года, спустя несколько дней после восхождения на престол, а в августе следующего года Дмитрий Николаевич Сенявин стал полным адмиралом.

В 1827 году Дмитрий Николаевич был направлен в Портсмут с Третьей Архипелагской экспедицией. Политические и стратегические нюансы не позволили старому адмиралу возглавить совместную эскадру трёх держав в Наваринском сражении, но советы Дмитрия Николаевича очень помогли командующему русской эскадрой, Логину Петровичу Гейдену.

Немало внимания Сенявин в своих заметках и советах уделял черногорцам и их преданности России. За советы, помощь и участие в Третьей Архипелагской экспедиции Д. Н. Сенявин был награждён алмазными знаками к ордену Александра Невского.

Дмитрий Николаевич так и не смог снова попасть в места, где ковалась его слава. В 1830 году старый адмирал тяжело заболел, и спустя год скончался. Почётным караулом на похоронах Сенявина командовал сам император.

Уже под конец жизни, после наказания за ослушание императора и предательство, Дмитрий Николаевич обрёл признание и награды за свои победы. От другого императора – воина, а не демагога. Патриота, а не ксенофила.

На этом я заканчиваю историю Второй Архипелагской экспедиции и её руководителя – Дмитрия Николаевича Сенявина. Адмирала почти забытого в наше время. Человека, чьи и подвиги, и падение были проявлением его любви к Родине и служении ей.

Пепел Копенгагена

Если вдруг в войне сосед Флотом отказал делиться, То спали ему столицу Будет знать «нейтралитет».

Если он при всём при этом Не даёт доставить лес, Смело бей его ракетой И устрой большой замес.

Как англичане ракету изобретали

Лень — двигатель прогресса. И если тебе лень что-то добывать и осваивать новые территории, то неплохо было бы придумать новый способ убивать тех, у кого есть нужные ресурсы, а их самих заставить возделывать твои новые владения. И неважно, что раньше они были не твоими. Заодно в музей можно всякого притащить. Правда, иногда всякие «дикари» и прочие оказывались смышлёнее носителей света цивилизации.

В 1780 году британцы знатно огребли от княжества Майсур на юге Индостана. Причинами "звонкого леща" оказалась помощь французов в организации майсурийской армии и ракеты от местного производителя.

Майсурийцы модернизировали известные уже несколько веков китайские фейерверки, плотно запихнув «ракетное топливо» в металлический цилиндр и добавив взрывающуюся часть. К новой разработке прилагалась книжка под названием «Фатхул-муджахидин», которая по факту была инструкцией по применению для этих «салютов». Не будь дураками, майсурийцы тут же скрафтили первые системы залпового огня, и так успешно отсалютовали британцам, что заключили мир, диктуя условия людям в красных мундирах.

Майсурийская ракета была металлическим цилиндром, плотно привязанным к небольшому бамбуковому шесту. От полутора до трёх дюймов диаметром, около десяти дюймов длиной, эта ракетка отличалась неплохой убойной силой благсчёт взрывающейся части. Иногда для «закрепления» ракеты на солдате противника или на цели к снаряду вязали длинное «шило».

Дальность полёта этих ракет составляла около двух километров, что, по сути, делало их довольно серьёзным преимуществом на поле боя. Точность, правда, подводила. Но если стрелять много, куда-нибудь да попадёшь.

Естественно, такой прикольной вундервафлей заинтересовались отхватившие англичане. Уильям Конгрив (не тот, который поэт) с майсурийской ракетой наперевес побежал изобретать новое оружие. Злые языки утверждали, что часть наработок он спёр у ирландского националиста Роберта Эммета. Тот факт, что он "позиамствовал" идею индусской ракеты никого не смущал.

В принципе, Конгрив не сильно изменил суть майсурийских ракет. За неимением бамбука к ракете крепился деревянный шест, из-за которого ракета сильно уходила вбок, и крепилась к шесту она с помощью кронштейнов на корпусе, а не привязывалась, как у примитивных жителей Майсура. Да и корпус ракеты англичане делали из листового металла, а не отливали трубочки. Со временем появились разные модификации, усовершенствования и прочее. Но изначально «разработка Конгрива» почти не отличалась от индусских изделий.

Первый блин Булонью

После торжественной презентации ракеты, наш «изобретатель» получил добро на испытания нового оружия в бою. Собственно, с кем чаще всего бодались эти любители ракет? Правильно — с любителями лягушек.

В те времена за Каналом обосновался один очень амбициозный корсиканец. Потом этот корсиканец умрёт на Святой Елене, и в честь него назовут тортик — но в тот период Наполеон Бонапарт потихоньку загребал в свои руки Европу. Англичане были недовольны, войны с небольшими перерывами шли уже несколько лет.

В ноябре 1805 года англичане решили испытать новое оружие на извечном противнике, и направили Конгрива с его ракетами за Канал, к городу Булонь.

В те два дня удача улыбалась французам. Сильный шторм и попытка запустить ракеты под холодным дождиком не увенчались успехом. Думаю, французы долго смеялись над несколькими лодочками в море.

Спустя одиннадцать месяцев в Булони было не до смеха. С двадцати четырёх лодок город полчаса обстреливали 32-фунтовыми ракетами Конгрива. Как выяснилось позже, обстрел вызвал серию пожаров в городе. Насколько успешно было применение, англичане не поняли. Вроде обстреляли, вроде город горел — но точной информации нет. А раз результат испытаний неясен, то их надо повторить.

Немного о политике

К 1800 году отношения Российской империи и Великобритании откровенно портятся. Император Павел, человек неоднозначный, остался не в восторге от Нидерландской компании и захвата Мальты англичанами. Господство уроженцев Альбиона на море изрядно допекло «Русского Гамлета», и он начал торговую войну против «Владычицы морей». Уже в начале декабря, всего через пару недель, был сформирован союзный договор между Россией, Пруссией, Данией и Швецией. Союзные страны возвращались к вооружённому нейтралитету. Грубо говоря, это обозначало «Мы нейтральны, нас не трогать. А тронешь — огребёшь», и относилось в первую очередь к морской торговле. С учётом торговых ограничений, введённых в ноябре, Англия оказалась в неприятном положении.

Во-первых, кончилась сытая жизнь. Экспорт пшеницы из России в Англию оказался, мягко говоря, затруднён. С голоду на островах бы не померли, но приятного мало.

Во-вторых, крупнейший поставщик конопли — Россия. А в то время конопля, а точнее пеньковые канаты, из неё производившиеся, были стратегически важным для флота ресурсом. Примерно, как ГСМ в наше время или около того.

В-третьих…

Да можно долго перечислять. Общая картина британцев не порадовала. Крупный блок, который откровенно мешал торговле, полностью перекрывал Балтийское море и создавал перспективу угрозы на Северном Море. Да ещё и престижем Великой Морской Державы будто подтёрлись.

Собственно, в апреле 1801 года британцы вломили датчанам в Копенгагенском морском сражении, и те вышли из союза. Император Павел погиб в результате заговора, и идея вооруженного нейтралитета накрылась медным тазом. Примерно тем же самым накрылась и зарождающаяся дружба между Российской Империей и наполеоновской Францией.

В 1807 году после заключения Тильзитского мирного договора Россия присоединилась к континентальной блокаде. Что касается Дании…Не всё так просто было в Датском королевстве. Во-первых, на тот момент Норвегия находилась под властью Дании, да и называлось всё это Датско-Норвежской унией. Фактически проливы Каттегат, Зунд, Малый и Большой Бельты оказывались внутренними водами Дании.

Во-вторых, как раз на берегу Зунда (или Эресунн, как его ещё называют) располагался Копенгаген, столица Датско-норвежской Унии. В столице стоял датский флот. Кстати, довольно мощный. И этот флот в случае союза Дании с Францией становился реальной проблемой для Англии.

В-третьих, отношения Дании и России ещё со времен Северного союза были довольно теплыми. Подогревало их наличие общего «врага» — Швеции. Были периоды охлаждения пылкой дружбы (готторопский вопрос), но к началу девятнадцатого века дружба вновь окрепла. А Россия на тот момент заключила с Францией Тильзитский мир, чему в Англии были не рады.

Ну и в-четвертых, неприятно, когда к твоим берегам приходят наглосаксы и нападают на твой флот. Датчане не забыли о нападении 1801 года, и особой любви к Англии не питали.

Итак, 1807 год. Дания присоединилась к континентальной блокаде. По большому счёту, разборки англичан и французов Дании в Зунд не упёрлись, и выступать на той или иной стороне принц-регент Фредерик не собирался. Его желания мало кого волновали — одному корсиканцу нужен был флот для высадки в Северную Ирландию. Ещё Наполеон изрядно напрягался, имея под боком государство, не определившееся со стороной в войне.

Примерно так же напрягались и в Лондоне. Англичанам тоже нужен был датский флот, и не нужен датский нейтралитет, от которого неизвестно чего ждать.

«Светочи науки и культуры» с туманного Альбиона с января 1807 пытались понять, что им делать дальше и как себя вести с датским принцем-регентом. Были подковерные интриги с письмами, свидетельствующими о подготовке Дании и Португалии к союзу с Наполеоном, утверждение лорда Пемброка о том, что датский флот готов к выходу в море и ведению войны… В общем, пробирки со стиральным порошком тогда ещё не придумали, но концепция уже была разработана. После заключения Тильзитского мира и присоединении Дании к континентальной блокаде было принято решение отправить к Копенгагену экспедиционный корпус. 22 линейных корабля и до 30 кораблей поменьше, 30 тысяч солдат. Командовал эскадрой адмирал Гамбье.

Где-то там, в этой вот орде «носителей культуры» затерялись шестнадцать гражданских специалистов под руководством Уильяма Конгрива. С учетом того, что расчёт одного наземного станка для пуска ракеты составлял четыре человека, можно сделать вывод и о количестве пусковых установок.

Высадка английских войск

Датская армия в то время стояла на южной границе королевства, ожидая возможного вторжения Наполеона. Прикрываясь опасениями, что датчане с оружием хотят радостно встретить французов, уже 3 августа британский флот занял Большой Бельт и Зунд, отрезав остров Зеландия от континента и заблокировав столицу. 8 августа в Киль, где на тот момент находился принц-регент Фредерик, прибыли английские дипломаты. По мнению англичан, могло быть два развития событий.

Первое: Дания присоединяются к союзу Англии и Швеции и выступили против Наполеона.

Второе: Дания сохраняет нейтралитет, но в залог передаёт «в депозит» Англии весь свой флот, основные морские порты и крепость Кроненбург.

Кронпринц, фактически правящий Данией вместо спятившего отца, изрядно опешил от такого расклада. Тем не менее дураком он не был и затягивал переговоры, пользуясь каждым выигранным днём. Он эвакуировал недееспособного родителя из Копенгагена, чтобы тот не подписал ничего лишнего, и отдал приказ готовить столицу к обороне. Англичане расстроились, и высадили десант в ночь с 15 на 16 августа.

Примерно в те дни впервые ракеты Конгрива были использованы в сражениях между кораблями. Под шутки и хохот английских моряков расчёты безуспешно пытались попасть в датские канонерки.

К концу августа англичане осадили Копенгаген. Гамбье и Кэткарт (командующий наземными силами) распространяли агитки, в которых объясняли, что англичане пришли причинять любовь и насаждать мир. Не прокатило, и 29 августа у города Кёге состоялась наземная битва. Датчане были разбиты, англичане сочли факт избиения датских крестьян своей профессиональной армией за великую победу, а сам факт нападения ополченцев — нарушением нейтралитета.

1 сентября командующему обороной Копенгагена, генералу Пейману, был направлен ультиматум.

2 сентября, разобравшись с тем, куда именно они были посланы, англичане начали обстрел города.

Бомбардировка Копенгагена

Красными кругами помечены позиции «новых батарей» Конгрива, в легенде подчеркнута расшифровка.

Бомбардировка началась в 19.30 2 сентября 1807 года. Три дня по Копенгагену стреляли со всего, что подходило под определение «артиллерия». А ночами небо рассекали огненные хвосты невиданного оружия. Уходить в подробное описание бомбардировки не буду. Важен тот факт, что не менее трети города лежало в руинах. Рухнула башня городского собора. Сложно оценить долю разрушений, нанесённых ракетами Конгрива. Некоторые авторы указывают, что выпущено было 25 тыс. или даже 40 тыс. ракет. Сам же Конгрив в отчёте об испытаниях указывал вполне скромную цифру в 300 пусков.

Эти триста ракет полностью выполнили свою задачу. Резкий звук летящего снаряда, росчерк и огненных хвостов в ночном небе. И пожары. Сложно защищать родной город, видя, как он полыхает за твоей спиной, правда?

За три дня бомбардировки было выпущено более 14 тыс. пушечных снарядов, и около 300 ракет. И именно ракетам Конгрива приписывают главную заслугу в столь «блистательной победе».

7 сентября раненый генерал Пейман сдал город. Приказ кронпринца Фредерика «флот сжечь, но англичанам не сдавать» либо не был вовремя доставлен, либо был проигнорирован.

Реакция и последствия

В те благословенные для Англии времена ещё не существовало понятия «военное преступление». В правительстве радостно звучали призывы лорда Калсри оккупировать остров Зеландия. Некоторые тяжелобольные гуманизмом члены Парламента выступали с осуждением благородного нападения на нейтральную державу и блистательных побед над крестьянским ополчением в «Битве Деревянных Башмаков» при Кёге и сожжении трети столицы нейтральной державы.

Естественно, подобный акт «причинения добра по-британски» вызвал бурную реакцию и у других держав. И Париж, и Санкт-Петербург выразили своё возмущение. В Лондоне заявили, что всё это пропагандистская шумиха, и вообще — сами хотели захватить. Но не успели, вот и беситесь. А добрые британцы спасли Данию от злых захватчиков.

Вся эта политическая возня привела к началу Англо-Русской войны 1807–1812 годов и Англо-Датской войны, названной Войной канонерских лодок — другого флота у датчан не осталось.

Пока недовольные страны выражали обеспокоенность и возмущались, англичане забрали себе датский флот — 18 линейных кораблей и 16 фрегатов, плюс более сорока кораблей меньшего размера.

Уильям Конгрив уже в декабре 1807 года представил отчёт, в котором восхвалял свои ракеты и сетовал на то, что под Копенгагеном у него их было слишком мало. Английская пропагандистская машина раскрутила свой маховик, и вся Европа знала, что у англичан есть суперстрашная вундервафля, которой они могут сжигать города.

Недолго ракеты были ноу-хау британской армии. В 1809 году они уже появились у Дании (не все ракеты в Копенгагене сгорели), в 1808 году — в Австрии. Как показала история, играть в «изобретения» можно толпой.

Ракеты Конгрива во флоте

Вернёмся к Уильяму Конгриву и флоту.

Под Булонью в 1806 году ракеты запускали с небольших ботов. Некрупные лодки на волнах сильно болтает, и прицельный огонь сложен даже из ружей. Пушки становятся менее эффективны, а ракеты — тем более. Для повышения эффективности стрельбы нужно увеличить плотность огня и уменьшить качку.

Эту задачу решили с помощью проекта переделки грузовых кораблей в ракетные.

«Ракетныйе шахты» располагались перпендикулярно оси судна. Жёлоба для установки ракет располагались под углом к горизонту, один расчёт должен был обслуживать три «шахты».

Первым кораблём, переоборудованным под ракеты Конгрива, стал торговый шлюп «Гарланд», переименованный в «Гальго». После перестройки в 1809 году «Гальго» получил четырнадцать 24-фунтовых карронад на палубе, и две 18-фунтовые ретирадные карронады на квартердеке. Под палубой «Гальго» имел 21 «пусковую трубу» для ракет.

Точных сведений о боевых заслугах первого ракетного корабля нет. Единственное возможное применение ракет с шлюпа могло быть во время бомбардировки Флиссингена.

Шлюп оказался неудачным. Пороховые газы скапливались под палубой после отстрела ракет, делая дальнейшие пуски затруднительными.

В 1814 году был создан новый ракетный корабль — «Эреб». На нём Конгрив уже учёл прошлый опыт и сделал вентиляцию «ракетной палубы». Новое судно активно поучаствовало в Англо-Американской войне 1812–1815 годов, обстреляло ракетами форт Мак-Генри и оставило небольшой след в гимне США.

Стать эффективным оружием флота ракеты Конгрива так и не смогли, и с кораблей использовались в основном для бомбардировки городов и укреплений.

Дания и её флот

Из 18 линейных кораблей датского флота только пять англичане использовали в войне с Наполеоном. Остальные корабли выполнили свою главную задачу по мнению британцев — не попали в руки к Наполеону. Принц-регент Фредерик не забыл ни 1801 год, ни 1807. Дания сражалась на стороне Наполеона до самого конца. Хотя, вернее, можно сказать, до последнего мстила англичанам за пепел Копенгагена.

Варварский акт нападения на нейтральную страну, прикрытый лицемерными словами о превентивной войне, породил так называемый «копенгагенский комплекс» — страх внезапного морского вторжения. Можно было бы сказать, чтопосле Второй Мировой Войны этот страх ушёл в прошлое — но и в наши дни разные носители культуры, цивилизации и радужной демократии намекают: флот может внезапно прийти и причинить любовь.

Дания в 1807 году потеряла весь свой флот. В надежде на возрождение величия флота, датчане высадили 90 тыс. дубов. Спустя двести лет, в 2007 году датское министерство обороны получило известие от Датского Агентства по охране окружающей среды (Naturstyrelsen), что дубы выросли и готовы к использованию по назначению.

Адмирал четырёх держав. Часть 1. Начало карьеры

В морских сражениях личность капитана играет очень важную роль. Порой куда более важную, чем состояние судна, техническое или численное превосходство или удачный ветер. Опытный, или просто достаточно дерзкий и хитрый капитан мог сотворить в море невероятное: дать на бриге отпор двум линейным кораблям, блестяще провести с горсткой людей десантную операцию и захватить город, или на утлом судёнышке парализовать торговое сообщение у противника. Герой следующих нескольких глав — один из самых невероятных капитанов в истории британского флота, послуживший прообразом Джека Обри в книгах Патрика О’Брайана и Горацио Хорнблауэра у С. С. Форестера.

Происхождение и начало карьеры

Герой нашего рассказа был великолепным моряком и очень неоднозначным человеком, чьи личностные качества помогли построить ему невероятную карьеру, и при этом постоянно являлись для него же источником проблем.

Томас Кокрейн родился 14 декабря 1775 года в Шотландии, в пригороде города Гамильтон. Отцом нашего героя был Арчибальд Кокрейн, отслуживший и в британской армии, и во флоте (скорее всего в качестве морского пехотинца). В 1778 году маленький Томас вместе с отцом вернулись в Калросс – отец нашего героя унаследовал титулы и земли от своего отца. 9-й граф Дандональд, пэр Шотландии, вождь клана Кокрейн – звучит довольно круто.

Реальность же оказалась довольно грустной – Арчибальду кроме титула и земель толком ничего не осталось. Род Кокрейнов и так не славился богатством, а последние несколько поколений дела семьи вообще не задались. Отец нашего героя не нашёл ничего лучше, как заняться изобретательством. Одним из изобретений стал способ получения каменноугольной смолы (в принципе, креозот), который Арчибальд Кокрейн пытался продать Адмиралтейству в качестве состава для защиты корабельной древесины. Несмотря на удачные испытания, из-за действий конкурентов (продававших Адмиралтейству медную обшивку), контракт подписан так и не был. В результате Адмиралтейство приняло каменноугольную смолу в качестве герметика для днища корабля уже по истечении патента, оставив изобретателя без выгоды. Арчибальд Кокрейн не только не заработал на изобретении, но и остался в долгах.

Сам же герой нашего рассказа, Томас Кокрейн, был записан «береговым юнгой» уже в пять лет — прикольная, но незаконная практика, когда мальчишку из знатной семьи по протекции записывают на корабль в качестве юнги, и его семья получает скромное жалование, а у мальчика капает морской стаж. Так как среди Кокрейнов было немало как армейских, так и флотских офицеров, отследить место приписки сложно – но, скорее всего, приписан маленький Томас был к экипажу своего дяди, Александра Кокрейна.

В 1793 году Томас был зачислен в экипаж 28-ми пушечного фрегата «Hind» в качестве мичмана, под командование всё того же Александра Кокрейна. Спустя два года всё так же под командованием дяди Томас был переведён на более крупный фрегат «Thetis», где был назначен исполняющим обязанности лейтенанта, а через год сдал экзамен и получил офицерский чин. Служил на Североамериканской станции (военно-морская база британского флота).

В 1798 году Томас был переведён на 90-пушечный линейный корабль «Barfleur», флагман адмирала Кейта и служил в Средиземном море.

Именно там характер нашего героя проявил себя по полной. То ли дядя молчал, то ли дядю Томас уважал и не выпендривался – но на флагмане командующего флотом в Средиземном море наш герой попал под военный суд.

Первым лейтенантом на «Barfleur» был некий Филип Бивер. Лейтенант, добившийся всего сам, без покровительства свыше, он недолюбливал лейтенантов-дворян и считал, что их назначили на флагман для продвижения протеже по служебной лестнице, а не для реальной службы. Томас был оправдан, но выволочку всё же получил.

В феврале 1800 года Томас Кокрейн участвовал в битве при Мальтийском конвое, после которого под его командованием на британскую базу Порт-Маон был отправлен крупный приз — линейный корабль «Genereux». «Genereux» к тому моменту уже снискал славу «несчастливого корабля», и Кокрейн почувствовал это невезение на своей шкуре. Во время перехода корабль попал в сильный шторм, большая часть команды валялась больная в лазарете, и Томасу вместе со своим шестнадцатилетним братом Арчибальдом, служившим при нём моряком, пришлось самому лезть на мачту и работать с парусами. Только умение и личный пример братьев позволили призовому линейному кораблю достигнуть порта.

28 марта Томас Кокрейн был повышен в звании до коммандера – а это открывало возможность назначения на руководство кораблём.

Первое назначение. Шлюп-бриг «Speedy»

То, что испытал наш герой, увидев предназначенное ему судно, сложно назвать восторгом. Безранговый бриг «Speedy» на 14 пушек. Высота потолка каюты – всего полтора метра, и Томасу, чтобы побриться, приходилось высовывать голову в люк, а прибор для бритья ставить на квартердек.

Огневая мощь «Speedy» тоже оставляла желать лучшего – по словам Томаса, весь бортовой залп умещался у него в карманах. Крепкие были карманы, если в них умещалось семь ядер по восемь с половиной сантиметров в диаметре и весом в два килограмма каждое. Но тем не менее любому ранговому кораблю такой залп был, что слону дробина.

Не думаю, что молодой коммандер знал слово «тюнинг», но именно им он и пытался заниматься перед отплытием. Были попытки установить на палубу две 12-фунтовые пушки – но палуба не выдерживала их выстрел. Увеличить калибр до шести фунтов тоже не получилось – стволы шестифунтовок не пролезали в орудийные порты. Зато получилось увеличить парусное вооружение. Решив, что он, как и папа, изобретатель, Кокрейн установил на бриг рангоут от стоящего на рейде «Genereux». Огромные стеньги и увеличенная площадь парусов немного увеличили скорость брига, а небольшая модернизация такелажа снизила риски поломок при сильном ветре.

Первой миссией на «Speedy» у Томаса было сопровождение конвоя, в котором наш герой сначала потерял два торговых корабля, а потом отбил их обратно, но первой победой на собственном корабле для него стал захват шестипушечного капера. После удачного конвоя Томас получил приказ: выйти в крейсерство вдоль испанского побережья.

Каждый капитан становился немного пиратом, когда отправлялся в крейсерство. Каждое захваченное судно, весь его груз – всё это отображалось на благосостоянии капитана в виде «призовых». Призовые составляли от 1/8 до 1/2 стоимости судна и груза, с учётом вычета комиссии призового агента. Естественно, при должной хитрости маскировка под «купца» помогала как подобраться к возможной добыче, так и уйти от преследования. А охотиться на наглого шотландца начали с осени 1800-го – настолько затруднял торговлю испанцев и французов наш герой.

Томас Кокрейн использовал все пиратские уловки, не нарушая законы войны и чести. Он притворялся нейтральным судном, использовал тактику ложного флага. Сопровождал датские конвои, прикинувшись датским военным бригом – атаковал и захватывал обманутые испанские и французские военные и торговые корабли. Кокрейн прикидывался торговцем, на борту которого эпидемия чумы – что бы уйти от фрегата, посланного на его поимку. Он даже нанял датчанина на должность квартирмейстера и где-то справил ему датский военный мундир.

Однажды, в конце марта 1801 года, после взятия приза (захвата корабля) Томас оказался преследуемым испанским фрегатом. Удирая от опасного противника и не желая оставлять испанцам приз, Кокрейн снова пошёл на хитрость. Он дождался темноты и спустил за борт плот из бочек. К плоту были прикреплены фонари и имитация мачты из запасного рангоута. Одновременно с тем, как на «Speedy» были потушены кормовые огни, зажглись фонари на плоту – и бриг ушёл от преследования, пока фрегат гонялся за ложной целью.

За год крейсерства Томас Кокрейн забил гавань Порт-Маона своими призами, сыскав себе славу умелого, а главное – удачливого капитана. Но действительно огромную популярность Кокрейн снискал после 6 мая 1801 года.

«El Gamo» против «Speedy»

Испанский шебека-фрегат «El Gamo» был довольно грозным судном. Тридцать две пушки, острые обводы корпуса от шебеки – и прямоугольное парусное вооружение фрегата. 319 человек на борту.

Томас Кокрейн так задрал испанцев, что они отправили на его поимку этот корабль. Несколько раз Кокрейн сталкивался с «El Gamo» — но уходил хитростью. Вечно убегать юркий «Speedy» не мог. Да и слишком он был узнаваем из-за корпуса и удлинённых мачт – описание этого терроризирующего торговлю судна знал каждый испанский торговец.

6 мая 1801 года «El Gamo» всё-таки настиг «Speedy». Подняв испанский флаг и дав залп в сторону брига, фрегат пошёл на сближение.

Томас Кокрейн не стал уходить от боя, а воспользовался небольшим преимуществом. Корпус шебеки и острые обводы корпуса давали большое преимущество в скорости, но делали корабль более валким – и с подветренной стороны пушки «El Gamo» были опасны для «Speedy» только на малой и средней дистанции. Кокрейн поднял американский флаг, и, не отвечая огнём, двинулся навстречу испанцу.

Довольно спокойное движение навстречу более слабого корабля, американский флаг и молчание пушек заставили испанца засомневаться – но ровно до тех пор, пока Кокрейн не поднял перед залпом британский флаг.

Слабые пушки брига заряжались двумя и тремя ядрами для увеличения массы залпа. Корпус повредить это не могло, но первый же залп «Speedy» сломал на фрегате руль. Маленький бриг поливал противника огнём из своих четырёхфунтовых пушек, находясь в слепой зоне у бортовых орудий испанца. Когда «El Gamo» всё же смог выстрелить по «Speedy», то выстрел прошёл через такелаж брига – пушки с наветренной стороны были слишком задраны из-за крена.

Капитан испанского корабля решил воспользоваться другим преимуществом – численностью. Больше трёхсот человек на «El Gamo» — и всего пятьдесят четыре члена экипажа на «Speedy». Дело в том, что большая часть регулярной команды брига отправилась в Порт-Маон в качестве призовых команд захваченных кораблей.

Поняв намерения испанского капитана, Томас Кокрейн дал противнику собрать абордажную команду, после чего разорвал дистанцию и обстрелял их из пушек и мушкетов. Трижды испанские моряки собирались на абордаж, и трижды получали игру в «кровавый боулинг» с летящими вдоль палубы ядрами. Когда же испанские моряки вернулись к орудиям, Кокрейн решил, что абордаж должен проходить по его правилам.

Разбив свою и без того немногочисленную команду на две части, Томас возглавил одну из них – и на шлюпках попробовал взять на абордаж «El Gamo» с носа. Вторая же часть команды к этому моменту подходила на шлюпках к поясу корабля.

Самой большой неожиданностью для испанцев стало то, что на них из-за борта полезли… негры. С британского корабля. Какого морского дьявола Томасу Кокрейну пришло в голову приказать своим морякам измазать лица в чёрный цвет – неизвестно. Но отчасти это сработало – уроженцев туманного Альбиона приняли за чернокожих пиратов, и недолгое замешательство позволило британцам взобраться на палубу «El Gamo».

Удивление было недолгим – и команду Кокрейна на баке (на носу) начали теснить. В этот момент с пояса на фрегат ворвалась вторая половина команды брига, создав впечатление численного превосходства. Кокрейн громко прокричал команду «Отправлять остальных» своему корабельному доктору, который на тот момент был единственным человеком на «Speedy». Впечатление численного превосходства, чёрные рожи, часть из которых говорит со скандинавским акцентом – а тут ещё кто-то из команды Кокрейна сбил флаг – и испанские матросы в замешательстве решили, что офицеры сдают корабль, и сложили оружие.

Кокрейн потерял трёх человек убитыми, и девятерых ранеными, испанцы – четырнадцать убитыми и сорок один раненый. Пленённые испанцы были помещены в трюм, и «El Gamo» был доставлен в Порт-Маон.

Первый помощник погибшего испанского капитана, увидев, сколь малыми силами был взят его корабль, попросил у Кокрейна расписку, утверждающую, что старпом не виноват в сдаче фрегата. Томас Кокрейн, первостатейная шотландская язва, написал самое гадкое, что только мог: «Он вёл себя как настоящий испанец». Кстати, эта писулька потом помогла испанцу продвинуться по службе, чему Кокрейн изрядно был удивлён.

Спустя три месяца, в августе 1801 года, в «London Gazette» была опубликована копия письма Кокрейна к адмиралу Корнуоллису.

Достопочтенному адмиралу Корнуоллису, канцелярия Адмиралтейства, 4 августа 1801 года.

Копия письма, капитана Мэнли Диксона, корабль его Величества «Genereux» — Эвану Непину, эсквайру; Секретарь Адмиралтейства, датированный Порт-Маоном, 9 июня 1801 года.

СИР,

С удовольствием передаю Вам копию письмо лорда Кокрейна об очень решительных людях и блестящим бое с Испанским фрегатом-шебекой.

Имею честь и т. д.,

МЭНЛИ ДИКСОН.

«Шлюп Его Величества «Спиди», у берегов Барселоны, 6 мая 1801 года,

четыре мили южнее Каслелло Ферро,

СИР,

Я с удовольствием сообщаю Вам, что шлюп, коим имею честь командовать, после взаимных преследований и горячего боя, захватил испанский фрегат-шебеку о тридцати двух орудиях (двадцать две длинноствольные двенадцатифунтовки, восемь девятифунтовок и две тяжёлые карронады) под названием «El Gamo», под командованием дона Франсиско де Торриса, с экипажем в триста девятнадцать морских офицеров, матросов, морских пехотинцев и внештатных.

Из-за неравенства сил, вынужденный пойти на рискованный и решающий шаг, я принял решение подняться на борт вражеского корабля. Вместе с лейтенантом Паркером, а также мистером Кокрейном (младший брат нашего ГГ – Пр. пер.), боцманом и всем экипажем высадили абордажную команду на палубу, и благодаря решительности и стремительности атаки заставили противника спустить флаг.

Я скорблю о потере нескольких человек из экипажа, а также лейтенанта Паркера, получившего множество ран от мушкета и шпаги, боцмана, получившего тяжёлую рану и одного матроса.

Должен сказать, что не может быть более смелого, хладнокровного и решительного поведения, чем у команды «Speedy». Рекомендую Вашей Светлости лейтенанта Паркера и достопочтенного мистера Кокрейна, заслуживающих всяческого одобрения и поощрения. С удовольствием признаю поведение боцмана, плотника и старшины, а также благодарю за мастерство мистера Гатри, судового хирурга.

Имею честь и т. д.

КОКРЕЙН

Популярность удачливого капитана взлетела до небес. В салонах знать обсуждала дерзкий захват «El Gamo», моряки мечтали попасть на корабль к удачливому капитану.

Достоверно неизвестно, что послужило причиной дальнейших событий. «El Gamo» был подарен правителю Алжира, а призовые были выплачены команде «Speedy» по принципу «остаточной стоимости» — стоимость корабля за вычетом повреждений.

Почта и новости в те времена шли долго, и в Лондоне ещё не знали, что Томас Кокрейн уже находится в плену.

Рейд на Оропесу и пленение

8 июня коммандер Кокрейн на своём бриге вместе с коммандером Пуллингом на бриге «Kangaroo» («Кенгуру») захватили и взорвали небольшую береговую башенку в Альмонаре. Наутро 9 июня два брига заметили испанский вооружённый конвой – и бросились в погоню. И немного увлеклись.

Весь следующий день два брига обстреливали прибрежную башню Оропесы и корабли сопровождения. К вечеру огонь с башни был подавлен, корабли сопровождения либо потоплены, либо бежали. Около полуночи из бухты попытались прорваться три испанских брига, которые были захвачены командами Кокрейна и Пуллинга.Когда Томас Кокрейн отправил новую абордажную партию на шлюпках, он обнаружил, что остальные корабли конвоя выброшены на берег. Добираться до Порт-Маона было довольно рискованно – «Kangaroo» истратил весь боезапас, а на «Speedy» ядер и пороха не хватило бы даже на скудный бортовой залп.

3 июля везение всё же оставило Кокрейна – его бриг наткнулся на эскадру из трёх линейных кораблей под командованием адмирала Линуа. Кокрейн пытался максимально облегчить корабль, выбросив за борт все пушки, ядра и даже слив пресную воду – но не смог уйти от французов. После первого же залпа, данного чуть выше палубы, коммандер приказал спустить флаг. Капитан линейного корабля, взявший на борт Томаса, вернул ему шпагу – знак признания доблести врага.

Битву в заливе Альхесирас, произошедшую несколькими днями позже, Томас Кокрейн наблюдал уже с берега (по другим данным – с борта французского корабля в качестве пленника). Вскоре после битвы Кокрейн и команда «Speedy» были обменяны и вернулись в Англию. Как и во всех случаях сдачи корабля врагу, Томас Кокрейн предстал перед военным судом, который вынес вердикт — «с честью оправдать».

Вскоре по прибытии Томаса Кокрейна повысили до звания капитана. Новое назначение наш герой получил нескоро – 25 марта был заключён Амьенский мир. Живя на половинном жаловании, Томас Кокрейн посещал Эдинбургский университет и мечтал о новом назначении.

Адмирал четырёх держав. Часть 2. Морской Волк

«Морская ссылка в грёбаной унылой ванне»

Итак, 1803 год.

Первым Лордом Адмиралтейства в то время был Джон Джервис, граф Сент-Винсент. В своё время Кокрейн ненавязчиво смешал Джервиса с одним веществом, которое в Джервисе кипело из-за успехов молодого тогда ещё коммандера. В итоге с 1801 по 1803 год Томас Кокрейн жил на половинном жаловании без назначения. Это такое неприятное время для капитана, когда он вроде и на службе, вроде и при звании – но без корабля. И так как он теперь «сухопутный капитан», получает он лишь половину жалования. Хотя – хоть что-то получает.

Недолго Кокрейн наслаждался миром и тяготился бедностью – 22 мая 1803 года Великобритания объявила войну Франции. Томас Кокрейн получил назначение на 22-пушечный корабль «Араб».

Некогда это был французский капер под названием «Brave» («Храбрый»). В 1798 году корабль был захвачен капитаном Л. У. Холстедом на фрегате «Феникс». Холстед описывал корабль как «очень хороший корабль водоизмещением 600 тонн, покрытый медью и плывущий чрезвычайно быстро».

Корабль был переоборудован на Плимутских верфях, и в декабре того же года вышел в море под новым именем и британским флагом.

Когда же в 1803 году «Араб» попал под руководство Кокрейна, то получил нелестную оценку от нового капитана. Кокрейн, вспоминая «Араб», часто называл его «Углевозом», а плавал корабль по мнению Томаса «как стог сена». Разницу в мнениях Холстеда и Кокрейна вполне объяснима.

Во-первых, Холстед притащил приз. И чем дороже адмиралтейство выкупит приз, тем больше получит денег капитан и его команда.

Во-вторых, между захватом корабля и назначением Кокрейна прошло немалых пять лет. Даже для современного автомобиля это немалый срок, а для корабля в начале XIX века и подавно.

Ну и в-третьих, в Плимуте вместе с новым именем корабль получил надстроенные квартердек и бак. Естественно, подобные изменения не могли не повлиять на ходовые качества судна, ставшего тяжелее и получившего более глубокую осадку.

Может, «Arab» и правда был таким жутким корытом, а может, право было суеверие о том, что корабль отвечает взаимностью капитану – но удачи бывший французский капер Кокрейну не принёс. Дважды «Arab» сталкивался в портах с другими судами. В любом случае есть назначение, и наш герой получил сверхважное задание – охранять китобоев и рыбаков у Оркнейских островов. Первым и единственным кораблём, захваченным Томасом Кокрейном на «Арабе» было американское торговое судно «Chatham». Звучит неплохо, если не задумываться о том, что это корыто принадлежало нейтральной державе, и мало того, что Кокрейн не получил «призовых» — он ещё и должен оказался. Возврат материального ущерба, плюс создание конфликтной ситуации между державами, которые не питают друг к другу тёплых чувств… В общем, Томас изрядно накосячил.

Какого червя-трактирщика Кокрейн взял на абордаж американца? Достоверно неизвестно. Вряд ли это было проявление самодурства или попытка разжечь войну – скорее всего, Томас Кокрейн по принятой в то время практике хотел пополнить экипаж опытными моряками. А на американских кораблях немалая часть экипажа состояла из дезертиров с Королевского флота. И британские капитаны предлагали таким людям выбор: служба во флоте или почётный пеньковый галстук дезертира. Но это всего лишь мои предположения.

Вернёмся к сверхважной миссии Кокрейна.Китовый жир, он же ворвань, в то время был одним из ценнейших ресурсов. Можно сказать, стратегических. Естественно, китобои были ценным призом – особенно когда возвращались с забитым ворванью трюмом.

А теперь включаем воображение. Огромная морская территория, на которой снуют небольшие корабли в поисках китов. Там же эти корабли вываривают жир из китовых туш. Естественно, одно неповоротливое корыто не сможет защитить весь промысел – и будут потери. Даже если Кокрейн не один защищал китовый промысел, можно понять – Оркнейская миссия была наказанием. Потерь среди китобоев не избежать, и все шишки за потерянные суда и грузы полетят на «охрану». Сам герой нашего рассказа называл этот период своей жизни «морским изгнанием в грёбаной унылой ванне». За что Кокрейн был наказан? За свой характер и острый язык. Назначие и задачу Кокрейну подписывал лично Джон Джервис, Первый Лорд Адмиралтейства и давний враг неуживчивого шотландца.

Но граф Сент-Винсент и человек был говно, и Первый Лорд Адмиралтейства не очень. Урезание бюджета, отказ от постройки "больших" 74-пушечных линейных кораблей, ужесточение принудительной вербовки – всё это привело к тому, что Джон Джервис был снят с должности. На его место 15 мая 1804 года был назначен Генри Дандас, человек, которого ещё при жизни называли «некоронованным королём Шотландии». Дандас быстро навёл порядок во флоте, на верфях – и в жизни Томаса Кокрейна, своего земляка.

«Паллада» и «Имперьюз»

В 1804 году Кокрейн был отозван на берег, и вскоре получил новое назначение – на строящийся фрегат «Pallas» («Паллада»). Назначение на строящийся корабль – это и удовольствие, и забота.

Капитану приходится набирать команду, назначать офицеров и раздавать должности. Комплектовать боезапас, воевать со складскими служащими за лишний метр запасной парусины и запасной рангоут. Но при этом капитан будет уверен в своём корабле, и, что особенно важно для Кокрейна, стоящего на грани банкротства – получаешь полное жалование.

Утром 17 ноября 1804 года 32-пушечный фрегат «Pallas» был спущен на воду, и полностью вступил в строй в январе 1805 года. Первой же миссией на новеньком фрегате стало столь любимое, привычное и желанное для Томаса крейсерство. Очень быстро наш герой поправил своё финансовое положение, захватив трёх испанских торговцев и небольшой капер.

В 1806 году Кокрейн получает новое задание – крейсировать у берегов Нормандии.

Кокрейн узнал, что в устье реки Жиронды стоят несколько французских корветов. Вечером 5 апреля, «Pallas» встал неподалёку от Кордовской отмели. Около трёх часов ночи абордажная команда на шлюпках зашла в устье реки, подошла к французскому корвету «Tapageuse», и взяла его на абордаж. Когда «Tapageuse» подняла паруса и направилась в море, на остальных кораблях, стоящих на реке, смекнули, что дело пахнет британским флотом – и бросились в погоню.

Одного из преследователей сильно повредила абордажная команда, управляющая захваченным «французом», и шлюп преследователей был вынужден выброситься на берег.

Утром Кокрейн с удивлением увидел идущие на него три корвета неприятеля – на 18, 22 и 24 пушки. После непродолжительного боя все три французских корвета были вынуждены выброситься на берег, чтобы не отправиться на дно и не стать очередными призами наглого шотландца.

В мае 1806 года Кокрейн вступает в бой с 44-пушечным французским фрегатом «La Minerve». Во время боя «Минерва» села на мель, что сделало невозможным потопление фрегата и крайне затруднило абордаж. Вскоре к «La Minerve» подошло подкрепление, и Томасу пришлось отказаться от идеи захвата ценного приза.

Афина Паллада, в честь которой был назван фрегат, видимо, благоволила Томасу Кокрейну. За время службы на «Pallas» Томас мало того, что избавился от долгов – оказался в крупном плюсе. Его заработок на крейсерстве в один момент достиг 75 тыс. фунтов стерлингов. Это и в наше время целое состояние – а в 1806 году и подавно.

2 сентября Кокрейн был назначен капитаном другого корабля – 38-пушечного фрегата «Imperieuse». Некогда называвшийся «Медеей», этот фрегат был построен в Испании, и захвачен британцами в 1804 году.

На верфи в Плимуте «Imperieuse» получил новое вооружение. Теперь фрегат был укомплектован как пушками для дистанционного боя, так и разрушительными карронадами для боя на малой дистанции.

Лорд Китс, к эскадре которого Кокрейн присоединился в ноябре, был не дурак. Он прекрасно знал и о неуживчивом характере шотландца, и о его талантах – и дал нашему герою задание: свободное крейсирование. В декабре Кокрейн захватил три приза, в январе навёл шухера на берегу, но, получив повреждения, вернулся в Плимут.

В августе 1807 года, «Imperieuse» был отправлен в средиземноморье, где Кокрейн выполнял ряд заданий, попутно захватывая призы. Неизвестно, сколько злой шотландец терроризировал бы французское и испанское судоходство на средиземноморье, попутно набивая карманы. Не меньше 16 кораблей он захватил или утопил за время этих приключений. Некоторые корабли Томас уводил со стоянок, попутно уничтожая береговые батареи, некоторые ловил в море. Не без ошибок, конечно – однажды Кокрейн взял на абордаж мальтийский полакр, считая его капером противника. С капером он не ошибся. С противником – до невозможности. Судно было союзным. Так как в этот раз владельцем была не Америка, а всего лишь Мальта, дело быстро замяли и забыли.

В июне 1808 года Испания перешла на сторону Великобритании, усилив антифранцузскую коалицию и урезав источники дохода нашего героя.

Тем временем Томас получил задание – выбить из Барселоны французский гарнизон.

Начал он с линий снабжения. Несколько кораблей, в том числе и «Imperieuse», прервали морскую линию снабжения французов. Сухопутное снабжение прервал десант с «Imperieuse». Вместе с испанскими ополченцами морские пехотинцы перекрыли дорогу из Барселоны на Бланес, после чего атаковали и захватили замок Монгат, задержав продвижение французской армии на месяц.

Ещё одной важной наземной операцией Кокрейна была оборона Росаса, в которой Томас принял самое активное участие. Если бы не поражение союзников и сдача города, Томас ещё долго мог бы руководить защитой форта Тринитат. Уходя из Росаса, Томас наткнулся на французский конвой с припасами для армии. Одиннадцать грузовых судов и два корабля эскорта были захвачены предприимчивым шотландцем.

Ещё одним важным достижением Кокрейна было похищение схемы сигналов наполеоновского флота. Во время очередного рейда на побережье Кокрейн наткнулся в одном из сигнальных постов на хорошо спрятанную сигнальную книгу. Скопировав систему сигналов, Томас аккуратно спрятал книгу и свалил на «Imperieuse». Французы решили, что система сигналов не попала в руки противника.

Но апогея славы на «Imperieuse» Кокрейн достиг в Бою на Баскском Рейде.

Бой на Баскском Рейде

Из-за морской блокады французы долгое время не могли отправить подкрепление на Мартинику, что крайне бесило Наполеона. Французы смогли кое-как отогнать британцев подальше в море, и двинулись вдоль побережья. Эскадра адмирала Гамбье, человека нерешительного, двигалась параллельным курсом с французами, не вступая в серьёзный бой. В принципе, решение понятное – на тот момент берег был с подветренной стороны, и любой неудачный манёвр мог привести к тому, что британские корабли окажутся между вражеским флотом и французским побережьем, на которым им будут не особо рады.

Французская эскадра постепенно отрывалась от британцев, но недалеко от Иль-де-Ре наткнулись на вторую британскую эскадру – три линейных корабля и два фрегата под руководством адмирала Стопфорда шла им наперерез. Французский адмирал Вильоме зашёл в пролив Антиош, надеясь объединить силы с эскадрой, стоящей на рейде Рошфора. Но надежды Вильоме накрылись самым неприятным образом: в рошфорской эскадре большая часть моряков слегла из-за болезней.

Вскоре к заливу Антиош подошли основные силы британского флота во главе с Джеймсом Гамбье, и в конце февраля 1809 года французский флот оказался заперт на рейде Рошфора.Тем временем Томас Кокрейн прибыл в Плимут. Отдохнуть и как следует привести в порядок корабль и себя он не успел.

По личному распоряжению лорда Малгрейва (на тот момент Первый лорд Адмиралтейства), Кокрейн отправился в эскадру Гамбье. Причём на руках у Томаса было распоряжение, что операцию должен провести именно он: этот документ исключил бы конфликтные моменты с разницей в званиях и субординацией.

Фактически Малгрейв не просто убил одним выстрелом двух зайцев – он, можно сказать, гранату в строй зайцев закинул.

Кокрейн к тому моменту уже был членом Парламента от Палаты Общин, и являлся довольно значимой фигурой. При этом наш герой из-за своего характера и острого языка, а также дружбы с нелюбимым в адмиралтействе Генри Дандасом был, мягко говоря, большим булыжником в бюрократическом башмаке Британского флота. Подобное задание подразумевало личную ответственность Кокрейна – в случае провала его политическая, да и флотская карьера рухнули бы в одночасье. В случае успеха – Наполеоновская Франция потеряла бы немалую часть флота, а уж наградить неуживчивого шотландца было бы меньшим из зол. К тому моменту лорд Кокрейн уже зарекомендовал себя как прекрасного моряка и мастера диверсионных операций (если такое определение в то время было). И шансы на успех если и были, то только у него.

Томас прекрасно понимал шаткость своего положения и риски, связанные с этим заданием, и не хотел брать личное командование над операцией, но приказ есть приказ.3 апреля «Imperieuse» присоединился к блокирующей эскадре, и Томас тут же провёл разведку и составил план действий. Под его руководство переходил 21 брандер. Ещё три корабля Кокрейн переделал в особые, «взрывные» корабли – вместо горючки он начинил их порохом. План был в том, что бы не сжечь, а взорвать французский флот.

Одиннадцать линейных кораблей и четыре фрегата, стоявших на якоре под прикрытием береговых батарей Иль-д’Экса, были выстроены в три линии, готовые отразить нападение британского флота.

Атака началась 11 апреля в сумерках.

Западный ветер, сильно напрягавший Гамбье, сыграл Кокрейну на руку. Брандеры вошли в пролив, воспользовавшись приливом и попутным ветром – отмели, рифы и осушки не могли задержать брандеры, а ветер и подъём воды несли корабли-камикадзе на французский флот.

Как там говорится? «Хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах»?

План Кокрейна был прост как флотский пудинг и страшен как бортовой залп линкора. Но вот с надёжностью вышла осечка.

Кокрейн сам командовал двумя брандерами. «Imperieuse», «Aigle», «Unicorn» и «Pallas» (да, тот самый), ждали брандерные команды и прикрывали операцию с моря. Преодолев плавучее заграждение (бон), Кокрейн скомандовал поджечь фитили. Правда, часть фитилей зажги слишком рано, часть горела дольше, чем нужно, а часть – быстрее. Несколько брандеров пошли мимо цели, а шлюпочные абордажные команды вообще остались без дела.

Тем не менее именно эта операция стала зенитом славы Кокрейна в той войне.

Когда французы увидели, что на них движется больше двадцати брандеров, началась паника. Матросы рубили канаты, чтобы уйти от плавучих костров и спасти свои суда – но прилив и сильный ветер в сторону берега сделали то, чего не добились брандеры. Линейные корабли сносило на мели в сторону берега и на отмели и рифы в заливе. Даже те, кто успел поднять паруса на своих кораблях, ничего не успели сделать – слишком мало места, слишком мало времени и слишком много кораблей, которые сталкиваясь, сносило на берег.

В это же время со стороны моря по заливу отработали ракетные корабли. Это не шутка – на вооружении британского флота в то время стояли ракеты Конгрива, которыми в 1807 году британцы весьма удачно спалили дотла Копенгаген. Взрывы, огонь и дым усилили панику на французских кораблях и ещё больше дезориентировали обороняющихся. Канониры французского флота пытались потопить брандеры – но в темноте и дыму не всегда понимали, кто где – и иногда палили по своим.

Помните «Форт Боярд»? И залив, в котором стоит овальный форт с бегающим Паспарту? Вот представьте себе, что форт ещё не достроен, а повсюду на отмелях, бесстыдно выпятив днище, лежат огромные линейные корабли. Крайне неприятное зрелище для француза тех годов, и крайне заманчивое для одного предприимчивого шотландца с острым языком.

Из автобиографии Т. Кокрейна «Автобиография моряка»:

С рассветом 12-го не видно было ни уцелевшей мачты, ни рея, и за исключением Foudroyant и Cassard, все вражеские корабли беспомощно были на мели. Флагман Océan, 120-пушечный трёхдечный, имевший больше всех осадку, был первым на северо-западном краю мели "Паллас", ближе всех к глубокой воде, наиболее уязвимый для атаки; с отливом все лежали на борту, подставив днища нашим ядрам, и, стало быть, совершенно неспособные к сопротивлению.

Утром Кокрейн отчаянно добивался от Гамбье подкрепления – данную ситуацию предприимчивый капитан видел как способ уничтожить французский флот быстро и относительно безопасно. Послав адмирала Гамбье к червям-трактирщикам, Томас повёл «Imperieuse» в атаку, тут же начав перестрелку разом с тремя кораблями – 56, 74 и 80 орудий. Всё это время Кокрейн держал вывешенный сигнал «Веду бой, требую подкрепления». Когда «Imperieuse» получил уже серьёзные повреждения, сэр Томас решил подвести Гамбье под трибунал – и вывесил сигнал «корабль терпит бедствие и нуждается в немедленной помощи», при этом продолжая потрошить три линкора.

Такому сигналу Гамбье отказать не мог – это обозначало бы, что он нарушил устав и сдал корабль противнику, и бросил корабль королевского флота в беде.

Когда запоздалая «поддержка» подошла, французы приняли его за полномасштабное наступление британского флота (потому что не воспользоваться ситуацией было просто нельзя). Новая волна паники снова породила кучу ошибок.

Ошибки, кстати, продолжали преследовать и Кокрейна – он послал шлюпочную команду, чтобы забрать сдавшийся корабль 4-го ранга «Калькутта» — но моряки что-то напутали, и сожгли его к чертям.13 апреля на рассвете Гамбье приказал кораблям вернуться к основным силам флота, но опять-таки был послан Кокрейном. Юридически, операция продолжалась, и согласно распоряжению лорда Малгрейва, руководил ею Кокрейн. И 13-го на канонерных лодках Томас продолжал обстреливать французские корабли, несмотря на приходящие письменные приказы от Гамбье о прекращении атаки.

14 апреля Кокрейн всё же отошёл в море, взял на борт «Imperieuse» депеши от адмиралов Гамбье и Стопфорда и отправился в Англию.

В итоге в Бою на Бискайском рейде французы потеряли четыре линейных корабля, один фрегат и несколько малых судов.

Говорят, именно после этой битвы Наполеон дал Кокрейну прозвище le Loup des Mers, что переводится как «Волк моря», или более привычное для нас «Морской волк».

Крупнейшее поражение Кокрейна

За эту победу Томас Кокрейн был награждён орденом Бани.

Но наш герой не был бы собой, если бы промолчал про Бой на Баскском Рейде и действия адмирала Гамбье.

Кокрейн считал, что если бы Гамбье не струсил, то в том бою заблокированный французский флот был уничтожен полностью. А уж тем более после того, как выбросивший победу адмирал (с указки лорда Малгрейва) был объявлен героем битвы и творцом этой знаменательной победы, Томас позволил себе немало высказываний и обвинений.

Лорд Малгрейв, близкий друг Гамбье, предложил Кокрейну эскадру фрегатов и пехотный полк для независимых операций на французском побережье, если тот не будет выступать против адмирала Гамбье, но был послан в пешее эротическое путешествие. Томас собрал вокруг себя сторонников в Парламенте и вынудил предстать Гамбье перед военным трибуналом.

Первый лорд Адмиралтейства – это серьёзно. Нужные судьи, нужные свидетели, закрытые на откровенную ложь глаза – всё это устроить не сложно при власти, которая была у лорда Малгрейва. Восемь дней шли судебные разбирательства, и в итоге Гамбье был «с честью оправдан». Несмотря на то, что Кокрейна поддерживали некоторые члены Парламента, а народ считал его героем Боя на Баскском Рейде, после вынесения вердикта в чопорном английском обществе отвернулись если не все, то очень многие.

Ни повышения, ни назначения на корабль Кокрейн так и не получил. Долгие пять лет Томас Кокрейн изводил Адмиралтейство в парламенте, не забывая как о врагах, так и о «друзьях», которые от него отвернулись.

Эту битву Томас тоже проиграл.

В 1812 году Томас Кокрейн женился на бедной сироте Кэтрин Фрэнсис Корбет Барнс, из-за чего был вычеркнут из списка наследников своего богатого дяди.

В 1814 году его обвинили в мошенничестве на бирже. Томас Кокрейн был предан процедуре гражданской казни, подвергнут наказанию позорным столбом. Его лишили флотского звания капитана, лишили награды за Бой на Баскском рейде и изгнали из Палаты Общин.

На этом история Томаса Кокрейна может показаться законченной. Но он не был бы собой, если бы осел на берегу и не нашёл себе новые приключения.

Адмирал четырёх держав. Часть 3. Дьявол на русском фрегате.

Заключённый. Изобретатель. Член Парламента

Одним из страшнейших ударов для Кокрейна было лишение ордена Бани. 11 августа 1814 года орден вернули в часовню Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Знамя с гербом Кокрейна сняли, и «спустили по ступеням» — выбросили на улицу из часовни, что обозначало лишение Томаса рыцарского титула и ордена Бани. Такого унижения не было со времён учреждения ордена в 1725 году.

Томас же тем временем сидел в «Тюрьме Королевской Скамьи» — долговой тюрьме. Живой ум шотландца не мог тереть скуку и занялся семейным хобби – изобретательством.

Кокрейн сконструировал новый вид масляного светильника, главным отличием которого была постоянная циркуляция воздуха. Из-за этого светильники горели ярче, дольше не покрывались копотью и нагаром, и главное — стоили в два раза дешевле светильников, которые устанавливали в то время.

В начале октября 1814 года в приходе Святой Анны в Вестминстерском аббатстве восемьсот старых светильников заменили на четыреста новых, разработанных Томасом. Заслуги Кокрейна признали даже его политические оппоненты. Глобальную замену светильников на новые, системы Кокрейна, остановило лишь распространение газового освещения.

Томас Кокрейн считал несправедливым своё заключение, и 6 марта 1815 года бежал из заключения. Он перебросил верёвку из окна своей комнаты на железный шип, установленной на внешней стене тюрьмы. Спуститься со стены нормально не получилось, и Кокрейн навернулся с высоты около семи метров.

По газетам разлетелись объявления о розыске сбежавшего Кокрейна. За вознаграждение в триста гиней его предлагали выдать правосудию. Газеты пестрили упоминаниями о том, где был замечен опальный капитан – во Франции, в Джерси, в Лондоне…

Сам же Кокрейн в то время не таясь ездил по графству Хэмпшир – и никто из местных жителей и не думал его сдавать. Подлечив себя после падения со стены и поправив свои дела, 20 марта Томас Кокрейн (снова избранный в Парламент на тот момент), вошёл с самым невозмутимым видом в Палату Общин.Дело в том, что по законам того времени «ни один член парламента не может быть заключён в тюрьму за неуплату штрафа Королю или по какой-либо другой причине, кроме измены, уголовного преступления или отказа предоставить гарантии для мира». Долговые маршалы, аналог современных судебных приставов, не имели власти в стенах Палаты Общин. Так же власти в парламенте не имели и констебли, так как были, юридически, представителями короны.

Несмотря на заявления Кокрейна о незаконном поведении маршалов, ему было приказано молчать в тряпочку и следовать за представителями закона. Когда Томас отказался, ссылаясь на вышеупомянутый закон, его вынесли из Палаты Общин на руках.

При обыске у Кокрейна нашли пачку табака, которую он купил по пути в Парламент. Ну, это всё равно, что курящий человек купил блок сигарет и пришёл с ним на работу. На вопрос «А зачем вам столько табака?» Кокрейн неаккуратно ответил: «Да чтоб вам в глаза его засыпать!». В итоге пагубную привычку Томаса к табаку и его запасливость раздули как намерение использовать табак для ослепления констеблей. Кокрейн потом шутил, что если бы у него в кармане нашли перочинный нож, то сочли его настолько опасно вооружённым, что для задержания и конвоя призвали бы армию.

Тем не менее неправомерность действий королевских маршалов и констеблей в стенах Палаты Общин была воспринята как унижение достоинства Палаты Общин и оскорбление Парламента короной. Вокруг Кокрейна поднялась шумиха, было несколько разбирательств на тему его неправомерного задержания и заключения, и в итоге 3 июля 1815 года Кокрейн был освобождён под залог в 1 тыс. фунтов.

Кокрейн в глазах правительства был оппозиционером, консерватором и провокатором – он не простил подставу и обвинение в мошенничестве 1814 года, не простил также и результаты военного трибунала над Гамбье после боя на Баскском Рейде. «Проклятое воспоминание о несправедливости, о том, что со мной сделали, никогда не выходит у меня из головы. Вся моя радость обратилась в прах!» — писал он в одном из писем.

Томас Кокрейн продолжал работу в парламенте, продолжая быть крепким куском древесины в филейных частях своих недоброжелателей.

В 1818 году Кокрейн обратился с прощальной речью к Палате Общин.

«Я больше не буду отнимать у вас время», — продолжил он несколькими отрывистыми фразами, произнесёнными с болью и волнением, которые вызвали большое сочувствие в Палате Общин. «Положением, которое я занимал в течение одиннадцати лет в этой палате, я обязан благосклонности выборщиков Вестминстера. Я искренне рад тому, как они поступили по отношению ко мне. Они спасли меня от отчаянного и коварного заговора, который едва не привёл меня к полному краху. Я прощаю тех, кто так поступил, и надеюсь, что, когда они сойдут в могилу, они смогут простить и самих себя. Всё это не имеет отношения к теме, обсуждаемой в Палате Представителей, но я верю, что вы простите меня. Я больше не буду отнимать у вас время — возможно, больше никогда и ни по какому вопросу. Я надеюсь, что министры Его Величества серьёзно отнесутся к тому, что я сейчас скажу. Я произношу это без какой-либо враждебности — такие чувства сейчас покинули меня, — но я верю, что они прислушаются к моему предупреждению и спасут страну, отказавшись от существующей системы, пока не стало слишком поздно.»

Чилийская Война за независимость до прибытия Кокрейна

В Чили борьба за независимость продолжалась уже восемь лет. В 1814 году в битве при Ранкагуа революционные силы потерпели сокрушительное поражение. Из-за амбиций братьев Каррера и внутренних склок, Хосе Мигель Каррера не пришёл на помощь Бернардо О’Хиггинсу, и тот потерпел поражение, чудом оставшись в живых. Эта битва, так же известная как «Катастрофа Ранкагуа», привела к поражению первого восстания и укреплению испанского владычества над Чили.

О’Хиггинс не думал прекращать войну. Бежав в Мендосу, тогда уже провинцию независимой Аргентины, он вместе с Хосе Сан-Мартином, лидером аргентинской Войны за независимость, собрал новую армию.

В 1817 году новая революционная армия перешла Анды, и 12 февраля 1817 года разгромила испанские войска в битве при Чакабуко.

После этого О’Хиггинс направил своих представителей в Старый Свет, искать финансовую и военную поддержку у недругов Испании.Пока Томас Кокрейн ждал достройки своего парохода, О’Хиггинс объявил о независимости Чили, потерпел крупное поражение во Второй битве при Канча-Райаде в марте 1818 года. Тем не менее, ситуацию спас всё тот же Сан-Мартин, разгромив через месяц испанские войска в битве при Майпу.

О’Хиггинс прекрасно понимал, что пока на море господствуют испанцы, независимость Чили под угрозой. И уже в 1817 году была создана первая Чилийская эскадра. Немалую долю в борьбе на море принимали каперы.

Незадолго до прибытия Кокрейна Чилийская эскадра одержала первую крупную победу. Экспедиция из четырёх кораблей захватила испанский фрегат российской постройки «Рейна Мария Исабель», сняла его с мели и увела на рейд Вальпараисо. После небольшого ремонта корабль был назначен флагманом Чилийского флота и получил новое имя – «О’Хиггинс».

El Diablo на русском фрегате

Прибывший в 1817 году дон Хосе Альварес, агент Хосе Сан-Мартина и Бернардо О’Хиггинса, лидера чилийской борьбы за независимость, заинтересовался Кокрейном. Когда именно произошла их встреча, неизвестно.

Чилийское правительство приглашало героя Наполеоновских войн, легендарного Томаса Кокрейна, взять на себя организацию, управление и улучшение военно-морских сил молодой Чилийской Республики.Часто говорят, что Кокрейн немедленно принял предложение. Тем не менее о возможном отплытии в Южную Америку секретарь Кокрейна писал ещё в 1817 году. Причиной задержки стало желание изобретательного шотландца использовать в боевых действиях строящийся пароход «Rising Star». Тяга к техническому превосходству и новинкам не дала результата. Постройка судна задерживалась, а войну за независимость поставить на паузу со словами «Подождите, нам сейчас привезут пароход и того, кто вас семь лет кошмарил», нельзя. 15 августа Томас Кокрейн сел на корабль и отправился в Чили.28 ноября 1818 года Томас Кокрейн прибыл в Вальпараисо (главный порт и военно-морская база Чили в то время) с женой и детьми. Отщепенец на родине, наш герой был тепло принят в Чили. В его честь устраивали обеды и балы, его чествовали все значимые персоны молодой республики. В результате Кокрейн заявил: «Я прибыл сюда воевать, а не плясать», и потребовал перейти к делу.

Томас Кокрейн получил звание вице-адмирала Чили, адмирала и главнокомандующий Военно-морскими силами Республики. 22 декабря его флаг был поднят на фрегате «О’Хиггинс». Томас очень тепло отзывался о качестве корабля и его возможностях.

Шотландец столкнулся с неожиданным казусом. На чилийских кораблях были приняты испанские ордонансы и порядки, сам же Кокрейн был сторонником британского устава. За короткий промежуток времени наш герой реорганизовал чилийский флот на британский манер и ввёл английский язык в обязательное использование на флоте. Довольно логичное решение, учитывая, что большинство капитанов и офицеров были англичанами или североамериканцами. Также Кокрейн ввёл регулярные учения на кораблях и улучшил подготовку канонеров.

Уже в январе 1819 года Кокрейн отправился в первое боевое задание и заблокировал порт Кальяо.28-го числа чилийская эскадра, прикинувшись американскими кораблями, стояла на рейде. Услышав сильную стрельбу, корабли эскадры Кокрейна двинулись через туман в сторону выстрелов, решив, что кто-то из них вступил в бой. Рядом с фрегатом оказалась испанская канонерка, которую по приказу тут же захватили. Командующей лодкой сообщил, что стрельба была всего лишь салютом в честь вице-короля Испании, который обходил батареи. Тем не менее со стен форта заметили захват канонерки. Отходить Томас не стал, и больше двух часов его корабли вели перестрелку с береговыми укреплениями.

Туман сыграл свою роль. Испанцы решили, что по их душу явился весь чилийский флот, и сняли рангоут (в этом случае — стеньги, наращённые элементы мачт) со своих кораблей. Скрепив деревянные элементы цепями, они сделали из рангоута плавучее заграждение. Когда же туман рассосался, они были сильно удивлены, видя, что противником является их же бывший корабль.

Так состоялось знакомство испанских колониальных властей с новым адмиралом Чилийского флота. Так как испанцы не знали, что им противостоит злой шотландец, который попортил им немало крови пятнадцать лет назад, они прозвали условного адмирала чилийцев «Эль Дьябло». Потом среди них это прозвище закрепилось за Кокрейном, к его большому удовольствию и гордости.28 февраля Кокрейн захватил остров Сан-Лоренцо. Освободив чилийских солдат, находившихся в плену на острове, Томас был поражён отношением испанских властей к военнопленным – тех держали в кандалах как рабов, и как рабов использовали.

Кокрейн предложил испанскому вице-королю Хоакиму де ла Песуэле обменять оставшихся чилийских военнопленных на тех испанцев, что попали к нему в плен – но получил отказ.

В начале апреля Кокрейн направился в Уачо, где после нескольких выстрелов из бортовых орудий испанский гарнизон покинул город.

До июня Томас Кокрейн громил роялистские силы на побережье Перу, пополняя казну молодой республики.

В сентябре чилийская эскадра снова вышла в экспедицию. В конце сентября Кокрейн снова заблокировал рейд Кальяо – в этот раз без увёрток и ухищрений.

Порт был хорошо подготовлен к приходу Эль Дьябло Кокрейна. Томас решил сделать ставку на ракеты Конгрива – но безалаберное испанское отношение к ракетам сделало их более опасными для самих чилийцев.

Тем не менее, до декабря наш герой блокировал рейд Кальяо, ожидая какой-либо возможности нанести удар. Также он ждал прибытия испанского конвоя — двух линейных кораблей, фрегата и транспорта.

Конвой же в это время терпел бедствие. Линейный корабль «Алехандро I», купленный у России, сочли непригодным для перехода через пролив Дрейка, и старый корабль повторно пересёк Атлантику, уже в обратную сторону.

Второй линейный корабль, «Сан-Тельмо», пропал без вести в шторме у мыса Горн. Позже на острове Левингстона будут обнаружены следы кораблекрушения, и остров признают местом гибели «Сан-Тельмо» и всех 644 членов экипажа.

Ракеты не сработали, испанский конвой не пришёл. Кокрейн понимал, что делу революции (и его собственной репутации) нужна крупная победа.

Вальдивия

Вальдивия была крупным опорным и перевалочным пунктом испанского флота и армии. Лишить Испанию стратегически важного объекта и дать молодой республике ещё одну военно-морскую базу было делом рискованным.

Сначала Кокрейн отправился на разведку. Зайдя на рейд Вальдивии 18 января 1820 года под испанским флагом, он принял на борт лоцмана и его сопровождение из офицера и нескольких солдат. Учтиво взяв в плен своих «гостей», Кокрейн начал осматривать фарватер. Задержка офицера сопровождения вызвала подозрение у начальника гарнизона, и через некоторое время по «О’Хиггинсу» открыли огонь береговые батареи. Фрегат, не вступая в бой, отошёл от берега.

Сколько Кокрейна ни корми – дай приз забрать. От пленного офицера Кокрейн узнал, что в порту ждут бриг с жалованием для гарнизона. Три дня шотландец занимался «разведкой», а потом обнаружил вышеупомянутый бриг, идущий в сторону порта. «Разведка» неожиданно закончилась, бриг «Портилло» был захвачен с грузом серебра и почтой – после чего Кокрейн отошёл в Консепсьон. Зафрахтовав там чилийскую шхуну и бразильский бриг и погрузив на них 250 солдат, взятых из гарнизона города, Кокрейн снова двинулся к Вальдивии.

29 января из-за раздолбайства офицеров, проспавших поднявшийся ветер, флагман чилийского флота налетел на риф и получил течь. Сначала Томасу пришлось успокаивать экипаж, который собирался покинуть корабль. Потом, офигевая от анатомических аномалий плотника, Кокрейн сам руководил ремонтом корабля. Течь была ликвидирована, но пороховой погреб залило водой. Томас перенёс флаг адмирала на шхуну «Монтесума», перегрузил на неё и бразильский бриг десантную команду, и отплыл в Вальдивию 2 февраля. Повреждённый фрегат же остался в море для прикрытия.

Гавань Вальдивии была неприступна с моря. Шесть фортов защищали гавань. И Томас Кокрейн решил, что раз нельзя взять Вальдивию с моря – он возьмёт её с суши.3 февраля в гавань зашли бриг и шхуна и запросили лоцмана, прикинувшись остатками конвоя из Кадиса. На приказ выслать шлюпку испаноязычные моряки ответили, что шлюпки смыло во время шторма (на самом деле шлюпки были спрятаны за бортом кораблей). Испанцы уже подозревали всех и каждого – репутация El Diablo Кокрейна шла впереди него. Согнав гарнизон на пристань, они ожидали прибытия «конвоя».

Человеческий фактор и кривые руки – это страшно. Одна из шлюпок отвязалась, и уловка Томаса была раскрыта. В тот же миг, как шлюпку заметили со стен форта Агуада-дель-Инглес, береговые орудия открыли огонь по кораблям.

Высадив войска на небольшой пляж у форта Инглис, Кокрейн отправил солдат на штурм. Часть десантной команды поднималась по узкой тропинке от форта к берегу, а небольшой отряд взбирался по крутой скале. Когда же тыловой отряд после ружейного залпа начал свою штыковую атаку с криками арауканских индейцев, дух испанцев был сломлен и они бежали из форта.

Чилийцы захватили форт, потеряв семь человек.

Успех был развит. Пушки соседних двух фортов и батарей были бесполезны против атаки с суши, и пользуясь паникой и суетой, люди Кокрейна захватили и их, фактически заняв всю западную часть бухты. Остатки роялистских сил западного берега бухты укрылись в замке Корраль. Комендант замка сильно запил.

5-го февраля бриг и шхуна революционеров прошли под огнём форта Ниблы и приняли на борт двести человек из тех, кто захватывал укрепления западного берега, делая вид, что готовятся начать штурм восточного побережья.

В это время показался «О’Хиггинс», идущий с моря в сторону Вальдивии под чилийским флагом. Так как корабль из-за течи сидел в воде довольно глубоко, испанцы решили, что с подкреплением к нападавшим явился сам Кокрейн на фрегате, забитым солдатами. Гарнизон бежал из города.

Один из кораблей, участвовавших в захвате города, всё же был потерян – бразильский бриг сел на мель, корпус его разошёлся, и он затонул.

В Вальдивии Томас Кокрейн захватил более 50 тонн пороха, огромное количество ядер и пуль, 128 оружий и судно «Долорес». Но самым значимым в этой победе стала потеря испанцами крупнейшего опорного пункта и базы флота.

Перуанская Экспедиция

Следующей вехой в борьбе за независимость стран Южной Америки было освобождение Перу из-под власти всё той же Испании. 20 августа 1820 года из Вальпараисо отплыла эскадра, получившая позже название Освободительной Перуанской Экспедиции. Более четырёх тысяч солдат высадились в Перу, недалеко от города Писко. Долгое бездействие Сан-Мартина, обусловленное конфликтами как внутри Аргентинского, так и Чилийского правительств, взбесило деятельную натуру нашего героя. Кокрейн поднял якоря и отправился в Кальяо на разведку. Там разведчики на лодках обнаружили, что из трёх крупнейших кораблей испанского флота в бухте стоит только один, самый крупный – фрегат «Эсмеральда».

Кокрейн не был бы Кокрейном, если бы упустил такую возможность.

Ночью, в полной тишине, лодки чилийцев двинулись в гавань. Пройдя мимо нейтральных американцев, которые пожелали им удачи в операции, лодки с двух сторон подошли к бортам «Эсмеральды», и абордажная команда ворвалась на палубу. Одним из первых поднявшихся на палубу фрегата был сам Томас Кокрейн.Нельзя сказать, что сонных испанцев «взяли тёпленькими» — сражались они отчаянно. Но чуть больше чем за четверть часа фрегат был захвачен.

На берегу поняли, что дело пахнет Кокрейном, и открыли огонь по «Эсмеральде», уходящей из бухты.

Незадолго до этого британский фрегат «Гиперион» и американский фрегат «Македониан» вышли из бухты, расположив на корме фонари в виде определённого сигнала, обозначающего нейтральное судно. Отойдя подальше от берега, на «Эсмеральде» повторили этот сигнал, и на берегу прекратили огонь, боясь по ошибке попасть в нейтральный корабль.

Несмотря на успех операции, Кокрейн был в бешенстве. Из-за низкой дисциплины и неорганизованности абордажники предались грабежу и пьянству и проигнорировали приказ захватить или потопить остальные испанские корабли в гавани.

Тем не менее после захвата «Эсмеральды» военное превосходство Испании на море рухнуло окончательно. Кокрейна в очередной раз превозносили как героя.

Но ещё эта операция настроила против него Сан-Мартина, который обвинил Кокрейна в том, что тот присвоил все победные лавры себе.

Напряжение между лидерами росло. Кокрейн в марте 1821 года совершил несколько рейдов на порты роялистов. Переговоры о признании независимости Перу, которые пытался проводить Сан-Мартин, провалились. Это привело сначала к блокаде Лимы (столицы Перу), а потом и к взятию города. 28 июля Хосе Сан-Мартин провозгласил Акт о независимости Перу.Окончательно Кокрейн рассорился с Сан-Мартином в августе 1821 года. Томас попросил денег для выплаты зарплаты морякам у ставшего протектором Перу революционера. Ну, по крайней мере, так он написал в автобиографии.

На самом же деле Кокрейн попросил новое правительство Перу выдать ему обещанные призовые. За захват кораблей и за захват провинции.

Сан-Мартин сказал Томасу «забрать эти корабли и убираться с ними куда душе угодно», а оплату и призовые требовать с правительства Чили – они моряков нанимали, а не Перу. Также протектор возмутился меркантильностью чилийского вице-адмирала, и обозвал его El Metálico Lord («Металлический лорд») за тягу к звонкой монете.

Кокрейн был крайне раздосадован таким ответом. Ещё больше его раздосадовало предложение Сан-Мартина перейти на службу в перуанский флот вместе со всеми кораблями.

Досада злого шотландца – дело серьёзное.

Кокрейн знал, что из Кальяо в Анкон отправился корабль «Сакраменто» с казной Сан-Мартина. После недолгого разговора с командой, решение было принято. «Сакраменто» догнали, взяли на абордаж и забрали груз серебра и золота, на тот момент эквивалентный 285 000 долларов (около тринадцати миллионов в пересчёте на современные доллары, если не ошибаюсь). Денег хватило покрыть расходы, выплатить призовые команде и «оставить немного себе на чёрный день».

Бернардо О’Хиггинс, правитель Чили, горячо и радостно встретил эскадру Кокрейна в Вальпараисо. Он поддержал действия Томаса, но попросил того не совершать нападок на Хосе Сан-Мартина – после попытки перевербовать Кокрейна и захватить чилийский флот, а также «акта справедливости» с изъятой казной отношения между странами накалились.

Томас видел разложение в правительстве Чили, коррумпированность и всё то, что когда-то испортило ему жизнь в британском Адмиралтействе и Парламенте.

18 января 1823 года Томас Кокрейн подал в отставку с должности командующего чилийским флотом. Он слишком разочаровался в том, что происходило в правительстве Чили – и нашёл себе новую цель.

В Бразилии поднималось восстание против португальского владычества. Сев на всё-таки прибывший в Вальпараисо пароход «Rising Star» («Восходящая звезда»), Томас Кокрейн отправился на место новой службы и за новыми приключениями, о которых рассказ пойдёт в четвёртой части нашей истории.

P.S.

Бернардо О’Хиггинс подал в отставку 29 января того же года. Вполне возможно, что именно по его совету Кокрейн фактически бежал от членов правительства, которым национальный герой был бельмом на обоих глазах.

Адмирал четырёх держав. Часть 4. Бразильский взлёт и греческий провал

В конце прошлой главы мы оставили Томаса Кокрейна на борту парохода «Rising Star». Пока наш герой добирается до Бразилии, расскажем о его детище.

«Восходящая звезда» чилийского флота

Пароход «Восходящая звезда» был уникальным кораблём с непростой судьбой. Так как пароходостроение в то время ещё развивалось и было не самым дешёвым удовольствием, то экспериментировали судостроители на своих заказчиках.

Не избежал этой участи и проект Кокрейна. Корабль планировался именно как военный – поэтому гребное колесо было одно, на оси симметрии, и пряталось в корпусе. Также колесо было подъёмным – при хорошем ветре оно поднималось, и «Восходящая звезда» шла под парусами.

Двигатель на судне был откровенно слабым – всего 70 лошадиных сил и был скорее вспомогательным агрегатом. «Восходящую звезду» считают первым военным пароходом. До него паровой двигатель поставили на плавучую батарею «Демологос», служившую частью оборонительной системы Нью-Йорка. Но плавучая батарея – не военный корабль, а большое немореходное корыто с кучей пушек. Так что первенство в постройке военного парохода всё же осталось за Кокрейном.

После того, как «Восходящая звезда» переправила бывшего главу чилийского флота в Бразилию, корабль остался во флоте Чили. В 1826 году с него сняли паровую установку и колесо, и продали в частные руки как коммерческое судно. Выполняя рейс с грузом сала и конопли из Санкт-Петербурга 30 октября 1829 года корабль сел на мель, и 1 ноября затонул.

В боях «Восходящая звезда» участия не принимала, и осталась в памяти лишь как интересный проект и первый пароход в Тихом Океане.

Бразильская война за независимость до прихода Кокрейна

В 1808 году король Португалии Жуан VI бежал в Бразилию от войск Наполеона, оставив Португалию под руководством ставленника-англичанина. Из-за увеличения свобод и довольно либеральной политики в колонии, Жуан заручился немалой поддержкой части населения. В 1820 году прогремела Португальская либеральная революция, и Жуану VI пришлось вернуться в метрополию и присягать конституции. Наместником в Бразилии король оставил своего сына, инфанта (принца) Педру. Полное имя приводить не будем, там целых восемнадцать слов.

Педру Первый устранил революционные настроения в армии, но часть населения желала попрощаться с далёкой и маленькой Португалией, по сравнению с которой Бразилия была огромным и богатейшим государством. Наследный принц почесал голову и пришёл к логичному выводу: «Не можешь уничтожить – возглавь». Да и когда на голове корона, она приятнее чешется.7 сентября принц объявил о независимости Бразилии, 21 сентября Государственный совет провозгласил его конституционным императором Бразилии, а 12 октября прошла торжественная инаугурация. 1 декабря Педру Первого короновали.

Правда, не всем жителям Бразилии понравилось поведение Педру, и северные провинции остались верны португальской короне.

Раскол затронул и армию. Часть войск встала на сторону португальского короля Жуана VI, часть – на сторону его обнаглевшего сыночка. С флотом ситуация обстояла не в пользу молодого государства. Стратегические порты на севере Бразилии были под контролем метрополии, и большая часть флота осталась верна королю Жуану.

Несмотря на пару побед на суше, положение Бразилии было очень шатким. Португалия пользовалась господством на море и могла как заблокировать немногочисленные порты, так и доставить подкрепление из Европы или перебросить войска к столице по морю.

Педру Первый был хоть и не очень хорошим сыном, но дураком точно не был, и заключил сделку с дьяволом, а точнее – с самим «El Diablo», Томасом Кокрейном.

Адмирал флота Бразильской империи

13 марта 1823 года Томас Кокейн прибыл в Рио-де-Жанейро, и 21 марта наш герой был провозглашён Первым Адмиралом Национального Имперского Флота. В тот же день на флагмане бразильского флота был поднят флаг адмирала Кокрейна.

В качестве флагмана Кокрейну достался линейный корабль «Педро I». Судно было старше Томаса – его построили в Баии, в Бразилии, в 1760-1763 годах. Старомодный, в классическом иберийском стиле, с высокой кормовой надстройкой и большим латинским парусом на бизани. Изначально названный «Святой Антоний и Святой Иосиф» («Santo António e São José»), за время службы корабль сменил несколько названий и прошёл несколько крупных ремонтов и модернизаций. К 1823 году шестидесятилетний корабль снова был модернизирован, получил более классическое для линейных кораблей парусное оснащение и увеличенное до 74 пушек вооружение.

3 апреля бразильский флот впервые вышел в море под руководством нового адмирала. Томас Кокрейн прекрасно понимал, что без поддержки из-за океана португальские силы в Бразилии окажутся на осаждённом положении. 1 мая бразильская эскадра подошла к Баии, планируя заблокировать столицу португальских сил.

Эскадра Кокрейна состояла из флагмана, фрегата «Пиранга» и двух торговых клиперов, переоборудованных на манер корветов. Чуть позже к эскадре присоединился ещё один фрегат.

С экипажами дело обстояло откровенно плохо. На «Педро I» основой экипажа были 160 британских и американских моряков. В качестве морских пехотинцев (абордажников) Кокрейн взял самых замотивированных сторонников независимости – освобождённых рабов. Сто тридцать чернокожих вольноотпущенников с удивлением осознавали, что они теперь свободные люди, и палубу на кораблях приходится драить не им, а морякам-европейцам. Кокрейн понимал, что такой подход даст ему самых преданных бойцов, а моряки португальского происхождения по его мнению были больше ни на что не годны.

4 мая навстречу бразильцам вышел португальский флот. Кокрейн увидел тринадцать разных кораблей, выстроившихся в боевой порядок. Подав эскадре сигнал следовать за ним, адмирал повёл свой корабль навстречу противнику.

Сложно представить, как орал и разорялся наш герой. Из всей эскадры за ним пошёл только перевооружённый клипер «Мария Да Глория». На остальных кораблях взбунтовались моряки португальского происхождения. Не миновала эта участь и флагман: два португальских моряка из экипажа «Педро I» заблокировали подачу пороха из порохового погреба, арестовав носильщиков.

Неизвестно, на каком языке орал Кокрейн – английском, гэльском или португальском, но под матюки нового адмирала бразильский флот отступил. Попутно пришлось брать на абордаж один из собственных транспортов, на котором восставшие от беззакония («как так, негры получают нормальное жалование, а мы палубу скоблим!») матросы португальского происхождения захватили управление и хотели переметнуться к врагу.

Кокрейн был недоволен состоянием парусов и картузов, пороховыхкартриджей для пушек — небольших мешочков с нужным количеством пороха, которые заряжают прямо в дуло пушки. Для безопасности стрельбы на новые мешочки по приказу адмирала пустили сигнальные знамёна и запасные паруса.

Предательство моряков португальского происхождения тоже не осталось без внимания. Всех британских и американских моряков и офицеров Кокрейн собрал у себя на флагмане. «Мария да Глория», также отличившаяся в позорном бое 4 мая, получила самых опытных и верных моряков с остальной эскадры. Оставшиеся корабли под руководством людей, заслуживающих доверия, наш герой оставил в море, сказав, что без преданной команды и нормального оснащения он лучше использует их как брандеры.26 мая два переоборудованных корабля заблокировали порт Морро-де-Сан-Паулу. 12 июня Кокрейн решил «проутюжить» заблокированную португальскую эскадру, и подошел к кораблям противника вплотную. Внезапно стихший ветер не позволял маневрировать во время возможного боя, и вместо атаки наглый шотландец устроил разведку. Флагман бразильского флота плавал между португальских кораблей, и на вопрос «А вы, собственно, кто?» Кокрейн спокойно отвечал «Английский корабль». Этого ответа вполне хватило, чтобы успокоить доверчивых португальских моряков.

Когда отдыхающие на балах капитаны и адмирал узнали, что в край, оборзевший Кокрейн на линейном корабле, прошёл между их кораблей и ушел восвояси, их шоку и страху не было предела.

Стоит заметить, что Томас Кокрейн в то время уже стал живой легендой. Его похождения и подвиги в Наполеоновских войнах отошли на второй план – под его руководством из Тихого Океана был выбит испанский флот, а сам Кокрейн уже был героем двух революций. Захват Вальдивии с неполными тремя сотнями солдат, дерзкие акции и набеги – всё это вселяло страх португальским офицерам. И когда всего два корабля блокировали побережье Баии, португальцы долго не решались выйти в море или дать бой. Также португальцы прекрасно помнили о Бое на Баскском Рейде и об умении Кокрейна использовать брандеры. Страх полного уничтожения флота и пожаров на побережье основательно засел в головах португальского командования.2 июля тринадцать португальских военных судов и около семидесяти транспортов бежали из Баии от одного линейного корабля и одного переоборудованного торгового клипера. Кокрейн гнал португальскую эскадру до самой Португалии.

Маркиз Мараньян

26 июля Томас Кокрейн на флагмане бразильского флота под португальским флагом вошёл в устье реки Мараньян и встал на рейде одноимённого города. Прибывший линейный корабль был воспринят португальским гарнизоном как долгожданное подкрепление, и на борт «Педро I» тут же отправили гонца с поздравлениями об окончании перехода через океан. Когда посланники увидели на борту того самого El Diablo Кокрейна, радость сменилась ужасом. Наш герой не был бы собой, если бы не усилил эффект от своего появления. С курьером он отправил отцам города послание, в котором он описывал огромный флот с войсками, идущими на захват провинции. Он искренне сожалел о том, что свободолюбивые бразильцы и бывшие рабы всей душой ненавидят португальского короля и его сторонников, и о том, что город будет предан мечу. Приправив эти ужасы историей о том, что большая часть бежавшего из Баии конвоя уже стоит в качестве призов в Рио-де-Жанейро, Кокрейн выразил надежду, на помование от нового правительства Бразилии для бывших лоялистов, если они искренне позволят народу выбирать судьбу новой родины и перейдут под руку императора Бразилии.

На следующий день делегация жителей Мараньяна поднялась на палубу «Педро I», и сделала символическое предложение Томасу Кокрейну сдать корабль. Получив отказ, они тут же подали иск с прошением взять провинцию Мараньян под опеку императора Бразилии Педро Первого.Томас Кокрейн за сутки захватил для Бразильской Империи целую провинцию без единого выстрела, если не считать салют из всех орудий, которым приветствовалось поднятие нового флага над городом.

Утром следующего дня верные португальскому королю войска покинули город, и на корабле отправились в Европу – пока блеф наглого шотландца не был раскрыт.9 ноября Томас Кокрейн вернулся в Рио-де-Жанейро, предоставив отчет лично императору. 25 ноября за заслуги в борьбе за независимость Томас Кокрейн получил титул маркиза Мараньяна, а 19 декабря наш герой стал членом Тайного Совета бразильского правительства.

За полгода боевых действий на море Томас Кокрейн перерезал пути снабжения португальской армии в Южной Америке, изгнал в Европу португальский флот и присоединил к Бразильской Империи территорию, по площади равную половине Европы.

Как всегда, основным камнем преткновения стали призовые деньги. Кокрейн обивал пороги и пытался выбить из правительства Бразилии долю призовых, чтобы расплатиться со своими моряками (и про себя не забыть).

Несмотря на дружеские отношения с императором Педро, острый язык Томаса всё равно обеспечил ему врагов в правительстве молодой империи. Кроме неуживчивого характера и требования призовых, у Кокрейна был ещё один крупный недостаток – он был иностранцем. Причем не просто иностранцем – он был британцем.

Во время войны за независимость и после неё именно Британия стала основным торговым партнёром Бразилии. Старые торгаши, чей бизнес был построен на вывозе ресурсов в Португалию, были не рады такому раскладу – а тут ещё в правительстве засел злой шотландец, которому корона должна немалую сумму.

С этим была связана одна забавная история.3 июня 1824 года на борт «Педро I» поднялась проверяющая комиссия от морского министерства. Обыскав корабль, чинуши изъяли все найденные деньги и ценности. Сам Кокрейн в это время был на берегу, и, узнав о новой напасти, он среди ночи вломился в императорский дворец, требуя аудиенции у Педро. Лакей пытался остановить Томаса, говоря, что император уже спит – но наш герой не сдавался, апеллируя к своему привилегированному праву как члену Тайного Совета будить монарха в любое время.

Император и правда спал, но Томас так разорался, что Педро проснулся и вышел к своему другу в ночной рубашке.

Томас объяснил императору, что в случае смотра он с группой сопровождения должен находиться на борту, иначе матросы воспримут «проверяющих» как пиратов и скормят их рыбам.

В ответ Педро сказал, что не у одного Томаса враги в правительстве. И что лично он никакого отношения к этой «проверке» не имеет. Император обещал: он не допустит позора своего адмирала, и пообещал, что утром прикинется больным и под шумок решит эту проблему.

Утром император действительно заболел и слёг. Толпа горожан ринулась к дворцу справиться о здоровье любимого владыки. Не оставил без визита своего друга и Томас.

Когда Кокрейн зашёл в комнату, императора, а за ним и его адмирала разобрал хохот от курьёзности ситуации. Министры были в изумлении – но друзья сохранили свой секрет.

И император решил проблему, как и обещал.

Нападки пропортугальских сил в правительстве Бразилии довели Кокрейна до ручки в начале 1825 года. Перенеся свой флаг на фрегат «Пиранга», 18 мая он отплыл в Европу.25 июня фрегат бросил якорь в Спитхеде, Англия.Поездка Кокрейна была воспринята оппозиционными силами в бразильском правительстве как повод снять Томаса с должности Первого Адмирала флота. В принципе, учитывая тот факт, что Кокрейн устроил вояж на корабле военного флота Бразилии без приказа, по личным интересам, иначе как бегством с угоном фрегата это путешествие не назвать.

Томас Кокрейн попрощался со своим другом, Педро Освободителем, в письме. На этом его южноамериканские приключения завершились.

Греческий адмирал

Романтичный образ борца за свободу и дерзкого флотоводца принесли нашему герою невероятную популярность. В театре в Эдинбурге чету Кокрейнов встречали такими аплодисментами, что леди Кокрейн разрыдалась от избытка чувств. Естественно, кроме восхищения наш герой вызывал интерес и другого рода – профессионального. Уже четыре года греческий народ сражался за освобождение от османского владычества.

Переговоры с освободительным движением Греции начались почти сразу по прибытии Кокрейна в Англию. Пока Томас не получил окончательную отставку от правительства Бразилии, он, сохраняя честь, отказывался возглавить греческий флот.

Но сразу после того, как Томас Кокрейн счёл себя свободным от любых обязательств, он выставил греческим борцам за свободу условия - 37 тыс. фунтов, авансом, и в случае победы Греции ещё 20 000 фунтов доплаты. Постройка новых, крепких фрегатов и нескольких пароходов – без нормальных кораблей Кокрейн не хотел ввязываться в бои с османским флотом.

Подготовка и строительство кораблей затягивалось. Парусные фрегаты были заказаны в Америке – в то время в моде были крутобокие американские фрегаты из виргинского дуба. То, что постройка пароходов дело небыстрое, Кокрейн знал ещё по истории с «Rising Star».

Отплытие Кокрейна задерживалось вместе с подготовкой флота, но в апреле 1826 года произошла резня в Месолонги. Подвиг жителей и трагедия их исхода расшевелила как движение филэллинов, так и правительства стран, поддерживавших греческую борьбу за независимость.21 февраля Томас Кокрейн был назначен адмиралом греческого флота, и отправился из Марселя в Грецию на шхуне «Unicorn», и 18 апреля состоялось торжественное вступление нашего героя в должность. Тем не менее Томас Кокрейн отказался приносить клятву на евангелии, но произнёс текст присяги.«Я клянусь пролить свою кровь за безопасность греков и за освобождение их страны; я клянусь, что не откажусь от их дела до тех пор, пока они сами не откажутся от него, и будут поддерживать меня».

Томас Кокрейн снова решил стать изобретателем. Для строительства брандеров нового типа наш герой пригласил каменщиков. Репутация Кокрейна как эксперта в использовании брандеров закрепилась ещё с боя на Баскском рейде. Пожав плечами, корабелы согласились. Брандеры с каменными переборками, которые, по мнению Томаса «Должны были взрывать не только корабли, но и крепости», затонули при спуске на воду, унеся с собой немало денег и крупную часть репутации шотландского изобретателя.

Но не только брандерами воевал Томас Кокрейн. И в апреле 1827 года он двинулся на помощь осаждённому Акрополю.

Фалерон и Александрия

Осада Афинского Акрополя длилась с июля 1826 года. Дважды в Акрополь прорывались бойцы подкрепления с порохом и продовольствием. Была и попытка снять осаду, но она кончилась разгромным для повстанцев поражением в битве при Каматеро в январе 1827 года.

В начале марта к Афинам подошёл отряд одного из вождей греческой революции – Георгиоса Караискакиса. Османы попробовали выбить подошедших повстанцев – но понесли потери и отступили. Защитники Акрополя воспрянули духом, а к отряду Караискакиса потянулись подкрепления и добровольцы.

В апреле к побережью подходят корабли под руководством Кокрейна. На одном из кораблей находился назначенный главнокомандующий сухопутными войсками повстанцев – Ричард Чёрч. По словам современников, человек недалёкий. По словам Караискакиса – «Капитан голета (тип корабля)». Чёрч не спускался на берег и «командовал» войсками с борта корабля.

Георгиос Караискакис имел собственный план действий по снятию осады, в котором были учтены возможности освободительной армии, но Чёрч и Кокрейн настаивали на битве в поле.

После нескольких дней ссор и споров Караискакиса вместе с частью армии на кораблях перевозят в Фалерон, откуда греческий десант атаковал турецкие позиции. Флот под руководством Кокрейна вошёл в гавань и открыл огонь по османским позициям, поддерживая атакующих с двух флангов повстанцев. В скором времени всё побережье оказалось в руках греков.

Остатки осман заперлись в монастыре Святого Спиридона. Кокрейн и Чёрч настаивали на начале штурма под предводительством Караискакиса, но тот посылал недогенерала с адмиралом в пешее эротическое, и ждал. Вода и провизия в монастыре были не вечны.

Через два дня осаждённые в монастыре подняли белый флаг. После коротких переговоров турецкому гарнизону монастыря было дозволено уйти, сохранив оружие. Одним из заложников у уходящих осман стал Георгиос Караискакис – человек, чьему слову турки верили безоговорочно.

Тем не менее во время отхода осман один из греков попытался отнять оружие у турка. Тот оказал сопротивление, началась потасовка, которая переросла в резню. Греки резали осман, не готовых к такому развитию событий – а между ними носился Георгиос Караискакис, который пытался остановить бойню.

Странность ситуации заключалась в том, что Караискакис был героем, на которого греки смотрели с восхищением. Все знали, кто именно был заложником у турок, и все понимали, чем может кончиться подобная провокация. Но турки не тронули греческого генерала. То ли им было не до того, то ли они понимали, что тот не виноват в произошедшим – в любом случае резню при монастыре Святого Спиридона Георгиос Караискакис пережил вполне благополучно.

План атаки на Афины был прост. Десант со стороны Фалерона (с юго-востока) должен был отвлечь турок, в то время как основной удар по осадному лагерю должен был быть нанесён с запада через оливковую рощу. У Османов было более двух тысяч кавалеристов, которые потеряли бы всё преимущество в случае боя в лесу. Старые оливковые деревья были прекрасным прикрытием для пехотинцев и знатной помехой для кавалерии.

Вечером перед штурмом силам Караискакиса доставили порох. Георгиос был в бешенстве – запаса пороха едва хватило бы всего на два часа боя.

Рядом с позициями Караискакиса стоял небольшой отряд британцев. То ли желая отметить грядущую победу, то ли решив, что хватит считать греков за полуживотных, англичане решили угостить греков винишком. Подвыпившие бойцы совершенно внезапно решили показать удаль и начали перестрелку с турками. Те, не будь дураками, решили совершить вылазку.

Георгиос Караискакис, несмотря на всю свою нелюбовь к англичанам, бросился им на выручку. С немногочисленной кавалерией греческий революционер отогнал османов, но был тяжело ранен. Его доставили на голет «Спартанец». Герой революции запретил подпускать к себе английских врачей и произнёс ставшую знаменитой фразу: «Я знаю виновника, если выживу — отомстим». Когда же стало понятно, что выжить раненому греку не суждено, он огласил завещание. Спустя сутки после ранения Георгиос Караискакис скончался. К его смерти мы ещё вернёмся позже.

Под радостные салюты османов, узнавших о смерти своего злейшего и опаснейшего врага, на берег, наконец, сошёл Роберт Чёрч. И первым же его приказом была отмена планов погибшего героя.

Вся операция теперь должна была проходить со стороны Фалерона силами десанта. Высадку повстанческая армия совершала при свете дня, на виду у турок.

Османский генерал Кютахья ждал атаки с ещё двух направлений. Опытный полководец не верил в непроходимую тупость англичан и считал, что поражение неизбежно. Когда же он «внезапно» понял, что атака будет всё же только со стороны Фалерона, то около девяти тысяч османских пехотинцев при поддержке двух тысяч кавалеристов бросились на три тысячи повстанцев.

Разгром был очевиден. Две трети повстанцев погибли. Около двухсот пятидесяти попали в плен. Чёрч и Кокрейн бежали с поля боя, наш герой – вплавь.

После чудовищного поражения, равного которому не было в карьере Томаса, его авторитет был подорван. Вскоре Кокрейн предпринял рейд на Александрию, в гавани которой, якобы, находился османский флот. Источник информации был сомнительный, но адмирал приказал – и флот ушёл на юг.

Атака на Александрию достойна отдельного смеха. Решив использовать для сожжения османского флота любимые брандеры, Кокрейн замаскировал флотилию под торговый конвой. Маскировка не удалась – и капитан патрульного турецкого брига поспешил в гавань с донесением. Спешил он слишком неудачно и сел на мель.

Вместо того чтобы пройти мимо и продолжить атаку, гений-флотоводец отправил два брандера сжигать патрульное судно. Из трёх кораблей получился отличный сигнальный костёр. Внезапное нападение почему-то не получилось – и Томас Кокрейн увёл свой флот обратно.

Авторитет Кокрейна был уничтожен. Ему давали какие-то маловажные задачи, и больше ни одного крупного сражения он не провёл. Единственным его успехом стал захват двух османских корветов.

В октябре 1827 года грянуло Наваринское сражение. В Наваринской бухте объединённый флот Англии, Франции и Российской Империи разбил турецкий флот. В этой битве Томас не участвовал.

В декабре 1827 года сказочный Кокрейн на единороге (шхуне «Unicorn») тайком бежал в Англию. Восемь месяцев его не было – по словам самого Кокрейна, «он всячески помогал делу Греции из Лондона и Парижа».

Когда в конце сентября Кокрейн вернулся в Грецию на парусно-паровом корабле «Гермес», турецкий флот уже был отвлечён на русско-турецкую войну, а в Греции высадился французский десант.

Кокрейн в письме Иоану Каподистрии великодушно отказался от двадцати тысяч фунтов, обещанных ему в случае победы Греции в борьбе, и от доли с продажи двух захваченных им кораблей. Эти деньги Кокрейн пожертвовал на содержание семей погибших греческих моряков. Отношения к Кокрейну это не изменило – Каподистрия потребовал с Кокрейна снять с мундира все греческие знаки различия, не называть себя греческим адмиралом и как можно быстрее покинуть страну.

Отправленный в отставку шотландец на бриге «Прозерпина» был доставлен во Францию. По его словам, команда брига относилась к нему как к заключённому, держа «героя революции» впроголодь и оскорбляя его.

Томас Кокрейн вернулся в Британию, закончив свою карьеру в войнах за независимость и завершив своё третье назначение на должность адмирала.

Впереди неуживчивого шотландца ждало четвёртое назначение.

Адмирал четырёх держав. Часть 5. Революционер Его Величества.

После сокрушительного провала в Греции Томас Кокрейн вернулся на родину. Несмотря на то, что больше пятнадцати лет герой нашего рассказа не воевал под флагом Британии, его неоднозначная популярность в Англии только росла. С учётом его долгого и безуспешного противостояния с коррумпированной бюрократической администрацией британского флота и откровенной враждой с некоторыми лицами в британском правительстве, его можно было бы назвать борцом за свободу. В своих мемуарах «Автобиография моряка» и более поздней книге за авторством его сына Т. Б. Кокрейна и писателя Г. Р. Фокс Борна герой этой статьи представлен человеком честным, бескорыстным и главное – борцом с угнетателями. Вряд ли самому легендарному авантюристу или его сыну пришло бы в голову писать иное. Тем не менее спустя почти двести лет куда проще посмотреть на деятельность великого авантюриста.

Начнём анализ с Чили, перу и Бразилии.

Агитация, добровольцы и ненарушенный «нейтралитет»

Первой войной за независимость, в которой поучаствовал Кокрейн, была чилийская. Завербовал Томаса на службу «правого дела» Хосе Антонио Альварес Кондарко, представитель Бернардо О’Хиггинса. Этот военный инженер отбыл в Британию с 20тыс. фунтов с целью покупки кораблей, оружия и подготовки солдат. Сумма, конечно, неплохая — но явно недостаточная. Найти точную дату и сумму первых займов чилийских революционеров у британских банкиров мне не удалось, как и подтверждения факта передачи денег. Но не одними деньгами делаются революции. Пароход «Rising Star», построенный в Англии, был куплен на чилийские деньги – хотя посланник О’Хиггинса прибыл в Лондон почти без денег и в поисках поддержки. Также правительству Чили были предоставлены несколько кораблей – как фрегатов, так и ост-индцев. Согласитесь – если дать неандертальцу пулемёт, он вряд ли сможет победить даже одного солдата с пистолетом. Естественно, кроме кораблей в Чили отправились солдаты и моряки. Кампания по набору добровольцев для чилийской войны за независимость курировалась напрямую правительством Британии и лично Робертом Калсри, министром иностранных дел. Используя лазейки в законе и договорённостях с Испанией, Британия отправила в Южную Америку немало ветеранов Наполеоновских войн — и матросов, и солдат. Естественно, под руководством офицеров. В их числе оказался и один дерзкий шотландец, которому были не рады на родине. Моряки и офицеры британского происхождения составили костяк личного состава чилийского флота – и приглядели за разумным использованием заимствованных средств.

Ищи, кому выгодно

Казалось бы: Британия около сорока лет назад потеряла североамериканские колонии, около двадцати лет назад сначала сама натерпелась от свободолюбивых ирландцев, потом воевала в революционных войнах против Франции. И тут начинает поддерживать сторонников независимости. В чём прибыль?

Во-первых – торговля. Британские торговые компании заполонили молодую чилийскую республику. Ценные товары, не производимые в Старом Свете, потекли в Англию рекой. И при этом на довольно выгодных условиях. Точно так же Чили стала довольно выгодным рынком сбыта континентальных товаров.

Во-вторых — медь, золото и серебро. Молодые республики Чили и Перу располагаются, в том числе на территории Андского горного массива, богатого залежами металлов. Отсутствие развитой горной промышленности, долги перед Британией и бедность привели к тому, что в Англии была создана целая ассоциация по эксплуатации чилийских недр с уставным капиталом в полтора миллиона фунтов. К 1824-25 годам британские коммерсанты практически монополизировали добычу металлов в Чили. То, что добывалось местными владельцами шахт, также скупалось англичанами за бесценок.

В-третьих – ослабление Испании. Хоть Испания и не воевала в тот момент с Британией, их отношения сложно было назвать тёплыми. А вытеснение из Южной Америки как ослабляло экономику давнего конкурента, так и подрывало мобилизационные возможности армии и флота. Ну и после войны за независимость против Испании торговать с нею чилийцы не стремились.

К слову. В этой войне Испанцам тоже помогали. Будущий флагман чилийского флота продал (или передал?) испанскому королю российский император Александр I. И таких кораблей было несколько. Стоит ли расценивать южноамериканские войны за независимость как часть противостояния великих держав? Сложно сказать наверняка.

То же самое касалось и Перу, куда отправился чилийский флот под руководством Кокрейна. После победы в Перу Томас фактически выдавил испанцев из Тихого Океана, предоставив карт-бланш английским торговцам и банкирам. Также отсутствие своего развитого торгового флота у молодых республик привело к почти полному контролю Британией всех каботажных перевозок в регионе. Единственными конкурентами в этой сфере для Британии стала их бывшая колония — США, которые к концу XIX века вытеснили Британию из региона.

Кстати. Хосе Сан-Мартин был не рад английскому вмешательству в перуанскую борьбу за независимость. Это стало одной из причин его довольно грубого обращения с Кокрейном. И, возможно, именно поэтому Сан-Мартин вскоре оказался свергнут и бежал в Чили, где Кокрейн всячески добивался суда над ним. Нехорошо обманывать инвесторов.

В 1822 год чилийские власти взяли очередной заём на развитие экономики в британских банках. По некоторым данным, с 1818 по 1825 год общая сумма займа превысила двадцать миллионов песо.

Следующей точкой в революционной деятельности Кокрейна стала Бразилия. Информацию о займах на «дело революции» я не нашёл. Но заинтересованность Британии тоже была очевидна.

Помните, Кокрейн сталкивался с оппозицией в правительстве Педро I? Кроме откровенно пропортугальских сил к Томасу очень прохладно относились местные торговцы, которых постепенно вытесняли английские конкуренты. И именно посредничество Великобритании помогло заключить мир между Бразильской империей и Португалией. К слову, бедная на тот момент Бразилия выплатила Португалии 600тыс. фунтов отступных (компенсацию). Согласитесь, странно, что сумма озвучена в британской валюте, и что она «внезапно» оказалась у Бразильского императора. Британские торговцы же имели ряд привилегий, делавших их бизнес в Бразилии чуть ли не выгоднее, чем у местного населения.

И во всех трёх странах Томас Кокрейн делал всё возможное, чтобы добиться независимости, поддержать правое дело и не дать британской чеканной монете пропасть впустую.

Теперь рассмотрим греческий… провал ли?

Конфликт интересов великих держав

С Грецией всё обстоит куда сложнее.

На борьбу за независимость греческие повстанцы получили два займа. Первый, в начале 1824 года, составил 800 000 фунтов, второй – в два миллиона.

Но греческая война за независимость оказалась волчьей ямой, в которой несколько фракций бились за свои интересы.

Во-первых, среди самих греков шла грызня за власть.

Во-вторых, две державы использовали идею греческой независимости в собственных целях.

И, в-третьих, не стоит забывать об Османской империи, которая на тот момент правила Грецией и вообще была не рада всяким там «независимостям».

Российская Империя то тайно, то явно поддерживала греков, ссылаясь на общую веру. Для России свободная от османской власти Греция была дверью в Средиземное Море.

Для Британии же русские в средиземноморье были как приём камадзюцу по тестикулам. Они уже пропустили появление России на Балтике, и пытались не повторить свою ошибку в более тёплых морях.

В то время уже вовсю шла «Большая Игра», она же «Война Теней» — дипломатическое и шпионское противостояние Британии и России. В 1812 году, когда союзная англичанам Российская Империя воевала с Наполеоном, британские офицеры помогали персам воевать с Россией. Разумеется, «в частном порядке». Примерно так же, как и Кокрейн работал в Южной Америке.Россия поддерживала полную независимость Греции. Англичане же предполагали автономию только в границах Пелопонесского полуострова, оставив остальную часть Греции в руках турецкого султана. При таком раскладе Босфор и Дарданеллы остались бы внутренними водами для Османской империи, и турки продолжили бы служить «затычкой» для русского джина, рвущегося из Чёрного моря.

Но общественный подъём и поддержка, популярность греческих повстанцев и резня в Месолонги уже не могли остановить маховик восстания. А раз не можешь уничтожить – возглавь.

И во главе флота встал невероятный Томас Кокрейн, а во главе армии невнятный Роберт Чёрч.

Смерть Георгиоса Караискакиса

Битва при Фалероне, ставшая попыткой снятия осады с Афинского Акрополя, должна была быть проиграна – иначе Греция получила бы часть контроля над проходом из Чёрного моря в Эгейское.

Но битва проходила на суше. И несмотря на «официальное» командование Роберта Чёрча, фактически командовал армией грек Георгиос Караискакис.

Из-за требования смертельно раненого грека «не пускать к нему врача-франка», его слов «Я знаю, кто виновен. Выживу – отомстим» и провокации у монастыря Святого Спиридона в убийстве Караискакиса иногда обвиняют Томаса Кокрейна. Греческий историк Димитрис Фотиадис пишет в своих трудах: «Заговор, приведший к убийству Караискакиса, был исполнен в лучших традициях Британской империи. Считаю главными лицами этого заговора Кокрейна и его приспешников Маврокордато и Чёрча». Тем не менее не меньше историков считают, что одиозный грек получил рану в бою против османов, а заявления Фотиадиса – очередной теорией заговора.

Вряд ли мы когда-либо достоверно узнаем, кто выпустил ту злополучную пулю в Караискакиса. Его смерть точно была в интересах Британии, но Томас Кокрейн до этого не был замечен в подобных грязных делах.

Позволю ещё отсебятины. Когда я перелопачивал источники, я наткнулся на интересный момент.

Кандидат на роль убийцы

Перестрелка, которая переросла в бой, была начата нетрезвыми солдатами. Также англичане угостили вином греков – а к грекам командование в лице Кокрейна и Чёрча относилось довольно пренебрежительно.

Подразделение, которое начало ночную свару и подпоило повстанцев, было английским. По словам Луи-Андре Госсе, участника тех событий, подразделением командовал некий полковник Уркварт.

Этого человека Госсе называет «родственником Кокрейна», но не распространяется ни о степени родства, ни о личности.

Сам же Томас Кокрейн пишет в мемуарах полную дичь о том, что умирающий Караискакис был ему другом, и на смертном одре звал его. Все, кто видел этих людей рядом, утверждали, что дружбой между ними и не пахло, а подробности последних минут жизни грека Кокрейн вполне мог узнать от Госсе, на самом деле бывшего его близким другом.

Зато про своего «родственника» Уркварта Томас упоминает. Причём очень отстранённо, называет его не полковником, а майором. И упоминает он про этого чудесного человека во время истории с резнёй в монастыре Святого Спиридона – Уркварт командовал английскими частями, следящими за капитуляцией турок. Напомню: в той ситуации заложником и гарантом безопасности у уходящих осман был Георгиос Караискакис, но внезапно какой-то из греков попытался отнять оружие у врага. Началась потасовка, переросшая в резню, и Караискакис не погиб лишь чудом.

Так кто он такой, этот странный «родственник»?

Звали этого человека Дэвид Уркварт-младший. Фамилия его пишется как «Urquhart», и в большинстве источников читается в английской транскрипции как «Уркварт» или «Уркхарт», что в корне неверно. Фамилия эта шотландская, и в гэльской транскрипции она звучит как «Эркарт». Кстати, в Шотландии даже был (или есть?) одноимённый клан горцев.

Но оставим привычное труднопроизносимое «Уркварт».

Дэвид Уркварт хоть и был шотландцем по происхождению, но никаких родственных связей с Кокрейном не имел. Также он не имел высокого титула, не имел состояния и опыта армейской службы. И на момент битвы при Фалероне этому странному юноше, то ли полковнику, то ли майору без боевого опыта и образования было двадцать два года.

Можно сказать, что это было совпадение, или юноша был просто невероятно талантливым воином. Но ни тем ни другим это не было.

Уркварт был ранен в битве при Фалероне, и потом его след теряется в истории всего на четыре года.

В 1831 году Уркварт оказывается в миссии Стратфорда Каннинга в Стамбуле, и быстро сходится с наставником. К слову, Стратфорд Каннинг был человеком невероятно высокомерным и склочным. Про него говорили, что «он может поссориться даже с собственным бутербродом». А ещё лорд Стратфорд Каннинг спустя двадцать лет, в 1853 году, помог сорвать переговоры между Российской и Османской империями, что привело к началу Крымской Войны. Это, как вы понимаете, были не последние переговоры, сорванные англичанами в Стамбуле.Вернёмся к странному майору/полковнику. Дэвид Уркварт был большим поклонником турецкой культуры, и при этом был крайне обеспокоен возможным продвижением Российской империи на запад. Настолько обеспокоен, что в 1836 году был пойман при передаче пороха и оружия черкесам, с которыми Россия тогда воевала. Британское правительство сказало, что первый секретарь посольства Британии в Стамбуле действовал сам по себе, всё, что он купил – купил на свои деньги, и вообще мы ни при чём. Дэвид был отозван в Британию, и в посольских делах больше замечен не был. Переводя на простой язык, агент спалился, чудом не разжёг войну и был отправлен в отставку.

Итак, что мы имеем на выходе?

Странный двадцатидвухлетний полковник или майор без боевого опыта, сначала оказывается рядом с провокацией, чуть не погубивший Караискакиса (резня у монастыря Святого Спиридона). Потом угощает нелюбимых им греков винишком, начинается непонятная свара, в которой греческий революционер был смертельно ранен неизвестно кем. В 1831 году, после того как был убит Иоанн Каподистрия, юношу переводят в Стамбул, и в дальнейшем «полковник» оказывается одним из раскрытых агентов Британии в Большой Игре.

Не возьмусь утверждать, что Кокрейн не знал о грядущем убийстве. Как и то, что он его не планировал. Как и то, что англичане вообще как-то причастны к этой смерти. Но из всех присутствующих и заинтересованных лиц именно Дэвид Уркхарт больше подходит на роль организатора убийства Георгиоса Караискакиса. Томас Кокрейн вполне мог послужить видной фигурой для отвода глаз и заметания следов.

Последние «неудачи» и «ошибки» Кокрейна

Даже если Кокрейн не был причастен к смерти греческого революционера, то вот его вражда с логикой и тактикой в битве при Фалероне была очевидна. Точно так же легендарный авантюрист «облажался» с александрийским походом, просто уведя флот «погулять» в Египет, хотя нужен был на греческом побережье для прикрытия армии с моря и блокирования поставок припасов туркам. С точки зрения греческой войны за независимость александрийский поход был ничем, и неудачная акция не имела последствий. Битва при Фалероне чуть не обернулась катастрофой для всей войны за независимость, и ситуацию спасло лишь Наваринское сражение.

Тем не менее явные неудачи на море и на суше играли только на руку британской короне. Если после Фалерона Российская Империя не прислала бы свой флот, то, скорее всего, Греция так и осталась автономией в пределах Пелопоннеса, как и хотели британские политики. Проигрывая свои сражения, Томас Кокрейн честно продолжал служить своей родине.

Кстати. В финансовом проигрыше Томас не остался. Помните, куда он потратил свои 37 000 фунтов аванса?

Зная, что британские банкиры подготовят второй заём для Греции, Кокрейн купил акции первого займа. Когда же второй заём был подтверждён, а легендарный Томас Кокрейн был утверждён на должность главы греческого флота, наш герой продал взлетевшие в цене акции первого займа, получив прибыль свыше 100тыс. фунтов.

История греческих займов – ещё одно подтверждение того, насколько «выгодной» была эта революция. На занятые деньги греки заказали несколько американских фрегатов. Но по неизвестной причине (по неопытности, как говорят), договор был составлен не на фиксированную оплату, а на конечную стоимость изделий. Подрядчики оказались не дураки, и кроме брёвен неплохо умели пилить бюджет. В итоге вместо двух фрегатов за 120 000 фунтов греки получили один за 160 000. Сходная ситуация произошла с пароходами, строящимися в Англии. Оружие борцам за свободу продавали устаревшее, в плохом состоянии. Строились брандеры «с каменными переборками», которые задорно тонули при спуске на воду. В общем, бюджет революции был распилен между «друзьями независимости».

Не все британцы были такими скотами. Тот же лорд Байрон, поэт, всей душой болел за дело независимости Греции. Фрэнк Эбни Гастингс, англичанин, построил инновационный корабль и отдал жизнь за дело греческой независимости. И того и другого в Греции вспоминают как героев.

Кокрейна же вспоминают в лучшем случае негативно. А порой и с ненавистью.

Но на родине Томаса и его удачные для Британии поражения не забыли.

Адмирал на службе Британии

По прибытии на родину Кокрейн снова занялся семейным хобби – изобретательством. В 1830 году он запатентовал первый шлюз. В дальнейшем его изобретение неоднократно использовалось и модернизировалось.

В 1831 году в Париже, в нищете и забвении скончался Арчибальд Кокрейн, отец нашего героя. Томас унаследовал отцовский титул и стал десятым графом Дандональд.

В мае 1832 года на заседании Тайного совета британского правительства было принято решение о помиловании Томаса Кокрейна. С него были сняты все обвинения, и наш герой был восстановлен в списках флота в звании контр-адмирала синей эскадры. Причиной помилования принято считать глубокую симпатию к Кокрейну Вильгельма IV, получившего в народе прозвище «Король-моряк». Была причиной помилования симпатия короля к легендарному моряку, или же «незримые заслуги» — нам никогда не скажут. Моё мнение и так понятно, а своё вы составите сами.

Несмотря на снятие всех обвинений упёртый шотландец отказывался принимать назначения – он всё ещё считал себя несправедливо обиженным: ему не вернули награду за бой на Баскском рейде.

В 1847 году при личном вмешательстве королевы Виктории Томас Кокрейн был восстановлен в рыцарском звании и стал кавалером Большого Креста ордена Бани.Теперь, когда справедливость (по его мнению) восторжествовала, Томас Кокрейн принял назначение. Он был возведён в чин вице-адмирала, и в течение трёх лет командовал североамериканской станцией. После ухода с должности он больше не получал назначения – либо же отказывался от них.

Во время Крымской войны кандидатура Томаса Кокрейна рассматривалась на должность командующего эскадрой, отправленной в Балтийское море. Но старого адмирала белой эскадры решили не назначать – то ли боялись повторения греческого провала, то ли опасались, что дерзкий старик погубит весь флот при попытке атаковать русскую столицу.

8 января 1857 года Томас Кокрейн получил своё последнее повышение до адмирала красной эскадры.

Умер Томас Кокрейн во время операции в 1860 году, не дожив двух месяцев до восьмидесяти пяти лет.

Легендарный авантюрист, революционер и адмирал был похоронен в Вестминстерском аббатстве. На его надгробии выбита эпитафия:

«Здесь покоится ушедший на 85-м году Томас Кокрейн, 10-й граф Дандональд из Пейсли и Очилтри в пэрстве Шотландии, маркиз Мараньяо в Бразильской Империи и адмирал флота, который своей уверенностью, гением, наукой и необыкновенной смелостью вдохновлял на героические усилия во имя свободы и оказал выдающиеся услуги своей стране, Греции, Бразилии, Чили и Перу, заслужив мировую славу за мужество, патриотизм и рыцарство. Родился 14 декабря 1775 года. Умер 31 октября 1860 года»

Томас Кокрейн был человеком с тяжёлой судьбой, непростым характером и острым языком. Он умудрялся бесить как врагов, так и собственное начальство. Получал самые неоднозначные прозвища – «Морской Волк» от Наполеона, «Дьявол» от врагов и «Металлический Лорд» от союзников. Кокрейн был одним из величайших авантюристов, дерзким флотоводцем – и искренним слугой своей страны.

Он почитается как национальный герой в Чили и Бразилии. В городе Вальпараисо, в котором был штаб чилийского флота, стоит памятник адмиралу Кокрейну, и в его честь назван действующий боевой корабль ВМФ Чили.

На этом я заканчиваю историю Лорда Томаса Кокрейна, X графа Дандональд, маркиза Мараньян и адмирала четырёх держав

Размер имеет значение

Итак. Говоря о размере военного судна, люди, далёкие от истории парусного флота, употребляют такие понятия, как «большой», «маленький», «много парусов» и «много пушек».

Вообще, с эволюцией кораблей менялись их размеры, и чтобы отличать старые корабли от новых, им давали новые названия.

У кого ранг больше?

Первыми классификацию кораблей по размеру начали использовать аж древние греки, а за ними включились и римляне. Их классификация была проста и незатейливой – по количеству рядов вёсел. Унирема (один ряд), бирема (два ряда), трирема (три ряда) и так далее, до шести. Первую часть названия составляло число рядов вёсел, второе было или греческое «eres», «грести», или латинское «remus», весло. Всё просто и понятно? Вообще ни разу. Историки до сих пор спорят о том, как была устроена трирема.

Когда в XIV–XVI веках развитие парусного вооружения, бортовой артиллерии и вообще судостроительство сорвалось с места в карьер, потребность в более сложной классификации стала прям очевидна.

В начале XVII века на этом поприще отличились англичане. Вместо того, что бы просто характеризовать класс корабля по количеству пушек (как это делали голландцы, французы, испанцы и позже русские), англичане придумали систему рангов. Причём сначала они называли ранги словами:

Royal Ships (42–55 ор.), Great Ships (38–40 ор.), Middling Ships (30–32 ор.), Small Ships (до 30 орудий).

За десять лет до англичан допёрло, что тема так себе, и вместо красивых названий начали писать номера рангов.

В 1677 году уже была принята новая система рангов, которая держалась почти до конца эпохи паруса.

В остальных странах, как правило, классификация была проще: количество пушек и тип корабля. Исключением были французы, которые иногда характеризовали свои корабли по количеству орудийных палуб.

Кстати, «орудийной палубой» стоит считать только крытую орудийную палубу, в английской терминологии «гандек». Открытая палуба (оппердек) за орудийную палубу не считалась.

На этом история с классификацией не закончилась.

Как видно из ещё «именных» рангов, в XVII веке первый ранг имел от 42 орудий. Достаточно было бы сказать, что к XIX веку 44 орудия носили фрегаты, а это уже пятый ранг, а не второй.

Со временем технологии строительства судов развивались, вместе с этим увеличивались размеры кораблей, а с ними и количество пушек.

Но и это не всё.

Кроме количества пушек менялся и их калибр, а с ним появилось ещё одно обозначение судна – по фунтам. Касалось это, правда, только фрегатов – так, к примеру, самый известный 24-фунтовый фрегат – USS «Constitution». Правда, на бриге «Меркурий» 1820 года постройки, стояли 24-фунтовые карронады. Но карронады не пушки, и их долгое время те же англичане вообще не учитывали в вооружении…В общем, как можно понять, классификация парусных судов – штука странная. Если немного разобраться в теме, то можно понять суть этих рангов и прочего.

Линейные корабли.

I ранг (к 1800 году от 100 орудий) – Самое здоровое корыто. Имеет три орудийные палубы. Опора всей линии, самая ценная единица во флоте. В большом бою, по сути, «танчит» урон и неплохо раздаёт в ответ. Пример «танка» — HMS «Royal Sovereign» под руководством Коллингвуда в битве при Трафальгаре.

II ранг (90-100 орудий) – непонятный класс. По мощности уступает стопушечным, по ходовым характеристикам уступает третьему рангу. Имел, как правило, три орудийные палубы, но при этом был чуть короче и чуть уже первого ранга – такой дисбаланс сильно бил по ходовым характеристикам.

III ранг. (64–80 орудий) В принципе – рабочая лошадка «линии». Оптимальное сочетание ходовых характеристик и мощности залпа.

Померяемся стволами?

Сейчас, как правило, мы видим короткое описание того или иного судна. Ну, не будем ходить далеко – возьмём отечественный корабль. Линейный корабль «Азов».

Итак, первое, что мы видим – он указан как 74-пушечный. Круто, прикольно, но пушек на нём восемьдесят. Это так, особенности классификации. Линейный корабль «Азов» относился к классу 74-пушечных линейных кораблей, фактически на нём стояло 80 орудий. Орудия ставили в таком порядке: на нижнюю орудийную палубу ставили самые крупные, самые тяжёлые орудия. Логично, так центр тяжести оказывался ниже, и это увеличивало остойчивость корабля. Палубой выше ставили орудия помельче, на опердек (открытую палубу) ставили что-нибудь лёгкое.

У «Азова» было такое размещение орудий: нижняя орудийная: 24 пушки 36-фунтовые; верхняя орудийная: 24 пушки 24-фунтовые; открытая палуба – 24-фунтовые карронады; также на баке (носу) и шканцах (квартердек, кормовая надстройка) стояли 24-фунтовые орудия – 6 единиц. Где стояли «Единороги», я так и не понял. Но их было четыре штуки.

Указание калибра орудия в фунтах – тоже не самое логичное решение. Фунтов было много, фунты были разные. Вместо того, чтобы договориться о единой системе мер, страны придумывали свои значения для одного и того же термина, периодически уточняя – этот фунт военный, а этот торговый. Дичь, но суть не в этом.

Итак, давайте посмотрим на вооружение прославленного линкора. Нижние орудия били 36-фунтовыми ядрами, это примерно от 14 до 17 кг веса, в зависимости от источника. Возьмём грубое соответствие: 36 фунтов по 409 грамм – это 14,7 кг.На следующей палубе стояли 24-фунтовки. У них масса ядра по тому же расчёту составляла 9,8 кг.

Ну а теперь смотрим на бортовой залп «Азова». К счастью, только на бумаге, только в воображении. Двенадцать пушек 36-фунтовых (176 кг), столько же 24-фунтовых (117 кг), даёт совместно 293 кг. Почти три центнера чугуна, отправленного в противника.

Если вспомнить бриг «Speedy», на котором ходил Томас Кокрейн, то у него бортовой залп состоял из семи 4-фунтовых орудий, и общая масса залпа по тому же грубому расчёту была около одиннадцати с половиной килограмм, то есть меньше, чем масса одного выстрела с нижней палубы «Азова». Кроме 14 орудий по бортам на несчастном бриге ещё были две вертлюжные пушки.

По количеству орудий «Speedy» уступал «Азову» в пять раз (16 пушек против 80), а по массе бортового залпа – в двадцать пять. И это при том, что взят за единицу измерения условный торговый фунт (409,5г) вместо артиллерийского (490-491г).

Сравним тот же «Speedy» с более близким по классу и по времени судном, куттером «Меркурий» 1788 года (который, фактически, был парусно-гребным бригом). На «Меркурии» стояли двадцать две 24-фунтовые карронады. Масса его бортового залпа составляла 108 кг (всё тот же грубейший подсчёт).

Получается при разнице в шесть орудий, разница в массе залпа была почти в десять раз в пользу «Меркурия».

Эти подсчёты массы залпа и количества пушек я провёл не для того, чтобы похвалиться умением пользоваться калькулятором. Даже при одинаковом количестве орудий нельзя забывать о массе залпа и о типе орудий и кораблей.

Канонерская датская лодка, пусть даже с одним 36-фунтовым орудием могла изрядно попортить нервы тому же «Speedy». А вот шансы «Меркурия» 1788 года, превосходящий «Speedy» массой залпа почти в десять раз, были куда ниже. Карронады прекрасно работали на небольших дистанциях. 36-фунтовая пушка же имела куда большую прицельную дальность и убойную силу.

Одного ядра из тридцатишестифунтовки могло хватить, чтобы повредить бриг или даже линкор. Но вот потопить одним попаданием – это вряд ли.

А вот одного ядра из карронады «Меркурия» хватило бы «за глаза», чтобы отправить канонерку на дно.

В общем, надеюсь, Вам понятно – с пушками, их количеством и калибрами всё ну очень неоднозначно.

Достаём линейки

О размерах и размерностях

Теперь, собственно, поговорим о размерах кораблей. Не о том, какой длины был тот или иной корабль, а о том, какие размеры указывались на чертежах, и что они значили.

Логично, что основными измерениями были длина, ширина, и высота корпуса. При этом высота не значила ровным счётом ничего – куда важнее была осадка судна.

Осадка судна – это расстояние от нижней точки киля до ватерлинии. Естественно, в зависимости от загруженности (и непредвиденных отверстий) осадка менялась, являясь динамической переменной, а не константой.

Немаловажным параметром являлся тоннаж судна. И тут начинается отдельное веселье.

До принятия в 1849 году в Британии системы Мурсома тоннаж судна измерялся не в полезном объёме грузового пространства, а в массе. Слово «тонна» происходит от английского «tun», старинной мере измерения объёма для количества вина. Там много разных значений – для английских галлонов, американских галлонов и прочего.

Эдуард I Длинноногий ввёл пошлину на фрахт, осознав, что на морской логистике можно неплохо заработать, если ты живёшь на острове.

Формула расчёта тоннажа вызвала бы нервный тик у любого современного преподавателя точных наук. Умножая длину на ширину и глубину интрюма, разделив получившееся на сто, получали примерный тоннаж судна. Так как в те времена тоннаж был именно мерой перевозимой массы, то получалось, что, перемножая футы, получали таны (или туны). Грубо говоря, умножая метр на метр на метр, получали килограммы.

Система обмера менялась долго и муторно. Постепенно вводились и новые параметры обмера.

Так, к примеру, на чертежах неоднократно мелькает параметр «Длина по килю для тоннажа».

За ширину для тоннажа принималась максимальная ширина судна по обшивке, без бархоута. Но на российских чертежах порой указывали размер и «с досками».

Но это английские налоги и стандарты. К примеру, Датско-Норвежская уния на зундской таможне таможенный сбор вела по другим расчётам. Для них главным фактором была ширина палубы, и уже в самом конце XVI века появился такой класс кораблей, как «флейт». На этих судах впервые был установлен голландский штурвал, облегчающий поворот, эти суда делали длиннее и уже, что увеличивало ходовые качества. Но миру они запомнились в первую очередь узкой палубой. Так что параметр «ширина открытой палубы» тоже неоднократно можно было увидеть как в голландских, так и в российских чертежах. К слову, зауженная относительно максимальной ширины палуба давала ещё два приятных «дополнения». Центр тяжести судна оказывался ниже, что уменьшало «валкость» корабля и уменьшало крен и качку при сильном ветре или шторме. И покатые борта встречали ядра под более острым углом, что порой приводило к рикошету. Покатые борта неоднократно использовались на боевых кораблях – одним из самых ярких тому примеров был французский фрегат «La Renomee» (1767 год). Так что характерное «пузико» было не только у торговцев, но и у вполне себе военных парусников.

Размерности на чертежах.

Подводя итог, можно назвать основные параметры, используемые при обмере кораблей.

Длина

Длина указывалась общая – именно длина корпуса, иногда со шлюпбалками и бушпритом.

Длина по главной палубе (верхняя крытая) – спорный момент, возможно – по длине покрытия палубы.

Длина по килю (для тоннажа). Считалась от «пятки» киля до шпунта форштевня или до места, где нижняя кромка киля начинала уходить вверх от «горизонта».

Ширина.

Ширина максимальная – ну, и так понятно. В основном измерялась по мидельшпангоуту (центральному шпангоуту). Иногда указывалась с учётом бархоутов.

Ширина палубы – В зависимости от палубы, измерялась по мидельшпангоуту, без учёта обшивки корабля.

Высота

Глубина трюма – от верхней (открытой) палубы до киля, без его учёта, по мидельшпангоуту.

Осадка – от нижнего края киля до ватерлинии, глубина, на которую судно погружено в воду.

В общем, когда вам говорят, что фрегат длиной 35,49 метра, и шириной 9,79 метра должен иметь осадку 4,96 метра при глубине трюма 4,1 метр — это явно описывают подводную лодку, у которой 80 см воды над палубой. А когда говорят, что осадка 2,25м у разоружённого судна 38/8м – это осадка пироги, и нормальная-то осадка должна быть 4,96 – то тут же вспоминается и ныне стоящий на воде фрегат «Тринкомали» с осадкой 3,8 метра (длина – 53,7 м, ширина 12,5м).

На самом-то деле, вопрос о размерах и размерности кораблей во времена, когда на мерной верёвке с футами сложно было найти одинаковые футы, а уж двух одинаковых «измерительных приборов» и вовсе было не найти, стоит странно. Об этом, кстати, неплохо говорится в книге «The Elements and Practice of Naval Architecture» Дэвида Стила, 1805 года. Именно эту книжечку я и использовал автор для уточнения вопросов к размерности. Также использовалось издание «Корабельные чертежи, рисунки: альбом: [1-я четверть XVIII в.]. Т. 8. - Масштабы разные. —[Б. м.: б. и., 1700–1725]» из Президентской библиотеки имени Б. Н. Ельцина.

Отдельная благодарность всем тем ребятам из Италии, Бельгии, Англии и России, которые мне помогали разобраться с чертежами и кучей значений, а также набрасывали ссылки на источники.

Флагман адмирала Брауна. Часть 1. Фрегат "Лёгкий"

История морских сражений полна имён. Порой это имя великого капитана или флотоводца. Порой это имя дерзкого нахала, который пытается купить порох и снаряды у противников. Порой это имя корабля, на котором совершали свои подвиги разные капитаны.

В этой истории рассказ пойдёт о двух героях. Оба они полны загадок, оба прославили себя, и прошлое обоих вызывает вопросы. В общем, они нашли друг друга.

Уильям Браун

…Браун?

Первый из героев родился в Британии 22 июня 1777 года. Чтобы не словить пулю в затылок от задорных рыжиков, я уточню — в те времена посёлок Фоксфорд в провинции Коннахт ещё был под пятой Британской короны, и до независимости Ирландии было ещё далеко.

О происхождении Уильяма Брауна известно мало. Официальная история говорит, что отцом Уильяма был «простой крестьянин». Любители конспирологических теорий иногда говорят, что юный ирландец был внебрачным сыном некого дворянина (иногда — англичанина), которого от глаз подальше отправили во флот.

Про своих родителей Уильям Браун не распространялся. Он вообще был непубличным и довольно замкнутым человеком. Тем не менее некоторые крохи истории ранней биографии Уильяма узнать можно.

В конце XVIII века в Ирландии справедливо правили и насаждали счастье ребята в красных мундирах и говорящие на английском языке. Кроме всего вышеперечисленного, дружелюбные соседи были протестантами, что несколько контрастировало с католической Ирландией. В общем, ирландцам жилось так хорошо, что они массово валили куда глаза глядят, а в 1798 году вообще восстали против всяких понаехавших, заручившись поддержкой французов.

В какой именно момент родители Уильяма решили отправиться в Новый Свет — неизвестно. По одним источникам семья эмигрировала, когда Уильяму было 9 лет (1786—1787гг.), по другим — в 1793 году.

На новом месте дела у семьи тоже не задались, и вскоре Уильям осиротел. Отец умер от жёлтой лихорадки, про мать вообще ничего не известно. Через некоторое время мальчик нанялся юнгой на судно. В принципе, довольно логичный поступок: кормит тебя наниматель, живёшь на судне, заработанными деньгами помогаешь семье, если не забыл про неё, и если ещё кто-то жив. Если остался один, то тратишь заработанные гроши на себя, или копишь… В общем, типичная мечта моряка того времени.

Можно было бы сказать, что Уильям Браун остался один или забыл про семью — но спустя много лет, в 1847 году, в одной тёмной истории засветится священник. При достаточном упорстве (или упоротости) можно узнать, что священник ирландского происхождения Майкл Гэннон был родственником Уильяма Брауна. Ещё в одном источнике, указывается, что этот священник являлся племянником нашего героя. Согласитесь, что для появления племянника у человека должны быть брат или сестра. Один из братьев Уильяма, Майкл, он же Мигель, будет присутствовать в нашей истории. Но Мигель носил ту же фамилию, что и Уильям — Браун.

В статье «Уильям Браун, чьим агентом он был?» Майкл Джон Джерати упоминает, что общался с потомками брата Уильяма Брауна, носившими фамилию Гэннон. Но это сведения ненадёжные, мало ли кто себя называет потомком или родственником великого человека.

Тем не менее Уильям Браун не распространялся о своих родителях и никогда не упоминал их имена. Причиной для такого поведения может быть рождение Уильяма вне брака — но это лишь теория. По спискам пассажиров единственным Гэнноном, прибывшим в недавно освободившиеся от Британии Штаты был Джеймс Гэннон, в 1798 году, что не соответствует истории Уильяма Брауна.

Возможно, фамилией Уильяма на самом деле была Гэннон. Возможно, он взял фамилию матери, а может — фамилию загадочного друга семьи, что помогал освоиться ему и семье на новых землях. Ну, а может, просто взял одну из распространённых ирландских фамилий, Ie Brun, которую после изменили на более английское Brown. Ну, и никто не отметает «каноничный» вариант, в котором его родители, Брауны, тихо-мирно переехали в Штаты. Когда-нибудь, может быть, мы и узнаем правду.

Alma Mater

На флот Уильям Браун попал примерно в возрасте десяти лет. По всё той же «каноничной» истории — был завербован юнгой на торговый корабль дальнего плавания, и около десяти лет ирландец с непонятным происхождением ходил по Атлантике на торговых судах.

В 1796 году корыто, на котором наш герой в очередной раз куда-то шёл, посетили добрые дяди из британского Королевского флота. У флота вечно не хватало рук — хорошая еда и вежливое обращение британских флотских офицеров почему-то отпугивали потенциальных моряков. Поэтому лучшим способом пополнить личный состав было внаглую завалиться на торговый корабль, отобрать англоговорящих моряков посмышлёней, и объявить их дезертирами. Выбор прост: или петля, или на Стену, то есть на борт. Фактически полноценное похищение людей, порой — граждан других государств.

Уильям Браун на тот момент был идеальным кандидатом — вписывался в возраст от 18 до 55, был опытным моряком, говорил на английском и не хотел носить пеньковый галстук.

Дальше история Уильяма Брауна на двенадцать лет пропадает куда-то в моря. Неизвестно, где и когда именно — но Уильям Браун попал в плен к французам во время круговорота Наполеоновских войн. Некоторые совсем революционеры приписывают Брауну потопление галеры, на которой он ходил. Вряд ли это можно назвать правдой. Но вот сидеть во французском плену Уильям не хотел.

Сначала он сбежал из первой тюрьмы, в Меце, переодевшись тюремным офицером. Не прокатило, поймали.

В 1809 году Браун снова бежал — в этот раз из Верденской тюрьмы. Вместе с полковником Клатчвеллом, своим сокамерником, они добрались до Германии, и оттуда уже вернулись в Англию.

В том же 1809 году Уильям Браун скоропостижно женился на Элизабет Читти, девушке из семьи потомственных моряков.

В принципе, тот факт, что Браун спокойно ушёл от продолжения службы в британском флоте, часто указывают как косвенное доказательство его возможного околоблагородного происхождения. Британия в те годы воевала на море с Наполеоновской Францией, отбивалась от обиженных на сожжение Копенгагена датчан и даже воевала с Российской Империей. Моряков катастрофически не хватало, но Уильям Браун не вернулся на флот.

Более того, в 1809 году Браун начинает торговлю оружием в Рио-де-ла-Плата на судне «Белмонда». Вскоре Браун становится совладельцем судна «Элиза». С этим корытцем не задалось — оно налетело на мель, и получило серьёзные повреждения. Но тем не менее Уильям снял с корабля груз и продал его где-то в глуби континента. Вырученных денег хватило, чтобы купить новый корабль в собственное владение. Из Чили, тогда ещё испанского, Уильям Браун вышел на собственной шхуне, «Industria». И именно наш герой положил начало регулярному морскому почтовому сообщению между Аргентиной и Уругваем.

В мае 1810 года Уильям Браун, подходя к Буэнос-Айресу, нарвался на морскую блокаду. Испанцы, которым и так не нравился наглый ирландец, реквизировали его корабль со всем, что нашли на борту. Как спасся сам Уильям — неизвестно.

Уильям Браун был опытным моряком и торговцем. Почти двадцать лет он провёл на флоте, из которых первые десять учился водить корабль и торговать, следующие десять — прослужил в английском королевском флоте. Опыта торговли и мореходства у него хватало, а вице-королевство Рио-де-ла-Плата была крайне прибыльным местом. В одном только 1807 году англосаксонская гопота вывезла около 20 миллионов долларов золотом после вторжения в вице-королевство. Браун знал, где вести дела, и знал, чем торговать — основным товаром у него было оружие и боеприпасы. Даже после потери своей шхуны Уильям продолжал успешно ловить рыбку в мутной воде, и уже в 1812 году перевёз в Объединённые Провинции (бывшее вице-королевство Рио-де-ла-Плата) жену и двоих детей.

В Парагвайской кампании 1810–1811 годов первый флот Объединённых Провинций был уничтожен. Встал вопрос о создании нового флота и о его командовании. На должность главы военно-морских сил 1 марта 1814 года был назначен Уильям Браун.Флагманом Уильяма Брауна стал довольно странный корабль, недавно купленный у английского торговца.

Фрегат-негр, он же «Hercules»

Загадка «Геркулеса»

Вопрос о происхождении первого флагмана аргентинского флота поднимали не раз. Доктор Эдуардо К. Гердинг в своей статье «La Fragata Negra» от 24 октября 2004 года приводил несколько вариантов, кем мог быть этот корабль в прошлом. В списке значились фрегаты «Лёгкий» и «Спешный», и даже пара линейных кораблей — «Финляндия» и «Ретвизан».

А. Штром приводит гипотезу о том, что фрегат «Hercules» в прошлом был шлюпом «Нева», на котором капитан Лисянский в составе экспедиции И. Ф. Крузенштерна участвовал в первой русской кругосветке. Но «Нева» погибла у берегов Аляски, и из обломков корабля строили убежища и делали необходимый инструмент.

В наше время доступ к информации не нужно ждать месяцами, и если не переписывать чужие статьи, а напрячься, можно найти немало интересного.

Итак, начнём поиски.

Для начала посмотрим на характеристики аргентинского «Геркулеса».

Самыми известными характеристиками являются эти: 350т водоизмещение, корпус 38 м длиной, 8 м шириной и 5,8 м высотой. Осадка около 2,25 м. Некоторые источники указывают другие размеры: 472т, 36×9,8 м, 4,1 осадка.

Можно, конечно, поработать с этими цифрами, упороться в них и искать точное совпадение, бессмысленно потратив на это прорву времени и сил, и ничего не найти.

До 1849 года в Англии существовала так называемая «Старая система обмера» для флота. Изначально созданная для торгового флота, «старая система» со временем стала обязательной для всех судов и была упразднена лишь в 1849 году, с введением системы Мурсома. При отсутствии стандартизированного производства измерительных приборов, при наличии коррупции и основании налогов на фрахтованные суда, нетрудно сообразить — «официальные» размеры кораблей могли изрядно отличаться от реальных. Касалось это как торгового, так и военного флота. И если военные корабли стремились «раздуть», чтобы стрясти побольше английских грошей с Адмиралтейства, то с грузовыми судами ситуация была диаметрально противоположной.

Тоннаж корабля измерялся по определённым формулам, в которых учитывались параметры судна. Один раз отслюнявив крупную сумму, можно было указать меньшие размеры судна. В результате тоннаж судна по документам оказывался меньше реального — и судовладелец, инвестировавший некую сумму в карман Честного Чиновника, экономил на налогах.

«Hercules» был продан Аргентине как торговое судно (об этом я расскажу позже), и его размеры, указанные в «купчей» могли разительно отличаться от реальных в меньшую сторону. То же самое касается и тоннажа проданного судна — для грузового судна в те времена измерялось не водоизмещение, а грузоподъёмность корабля.

Итак, что мы имеем?

Примерные размеры первого аргентинского флагмана — 38 м длиной, 8 м шириной, 5,8 м высотой. Указанный тоннаж не учитываем. Корабль называли фрегатом (иногда — корветом), а значит, на нём было три мачты. Количество орудий на «Геркулесе» тоже варьировалось в разное время от 20 до 36 орудий. Такой разбег объясняется тем, что считалось количество уже установленных на судне орудий, а не возможное вооружение корабля и не пушечные порты.

Ещё мы имеем возможное русское происхождение фрегата. На это указывают многие источники, как английские, так и аргентинские.

К 1813 году немало кораблей русского происхождения оказалось в руках англичан. Этому поспособствовала англо-русская война 1807–1812 годов, а также наполеоновские войны и факты передачи или продажи русских кораблей Франции.

Из списка известных переданных или захваченных кораблей на роль «Геркулеса» лучше всего подходят два претендента — шлюп «Шпицберген» и фрегат «Лёгкий».

«Шпицберген» имел параметры 33,6х/9,2×4,3 м и нёс 32 орудия. Но в 1807 году шлюп был сильно повреждён во время шторма, простоял пять лет в Испании, к чертям морским сгнил и был продан.

Я не настаиваю на своей правоте, но считаю, что именно фрегат «Лёгкий» в дальнейшем и прославился в Аргентине под именем «Hercules» и прозвищем «Чёрный Фрегат». Свою гипотезу я постараюсь обосновать, рассказывая его историю.

Фрегат «Лёгкий», 1803 год.

На рубеже XVIII и XIX веков в Российской Империи было построено девятнадцать 34/38 пушечных фрегатов. Этот ранг, по сути, являлся коротким промежуточным звеном между 32-пушечными и 44-пушечными фрегатами, и не получил большого распространения.

В те времена, если конструкция корабля была удачной, её пускали в серию. Таких серий в этом классе было две: «Кастор» (1807, 2 корабля) и «Проворный» (1815, 8 кораблей). К последней серии относились фрегаты «Крейсер», совершивший кругосветное плавание под командованием Михаила Петровича Лазарева, и фрегат «Рафаил», известный тем, что был сдан без боя турецкой эскадре в 1829 году.

Остальные десять кораблей не были «серийными», и имели разные конструкции и характеристики. Общая длина варьировалась от 37 до 45 метров, ширина — от 9 до 13 метров. Причин, по которым их не пускали в серию, нам уже не узнать — хотя среди них встречались и те, что долго и верно служили в русском флоте.18 октября 1800 года на Соломбальской верфи был заложен очередной «внесерийный» фрегат. Строительство корабля длилось аж два с половиной года, и в мае 1803 он был спущен под именем «Лёгкий». Длина корабля была 44,2 метра; ширина — 12,2 по мидельшпангоуту. Новый фрегат нёс 38 орудий. Чертежей фрегата «Лёгкий» не сохранилось.

С июля по сентябрь под командованием М. М. Ртищева «Лёгкий» совершил переход к Кронштадту и был включён в состав Балтийского флота. В Кронштадте на корабль был назначен новый командир — А. В. Повалишин.

В сентябре 1805 года «Лёгкий» был флагманом эскадры Е. Е. Тета, доставившей войска в Померанию.

В 1806 году небольшой фрегат в составе эскадры И. А. Игнатьева отправился из Кронштадта в Средиземное море для усиления эскадры Дмитрия Николаевича Сенявина. В крупных сражениях той войны — Дарданельской и Афонской битвах — «Лёгкий» участия не принимал, оставаясь на защите Республики Семи Островов. Вместе с линейным кораблём «Азия» фрегат в мае 1807 года обстрелял крепость Патрас.Позже был заключён спорный Тильзитский мир, к которому в Российской Империи многие отнеслись крайне негативно. Спустя некоторое время началась англо-русская война.

В мае 1809 года «Лёгкий» в составе отряда русских кораблей, стоящих в Триесте, ждали атаки от английского флота, подошедшего к городу. Прождали месяц — нападение на флот, который мог вломить, грозил серьёзными потерями и уроном репутации «владычицы морей». Атаковать англичане так и не решились, и свалили подальше.27 сентября 1809 года эскадра, стоящая в Триесте, получила предписание сдать суда французскому правительству. 20 октября на фрегате был спущен Андреевский флаг, вымпел и гюйс.

Габара «Corcyre»

Габара — тип грузового корабля, использовавшийся во Франции для грузовых перевозок. Габарами называли самые разные корабли — от небольших лодок для прибрежного плавания до крупных вооружённых трёхмачтовых кораблей. Один из примеров крупной габары — «Le Gross Ventre».

В 1811 году фрегат «Лёгкий» был переоборудован «en flûte», то есть «как флейт». Вроде бы ничего особого, но истина скрыта в мелочах.

Переоборудование «en flûte» обозначает увеличение места для груза на судне за счёт сокращения вооружения. На малых судах — бригах, шхунах, корветах, и тех же флейтах орудия располагались в основном на опердеке — открытой палубе. За счёт открытой палубы грузовое пространство не увеличишь, и переоснащение корабля «en flûte» обозначало снятие орудий с гандека — крытой орудийной палубы. Из переоснащения «Лёгкого» «en flûte» можно сделать вывод, что изначально на корабле была крытая орудийная палуба.

Бывший русский фрегат «Лёгкий» получил новое имя — «Corcyre». По иронии судьбы, Коркира — принятое во Франции название острова Корфу, где долгое время стоял русский флот.

27 ноября экс-«Лёгкий» перевозил 300 тонн пшеницы, когда в составе отряда из трёх кораблей напоролся на английский линейный корабль третьего ранга «Игл». Фрегат и бриг, сопровождавшие грузовое судно, быстро свалили подальше от англичанина. Экс-«Лёгкий» пытался уйти, но потерял фор-стеньгу и часть такелажа. После десятичасовой погони и даже попытки дать бой, на бывшем русском фрегате был спущен флаг.

На этом известная история «Corcyre» заканчивается.

Из этого факта тоже можно сделать несколько выводов.

1. Корабль не был зачислен в Королевский Флот — иначе ему бы дали новое имя, и к названию приписали HMS. Сведений о зачислении во флот и переименовании судна «Corcyre» нет.

2. Корабль не пустили на слом. Это действие тоже производило Адмиралтейство, и об отправке корабля на слом также остались бы записи.

Значит, судно не разломали на дрова и не включили во флот. Это обозначает, что оно было пригодно для дальнейшего использования, и было продано в частные руки.

Кстати. На момент захвата англичанами экс-«Лёгкого» его вооружение составляло 28 орудий. Из этого можно сделать вывод: с крытой орудийной палубы было снято десять орудий, то есть на каждом борту фрегата располагались по пять пушечных портов. Стоит запомнить этот факт — он пригодится при сравнении фрегата «Лёгкий» и фрегата «Hercules» во второй части нашей истории.

Флагман Адмирала Брауна. Часть 2. Фрегат "Hercules"

И снова фрегат

22 декабря 1813 года в Буэнос-Айрес вошёл торговый корабль под названием «Duke of Palma». Командовал судном некий Уильям Коффин, принадлежало оно купцу Джону Гудфеллоу.«Герцог Палмы» вёз 90 тонн соли и 60 тонн древесного угля. Груз и судно были проданы за 25 000 долларов, из которых бывший владелец половину получил наличными, а половину — в виде таможенной субсидии (в счёт будущих таможенных пошлин предприятия купца).

Согласно документам о продаже, судно имело характеристики, приведённые в первой части истории - 350т грузоподъёмность, корпус 38м длиной, 8м шириной и 5,8 м высотой. Осадка около 2,25 м. Скорее всего, эти данные были «подкорректированы» честным чиновником ради меньшего налога для владельца тогда ещё торгового судна, или для соответствия официальной грузоподъёмности реальной – всё-таки это был бывший военный корабль, не предназначенный для грузовых перевозок. Данные были записаны в купчей, оставив кучу вопросов историкам и любителям истории, а торговое судно «Duke of Palma» было переименовано в «Hercules», обратно переоборудовано во фрегат, и 4 января 1814 года включено в состав флота Объединённых Провинций Рио-де-ла-Плата.

1 марта 1814 года Уильям Браун, которого на тот момент уже называли на испанский манер Гильермо Брауном, был возведён в чин подполковника и был назначен командиром нового флота. Ирландец выбрал «Геркулес» своим флагманом, а первым командиром флагмана стал некий британец Элиас Смит.Интересен один момент. Будучи начальником эскадры, фактически – адмиралом, Браун должен был обозначить своё судно адмиральским флагом.

Причина выбора именно этого знамени неизвестна. Некоторые историки считают, что этот флаг Браун видел во время службы в британском флоте. Чаще звучит предположение, что флаг был найден Брауном на судне.

В статье «К вопросу о судьбе эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина в 1808–1810 годах: судовые потери в Англии, Лиссабоне, Тулоне, в Триесте и Венеции» Галина Александровна Гребенщикова приводит подробные списки имущества, переданного вместе с кораблями, стоящими в Триесте. В списках, кроме пушек, утвари и прочих вещей упоминаются гюйсы и флаги. Скорее всего, вместе с «Лёгким» французам ушёл и будущий личный штандарт Гильермо Брауна.Цветами Объединённых Провинций Рио-де-ла-Плата были синий и белый. Своим же личным штандартом Гильермо Браун выбрал Андреевский флаг, найденный на «Геркулесе».

Личный флаг Гильермо (Уильяма) Брауна, фото из музея.

Возвращение под Андреевский флаг

Боевое крещение. Мартин-Гарсия.

Остров Мартин Гарсия находится в стратегически важном месте – точке слияния рек Уругвай и Парана в реку Ла-Плата. Из-за большого количества банок (песчаных отмелей) навигация по Ла-Плата для крупных кораблей очень трудна, и единственный более или менее глубоководный проход вглубь континента проходит в проливе Мартин Гарсия около одноимённого острова. По сути тот, кто контролирует остров, контролирует водный путь вглубь континента.Стремясь укрепить положение роялистских войск на острове Хасинто де Ромарате Саламанка, испанский флотоводец, подвёл к острову девять кораблей: бриг, две бригантины, два шлюпа и четыре канонерские лодки.9 марта эскадра революционеров встала в четырёх лигах (почти семнадцать километров) к юго-востоку от испанских кораблей. В эскадре Брауна был один фрегат, один корвет, одна бригантина, две шхуны, фелюка и шлюп. При количественном перевесе испанских сил, революционеры имели перевес качественный – в три раза больше орудий, крупнее и живучее корабли.

Браун решил зажать роялистов «в клещи», разделив эскадру на два отряда. Один из отрядов, во главе с самим Брауном на «Геркулесе», должен был пойти в лобовую атаку. Три малых судна должны были обойти испанскую эскадру и ударить ей в тыл.

Не прокатило.«Геркулес», идущий первым, вышел на позиции раньше второго отряда и собственных кораблей, и в 13.30 открыл огонь по испанским кораблям.

Хасинто де Ромарате Саламанка, командующий испанской эскадрой, хорошо знал местность. Будучи ветераном английских вторжений в Рио-де-ла-Плата, руководя более опытными и сплочёнными командами, чем у Брауна, он тут же открыл ответный огонь по кораблям революционеров.

Что такое «не везёт»? Наверное, это ситуация, в которой на реке, полной отмелей у тебя отличный лоцман. Сначала он уводит тебя вперёд всей эскадры, а потом гибнет от первого же залпа противника. И на самом крупном корабле этой битвы ты влетаешь на мель. Всё, что тебе остаётся – лупить по роялистскому флоту из погонных орудий, и пытаться бортовыми орудиями подавить четыре пушки береговой батареи.

Беда не приходит одна, и вскоре смертельную рану получает и Элиас Смит, который был назначен командиром «Геркулеса». А опытный испанец, увидев «обходной отряд», влупил по нему с четырёх судов и прогнал «мамкиных моряков» к остальной эскадре, которая также несёт потери – гибнет и командир шхуны «Джульетта» Бенджамин Сивер. Эскадра революционеров держится на расстоянии, пока испанцы увлечённо дырявят их флагман, стоящий на мели, и не дают отверповать корабль в сторону, щедро поливая его картечью.

Одиннадцатого марта, с рассветом, игра в «продырявь Геркулеса» продолжилась. Но в 8.45, воспользовавшись приливом, многострадальный фрегат сошёл с мели, и, пользуясь единственным пригодным для хода парусом на фок-мачте, отошёл в сторону моря.

План боя 10–11 марта 1814 года. Ну, то, как его хотел провести Браун.

Воодушевлённый тем, что отбил атаку революционеров, де Ромарате укрепил остров и начал готовиться к атаке на Буэнос-Айрес, запросив подкрепление из Монтевидео.

Испанец не учёл, что против него воюет упрямый ирландец.

В ночь с 14 на 15 марта Браун высадил пехоту на берег с приказом штурмовать укрепления противника, и на рассвете эскадра во главе с наспех починенным «Геркулесом» атаковала корабли роялистов, отвлекая внимание от наземной операции.

В один момент атака на форт была остановлена – подъём в гору по извилистой дороге и под огнём из укреплений задержал силы аргентинских патриотов. По приказу Брауна флейтист и барабанщик сыграли «Утро в День святого Патрика», что подняло дух атакующих. Форт был захвачен за двадцать минут. Лёгкая береговая батарея также оказалась в руках революционеров, и орудия с неё открыли огонь по испанской эскадре.

Уходя вглубь континента по реке Уругвай, Хасинто де Ромарате смотрел на то, как его лёгкая победа 11 марта превратилась в поражение спустя четыре дня.

В первые сутки сражения «Геркулес» получил 82 пробоины в корпусе, потерял почти весь такелаж и рангоут. Сильно повреждённый «Геркулес» был наспех отремонтирован в Колонии Дель-Сакраменто, выбросив фрегат в отлив на берег. Корабль чинили с помощью «пластырей» из кожи и заплат из свинца ниже ватерлинии. Структурные повреждения, вызванные ударом о мель, исправляли, проконопачивая щели пропитанными смолой тряпками и верёвками.

Красоты фрегату это не добавило. Тирование и свинец дали корпусу неопрятный вид и чёрный цвет, закрепив за первым флагманом Аргентины прозвище «Чёрный фрегат».

Возможно, кроме смолы и свинца, черноты добавляла «родная» краска «Геркулеса» — русским кораблям красили борта в чёрный цвет, выводя светлую (чаще всего – белую) полосу на уровне пушечных портов. Так как «Лёгкий» был переоборудован в транспорт, и после захвата британцами продан в частные руки, возможно, пушечные порты были также закрашены.

Тем не менее сильно побитый «Геркулес» после ремонта во главе эскадры возглавил блокаду Монтевидео.

О вооружении фрегата «Hercules»

Пока флагман адмирала Брауна блокирует Монтевидео, рассмотрим подробнее его вооружение.

Количество орудий на «Чёрном фрегате» меняется постоянно, в зависимости от источника информации, времени и места боя.

В битве при Мартин-Гарсии Браун указывает наличие тридцати орудий на «Геркулесе», и речь идёт о девяти и 12-фунтовых пушках. Также упоминаются длинноствольные девятифунтовые орудия.

Во время блокады Монтевидео на «Геркулесе» уже упоминается 36 орудий, а во время боя при Бусео флагман вооружён 32мя пушками. Позже, во время крейсерства в Тихом Океане, «Геркулес» носит от 25 до 29 орудий.

Причина таких изменений довольно проста. У Объединённых Провинций Рио-де-ла-Плата была острая нехватка орудий и пороха. И свой арсенал патриоты пополняли за счёт трофейных пушек (как это было при Мартин Гарсии) и орудий, снятых с захваченных испанских кораблей, как это было с испанским торговым бригом из Ла-Коруньи, сдавшимся Брауну при блокаде Монтевидео. Орудия перемещались между кораблями молодого флота по причине выхода из строя старой артиллерии и по мере необходимости.

Самым интересным для нас является письмо испанского бригадира Хуана Мануэля де Мендибуру. В нём, перечисляя вооружение «Геркулеса», бригадир кроме орудий на открытой палубе и под квартердеком упоминает о «четырёх низких пушечных портах», из которых торчали дула 24-фунтовых пушек.

Из этого можно сделать вывод: у «Геркулеса» была крытая орудийная палуба, на которой размещали крупнокалиберные орудия, количеством не менее четырёх. Вспомните о переделке фрегата «Лёгкий» «en flûte» и уменьшении количества орудий с крытой орудийной палубы, а также посмотрите на чертёж Хуана Карлоса Сиддерса, и в очередной раз сравните фрегат «Лёгкий» и фрегат «Hercules».

Чертёж фрегата «Hercules»

Что бы не быть обвинённым в жестоком обращении с совами и порче наглядных пособий по географии, вернусь к Гильермо Брауну и блокаде Монтевидео.

Битва при Бусео

После победы революционеров у Мартин Гарсии для сил роялистов наступили тяжёлые времена. Остатки сил Хасинто де Ромарате ушли вглубь континента по реке Уругвай. Испанские корабли, стоявшие в Монтевидео, выдвинулись ближе к Мартин Гарсии, в Сориано. Гильермо Браун воспользовался беззащитностью города и осадил Монтевидео и с моря, и с суши. Блокада Монтевидео, крупнейшего морского порта сил роялистов, началась 20 апреля.

Лучшие силы роялистов, как уже было сказано, ушли вверх по реке Уругвай. Командующий силами Испании, Мигель де ла Сьерра, оказался в очень затруднительном положении. Командир, который должен был отвечать за флот, не выходил в море. Хосе Примо де Ривера-и-Ортис де Пинедо (так его звали), видимо, что-то знал о Гильермо Брауне. Сначала он «опоздал» с подмогой в битву при Мартин Гарсии, а после откладывал выход эскадры на помощь осаждённому Монтевидео, ссылаясь на болезнь. Три недели Смелый Хосе болел, боясь встретиться с Брауном. В итоге экспедицию флота возглавил командующий войсками, Мигель де ла Сьерра.

Причины для страха у испанцев были. Во-первых, во главе флота революционеров был фрегат. Пусть небольшой, пусть лёгкий, пусть потрёпанный предыдущим сражением, но – фрегат. И огневая мощь, и живучесть фрегата в опытных руках могли позволить разбить несколько более мелких кораблей.

Во-вторых, опытные руки. Флотом командовал человек, больше половины жизни прослуживший на флоте. Командовали его кораблями выходцы из американского и британского флотов, на кораблях царила более или менее приемлемая дисциплина.

В-третьих, у самих испанцев не было опытных моряков. Их лучшие кадры находились где-то в глубине континента с отступившим де Ромарате. На корабли «спасательной экспедиции» экипажи набирали с улиц. Мигель де ла Сьерра прекрасно понимал, с каким материалом ему придётся работать. Он проявил смекалку, пришив к такелажу карты, и команды на его кораблях звучали примерно так: «трави туз пик!», «тяни валета плетей» или «вяжи даму червей». Сразу вспоминается капитан Вругнель, герой произведения Андрея Некрасова. Повесть "Приключения капитана Врунгеля" писатель записывал, используя байки, услышанные от друзей-моряков. По иронии судьбы, педагогическая уловка Мигеля де ла Сьерра в России известна как юморной приём в литературе.

С личным составом, впервые вышедшим в море, и ориентирующимся на судне по игральным картам, командор Мигель де ла Сьерра вышел на подмогу осаждённому Монтевидео.Имея небольшое преимущество в количестве кораблей и орудий, роялисты 14 мая напали на эскадру Брауна.

При виде испанских судов Браун поднимает свою эскадру в полный ход и отходит от Монтевидео в более глубокие воды и подальше от береговых орудий. Через полтора часа погони ирландец отдаёт команду на разворот и принимает бой.

Первая перестрелка была короткой и болезненной для аргентинских патриотов — они теряют фелюку «Сан Луис». Но вскоре ветер стих, и бой стал похож на ленивую потасовку.

Единственным кораблём роялистов, продолжавшим бой, был кеч (по другим источникам – бригантина) «Гиена» под руководством самого Мигеля де ла Сьерра. Но получив два залпа от «Геркулеса», «Гиена» подняла паруса и ушла в сторону Монтевидео, оставив остальной флот на расправу Брауну. Причиной бегства де ла Сьерра стало банальное непонимание. Уходя, на «Гиене» был вывешен сигнал «отступление», но необученные команды на остальных бортах не поняли, что обозначают эти цветные тряпочки.16 мая Браун пересел на более быстрое и лёгкое судно «Итати», и он приближается к эскадре роялистов – но получает серьёзное ранение в ногу. Даже будучи раненым, Гильермо Браун продолжает командование операцией, вернувшись на «Геркулес».

Ночью с 16 на 17 мая «Чёрный фрегат» всё же доходит до эскадры противника, проходит между двух кораблей и даёт разом два бортовых залпа в обе стороны. Оба испанских корабля – шхуна «Палома» и бригантина «Сан-Хосе» – спустили флаги. Через некоторое время испанский корвет «Нептун» был захвачен командой корвета «Белфаст» под руководством Оливера Рассела.17 мая поднимается ветер, и обе эскадры тут же им воспользовались. Эскадра Брауна – для атаки на противника, испанская эскадра – что бы дать дёру под укрытие береговых орудий Монтевидео.Два корабля, бригантина «Сисне» и шлюп «Кастро» были выброшены на скалы и сожжены для предотвращения захвата. Битва завершилась полной победой революционеров.

Раненый в ногу Гильермо Браун вернулся в Буэнос-Айрес поправить здоровье, но уже 23 июня 1814 года он присутствовал на церемонии сдачи Монтевидео силам революции. Ранение в ногу оставило смелого ирландца хромым на всю жизнь.

Каперская экспедиция 1815–1816 годов

2 августа 1814 года фрегат «Геркулес» был подарен Гильермо Брауну правительством Объединённых Провинций Рио-де-ла-Плата. Больше года корабль чинили и переоснащали. Свинцовые заплатки были удалены, и ниже ватерлинии фрегат был обшит медью. Корабль также был перевооружён.

1 сентября Гильермо Браун получил каперское свидетельство, и спустя две недели четыре корабля отправились в Тихий Океан. Кроме Чёрного фрегата в отряд входили корвет «Halcon», «Constitution» и «Santissima Trinidad». Нет, не тот огромный корабль – в этот раз «Святой Троицей» назвали небольшой бриг, которым командовал брат Брауна, Майкл (Мигель). Да и «Constitution» был не американским фрегатом, а небольшой шхуной.

Целью экспедиции был подрыв испанского судоходства около Чили и Перу и посильная помощь Чилийским патриотам, сражающимся за независимость.

При переходе через мыс Горн шхуна «Конституция» была потеряна.

В начале января 1816 года каперский отряд Брауна действовал недалеко от Кальяо (Перу). 11 января был захвачен бриг «Сан Пабло», 12 января – фрегат «Гобернадора». До 18 января каперы захватили ещё пять малых кораблей.

Вечером 21 января каперская эскадра подошла к бухте Кальяо. Дав пару выстрелов и спровоцировав береговые укрепления на ответный огонь, Браун отошёл подальше от берега. Прощупав оборону и оценив дальность орудий береговых батарей, около полуночи 22 января каперы вошли в бухту и открыли огонь по кораблям в гавани, потопив фрегат «Фуэнте Эрмоса». Освободив пленных патриотов, заключённых на острове Святого Лаврентия, люди Брауна отошли в море.

Ночью 27 января каперы снова решили почудить. Войдя в бухту на лодках, они высадились на берег, и с помощью множества свечей сымитировали видимость крупной высадки десанта, после чего напали на отвлечённые на береговое «зрелище» испанские канонерки.

На следующий день каперы захватили ещё два испанских корабля и ушли на север.

В начале февраля Гильермо Браун предпринял самонадеянную атаку на город Гуаякиль. Приняв командование шхуной «Сантиссима Тринидад», Браун двинулся вверх по реке Гуяс.Началось всё неплохо – пушечным огнём была подавлена небольшая береговая батарея. Люди были взяты в плен, а пушки уничтожены.

Следующим шагом была атака на форт Сан-Карлос. И вот тут Браун дал маху, посадив корабль на мель. «Сантиссима Тринидад» была сильно повреждена, а после и вовсе взята на абордаж роялистами, добравшимися вплавь до торчащего на мели судна. Чтобы прекратить резню, злой ирландец с зажжённым фитилём подбежал к пороховому погребу и пообещал взорвать шхуну ко всем чертям ирландским. Сработало. Гильермо Браун и выжившие члены команды его шхуны были взяты в плен.

Каперы подошли к городу и предложили переговоры, но роялистское правительство заявило, что с пиратами торг не ведёт. В ответ на это Мигель Браун, брат Гильермо, заявил, что тогда пираты сжигают города.

Переговоры шли с 13 по 17 февраля. В итоге Гильермо Браун был обменян на фрегат и три брига, захваченные каперами ранее, всю почту, захваченную в рейде. Также испанцам за 22тыс. песо предприимчивые каперы продали фрегат «Гобернадора», и пленные с обеих сторон возвращались к своим в полном объёме.

Дальнейшая судьба каперской экспедиции оказалась довольно печальна. Промотавшись вдоль побережья Южной Америки, Браун решил возвращаться. Обогнув мыс Горн, Уильям (Гильермо, да-да) узнал о скором прибытии португальской эскадры из Бразилии для захвата Монтевидео. Спасая корабль, Браун двинулся на север. Он наивно считал, что британские колонии будут нейтральны, или окажут поддержку. 25 сентября 1817 года Браун принял визит британских властей из Бриджтауна, а 28 сентября на его корабль внезапно напал английский фрегат «Brazen». Фрегат, всё его вооружение и груз были арестованы, а члены команды помещены под следствие – Браун и его команда обвинялись в пиратстве.

Тем не менее к пленным подданным Объединённых Провинций Рио-де-ла-Плата относились с уважением. Ни один из них не был осуждён за пиратство, хотя фрегат и был признан «пиратским судном» в ноябре 1818 года. Можно долго заниматься крючкотворством, рассматривать законы и факт признания Объединённых Провинций, как и подлинность каперского свидетельства. В любом случае приговор был отменён высшим Адмиралтейским судом в Лондоне, но ни фрегат, ни его груз не были возвращены Брауну. Морская гопота остаётся морской гопотой вне зависимости от манер и вежливости.

Дальнейшая судьба фрегата «Hercules» неизвестна. По одним данным, он был пущен на слом, по другим – продан венесуэльскому адмиралу Бриону.Гильермо Браун же вернулся в Буэнос-Айрес уже в 1818 году, сохранив свой личный флаг.

Плюнув на войны, как гражданские, так и внешние, Гильермо Браун решил посвятить себя семье и бизнесу. Старый флаг адмирала был повешен на стену, и предприимчивый ирландец снова взялся за торговлю оружием – привычное, прибыльное и относительно безопасное ремесло.

И всё же, я ещё немного поэкспериментирую с совами и глобусами.

«Hercules» был продан в Венесуэлу в 1818 году. Даже если представить годом его постройки 1813-й, то от течей и долгих походов обшивка и каркас фрегата должны были начать гнить. Тем не менее записей о гниении корабля или его тимберовке (переобшивке) нет. Но течей у него в апреле 1816 года было достаточно, и приток воды составлял 14 дюймов в час (цитата из «La Gaceta de Lima» от 9 апреля 1816 года, DocB).

Если в прошлой жизни «Hercules» и правда был русским фрегатом «Лёгкий», то подобное явление более чем объяснимо. «Лёгкий» был построен на Соломбальской верфи в Архангельске, и основным материалом при постройке фрегата была лиственница. Это дерево известно тем, что крайне неохотно гниёт из-за плотной древесины и огромного содержания смолы. К сожалению, лиственница далеко не идеальна для постройки кораблей. Даже если не брать в расчёт трудность обработки, у этого материала есть огромный недостаток.

Лиственница не разбухает в воде. Ну, может, и разбухает, но настолько мало, что этого не хватает для естественного «затыкания щелей» разбухшей доской. Если Вы не поняли, о чём я — вспомните, как текут пересохшие деревянные бочки или другие бондарные изделия.

Из-за этого недостатка не гниющие корабли из лиственницы были подвержены структурным течам куда сильнее гниющих из сосны, и требовали постоянной конопатки щелей, что и наблюдалось на «Геркулесе».

Два возвращения адмирала Брауна

1825 году Бразильская Империя объявила войну Объединённым Провинциям Рио-де-ла-Плата. Правительство обратилось к человеку, чей авторитет был незыблем, и в январе 1826 года Браун снова был назначен командующим аргентинским флотом.11 июня 1826 года к Буэнос-Айресу подошла армада из 31 корабля. Браун вышел в море с четырьмя кораблями и семью канонерками.

Харизма несгибаемого ирландца, его зажигательная речь и самоотверженность аргентинских моряков устроила бразильцам настоящий Лос-Посос. И это не пошлая шутка, а название битвы, за которой с берега наблюдал весь город. Бой был коротким – сильно повредив крупнейший корабль бразильской армады, Браун отогнал врага к восторгу народа.

На новом флагмане, «25 мая», Гильермо Браун защищал новую родину всю войну, до 1828 года. После этой войны Браун снова захотел уйти в частную жизнь, но спустя десять лет снова был призван во флот – в этот раз старый ирландец защищал страну во время Англо-французской блокады. После окончания этой войны Гильермо Браун, наконец, ушёл в частную жизнь и умер в старости, 3 марта 1857 года.

P.S.

Личный флаг адмирала Брауна до сих пор хранится в музее, а над реконструкцией виллы адмирала реет его копия – Андреевский флаг. С 1980 года аргентинские адмиралы в парадной форме носят копию сабли Гильермо Брауна.

В честь Адмирала Брауна назван действующий эсминец ВМФ Аргентины (ARA Almirante Brown), в честь его первого флагмана — другой корабль, который сначала был эсминцем, а после перестроен в скоростной десантный корабль (ARA Hércules).

«Мистер Гренфелл, я не жалею о том, что был полезен Родине моих детей; Я считаю излишними почести и богатства, когда шести футов земли достаточно, чтобы отдохнуть от стольких утомлений и боли» — Гильермо Браун адмиралу Гринфеллу, с которым он сражался во время войны с Бразилией.

P.P.S.

Когда-нибудь, возможно, тайны истории фрегата «Hercules» всё же будут раскрыты. Был это фрегат «Лёгкий», или не был – но история флагмана адмирала Брауна, ходившего под Андреевским флагом, не должна быть забыта.

Первый под Георгиевским флагом. Часть 1. «Азов»

Средняя (а точнее "уставная") длина жизни парусного корабля в Российском флоте составляла двадцать пять лет. Как правило, по истечении этого срока корабль разбирали «по ветхости». Корабль, о котором пойдёт речь в этой статье, пробыл в строю всего пять лет, но за столь короткий срок он увенчал себя небывалой славой. Его история началась с легендарного мореплавателя, а сам корабль стал школой для нескольких адмиралов русского флота. Начнём по порядку.

Михаил Петрович Лазарев

В 1800 году сенатор Российской империи, Гавриил Романович Державин (тот самый, который поэт) принял попечение над четырьмя детьми своего покойного друга, сенатора Петра Гавриловича Лазарева. Трое сыновей покойного были определены в Петербургский морской кадетский корпус, а дочка Вера – в Смольный пансион благородных девиц. Хоть на службе Отечеству отличились все три сына, речь пойдет только о среднем, Михаиле Петровиче.

В 1803 году пятнадцатилетний Михаил сдал экзамен на звание гардемарина, и в числе лучших выпускников был отправлен «по обмену опытом» служить в британский флот. После нескольких лет хождения по Атлантике и средиземноморью «обмен опытом» внезапно закончился – началась Англо-русская война, и гардемаринов отправили на родину. В те времена британское правительство изредка, но соблюдало законы чести. В мае 1808 года Михаил Петрович был произведен в мичманы, и определён в Балтийский флот на линейный корабль первого ранга «Благодать».

В августе 1808 года из-за ошибок экипажа линейный корабль «Всеволод» сел на мель недалеко от Балтийского порта (теперь Палдиски). Шлюпки со всех кораблей эскадры были отправлены на спасение «Всеволода». Одной из шлюпок командовал и Михаил Лазарев. Тем временем два британских линейных корабля третьего ранга, «Implacable» и «Centaur», подошли к беспомощному кораблю и обстреляли его. Досталось картечью и шлюпкам, идущим на помощь кораблю. «Всеволод» был сожжён, а Михаил Лазарев оказался в плену. После возвращения из плена всё в том же 1808 году Михаил служил на люггере «Ганимед», потом на бриге «Меркурий». Не том, который отличился спустя двадцать лет, а на другом.

Во время Отечественной войны Михаил Лазарев уже в звании лейтенанта служил на бриге «Феникс».

Своё первое назначение на командование Михаил Петрович получил в 1813 году. Под его командованием оказался шлюп «Суворов», на котором М. П. Лазарев совершил кругосветное путешествие в 1813–1815 годах.

В 1819 году Лазарев получил новое назначение – шлюп «Ладога». Изначально построенный как ледоходное судно (т. е. судно с повышенной прочностью и толщиной корпуса), шлюп был переукомплектован с учетом его новой миссии и переименован в «Мирный». Вместе со шлюпом «Восток» Михаилу предстояло отправиться в первую русскую антарктическую экспедицию под руководством Фаддея Беллинсгаузена. Это путешествие заслуживает отдельного рассказа, так что просто подведём итог: была открыта Антарктида и двадцать девять островов. Михаил Петрович был произведен в капитаны второго ранга. Всего через год после возвращения из антарктической экспедиции Михаил Петрович снова отправился огибать земной шар. В этот раз он командовал фрегатом «Крейсер». Около года патрулировал воды Русской Америки, гоняя американских и английских контрабандистов, и в августе 1825 года вернулся в Кронштадт. Михаил Петрович Лазарев был произведен в капитаны первого ранга, а в феврале 1826 года был назначен командиром строящегося линейного корабля «Азов».

От ангела к пророку

В 1796 году из Херсона в Санкт-Петербург был переведён уже не молодой кораблестроитель Александр Семёнович Катасанов. Этот прославленный корабел в своё время произвёл впечатление на князя Потёмкина, модернизировал конструкцию кораблей, введя сплошную палубу, соединяющую бак и ют (нос и корму) корабля. По предложению Катасанова корабли российского флота получили единую схему окраски бортов – чёрный борт с белой полосой на уровне пушечной палубы и зелёный цвет фальшборта с внутренней стороны. Корабли Катасанова хорошо зарекомендовал себя во время средиземноморского похода Ушакова.

После перевода в столицу А. С. Катасанов был назначен на должность обер-сарваера. Это страшное слово обозначает, по сути, старшего кораблестроителя на всём российском флоте.

В 1798 году Александр Семёнович был назначен начальником Училища корабельной архитектуры в Санкт-Петербурге. К слову, это было первое в мире заведение подобного формата, а Александр Семёнович – последним обер-сарваером в истории России. После его смерти должность была упразднена.

Совмещать постройку кораблей и обучение молодых корабелов было трудно для шестидесятидвухлетнего Катасанова, и курирование проектов он доверял своему более молодому помощнику, Ивану Петровичу Амосову.

3 августа 1800 года Иван Амосов заложил линейный корабль «Селафаил» по проекту Катасанова. Крупный корабль, по английской классификации относящийся к третьему рангу, он был настолько удачен, что корабли этой серии строили вплоть до 1824 года. Головной корабль (сам «Селафаил») был построен на верфях Санкт-Петербургского адмиралтейства, большую часть остальных кораблей построили на Соломбальских верфях в Архангельске под руководством ещё одного известного русского кораблестроителя, Андрея Михайловича Курочкина.

В мае 1825 года в Архангельске был спущен на воду последний линейный корабль серии, «Царь Константин».

Андрей Михайлович Курочкин ещё во время постройки кораблей серии «Селафаил» привнёс несколько важных изменений и улучшений в конструкцию, и с учётом опыта и накопленных знаний предложил новую серию линейных кораблей. Спорный момент, был этот проект глубокой модернизацией «Селафаила», или полностью новой конструкцией, но заслуги Андрея Михайловича в любом случае нельзя принижать. Корабли должны были стать больше, крепче и мореходнее предшественников. Головной корабль проекта назывался «Иезекиль». Он, и его «побратим» были заложены 20 октября (по старому стилю, далее - "ст. ст.") 1825 года.

Третья Архипелагская экспедиция

«Побратимом» по серии оказался линейный корабль «Азов», на который командиром был назначен Михаил Петрович Лазарев. Уже в марте прославленный мореплаватель прибыл в Архангельск. Осмотрев корпус, Михаил Петрович внёс ряд конструктивных изменений. Список изменений (по некоторым данным 22 пункта) найти не удалось, но точно известно, что усилиями Лазарева были изменены планировка внутренних помещений, состав вооружения и удобство его расположения. Также именно по настоянию Михаила Петровича ниже ватерлинии корпус корабля был обшит медью в Санкт-Петербурге уже в 1827 году.

Забегая вперёд, скажу, что изменения, внесённые Михаилом Петровичем, после этого распространились на всю серию кораблей.

«Азов» был типичным линейным кораблём своего времени. По принятой классификации, в Российской Империи он именовался 74-пушечным линейным кораблём. В Англии такой тип корабля назывался 3d rate, «третий ранг». Длина его составляла от 52,4 до 54,3 метров по перпендикулярам (в зависимости от источника, видимо в некоторых учитывалась длина кормовой шлюпбалки), ширина по мидельшпангоуту (грубо говоря, на середине длины) – 14,4 метра. Осадка корабля составляла от 5,8 до 6 метров.

Как я уже писал, «74-пушечный линейный корабль» — это официальное название класса. Фактически на «Азове» было восемьдесят орудий. 24 орудия на 36 фунтов, 22 карронады и 30 орудий по 24 фунта. Дополнительно на корабле стояли 4 «единорога» на 40 фунтов. Экипаж корабля составлял 610 человек, в числе которых 34 офицера.

Экипаж «Азова» достоин отдельного рассказа. Михаил Петрович Лазарев начал набирать штат сразу по назначению, отбирая себе уже знакомых по путешествиям на «Мирном» и «Крейсере» моряков и офицеров. Также Лазарев, пользуясь своей славой трижды обогнувшего Землю моряка, сманивал к себе в команду лучших выпускников кадетского корпуса, в котором он сам некогда учился.

Ещё во время командования «Мирным» и «Крейсером» Михаил Петрович проявил себя как очень человечный командир. Следуя науке и заветам Фёдора Ушакова, Лазарев заботился о моряках, считая, что люди, на плечах которых лежит вся тяжесть морской жизни, должны быть одеты, обуты и сыты. Некоторые источники указывают, что Лазарев скрыл от начальства два бунта на «Крейсере», но скорее всего речь идёт о выражениях недовольства, а не попытках сместить капитана или офицеров.

В любом случае человечность командира «Азова» и порядки, царящие на корабле, сыграли потом свою роль как в жизни «Азова», так и в дальнейшей истории Российского флота.

В августе-сентябре 1826 года «Азов» и «Иезекиль» перешли в Кронштадт. После обшивки медью и установки недостающих орудий, оба корабля участвовали в смотре флота 29 мая 1827 года, когда на палубу «Азова» поднялся император Николай вместе с семьёй, а также с английскими и французскими послами.

Командиры кораблей на следующий день после первого смотра получили приказ укомплектовываться: взять на борт «по третьему парусу и седьмому канату». Переводя на язык далёких от флотской службы людей, корабли готовили к дальнему походу, загружая тройной комплект парусов и семикратный – канатов. При этом количество канатов сразу взбаламутило моряков. Такая длина обозначала, что эскадре придётся уходить в более глубокие воды из мелководной Балтики.

В ночь с 9 на 10 июня на борт «Азова», выбранного флагманом эскадры, вновь поднялся император. 10 июня 1827 (ст. ст.)года у Красной Горки были проведены учения в присутствии Николая Первого. После общего богослужения вся эскадра отправилась курсом запад-северо-запад, в Балтику, и оттуда – в Северное море.

В ночь с 27 на 28 июля русская эскадра под руководством адмирала Сенявина встала на внешнем рейде Портсмута, главной базы английского флота. Согласно предписанию, часть эскадры под руководством контр-адмирала Логина Петровича Гейдена должна была из Портсмута двинуться во французский Брест, и оттуда – в Эгейское море, придерживаясь нейтралитета и не вступая в бой с турками. Но на следующий день на борт поднялся князь Ливен, чрезвычайный посол Российской Империи в Великобритании, и вручил Гейдену рескрипт императора с изменением целей экспедиции.

6 июля 1827 года была подписана Лондонская конвенция, согласно которой Греция предоставлялась автономия с выплатой дани османскому султану. В случае если бы Махмуд II отказался, в действие вступала бы секретная статья. Согласно ей, сначала три великих державы устанавливали официальные дипломатические отношения с Грецией, открыв консульства в крупных городах, а после отзывали послов из Константинополя. А при недостаточности этих мер три союзные эскадры должны были объединиться в своеобразный «миротворческий контингент».

Вдохновленный внезапной победой при Фалероне султан Махмуд II послал Англию, Францию и Россию, и решил додавить греческое восстание. И 8 августа от эскадры Сенявина отделилось 4 линейных корабля, 4 фрегата и один корвет. Малая эскадра под руководством контр-адмирала Гейдена двинулась в Ионическое море.

Состав эскадры:

Линейные корабли:

«Азов» (флагман), «Гангут», «Иезекиль», «Александр Невский»

Фрегаты:

«Константин», «Проворный», «Елена», «Кастор».

Корвет «Гремящий».

9 сентября 1827 года случилось памятное происшествие. За борт упал один из матросов, и мичман Домошенко бросился спасать утопающего. Увы, пока лодка добралась до терпящих бедствие, их обоих захлестнули волны, и они погибли. В 1828 году моряки с «Азова» на свои деньги поставили памятник погибшему мичману. Он сохранился и по сей день.

1 октября русская, британская и французские эскадры встретились у острова Закинф (в некоторых источниках он указывается как Зант, по названию города на острове).

Командование объединённой эскадрой было поручено сэру Эдварду Кодрингтону, британскому вице-адмиралу. Иногда указывается, что командование было поручено «после выбора более опытного командира», или «по старшинству звания», но ряд более достоверных источников указывает: командование Кодрингтона было обусловлено договором между державами. С учётом сложных русско-турецких отношений, списание начала боевых действий на британцев было политическим ходом императора Николая. Если царь хотел, чтобы эскадру возглавил офицер русского флота, ему достаточно было оставить командование эскадрой полному адмиралу Сенявину. Тот был старше по званию и британского вице-адмирала Эдварда Кодрингтона, и француза Анри Готье де Риньи.

На тот момент греческая война за независимость находилось в… Ну, в очень неприятном месте. Поражение при Фалероне заставило греков отойти на Пелопонесский полуостров. Османские войска и высадившиеся египтяне активно наступали на греков, положив арбалетный болт на Лондонскую конвенцию и всякие там угрозы христианских держав. В Наваринской бухте стояла объединённая эскадра османского флота, представляя собой нешуточную угрозу для греческого побережья и всей Войны за независимость.

3 октября союзная эскадра подошла к входу в Наваринскую бухту, в которой стоял турецкий флот, и начала «бряцать оружием» — по два раза на день моряки трёх стран занимались стрелковой подготовкой, расстреливая из пушек спущенные на воду мишени.

5 октября Кодрингтон попытался поставить командующему турецким флотом, Ибрагим-паше, ультиматум. Турок действовал хитро. Нераспечатанные письма вернулись к Кодрингтону: по словам слуги «паша куда-то подевался, и найти его невозможно». Ведь если не прочитан ультиматум, то как его можно нарушить?

Вообще, политическая ситуация сложилась довольно забавная. Грецию «поддерживали» три страны.

Британия поддерживала Грецию исключительно в рамках автономии на Пелопонесском полуострове. Проход через Босфор и Дарданеллы русского флота был британцам совсем не нужен, и посол в Константинополе, Стрэтфорд Каннинг, активно пытался продавить султана на уступки в рамках более или менее приемлемой для европейцев Лондонской Конвенции. Также он консультировал вице-адмирала Кодрингтона, что не стоит предпринимать враждебных мер по отношению к туркам, но нельзя давать им поддерживать свои силы флотом. И, мол, пугните османов демонстрацией силы, если надо.

Французы тоже поддерживали греков. Так поддерживали, что французские офицеры «частные лица» помогали Махмуду Второму строить флот, а правителю Египта кроме флота ещё реформировали армию и даже управляли некоторыми судами. При этом французы совсем недавно огребли и от русских, и от англичан при Наполеоне. И французам, кстати, тоже идея появления русских на берегах средиземноморья не сильно нравилась.

Российская Империя. Держава, связанная с турками долгой и кровавой враждой, в которой русские выгрызали себе сначала выход в Чёрное море, а потом потянулись к Средиземному. А ещё русские, как и греки, православные. Бывший со-министр иностранных дел Российской Империи является премьер-министром Греции. И эти русские очень хотят полной независимости Греции. А ещё у них не самые тёплые отношения как с французами, так и с англичанами.

Русская эскадра под руководством Гейдена была самой сильной в союзном флоте. И, скорее всего, корабли Балтийского Флота пришли в регион не столько для поддержки греческого восстания, сколько для защиты собственных геополитических интересов от не самых честных «союзников». В отличие от де Риньи и Кодрингтона контр-адмирал Логин Петрович Гейден не играл в политику. У него были более радикальные, чем у союзников, инструкции. По мнению Кодрингтона, Гейден был человеком прямодушным, и готовым любой ценой выполнить поставленные ему задачи.

Сильные мира сего переложили всю дипломатию на трёх адмиралов. А те взяли, и 6 октября подписали протокол о входе в Наваринскую бухту.

Первый под Георгиевским флагом. Часть 2. Наваринское сражение

Перед битвой

Наваринская бухта, она же Наварин, представляет собой прекрасное убежище для любого флота. С запада на восток ширина бухты составляет более трёх километров, с севера на юг, до острова Пилос – почти шесть.

Север и восток бухты являются побережьем Пелопонесского полуострова. С запада бухта прикрыта островом Сфактерия. Между островом и континентом пролегает узкий (100м) и мелководный пролив Сикия. Северный вход в бухту и пролив контролировался из Старой Наваринской крепости (Палеокастрон), построенной крестоносцами ещё в XIII веке.

Основной вход в бухту обращён на юг, и имеет ширину чуть больше километра. Бухта глубоководна, и может принимать крупные корабли.

На восточном берегу в то время находилась Новая Наваринская крепость, построенная в конце XVI века османами. В начале греческой Войны за независимость, в 1821 году, крепость была взята повстанцами и оставалась в их руках до мая 1825 года, пока не была захвачена Ибрагим-пашой и не превращена в базу турецко-египетских сил на Пелопоннесе. И вот в эту прекрасно защищённую орудиями и кораблями бухту и собирались войти единой эскадрой английские, русские и французские корабли.

Турки были явно не дураки, и лёгкой победы не ждали. Заметив приготовления союзного флота, корабли Ибрагим-паши 6-го октября выстроились в «полуциркуль», то есть полукруг. «Центром» полукруга стал вход в бухту. Узкий фарватер простреливался с обоих берегов. По правому борту для входящего в бухту корабля находится Новая Наваринская крепость, по левому, на острове Сфактерия, в сторону пролива направлены жерла орудий береговых батарей. Таким образом, входящей эскадре пришлось бы пройти сначала под перекрёстным огнём с двух берегов, а потом корабли входящей линии оказывались бы в точке пересечения линий огня всего турецкого флота.

По плану Кодрингтона, союзный флот должен был войти в бухту двумя линиями. Правая линия должна была состоять из английских и французских кораблей (6 линейных кораблей и 1 двухдечный фрегат), левая – полностью из русских кораблей (4 линейных корабля и 4 фрегата). 7 октября союзная эскадра встала напротив входа в бухту. Ветер был слаб, и флот дожидался улучшения погоды. Турецко-египетский флот имел численный перевес. 88 вымпелов против 27 союзной эскадры. При этом у союзной эскадры был перевес в количестве линейных кораблей.

Для сравнения. Линейному кораблю достаточно одного точного залпа, чтобы превратить корвет или бриг в пятно плавающих щепок. Ну, или как минимум вывести его из строя. Вопрос боевой мощи стоял не только в размере корабля.

1. Линейные корабли создавались именно для линейного боя, в котором им нужно было выдерживать плотный огонь противника и отвечать тому взаимностью. Корветы и бриги были лёгкими кораблями, с куда меньшей прочностью и запасом живучести.

2. Количество орудий. Среднее количество орудий на бриге или корвете — от 15 до 24. На линейном корабле третьего ранга – от 70 до 84. Корабли первого ранга могли нести более ста орудий, но в той битве таких не было.

3. Калибр. Кроме количества орудий, немалую роль играла масса залпа. Небольшие пушки бригов и корветов уступали как в дальности, так и в пробивной мощности 24-фунтовым пушкам с линейных кораблей. Некоторые бриги и корветы были вооружены карронадами, но на большой и средней дистанции эти «крушилки» были бесполезны.

Если провести аналогию с пешим сражением, то на стороне союзной эскадры было десять рыцарей и десять хорошо вооружённых пехотинцев, на стороне османов – три рыцаря и семнадцать пехотинцев. А ещё толпа подростков с дубинками.

В этом ключе численный перевес османской эскадры уже не кажется таким фатальным. Но не стоит забывать о 165 береговых орудиях на защите бухты – а это, по сути, мощь трёх линейных кораблей. Оборону османы выставили правильно, перевес всё же был на их стороне – и они ждали.

8 октября 1827

Ветер окреп только 8 октября около 11 утра. Корабли начали восстанавливать порядки, и русской эскадре пришлось задержаться, пропуская французов на их место в строю. В час дня на «Азии», флагмане Кодрингтона, был поднят флаг «приготовиться к сражению».

Не дождавшись, пока русские корабли поравняются с английскими, французы и англичане на всех парусах вошли в бухту.

Причиной такого поступка могло быть опасение, что двум линиям будет сложнее пройти узким проливом. В случае, если один из кораблей садится на мель, то тут же начинается бардак и свалка. Ещё одной причиной могло быть опасение, что русские корабли откроют огонь по туркам, как только войдут в бухту. Приказы, отданные Гейдену, были неизвестны Кодрингтону – а главной задачей союзной эскадры было с помощью демонстрации силы заставить турецкий флот сдаться без боя. Возможно, Кодрингтон хотел прикрыть османов своими кораблями, или прошмыгнуть мимо береговых укреплений до начала стрельбы.

Также возможно и то, что Кодрингтон хотел зайти в бухту первым, чтобы турки не открыли пальбу по русским кораблям. Отношения России и Турции были не самыми тёплыми, и кто знает, как бы среагировали в бухте на входящий под Андреевским флагом корабль?

Единого мнения по этому вопросу у историков нет до сих пор. Факт остаётся фактом – английские и французские корабли вошли в гавань первыми, не дождавшись российского флота.

К Кодрингтону ещё во время входа в бухту прислали турецкого парламентёра, который сказал, что Ибрагим-паша покинул флот, не оставив приказа о пропуске союзной эскадры в бухту, и велел уходить англичанам в море. Кодрингтон в ответ выдвинул ультиматум.

Английские и французские корабли спокойно заняли отведённые им позиции. С фрегата «Дартмут» на один из турецких брандеров был послан лейтенант Фицрой. Парламентёра турки встретили ружейным огнём. Завязалась перестрелка, и тут с одного из египетских корветов второй линии прозвучал пушечный выстрел. Моряку на французском фрегате «Sirene» ядром оторвало обе ноги, и французы дали ответный залп. Началась битва.

В это время в гавань, миновав береговые орудия, только что вошёл головной корабль российской эскадры, «Азов». Под перекрёстным огнём турецких батарей, а потом и флота противника, «Азов» шёл к назначенному месту. У входа в бухту застряли французские корабли. Они пытались нейтрализовать турецкие брандеры, их подвёл ветер, и они совсем не ожидали такого начала боя. В общем, французы.

Незадолго до подхода «Азова» к назначенному по плану месту британский линкор «Albion» серьёзно повредил турецкий фрегат. Не желая сдаваться, турки подожгли корабль – и из-за этого, чтобы не дать поджечь свой корабль и не стать жертвой взрыва, М. П. Лазарев завёл «Азов» немного дальше, чем было нужно. Образовалась брешь в строю, в которую вошли турецкие фрегаты. Адмирал Гейден писал, что некоторое время флагман находился под огнём восьми кораблей. Первой жертвой «Азова» стал 76-пушечный турецкий линейный корабль, который в это время вёл бой с британским линкором «Albion». Когда турки поняли, что с двумя линкорами им не справиться, они обрубили канаты и двинулись в сторону «Азова» с намерением взять русский флагман на абордаж. Плотный пушечный огонь заставил турок сменить планы, и выброситься на берег.

Следом был обезврежен турецкий фрегат – ему сбили грот-мачту, она упала, накренив корабль, и стрелять по «Азову» фрегат больше не мог. Когда сражавшийся с «Альбионом» фрегат загорелся и вскоре взорвался, в турецком строю образовалась брешь. Это позволило канонирам «Азова» открыть огонь по двум фрегатам и корвету. Один из фрегатов получил ядро в пороховой погреб и взорвался, второй вместе с корветом вскоре пошёл ко дну.

Основным противником «Азова» стал двухпалубный фрегат Тагир-паши. Фактически на «Альбион» и «Азов» пришлись самые крупные силы противника. Тем не менее, будучи под перекрёстным огнём, Лазарев не забывал о союзниках. Когда канониры с флагмана Кодрингтона, «Азии», перебили якорный канат одному из турецких линейных кораблей, его развернуло к «Азову» кормой. Михаил Петрович тут же выделил 14 орудий левого борта для открывшейся цели.

Корма флагмана Муххарем-бея, «Фахти Бахри» была разрушена несколькими залпами. Совместный огонь с британской «Генуей» поджёг турецкий флагман, а плотный картечный огонь с «Азова» не позволил потушить пожар. Через некоторое время раздался чудовищный взрыв, и горящий линейный корабль взлетел на воздух, оставив после себя плавающую подводную часть. Немалую роль в бою «Азова» сыграл французский линейный корабль «Breslaw». Увидев затруднения «Азова» и «Альбиона», капитан Ла Бретоннье направил свой корабль на подмогу союзникам и закрыл своим бортом «Азов» от одного из турецких фрегатов и потопил второй первым же залпом. Под перекрёстным огнём с «Бреслау» и «Азова» флагман Тахир-паши «Гиух Реван» был практически до ватерлинии разрушен и сожжён, потеряв более 500 человек из экипажа.

В 17.30-17.45 линейный корабль «Азов» прекратил стрельбу. В поле досягаемости его орудий больше не осталось кораблей противника. Остальные корабли русской эскадры тоже отличились. «Иезекиль» потопил турецкий брандер, «Гангут» совместно с предыдущим кораблём подавили турецкие береговые батареи и потопил два фрегата. «Александр Невский» потопил один фрегат, и ещё один захватил. Несколько кораблей потопили и русские фрегаты «Проворный», «Константин», «Елена» и «Кастор».

К 18.00 основные силы турецко-египетского флота были уничтожены. Остались лишь несколько малых кораблей, на которые началась охота. Кодрингтон сигнализировал «прекратить стрельбу», но, то ли его команду не заметили в дыму, затянувшем бухту, то ли просто проигнорировали — но бой продолжался, и малые турецкие суда один за другим шли ко дну. Турецкий флот был уничтожен.

Несмотря на заминки в начале битвы, союзники действовали против общего противника слажено, порой подставляя себя под удар ради помощи ближнему. Так «Азов» спас британские «Альбион» и «Азию», и сам был спасён французским «Бреслау».

Линейный корабль «Азов» получил 153 пробоины, из которых 7 были ниже ватерлинии. Все его мачты, стеньги и реи были повреждены, такелаж порван. Несколько раз на корабле начинались пожары. Потери экипажа составили 24 человека убитыми и 67 ранеными.

Тем не менее «Азов» выдержал эту битву. Выдержал, как и все корабли союзной эскадры. Из русско-британско-французской объединённой эскадры не был потерян ни один корабль.

После Наварина

Всю ночь после боя в честь победы били колокола греческих церквей. Турецкие войска оказались осаждёнными в разорённой ими же Морее, где страдали от голода и чумы.

Корабли союзной эскадры были настолько сильно повреждены, что встали на минимальный ремонт в той же бухте. Основными хлопотами были забота о раненых и починка кораблей – без неё они не дошли бы до ближайшей базы.

Погибших моряков хоронили на разных островах. Русских похоронили на острове Сфактерия, британцев на острове Чепонаки (маленький островок в центре бухты), французов – на острове Пилос (чуть южнее Сфактерии).

В конце октября сильно потрёпанный флот отбыл на Мальту, где корабли встали на более серьёзный ремонт.

Несмотря на крупную победу, совместные действия союзников на этом прекратились. Разное видение будущего Греции и конфликт геополитических интересов оставили греков в подвешенном состоянии. Греческая Война за независимость снова вышла за пределы Пелопоннеса, и Британское правительство начало уклоняться от своих обязанностей, которые были приняты вместе с Лондонской конвенцией 1827 года.

Видя такую «поддержку», в декабре 1827 года Махмуд II отказался от Аккерманской конвенции 1826 года. Этот демарш вместе с отказом султана следовать Лондонской конвенции привёл к началу русско-турецкой войны 1828–1829 годов.

17 декабря (ст. ст.) линейный корабль «Азов» был награждён кормовым Георгиевским адмиральским флагом, став первым в истории Российского флота кораблём, удостоенным этой высокой награды. 22 марта 1828 года Георгиевский флаг был поднят на «Азове» под салют из пятиста выстрелов.

Михаил Петрович Лазарев был награждён командорским орденом Креста Спасителя (Греция), орденом Бани (Великобритания) и орденом Святого Людовика (Франция), а также произведён в контр-адмиралы. Все матросы и офицеры «Азова» были награждены.

В русско-турецкой войне 1827–1829 годов «Азов» принимал самое активное участие – в составе эскадры блокировал Дарданеллы и крейсировал у берегов Греции. 10 декабря 1828 года новым капитаном «Азова» был назначен Степан Петрович Хрущёв, который в Наваринском сражении командовал фрегатом «Константин». Русско-турецкая война 1828–1829 годов закончилась Адрианопольским миром. Наваринское сражение, в котором был уничтожен почти весь османский флот, послужило хорошим заделом для успехов русских моряков и приблизило победу над Турцией.

Наследие «Азова»

После окончания Русско-Турецкой войны 1827–1829 годов и зимовки в Греции эскадра вернулась в Кронштадт в мае 1830 года.

В 1831 году линейный корабль «Азов» был разобран. Последствия Наваринского сражения всё ещё сказывались – слишком серьёзные повреждения тогда получил несущий каркас корабля.

Команда «Азова» под руководством С.П. Хрущёва перешла на другой корабль. На линейный корабль всё той же серии «Иезекиль», построенный с теми же изменениями, внесёнными Михаилом Петровичем Лазаревым. Этот корабль был заложен в 1830 году, и в мае 1831 году был спущен на воду. Он носил имя «Память Азова», и на его корме был поднят Георгиевский флаг легендарного линкора. Спустя несколько лет командиром этого корабля стал Алексей Павлович Лазарев, младший брат Михаила Павловича.

В 1863 году кормовой Георгиевский флаг, некогда поднятый на линейном корабле «Азов», был спущен уже со второго корабля под названием «Память Азова», и передан в музей.

На следующем корабле под названием «Память Азова» оригинальный флаг уже не поднимали. Тем не менее броненосный крейсер «Память Азова» ходил под георгиевским флагом (новым и поменьше) до 1906 года, когда на крейсере поднялся мятеж. После подавления георгиевский флаг был снят, а корабль, «дабы не позорить славное имя мятежом» переименован в «Двину».

В наше время имя «Азов» носит большой десантный корабль (БДК-54) черноморского флота. Указом Президента Российской Федерации от 23.07.2021 №428 «О Военно-морском флаге Российской Федерации» была возрождена традиция поднятия Георгиевского кормового флага.

Линейный корабль «Азов» и его подвиг, а также Наваринское сражение послужили вдохновением для многих художников-маринистов. Первое время корабль сравнивали с «Victory» Нельсона, чему в Британии были совсем не рады.

В 1828 году французский генерал Мезон, в будущем маршал Франции, основал на месте стоянки османских войск у Новой Наваринской крепости город, который он назвал в честь древнего города – Пилос. К слову, древний Пилос нашли в XX веке недалеко от нового.

Главной площадью нового города стала Площадь Трёх Адмиралов, посвящённая командующим союзной эскадрой в Наваринском сражении.

Как и в честь многих побед русского флота, появилось новое имя для корабля – «Наварин». Причём первым это имя носил корвет, захваченный в 1828 году у турок, и первым его капитаном был Павел Нахимов. К сожалению, сейчас эта традиция ушла в прошлое.

«Я не понимаю, любезный друг, как я уцелел...», писал после Наваринского сражения один молодой лейтенант, Павел Степанович Нахимов. Командующий батареей, он дважды тушил бушующее на борту «Азова» пламя – первый раз от сбитой пушки, второй от горящих обломков турецкого фрегата. Его не задели ни ядра, ни щепки, ни пламя. В будущем Павел Степанович станет адмиралом Российского флота, проведёт успешное сражение в Синопской гавани и возглавит оборону Севастополя в Крымской войне. Там же, в Севастополе, Павел Степанович и погибнет.

Лейтенанту Бутеневу повезло меньше. Ему раздробило ядром руку, но он продолжал командовать батареей на квартердеке и отправился в лазарет только после прямого приказа Лазарева. Лейтенант настоял на том, что операцию сначала нужно провести матросу, который был ранен до него, и сразу после ампутации руки выбежал на палубу разделить радость победы – но потерял сознание.

Тремя орудиями нижней палубы командовал мичман Владимир Алексеевич Корнилов. Вместе с Нахимовым во время Крымской войны, уже будучи вице-адмиралом, Корнилов организовывал оборону Севастополя. Также на «Азове» в Наваринском сражении служил гардемарин Владимир Иванович Истомин, который в должности контр-адмирала погиб на Камчатском люнете во время обороны Севастополя.

Второй под Георгиевским флагом. Легендарный бриг

Счастливое имя

Моряки – очень суеверный народ. На рубеже XVIII и XIX веков они были ещё суевернее, чем сейчас.

Были популярны всякие обереги и талисманы, самые странные приметы и поверья гуляли (и гуляют) среди них. Про рыбу-прилипалу, которая тормозит корабль, про Иону, что приносит неудачу и может погубить корабль. Наверное, самой большой верой у моряков была вера в удачу. К капитану-неудачнику моряки шли неохотно и при первой возможности пытались списаться на берег. Капитан удачливый (по мнению моряка) всегда не имел недостатка в желающих попасть к нему на корабль.

То же самое касалось и кораблей. Были корабли «невезучие». Их порой считали проклятыми – и были корабли «счастливые», на которых даже при не самом опытном капитане служба была не в тягость. Счастливых кораблей было всегда мало – но моряки народ изобретательный, и с радостью придумывали себе новые приметы. Одной из примет было «счастливое имя». Корабль, названный в честь некогда существовавшего «счастливого» корабля вместе с именем как бы получал часть удачи предшественника. Та же участь постигла и славное имя «Меркурий», данное куттеру, прославившемуся захватом шведского фрегата "Венус" в 1789 году.

После захвата «Венуса» катер ещё долго служил в Балтийском Флоте. Участвовал в доставке графа д’Артуа в Голландию и посла Румянцева в Швецию, участвовал как в боях, так и в почётных миссиях. В общем, путь «Меркурия» был славен и долог. В 1804 году он ещё упоминается как корабль «в готовности». Когда «Меркурий» разобрали точно – неизвестно, но после 1805 года. После его утилизации «счастливое имя» досталось двум фрегатам (1815 и 1820 года) и двум бригам (1808 и 1820 года). Все корабли, кроме брига 1820 года, относились к тому же Балтийскому флоту, что и их славный предшественник.

Бриг «Меркурий», 1820 год

9 февраля 1819 года на Севастопольской верфи заложили бриг. Корабельным мастером на строительстве нового судна был Иван Яковлевич Осминин. Как строитель кораблей Иван Яковлевич себя ещё не успел зарекомендовать, но уже был награждён Орденом Святого Владимира IV степени «за успешное исправление флота после сражений, бывших при осаде города Данцига» (1813).

Новый бриг, можно сказать, был «специальной постройки». Ему уменьшили осадку для возможности маневрирования на мелководье, что плохо сказалось и на ходовых характеристиках, и на размере трюма. Корабль строился с использованием передового тогда метода Сеппингса – новая система строительства кораблей, которая позволяла строить более прочные корпуса. В результате использования нового метода «Меркурий» стал прочнее, чем многие суда того времени. Новая методика набора увеличила остойчивость и снижала раскачку элементов – а именно она чаще всего была причиной течей на деревянных парусниках.

Длина брига составляла 29,5 метра, ширина - 9,7. Осадка 2,9м. Водоизмещение 445 (по другому источнику 456) тонн. Нёс уже знакомые нам 24х-фунтовые карронады – целых восемнадцать штук, и имел две длинноствольные трёхфунтовые пушки, которые могли использовать и как погонные, и как ретирадные. А ещё бриг имел порты для вёсел, по семь с каждого борта. Из-за угла вхождения в воду и длины вёсел матросам приходилось грести стоя.

С момента спуска на воду и до 1828 года бриг «Меркурий» не отличился ровным счётом нигде. С 1826 года командиром брига стал капитан-лейтенант Стройников. Первая победа уже не нового «Меркурия» была как раз на счету этого офицера: 8 мая 1828 года Стройников захватил турецкий транспортник с тремя сотнями десанта на борту, за что был награждён орденом Святой Анны II степени. 1 января 1829 года Стройников был произведён в капитаны 2-го ранга, и назначен командиром 36-пушечного фрегата «Рафаил». На «Меркурий» же адмирал А. С. Грейг назначил командиром Александра Ивановича Казарского.

Александр Иванович Казарский родился 16 июня 1797 года. В 1813 году записан гардемарином Черноморского флота, в 1814 стал мичманом. В 1819 году Александр Иванович стал лейтенантом. В этом звании Казарский пробыл девять лет, послужив на многих кораблях – в том числе и на бриге «Меркурий». В 1828 году Александр Иванович Казарский командовал транспортным судном «Соперник», переоборудованным в бомбардирский корабль. За три недели осады Анапы «Соперник» получил шесть пробоин, но до последнего дня маневрировал на мелководье и обстреливал Анапскую крепость. За эту операцию А. И. Казарский был произведён в капитан-лейтенанты, а за участие в осаде Варны, где он также бомбардировал крепость, за храбрость был награждён золотой саблей. В 1829 году был назначен командиром брига «Меркурий», на котором служил за несколько лет до этого.

«Рафаил», «Селимие» и условный «Реал-бей»

10 мая 1829 года фрегат «Рафаил» под командованием капитана 2-го ранга Стройникова вышел в крейсирование, в район Синоп-Батум. Свободная охота не удалась – уже на следующий день, 11 мая, фрегат нарвался. Капитально так нарвался: шесть линейных кораблей, два фрегата, пять корветов и два брига. Уйти от эскадры противника не удалось – и фрегат был окружён.

Кстати, запомните список флота – он нам понадобится позже.

Офицерский совет решил действовать согласно уставу 1720 года – то есть сражаться «до последней капли крови», но матросы резко передумали воевать и умирать, и Стройников, имевший три ордена (Святого Владимира IV степени, Святого Георгия IV степени и Святой Анны II степени), «смалодушничал и растерялся», и сдал корабль без боя. Насколько правдива эта история – неизвестно. Непонятно, как одни корабли смогли окружить другой «в маловетрие», и почему «Рафаил» не смог уйти. Возможно, матросы и правда уговорили командный состав, а может на матросов сослались как на «непреодолимую силу» струсившие офицеры.

Из письма Николая I адмиралу А. С. Грейгу:«…получил я прилагаемый при сем рапорт командира фрегата „Рафаил“ капитана 2-го ранга Стройникова. Вы увидите из сей бумаги, какими обстоятельствами офицер этот оправдывает позорное пленение судна, ему вверенного; выставляя экипаж оного воспротивившимся всякой обороне, он считает это достаточным для прикрытия собственного малодушия, коим обесславлен в сем случае флаг Российский…»

Фрегат «Рафаил» был включён в состав турецкого флота под именем «Ниметулла» (по другим данным — «Фатхи-Аллах»), а офицеры фрегата вместе с капитаном были пересажены на турецкий флагман, условный «Реал-бей».

Почему «условный» — объясню позже.

12 мая, на следующий день (интернета не было, про сдачу «Рафаила» тогда ещё не знали), из Сизополя вышли три корабля – фрегат «Штандарт» и бриги «Орфей» и «Меркурий». Задача группы была проста – разведка и патрулирование. В случае встречи с превосходящими силами противника группа должна была тут же вернутся в расположение флота с донесением.

На рассвете третьего дня плавания, 14 мая, группой была обнаружена эскадра противника. Та самая, что до этого счастливо забрала «Рафаил».

Вступать в самоубийственную схватку смысла не было – да и приказ у группы был совсем другой. Согласно приказу и здравому смыслу, командир группы, капитан-лейтенант Сахновский, отдал приказ валить оттуда на всех парусах, а точнее «Взять курс, при котором судно имеет наилучший ход». В погоню за русскими кораблями бросились два линейных корабля.

Первым был флагман турецкого флота «Селимие», под флагом капудан-паши. Трёхдечная бандура со ста десятью пушками на борту. Трёхдечный – это значит, что у корабля есть три крытые палубы с орудиями, не считая опердека (открытой палубы). На корабле находился сам командующий флотом Османской империи, или капудан-паша, как его часто называют без пояснений.

«Селимие» был назван в честь султана Селима III. Это был прекрасный корабль, от лучших корабелов того времени – французов. Да-да, именно французы в конце XVIII – начале XIX веков строили самые лучшие корабли. Даже в британском флоте была шутка, что лучшее сочетание – английский моряк на французском корабле, и британцы очень не любили корабли отечественной сборки, отдавая предпочтениям изделиям из-за Канала.«Селимие» был построен по чертежу французского линейного корабля "Royal Louis" (скорее всего – 1758 года), с небольшими изменениями в конструкции.

Вторым кораблём был условный «Реал-бей» – 74 пушки, двухдечный. В момент встречи с «Рафаилом» этот корабль называли флагманом, и именно на нём находились сдавшиеся в плен офицеры русского фрегата. Тут начинаются интересности. Дело в том, что корабля с названием «Реал-бей» никогда не было в составе османского флота. Кое-где видел версию, что «Риале» называли корабль контр-адмирала, но сомнительно. Как так? Везде говорится, что «Реал-бей» был и сражался с «Меркурием»?

Погнали. «Ottoman Steam Navy 1828–1923»:

«19 мая 1829: Оттоманский флот вышел из Босфора. Потребовалось три месяца на подготовку вошедших в его состав линейных кораблей "Selmiye", "Mukaddeme-i Hayir" и "Buruc-u Zafer", фрегатов "Bad-i Nusret", "Kusad-i Zafer" и «Muin-i Zafer» и корветов «Medar-i Zafer»;, "Hilal-i Zafer", "Fevz-i Bahri", "Fevz-i Mabur" и "Fazlullah"». *Здесь дата указана по новому стилю, по старому стилю флот вышел 7 мая.

Как видите, есть два возможных претендента на роль «Реал-бея»: «Муккадеме-и Хайыр» и «Бурудж-у Зафер». Это были однотипные 74-пушечные линейные корабли (аналог британского 3rd rate), построенные по проекту Жака-Ноэля Санэ. Скорее всего, с «Меркурием» сражался именно «Бурудж-у Зафер» — есть запись о том, что, как и флагман он встал на ремонт после этого боя. «Бурудж-у Зафер» считался «младшим», или «вторым» флагманом. Это объясняет, почему в ситуации с «Рафаилом» он так же указывается, как флагман.

Заметьте, что в своём письме Стройников несколько преувеличивает количество линейных кораблей противника. Для того чтобы не сбиваться с толку и не сбивать с толку Вас, дальше в статье я продолжу называть корабль «Реал-беем».

Сражение 14 мая 1829 года

«Штандарт» и «Орфей» успешно оторвались от турецкой эскадры. А вот «Меркурию» этого не удалось даже под всеми парусами – сыграли своё более слабые ходовые характеристики.

Около одиннадцати часов ветер совсем ослаб – и у тихоходного брига появилась возможность уйти от погони на вёслах. Затишье продолжалось около получаса – и кончилось для «Меркурия» ещё большими проблемами. Поднялся верховой ветер.

Наверное, глядя на изображения парусников, каждый замечал – паруса идут в несколько уровней по высоте. Ветер бывает как верховой, так и низовой – для каждого ветра используется свой ряд парусов. Верхние паруса значительно меньше нижних – это сделано для того, чтобы усилием верхового ветра не переломило мачту.

Бриг – довольно небольшое судно. И его верхний ряд парусов находится примерно на уровне главных (нижних) парусов линейного корабля, который по верхней палубе в два, а порой и в три раза выше брига.

Под окрепшим верховым ветром два турецких линейных корабля начали догонять «Меркурий». Был собран совет офицеров.

По традиции сначала дали высказаться младшим чинам. Поручик корпуса морских штурманов Иван Прокофьев (кстати, хоть и младший чин, но старший по возрасту на совете) предложил драться до последнего, а при угрозе захвата или потопления поджечь крюйт-камеру (пороховой погреб) и взорвать корабль, нанеся как можно больший урон турку. Предложение было единогласно принято. Флаг прибили гвоздями к гафелю, чтобы он не был спущен. У флага был поставлен часовой с приказом стрелять в любого, кто попробует спустить флаг. У входа в крюйт-камеру (по другой версии – в крюйт-камере) положили заряженный пистолет.

«…и если будет сбит рангоут или в трюме вода прибудет до невозможности откачиваться, то, свалившись с каким-нибудь кораблём, тот, кто ещё в живых из офицеров, выстрелом из пистолета должен зажечь крюйт-камеру» — из письма А. И. Казарского адмиралу А. С. Грейгу.

В 14.30 флагман турецкого флота, трёхдечный 110-пушечный «Селимие» дал бортовой залп по «Меркурию». Одно из ядер снесло гребцов с банки (место для гребцов на одном весле). «Меркурий» молчал.

На вёслах были матросы, артиллерийские расчёты помогали управляться с вёслами и парусами. Переносные трёхфунтовые пушки установили к ретирадным портам (на корме).

После первого залпа удивлённые моряки посмотрели на капитана, который не отдавал приказ открыть огонь. Тогда Казарский (по легенде) выдал легендарную фразу: «Ничего! Пускай пугают — они везут нам Георгия…». Трёхфунтовые пушки – это откровенно слабо, но «Меркурий» открыл огонь из ретирадных орудий. Расчётами были офицеры – матросы гребли, артиллеристы готовили бортовые орудия. Когда с «Селимие» предложили сдаться на русском языке, бриг ответил бортовым залпом и стрельбой из ружей.

Через некоторое время Меркурий был «зажат в клещи». Айвазовский на своих картинах после показал это как прохождение брига между турецкими линейными кораблями попутным курсом – на самом деле этого не было. Бриг находился под перекрёстным огнём «Селимие» и «Реал-бея» — и только умелое маневрирование и крепкий корпус не давали османам пустить «Меркурий» ко дну. Бриг периодически уходил в слепую зону турецких пушек, пользуясь преимуществом в манёвренности, выводил корабли противника в линию – или пользовался угрозой возникновения дружественного огня у турок. Линейные корабли могли использовать только часть орудий на носу — для остальных пушек бриг был в слепой зоне, а на малом расстоянии могли стрелять только с нижней орудийной палубы. Команда Казарского знала своё дело.

Тем не менее ядра летели в «Меркурий» почти безостановочно. Трижды на корабле гасили пожары, одним из ядер сбили гафель с флагом — но флаг тут же был поднят вновь. Один из матросов заткнул пробоину в корпусе своим телом, став живой заплатой.

В начале шестого канонир Иван Лисенко повредил на «Селимие» ватер-штаг (растяжка бушприта) и бейфут (крепёж) грот-марса-рея. В результате такого удачного попадания два паруса (второй и третий от палубы) на грот-мачте (центральная мачта) заполоскали и обвисли. «Селимие» отстал и привёлся к ветру для ремонта – то есть вышел из боя, но напоследок дал полный бортовой залп, снеся одну из карронад со станка.

Спустя некоторое время, около 17.30, бортовой залп «Меркурия» снёс два рея с фок-мачты «Реал-бея». Паруса рухнули, закрыв собой передние порты пушек, а отсутствие парусов на передней мачте лишило корабль манёвренности, и «Реал-бей» лёг в дрейф, выйдя из боя.

Бриг «Меркурий» покинул место битвы своим ходом, и спустя сутки присоединился к русскому флоту, вышедшему из Сизополя на перехват турецкой эскадры – «Штандарт» и «Орфей» выполнили поставленную задачу и донесли о турецкой эскадре. Правда, преждевременно сообщив о гибели «Меркурия» — никто не ожидал, что бриг даст отпор двум левиафанам. Сильно потрёпанный бриг был отправлен в Сизополь, оттуда – в Севастополь, на ремонт.

В бою «Меркурий» получил 22 пробоины в корпусе, 16 повреждений рангоута и 133 пробоины в парусах. Также уничтожена одна карронада, все вспомогательные гребные суда разбиты. Четверо матросов погибло, шестеро ранено (совпадение – но на катере «Меркурий» из первой статьи такой же список потерь). Капитан-лейтенант Казарский был контужен.

Дальнейшая судьба

«…Во вторник, с рассветом, приближаясь к Босфору, мы приметили три русских судна, фрегат и два брига; мы погнались за ними, но только догнать могли один бриг в 3 часа пополудни. Корабль капудан-паши и наш открыли тогда сильный огонь. Дело неслыханное и невероятное. Мы не могли заставить его сдаться: он дрался, ретируясь и маневрируя со всем искусством опытного военного капитана, до того, что, стыдно сказать, мы прекратили сражение, и он со славою продолжал путь. Бриг сей должен был потерять, без сомнения, половину своей команды, потому что один раз он был от нашего корабля на пистолетный выстрел, и он, конечно, ещё более был бы повреждён, если бы капудан-паша не прекратил огня часом ранее нас... В продолжение сражения командир русского фрегата говорил мне, что капитан сего брига никогда не сдастся, и если он потеряет всю надежду, то тогда взорвёт бриг свой на воздух. Ежели в великих деяниях древних и наших времён находятся подвиги храбрости, то сей поступок должен все оные помрачить, и имя сего героя достойно быть начертано золотыми литерами на храме Славы: он называется капитан-лейтенант Казарский, а бриг — «Меркурий». С двадцатью пушками, не более, он дрался против двухсот двадцати в виду неприятельского флота, бывшего у него на ветре…" — Из письма штурмана турецкого флота, предположительно с условного «Реал-бея», июнь 1829 года. Возможно, мистификация.

Бриг «Меркурий» был награждён кормовым Георгиевским флагом и вымпелом, став вторым судном в истории русского флота, удостоившимся такой награды. 3 мая 1830 года на церемонии поднятия присутствовал капитан Казарский. Он, как и штурман Прокофьев, были награждены Орденом Святого Георгия IV степени, остальные офицеры – орденом Святого Владимира IV степени. Все офицеры были повышены в следующий чин, матросы и офицеры были удостоены на пожизненную пенсию в размере их двойного жалования.

Александр Иванович Казарский получил звание капитана второго ранга. В его герб был добавлен тульский пистолет (тот самый, из крюйт-камеры) и изображение брига. Спустя два года был произведён в капитаны первого ранга, после чего уволен от командования кораблём и включён в свиту Николая I.

Честность, принципиальность и служебное рвение как вознесли Казарского, так и загнали в могилу. Александр Иванович был отравлен в 1833 году в Николаеве, при расследовании коррупционных схем в высшем руководстве Черноморского флота. В 1839 году в Севастополе был открыт памятник А. И. Казарскому.

Бриг «Меркурий» ходил в море до Крымской войны. Во время обороны Севастополя в 1855 году корпус «Меркурия» использовался в качестве понтона при наведении моста через южную бухту, после чего стоял в Николаеве.Был разобран в 1857 году.

Согласно приказу императора Николая I, во флоте всегда должен быть корабль по конструкции и экипажу подобный этому бригу, носить имя «Меркурий» и ему должен передаваться Георгиевский флаг. Бриги давно устарели, и их уже не строят. Но корабли с названием «Память Меркурия» или «Меркурий» строили исправно.

Последний из них, корвет серии 20380, спущен на воду 12 марта 2020 года и включён в состав Черноморского флота Российской Федерации.

Кстати, помните капитана Стройникова и команду фрегата «Рафаил»? Весь офицерский состав был приговорён к казни, но потом наказание смягчили. Стройников лишён всех званий, орденов и дворянства. Согласно легенде, личным указом императора Стройникову запретили жениться – «чтобы не иметь в России потомства труса и изменника». Правда это или нет, неизвестно (но идея – огонь!), но Стройников до этого был женат на дочери вице-адмирала Мессера. Это объясняет и его быстрый взлёт, и то, что несмотря на лишение всех званий и наград после его смерти его вдова получала крупную пенсию вплоть до своей смерти. На сыновьях Стройникова (родились до папкиного позора) поступок отца не сказался – к концу службы оба получили чин контр-адмиралов.

P.S.

Все даты указаны по старому стилю.

Фрэнк Эбни Гастингс. Опередивший время.

Принцип «all-big-gun», ставший девизом стального флота эпохи дредноутов, появился намного раньше этих стальных монстров. Нередко первым кораблём, вооружённым по этому принципу, называют башенный броненосец «Royal Sovereign», построенный в 1857 году. Этот корабль использовался как экспериментальный и не участвовал в боевых действиях. Однако за тридцать один год до постройки «Royal Sovereign» на воду был спущен необычный для своего времени шлюп.

Заказ Кокрейна

В 1825 к Греческой Войне за независимость присоединился прославившийся в Южной Америке Томас Кокрейн. Будучи сторонником новых технологий в вооружении, Томас Кокрейн настоял на строительстве шести пароходов для его небольшой эскадры. На этот амбициозный и новаторский проект было выделено 150 000 фунтов стерлингов. Такую же сумму из Греческого займа выделили на строительство двух крупных фрегатов в Америке.

Пароходы к тому моменту были диковинной новинкой, и ещё не успели поучаствовать в морских сражениях. Паровые машины были ещё довольно слабы и ненадёжны, и делать ставку на новые корабли было той ещё авантюрой – как раз в духе Кокрейна. Ну и экспериментировать на свои деньги было накладно, а вот на чужие – почему бы и нет? В процесс попила Греческих займов идея пароходной эскадры вписалась очень удачно.

В ноябре 1825 года Кокрейн в очередной раз стал героем судебного разбирательства, и чтобы избежать проблем, покинул Англию. Дальнейшее строительство эскадры взял под присмотр Фрэнк Эбни Гастингс.

Фрэнк Эбни Гастингс

Служба в Королевском Флоте

Фрэнк Эбни Гастингс родился 14 февраля 1794 года в семье баронета Чарльза Гастингса и Пернеллы Эбни. Так как отец Фрэнка был внебрачным сыном Фрэнсиса Гастингса, графа Хардингтона, Фрэнк и его брат не стали сохранять фамилию предка в первозданном виде, и добавили к ней фамилию матери.

В 11 лет Фрэнк Эбни Гастингс поступил на службу в Королевский Флот. Будучи назначенным на линейный корабль второго ранга «Neptune», уже спустя всего полгода принял участие в одном из самых знаковых сражений в истории Британии – Трафальгарской битве. Нет, одиннадцатилетний мальчик не отличился в этом сражении, но выжил и исправно выполнял свои обязанности.

Спустя два года, в 1807 году, Фрэнк был переведён на фрегат «Seahorse». Именно на этом корабле тринадцатилетний мичман впервые оказался у греческого побережья.

6 июля 1808 года фрегат «Seahorse» встретился в море с турецкими кораблями «Бадере-и-Заффер» (52 пушки) и «Алис Фезан» (Корвет, 26 пушек). Двухдневное рандеву закончилось захватом «Бадере-и-Заффер» и бегством «Алис Фезан».

Следующие десять лет Фрэнк Эбни Гастингс служил на разных кораблях, как военных, так и научных. Побывав в самых разных морях, послужив на разных кораблях, Фрэнк обрёл колоссальный опыт, и со временем дослужился до коммандера. В 1819 году Гастингс назначен капитаном гидрографического судна «Кенгуру», на котором прибыл на Ямайку. Некий адмирал публично заявил Гастингсу, что тот паркуется как чудак, и выразил это в довольно жёстких словах. Настолько жёстких, что на районах за такое бьют в рынду и ломают галсы, а в приличном обществе – вызывают на дуэль. Что и сделал двадцатипятилетний Фрэнк.

Адмирал вызов не принял и направил дело в суд. Право имел, но выглядело это не очень. Хотя и вполне в духе «высоких начальников» Королевского флота. В итоге Фрэнк Эбни Гастингс был уволен из Королевского флота. В 1820 году бывший коммандер переехал во Францию, где проникся идеями филэллинизма и сочувствием к делу Греческой борьбы за независимость.

Филэллин

В конце апреля 1822 года Фрэнк Эбни Гастингс прибыл в Грецию. Из-за не самых лучших отношений между греками и Томасом Мейтлендом, губернатором Мальты и лорда-командующим войсками на Ионических островах, к офицеру британского происхождения греки отнеслись не очень хорошо. Ему, как и многим «франкам» (так греки называли уроженцев западной Европы) повстанцы не доверяли, относились прохладно, почти негативно.

Поначалу Фрэнк служил артиллеристом на корвете «Фемистокл». После неудачной операции на севере острова Лесбос, где корвет был спасён силами героя нашей истории, недоверие ушло, и Фрэнк стал любимцем команды и уважаемым членом экипажа.

Всё время службы на «Фемистокле» Эбни Гастингс занимался обучением экипажа и модернизацией корабля, облегчая работу с такелажем и парусами. Уже тогда, на корвете, Фрэнк выдвинул предложение об установки калильных печей для накаливания ядер и использования их в качестве зажигательных снарядов. Это предложение было отклонено.

В 1823 году Фрэнк Эбни Гастингс перешёл в сухопутные войска, где тут же был назначен полковником артиллерии. Командовал артиллерией во время экспедиции на Крит в 1823 году.

С 1824 года Фрэнк Эбни Гастингс продвигал идею парового флота на службе делу греческой независимости. После бесполезной победы в сражении при Андросе (1825), где османы хоть и потерпели поражение, но смогли блокировать Мессолонгион с моря, идеи Гастингса были приняты к сведению. Руководители повстанцев решили заказать себе флот на средства второго греческого займа. В Лондоне, по проекту Гастингса и под редакцией Кокрейна были заказаны шесть пароходов. После отъезда легендарного авантюриста во Францию, строительство продолжилось под надзором Гастингса.

«Настойчивость»

«Perseverance»

Сказать, кто именно был автором первого боевого парохода в истории Греции, сложно. Так, в своих мемуарах Томас Кокрейн указывал своё авторство проекта, и пристальное внимание к постройке кораблей. При этом идея кораблей этого типа была озвучена Фрэнком Эбни Гастингсом ещё в 1824 году.

«Если бы у Греции было 3 или 4 военных парохода, ей больше не пришлось бы бояться никакого другого флота, кроме британского».

Также немаловажным является тот факт, что Томас Кокрейн был, по сути, наёмником на греческой службе, и воевал за оплату. Фрэнк Эбни Гастингс был добровольцем и вкладывал собственные средства в постройку корабля. На свои же деньги он купил пушки и калильную печь.

В любом случае, вскоре после начала кураторства Гастингса, пароход был достроен в кратчайшие сроки и спущен на воду. Записан владельцем корабля был сам Фрэнк Эбни Гастингс, на тот момент не проживающий в Британии. Судно под названием «Perseverance» («Настойчивость») было спущено на воду в 1826 году.

Длина (между перпендикулярами) судна составляла 39,5 метров, ширина – 7,62 метра. Судно имело четыре мачты с гафельным парусным вооружением и две паровых машины мощностью по 42 лошадиные силы каждая. На чистой паровой тяге «Perseverance» выдавала целых шесть узлов в час. Мощности машин было недостаточно для развития нормальной скорости, но даже никчёмные шесть узлов в штиль или слабый ветер уже давали необычному кораблю огромное преимущество. По сути, «Perseverance» не была пароходом – она была четырёхмачтовой шхуной со вспомогательным паровым двигателем.

Инженер Брент, разрабатывавший конструкцию корабля, привнёс ещё одно новшество. Машинное отделение было отгорожено с обеих сторон водонепроницаемыми переборками, которые должны были дать судну дополнительную живучесть в случае течи. Сама идея переборок была не нова – но именно переборки конструкции Брента спасли судно Гастингса, и не только от воды.

Вооружена «Perseverance» была всего восемью орудиями – но какими. Из пушечных портов смотрели стволы четырёх 68-фунтовых карронад и четырёх 68-фунтовых длинноствольных пушек. На тот момент это был максимальный калибр, устанавливаемый на корабли (не считая мортир). Крупнокалиберные пушки Гастингс оплатил из собственных средств.

Кроме четырёх крупнокалиберных стволов с каждого борта, противника ожидал ещё один неприятный сюрприз. Фрэнк Эбни Гастингс установил на «Perseverance» калильные печи для ядер. Раскалённые докрасна 68-фунтовые ядра использовались как зажигательные снаряды. Для предотвращения пожара каждое попавшее в деревянный корабль ядро нужно было долго поливать водой, что отнимало время и силы экипажа. Соприкосновение такого ядра с тканью, смолой или хуже того, порохом, гарантированно вело к пожару на корабле противника.

«Καρτερία» («Картерия»)

В июле 1826 года «Perseverance» вышла из Англии в Грецию как частное гражданское судно. Из-за дипломатических тонкостей даже пушки в Грецию доставлялись отдельно, через Америку. Паровая установка была мало того, что слабой – она также была ненадёжной. По пути в машинном отделении произошёл пожар.

Спасли судно как раз те самые перегородки – они не дали распространиться огню, о чём в своих записях упоминал Фрэнк Эбни Гастингс. На парусах, с неисправными двигателями, корабль прибыл в Сардинию, где встал на ремонт. В августе, уже исправная, «Perseverance» продолжила свой путь.

По словам Томаса Кокрейна, греки пытались отстранить Гастингса от командования кораблём – безуспешно. Командование сохранил автор этого новейшего судна, вложивший в него всю душу. Единственным изменением стало переименование судна с «Perseverance» на «Картерия». По сути, греки просто перевели название с английского языка на греческий.

В январе и феврале «Картерия» участвовала в обстреле береговых укреплений турок в Оропосе и Волосе, между операциями захватив два тяжёлых транспорта. Одним из важнейших событий в истории «Картерии» стал рейд на Солону, так же известный как бой при Итее.

Морское сражение при Итее

В начале сентября 1827 года небольшой отряд греческих кораблей из «Картерии», брига «Совёр» и двух канонерок, «Баваруа» и «Филелликом», совершил рейд в бухту Итеи. Затея была почти безумной – греки решили войти в хорошо защищённую бухту. «Горлышко» бухты простреливалось перекрёстным огнём с двух фортов на берегах, в самой бухте же стояли превосходящие силы турок.

Турецкий флот состоял из трёх шхун, трёх бригов, трёх «транспортов» (возможно – голетов), и одной канонерки.

11 сентября была совершена первая попытка входа в бухту. На «Картерии» снова барахлили котлы, погода была откровенно «нелётной». Вялотекущая перестрелка длилась несколько часов. Видимо, Посейдону надоел такой бардак, и «недосражение» было досрочно завершено из-за начавшегося шторма.

Спустя шесть дней, 18 сентября, отряд Гастингса снова вошёл в бухту. Турки стояли полумесяцем, держа вход в бухту «в фокусе» своих орудий. Первой сквозь перекрёстный огонь фортов прошла «Картерия». Турки радостно «встречали» неказистый, коптящий небо кораблик, держа дистанцию. Гастингс же огнём не отвечал. Подойдя на нужную ему дистанцию, он приказал бросить якорь и начал обстрел кораблей противника.

Неважно, сколько мелких орудий стреляет по тебе издалека, если ты бьёшь из дальнобойных крупнокалиберных стволов раскалёнными ядрами. Вскоре одно из ядер, проломив борт флагманского брига, попало в пороховой погреб. Грохот от взрыва брига прогремел над горами, окружавшими бухту, как салют в честь рождения боевого пароходного флота.

По одним данным, корабль Гастингса потопил четыре корабля из всей флотилии турок, остальные греческие моряки подожгли. По другим данным, Гастингс затопил семь (или девять) кораблей, и два захватил. Также Гастингс арестовал три австрийских транспорта со снаряжением для османской армии. В любом случае это небольшое сражение маленьких кораблей стало значимой победой в Греческой Войне за независимость. После поражения при Фалероне и идиотского рейда на Александрию победа при Итее приободрила греков.

Новый тип вооружения и новая тактика боя стали сенсацией. Скептики, до того дня критиковавшие идеи Гастингса, замолкли. Паровой корабль, спокойно движущийся при любом ветре, маневрирующий с помощью гребных колёс и прицельно бьющий раскалёнными ядрами, фактически ставил под вопрос судьбу всего парусного флота.

«Сражение при Итее предоставило самые убедительные доказательства эффективности вооружения пароходов с тяжёлыми пушками, которые капитан Гастингс так долго и горячо отстаивал. Ужасающий и быстрый способ, с которым сила, значительно превосходящая его собственные силы, была совершенно уничтожена горячими ядрами и снарядами «Картерия», приглушил противников плана капитана Гастингса по всей Европе. С того дня стало очевидно всем, кто изучал развитие морской войны, что каждой нации в Европе необходимо принять его принципы морской артиллерии и вооружить некоторые суда в своих флотах по модели, которую он им предложил» Эдинбургский журнал Блэквуда, 1827 год

Командующий объединённым турецко-египетско-тунисским (а проще – османским) флотом, Ибрагим-паша, узнал об этом поражении и счёл его нарушением перемирия (которое было заключено только через шесть дней после боя при Итее). Поклявшись уничтожить Гастингса и его «Огненный фрегат», как называли турки «Картерию», Ибрагим-паша отправил в Коринфский залив крупную эскадру из шести фрегатов, девяти корветов, и большим количеством вспомогательных судов – бригов и голетов. От охоты Гастингса спас адмирал Кодрингтон, заблокировавший эскадру всего четырьмя кораблями. Не желая развязывать войну с Англией, османы отступили обратно в Наваринскую бухту, где и были разбиты позже объединёнными силами Англии, Франции и Российской Империи.

Инцидент в Патрах и бомбардировка Василади

Вскоре после битвы при Итее Гастингс отправился к городу Патры. Там произошёл один инцидент, характеризующий Фрэнка Эбни Гастингса и его преданность Греции. К выходу из порта шёл австрийский тяжелогружённый бриг (по другим данным – голет). Гастингс перекрыл путь бригу, сославшись на указ о блокаде портов от 1822 года.

Краткий художественный пересказ диалога с австрийским консулом, явившимся на защиту брига. Из книги Димитриса Фотиадиса «Революция 1821 года».

— Как консул Австрии, вы, безусловно, были проинформированы о том, что греческое правительство объявило блокаду Патр и что греческая канонерская лодка плавает вокруг порта.

— Моё государство не признаёт греческого правительства и не признаёт силы его действий.- Сэр, у меня есть приказ санкционировать эти действия оружием, и я должен просить вас немедленно отправиться на австрийское транспортное судно и, чтобы капитан прибыл сюда с подтверждающими документами.

— Я думаю, что говорю с англичанином, а так как ни Австрия, ни Турция не находятся в состоянии войны с Англией, вы обязаны уважать австрийский флаг.

— Вы говорите с греческим офицером, который командует судьбой блокады, и если австрийский корабль немедленно не будет передан под моё командование, я потоплю его. У вас всего пять минут.

Австрия в те годы была одной из крупнейших европейских держав, и консул считал, что Гастингс блефует. Спустя пять минут, с первым выстрелом «Картерии», он осознал свою ошибку. Австрийский транспортный корабль вскоре пошёл ко дну.

27 декабря в составе небольшого отряда «Картерия» участвует в бомбардировке и взятии Василади. С самого начала обстрела форта крупнокалиберные орудия разрушают резервуар с водой, проламывают стену, а пятым выстрелом попадают в пороховой склад. Чудовищный взрыв раскидывает пушки и приводит к сдаче турецкого гарнизона.

Подковёрные интриги и борьба за власть над Грецией между Российской империей и Британией затронули и этого искреннего филэллина. В конце декабря в Грецию прибыл Иоанн Каподистрия, ставший правителем Греческой республики. Так как президент в прошлом был со-министром иностранных дел в Российской Империи, и планы России и Греции британцам были не очень по душе, начались проблемы с финансированием. Оба Греческих займа, напомню, были попилены в Британии. К январю 1828 года Гастингс задолжал трёхмесячное жалование и премию за взятие Василади своим матросам и был без гроша в кармане – последние жалования матросам филэллин выплачивал из своих средств. Без денег, без провизии и угля для «Картерии», Гастингс хотел подать в отставку – но, к счастью для Греции, вопрос финансирования решил лично Иоанн Каподистрия.

Смерть Фрэнка Эбни Гастингса

В мае 1828 года Гастингс на «Картерии» присоединился к атаке на крепость Этолико, что в двадцати километрах от Мессолонги. С третьего мая Картерия и остальные корабли эскадры обстреливали береговые укрепления, используя в том числе и зажигательные ракеты. Одиннадцатого мая началась высадка на берег. Видя, что несогласованность действий наземных войск может привести к провалу всей операции, Гастингс поспешил с высадкой – и оказался под шквальным турецким огнём. Понеся огромные потери в личном составе, греки отступили. Сам Фрэнк Эбни Гастингс был ранен в левую руку ружейной пулей. Небольшая рана не сильно беспокоила и самого Фрэнка, и его окружение. Он просил выслать хирурга – слишком многие были ранены во время попытки высадки. Первые дни Гастингс даже пытался ухаживать за ранеными, забыв о себе. Рана загноилась.

Страдая от невыносимых болей и жара, Фрэнк Эбни Гастингс скончался 1 июня 1828 года.

Тело Фрэнка Эбни Гастингса было забальзамировано и похоронено лишь год спустя на острове Порос. Извлечённое во время бальзамирования сердце похоронено в Афинах, в англиканской церкви Святого Павла.

Тело перевозили на «Картерии» с почётным эскортом из эскадры боевых кораблей. Когда гроб с телом подняли на борт любимого корабля Гастингса, прозвучал салют из тридцати четырёх выстрелов, по возрасту павшего героя.

В 1830 году «Картерия» встала на стоянку в Поросе. Двигатели, бывшие главным преимуществом корабля и его самой слабой частью, наконец отказали окончательно. Из списков флота сгнивший корабль вычеркнули в 1841 году.

«Картерия» стала первым судном с паровым двигателем, принявшим участие в бою. Фрэнк Эбни Гастингс, фактически, создал образ нового корабля – не зависящего от ветра, с крупнокалиберными орудиями. Тем не менее идея «новых кораблей» была принята далеко не сразу и получила широкое распространение лишь к концу девятнадцатого века. Но именно «Картерия» и её первый капитан, Фрэнк Эбни Гастингс, начали эпоху парового военного флота.

Pax Piratica. Часть 1. Островная беспринципность

Уважаемый читатель. В этой главе будет много всякого неприятного. Обязательно будет много глубоко личного оценочного мнения и субъективного восприятия.

Этот материал написан не для разжигания вражды, ненависти и прочего нехорошего — исключительно для общего развития и восполнения белых пятен в образовании.

Если Вам покажется, что я предвзято и негативно отношусь к Англии и английскому флоту — не показалось. Цитирую приписываемую А. В. Суворову фразу: "Англичанка гадит".

Любителям мужчин в синих куртках посвящается

В наше время фраза «Британия – владычица морей» довольно известна, популярна и неактуальна. Долгое время флот в военной истории Соединённого Королевства играл одну из важнейших ролей. Считается, что в XIX веке британский Королевский Флот безраздельно правил морями. Мощь и величие британского флота были увековечены Нельсоном, Дрейком, ещё кем-то там. Всякие любители мужиков с косицами и в синих мундирах восторженно, с придыханием шепчут «Роял Нэви», впечатлённые атмосферой книг О’Брайана и Форрестера.

Складывается впечатление, что мировой океан принадлежал Британии вечно, британский флот – образец дисциплины и порядка, а британское адмиралтейство и британские офицеры – прям истинные джентльмены, люди без страха и упрёка, почти рыцари моря.

Ну, давайте снимем эти розовые очки, раздавим их каблуком правды, а битое стекло посыплем на потные ладошки любителей британского флота. Британский флот действительно был страшен и могуч. Иначе быть и не могло – держава, расположенная на острове, должна была иметь сильный флот. И, как и в любой стране, в её истории были и герои, и отъявленные преступники.

Всё началось не со зла

Начиналось всё довольно неплохо. Первый король Англии (ну, или первый, кого так называли), Альфред Великий, устал огребать на море от всяких понаехавших викингов. В 882 году он поучаствовал в морской баталии (довольно скромной), и к 897 году по его приказу был построен флот. Основными боевыми единицами стали ладьи на 60 весел. Они были длиннее, выше и крепче ладей викингов, и обеспечили Англии защиту на море. Грубо говоря, первый английский флот появился при первом же английском короле, и этот король с ходу сделал ставку на техническое преимущество. Не сказать, что прям флот, что прям круто и англичане стали "нагибаторами" на море. Но на некоторое время помогло.

Следующим в череде отличившихся был Гийом Ублюдок, которого Англичане быстренько переделали в Вильгельма Завоевателя, потому что так звучит лучше. Этот француз прям после победы в 1066 году решил обезопасить свой остров и начал создавать флот. Написал билль о пяти портах, согласно которому эти самые порты всячески должны были строить кораблики. Ну, и этот же король заложил основы поведения англичан на море. Именно он узаконил арест и принудительную службу всех кораблей в портах на случай необходимости.

В начале Столетней войны флот даже отличился. В битве при Слёйсе англичане разгромили французов и фактически захватили господство на море. В принципе, это была действительно серьёзная победа.

Внезапно англичане осознали перспективы флота и необходимость его развития примерно в конце XV века, при Генрихе VII. Интерес, в принципе, логичен: отправленные Испанией на запад экспедиции что-то там нашли. В отличие от европейских соседей, жители западных земель не могли защищать свои богатства. Два Генриха активно пытались развить флот, Мария Тюдор пыталась в открытия. Соревноваться с Испанией в освоении нового света такими методами было трудно, и следующая правительница, Елизавета Тюдор, решила сменить тактику.

Задаём лейтмотив на века

Странная ситуация. Новый свет открыли и начали заселять не жители островного королевства, а люди с континента. То есть, того, что вы на острове и у вас априори ограниченное количество ресурсов недостаточно для мотивации искать новые торговые пути, развивать флот и увеличивать земли за счёт открытий новых земель, даже если это просто острова.

Зато когда ребята с континента внезапно открывают новые земли, и начинают оттуда везти всякое прикольное – случается острый приступ амфибиозной асфиксии, а по-русски говоря – начинает душить жаба.

Зачем осваивать новые земли, если можно выгодно выкупить добытое? И тем более – зачем выкупать, если можно отнять? Англичане были не первые и не последние, кто использовал этот приём.

Был при Елизавете такой забавный человек – Джон Хокинс. Прославился он своими экспедициями в Испанскую Америку. Торговыми, конечно. Сначала этот честный бизнесмен прибывал к берегам Африки, захватывал местных жителей (BLM тогда ещё не было), или покупал рабов у их же соплеменников. Потом переправлял живой товар в Новый Свет и продавал его испанским колонистам, меняя негров на местные товары.

Когда «честный торговец» готовил третье плавание, испанцы потребовали прекратить его визиты. Хокинс торжественно поклялся, что не поплывёт в Новый Свет, и задал общий лейтмотив для всей английской дипломатии на столетия вперёд. Джон Хокинс остался в Англии, отправив свои корабли с доверенным лицом.

В следующее плавание срок годности чести Хокинса закончился, и протухшее слово англичанина уже не имело силы. В том же плавании отличился один из его подручных – Фрэнсис Дрейк.

У этого персонажа тоже были своеобразные понятия о международной политике и способах ведения торговли. Когда губернатор Рио-де-ла-Аче отказался торговать с англичанином, Фрэнсис приказал «припугнуть» испанцев, обстреляв город из пушек. Под угрозой уничтожения города сделка состоялась.

С Картахеной такая схема не прошла – там местные дали отпор «честным торговцам». Вскоре после этого у городка Сан-Хуан-де-Улуа несчастные английские торговцы подверглись нападению злых кровожадных испанцев. Потеряв четыре корабля, в том числе любезно предоставленный королевой Елизаветой флагман, англичане бежали из испанских владений.

Фактически при Елизавете зародилось пиратство в Новом Свете. «Частные лица» грабили испанцев, вывозя в Англию дорогие товары и серебро. Так, экспедиция Дрейка в 1573 году привезла в Плимут 30 тонн серебра — в пересчёте на деньги в то время это примерно годовой бюджет Англии.

Первой претензией на «Владычество на море» можно назвать разгром Непобедимой Армады в 1588 году. Разгром испанского флота, отправленного на захват Англии, преподносится как свидетельство могущества Англии и успешный успех. В принципе, с этим можно согласиться, если забыть об английской «Армаде». На следующий год после битвы при Гравелине Елизавета приказала утвердить статус владычицы морей и направила уже свой флот громить испанцев.

Играть от обороны проще. Англичане расправились с Непобедимой армадой, находясь в численном превосходстве. «Контрармада» и её «победоносный поход» кончились не менее плачевно. Потеряв более сорока кораблей, англичане вернулись на свой туманный Альбион.

Заметьте. Если про «побеждённую Непобедимую» говорится часто и много, то вот про «бестолковую побеждённую» — довольно мало. Как и про то, что дальнейшие экспедиции испанцев провалились исключительно благодаря погоде.

Тем не менее тренд, заданный Елизаветой, не был забыт. Благородное шествие морской гопоты с острова только началось. И более поздние попытки Якова I всё это обуздать не особо-то и помогли.

Не можешь добыть — грабь добытое

В XVII веке в новом свете собралась довольно необычная тусовка по интересам. Французские протестанты (по книгам Дюма мы можем помнить их как гугенотов), поселились на небольшом островке в четырёх милях к северу от Эспаньолы (Гаити). Эти ребята жрали в основном копчёное и сушёное мясо ламантин, приготовленное на решётке, названной «buccan», и сильно исковеркав это слово, появилось «boucanier».

Дезертиры с английских кораблей, французы-гугеноты и все, кто не питал любви к католикам-испанцам, правящим в регионе, собирались в банды. Со временем они начали нападать на испанские корабли и поселения.

Англичане активно спонсировали пиратов. Ну правда, удобно ведь – когда ты воюешь с Испанией, эти бандюки для тебя станут дешёвым пушечным мясом.

Когда ты не воюешь, эти «мерзкие пиратцы» грабят испанцев сами по себе, и с тобой делятся добычей. Некоторые из них смогли сделать неплохую карьеру – тот же Генри Морган стал губернатором Ямайки. Можно было бы сказать, что с пиратами английская корона тоже боролась – так, к примеру, был повешен злобный (или злостный?) пират Уильям Кидд. С учётом того, что спонсировали Уильяма члены правительства Новой Англии, обвинения в пиратстве из-за пары спорных инцидентов выглядит странно. В итоге официально история Уильяма Кидда прозвучала чуть ли не как «Вот, мы дали ему корабль, а он…».

По факту же Кидда отправили на виселицу из-за того, что вкладчики не получили свои проценты.

В общем, по пиратам на Карибах ситуация сложилась такая. Англичане нашли недовольных местной властью, сыграли на религиозных конфликтах и накачали недовольных оружием. Думаю, сценарий что-то напоминает, да?

Потом эти недовольные с оружием начали потихоньку выходить из-под контроля, и к концу XVII века стали проблемой и для англичан. Итогом стало прекращение снабжения и постепенное затухание пиратства в регионе. Ещё немаловажный момент. Пиратами в основном были англичане, французы и голландцы. Не испанцы.

Это легко объяснить: самые прибыльные колонии в новом свете принадлежали именно Испании. Пока подданные Испании добывали богатства (пусть и порой довольно жёсткими способами), пираты или каперы просто грабили корабли с добытым.

Не сказать, что это ноу-хау (или хау-ноу) было чисто английским. Французы тоже неплохо так отрывались в регионе (вспомним того же л'Олоне). Но до островитян лягушатникам было далеко.

Международное право? Не, не слышали.

Если тебе в голову жахнуло, что тебе принадлежат все моря – это диагноз. И это надо лечить. А если не лечить, может случиться прям беда.

Если вы думаете, что прикрытие пиратством и спонсирование всяких странных ребят под чёрными флагами (я не о радикалах из современности, хотя тема та же) – это верх наглости, вы ошибаетесь.

Наглость британцев только набирала обороты.

Во время войн нейтральные купеческие корабли частенько подвергались досмотру воюющими сторонами. Нередко этот досмотр превращался в банальный «шмон», и любое сопротивление приводило к тому, что корабль и груз конфисковывались.

Правила досмотра нарушали все. Святых не было. Думаю, не надо объяснять, представители какой державы нарушали правило чаще всего? На самом деле, это выгодно. Очень.

Ты вламываешься на чужой корабль. У тебя за спиной – военная лохань, от брига до линкора. Купцу деваться некуда – он показывает тебе свой груз, корабль и команду.

И тут ты видишь, что груз, собака, ценный. И объявляешь его контрабандой. Ну, или объявляешь пару говорящих на английском языке моряков дезертирами.

Малейшее сопротивление – и ты имеешь полное право захватить корыто, посадить на него призовую команду и отправить их на родину, где тебе светят щедрые призовые. А говорящим на английском морякам даёшь выбор: либо они идут на твой корабль матросами, либо получают стильное пеньковое украшение на шею. Зачем такие люди нужны на корабле? Да потому что моряков на английском флоте нехватало. Простые честные мужики не рвались идти на корабль, где их ждёт палочная дисциплина, цинга, потерявшие страх от собственной "джентельменскости" офицеры и прочие прелести морской жизни. Ну а те, кого всё же затаскивали на службу, от вышеперечисленных причин дохли как мухи или поднимали бунты.

Так, в конце XVIII века была прекрасная история с фрегатом «Гермиона». Матросы подняли бунт против вежливого джентльмена, капитана Пигота. Нашинковали его, и ещё живого отправили покормить акул. Сам фрегат же сдали испанцам. Когда спустя некоторое время англичане сумели захватить фрегат обратно, на его борту ещё находились некоторые из бывших мятежников. Мужики просто не знали, как им дальше жить, и остались на родном корабле. После возвращения на родину экс-мятежники ещё два года работали украшением в портах, болтаясь в петле и радуя мир дёгтем, которым их обмазали.

О вербовке я ещё напишу. Вернёмся к нейтралам.

Англичане откровенно забивали на международные договорённости, считая, что им всё можно. Подобные приколы островитян почему-то не внушали любви попавшим под раздачу, и в 1780 году Россия, Датско-Норвежская уния и Швеция объявили о такой штуке, как «вооружённый нейтралитет». Суть была проста: не трогай, а то огребёшь. Внезапно оказалось, что охреневшие ребята с островов достали не только Русских. К вооружённому нейтралитету присоединились Нидерланды, Пруссия, Австрия и Португалия. Испания, Франция и США не присоединились к этой идее, но общую тему оценили и соблюдали принципы. Угадайте, кто пытался игнорировать «вооружённый нейтралитет» и не признавал его, крича, что море принадлежит им?

Спустя семнадцать лет считающие себя властелинами моря британцы в очередной раз достали русских своими выходками. В сентябре 1800 года император Павел показал, что в эту игру можно играть вдвоём – и арестовал от 280 до 350 английских торговых кораблей. Имущество было изъято, команды вывезены вглубь страны. После чего Павел, не будь дураком, провозгласил новый вооружённый нейтралитет, на который с ходу подписались датчане (Норвегия под ними тогда была), шведы и пруссаки.

Неприятненько, правда?

Совпадение или нет, но спустя полгода Павлу крепко ударил табак в голову, примерно в это же время Нельсон отправился к Копенгагену, где и произошло морское сражение. Да, между фактически невоюющими державами. Островитяне под началом однорукого гопника напали на флот нейтральной державы. Предлогом стал выход Дании из нового союза, созданного (уже покойным) Павлом.

В принципе, без главного идеолога этот союз вряд ли продержался бы долго. Но Нельсон «не видел этого», прислоняя подзорную трубу к слепому глазу. После жестокого боя этот истинный джентльмен отправил датскому кронпринцу послание: если бой продолжится, то ему придётся сжечь уже захваченные датские корабли. Вместе с моряками, ранеными и пленными. Такой вот великий флотоводец и вообще рыцарь.

Англичане на этом не остановились, и в 1807 году вообще спалили к чертям датскую столицу. Просто потому, что им нужен был датский флот. Любители мужчин в синих куртках, когда вытаскивают свои языки из английских сконов, заявляют, что на Копенгаген напали «по ошибке». Ну-ну.

Кадровые вопросы

«Он заставил наших сограждан, взятых в плен в открытом море, поднять оружие против своей страны, стать палачами их друзей и братьев или пасть от их рук» — одна из 27 колониальных претензий в декларации о независимости Тринадцати Штатов.

В английском флоте вечно не хватало людей. Постоянные санитарные потери, дезертирство и разумное нежелание простых англичан торчать посреди моря в рассаднике болезни, с паскудной жратвой и без денег приводили к тому, что приходилось набирать людей самыми разными способами. К примеру, вламываться на нейтральные торговые корабли и объявлять дезертирами англоговорящих (и не только) матросов.

Можно было бы подумать, что британское правительство относилось к собственным гражданам лучше. Нет.

Термин «press gang» обозначал банды вербовщиков. Причём «вербовали» они людей, просто хватая их и утаскивая сразу на палубы или в тюрьмы, откуда их после распределяли по кораблям.

Вообще, принудительный призыв в армию противоречил английской конституции, но это никого не волновало – что скажет обычный бесправный Джон? Так что английские джентльмены положили прибор не только на международное право, но и на собственные законы. Это было куда проще, чем сделать службу на флоте достойной или хотя бы сносной.

Миф о владычице морей

Есть у англоговорящих ребят какая-то страсть к попыткам в гегемонию. Вот в XIX веке островитяне прям знатно разошлись. Попытка усмирить зарвавшихся англичан на рубеже XVII и XIX веков провалилась вместе со смертью Павла I и крахом второго вооружённого нейтралитета. В 1805 году испано-французский флот, направившийся из Кадиса в Ла-Манш, сказочно огрёб от англичан. В мировой истории эта битва известна как Трафальгарское сражение.

Вот спросите любого – кто победил в этой битве? Если человек что-то помнит из истории, скажет – англичане. Если спросить, кто командовал ими, скажет – Нельсон.

По факту же Нельсон получил смертоносную пулю в самом начале битвы. Сражение после его ранения вёл адмирал Коллингвуд, который по факту и принёс англичанам победу.

Главной заслугой Нельсона можно назвать тактический ход – не выходить в традиционный линейный бой, а разрубить строй противника, двумя линиями, «воткнувшись» в него перпендикулярно. Прям вот гениальная тактика и великое достижение.

Этой тактикой пользовался до Нельсона один адмирал. Нельсон, кстати, негативно относился к этому флотоводцу, и в письмах всячески поливал этого человека оскорблениями, и в случае противостояния считал, что его нужно уничтожить в первую очередь. Речь идёт о Фёдоре Фёдоровиче Ушакове, если кто не понял.

Ушаков тоже не очень относился к Жорику – он помнил, как после захвата Неаполя Нельсон отправил на виселицу пленных французов, и считал этот поступок низким и недостойным. Не понять русскому варвару английского джентльмена, идущего на поводу желаний какой-то лярвы.

Собственно, Горацио помер в битве. И английская пропаганда не могла этим не воспользоваться.

Разгром двух основных конкурентов на море сделал Англию сильнейшей морской державой, а Нельсон, столь непопулярный при жизни, тут же стал национальным героем и всё такое.

Pax Piratica. Часть 2. О пользе пропаганды

В прошлой части мы мельком пробежались по истории становления британского флота, этому чистому и благородному пути к величию и великолепию.

Естественно, возникает вопрос: почему, несмотря на очевидные факты, британский королевский флот вызывает столько симпатий?

Ответ прост: Нагромождение лжи и пропаганды. Начиная с Непобедимой Армады, самый большой урон которой нанёс не Фрэнсис Дрейк, а плохая погода, и заканчивая их величайшим морским героем на все времена – Горацио Нельсоном.

Национальный Герой

Начало

Ну а теперь прокатимся катком по истории «великого адмирала».

Начнём с того, что человек он был, мягко говоря, неоднозначный. Болезненный ребёнок, родился в семье священника. Всего в семье было одиннадцать детей. Мать Горацио умерла, когда ему было то ли восемь, то ли девять лет. Естественно, будущий спаситель Британии «пошёл добровольцем» на флот – иначе в биографии героя и быть не могло, героев же не отправляют на флот для того, чтобы сбагрить лишний рот.

Уважаемый читатель, у меня нескромный риторический вопрос. Вы когда-нибудь испытывали на себе такую штуку, как «морская болезнь»? Давайте опишу. Вам плохо. Всё вокруг вроде стабильно – пол внизу, стены стоят. Но вестибулярный аппарат понимает, что вас болтает. И болтает хорошо. У вас болит голова, возможно повышенное слюноотделение. А ещё вас тошнит. Не безостановочно, но всё же вы регулярно отправляете свой обед за борт.

Скажите, испытывая сей прекрасный букет ощущений, вы остались бы на флоте? Нельсон – остался. Можно, конечно, говорить о силе духа и характере героя, но на самом деле у него просто не было выбора.

Морскую болезнь прославленный Горацио так и не победил. Но на тот момент он был ещё мальчишкой, и его дядя, капитан Морис Саклинг, уточнял: «Чем повинился бедный Горацио, что именно ему, самому хрупкому из всех, придётся нести морскую службу? Но пусть приезжает. Может, в первом же бою ядро снесёт ему голову и избавит вас от всех забот!».

Дальше были ещё всякие истории, в которых юный и хрупкий Горацио проявлял себя героем, бегая за белыми медведями и прочее. О «схватке с белым медведем» даже картину нарисовали, но уже после смерти Нельсона. Кстати, к слову – возможная встреча юного Горацио с медведем после его смерти превратилась в ожесточённую схватку. На картине тощий мальчик вообще пытается медведя прикладом забить. С самого детства герой, и вообще молодец.

В 1777 году Нельсон сдал экзамен на чин лейтенанта комиссии, во главе которой сидел всё тот же дядя Морис Саклинг, брат его покойной матушки. Спустя год Горацио получает чин коммандера, ещё через год – полного капитана. После назначения на фрегат «Хинчинбрук» Нельсон отчаянно ловит «контрабандистов».

Звучит благородно и очень прям законно. Но на деле это выглядит чуть иначе.

Привожу два примера.

Первое. В английский порт идёт судно. Не английское. С товарами. Подходит корабль, товары объявляются контрабандой (всё честно!), и судно становится призом.

Второе. Куда-то по своим делам, к примеру, во Францию, идёт американское судно. На борт поднимаются англичане, товар объявляется контрабандой… Ну, понятно, в общем. Грабёж под вывеской борьбы с контрабандистами. Выгодно и капитану, и морякам, и адмиралу, под чьим руководством ходит капитан.

Согласно Навигационному Акту торговлю в британских портах могли вести только британские же корабли. После того, как Штаты завоевали себе независимость, они перестали быть подданными короны. Естественно, ввозить товары в британские порты они уже не могли. Но ведь как это работает? Если нельзя, но очень хочется – дай взятку. И эти взятки кормили толпу народа, от мелких таможенников до высоких чинов из Адмиралтейства.

В принципе, Нельсон поступил как истинный англичанин. Он нашёл стабильную экономическую цепочку и начал её грабить, оперируя законом. Естественно, «заинтересованные лица» не воспылали любовью к исполнительному капитану. Зато захваченные «призы» неплохо пополнили карманы самого Нельсона и его команды. Естественно, от большой любви к Родине и чувства истинного патриотизма (а не понимания, что с этим задохликом в карманах звенят монеты) матросы потом пообещали Горацио служить и дальше под его началом.

Примерно в то же время Нельсон познакомился с принцем Уильямом (будущим королём Вильгельмом).

Горацио Нельсон стал неоднозначной фигурой. Он точно не был трусом – трус не полезет на абордаж, не потеряет в идиотской попытке десанта руку и не поймает пулю, лишившись зрения на один глаз. Не был он и бездарью – успехов на море у него хватало. Зенитом его славы стало сражение при Абукире, где его корабли наголову разгромили французскую эскадру. Правда, основную задачу Нельсон не выполнил – французы всё равно высадились в Египте.

Неаполитанский палач

Кроме «славных моментов» были и ещё один, о котором англичане не очень любят вспоминать.

В 1798 году при дворе неаполитанского короля Горацио Нельсон ознакомился с Эммой Гамильтон.

На тот момент Эмма поработала деятелем искусства (была натурщицей, а также выступала обнажённой в театре, тогда это было аналогом сервиса "Онлифанс"), и уже семь лет была замужем за Уильямом Гамильтоном, послом Британии в Неаполитанском королевстве. На момент знакомства будущих супругов Эмме было 18, сэру Гамильтону — 56. Такая вот искренняя любовь дочки кузнеца, красавицы и всячески одарённой творческой личности к старому богатому мужику.

В 1798 году женатый на тот момент Нельсон «влюбился» в очередной раз, и с попустительства престарелого лорда Уильяма завёл роман с Эммой. «Жрица искусства» дружила с королевой Неаполя, да и была женой английского посла – видимо, ей не очень понравилось бежать на Сицилию от республиканцев в январе 1799 года.

В июне 1799 года в Неаполе восстали сторонники монархии. Поддержали монархистов люди Ушакова (для точности скажу, что под руководством Фёдора Фёдоровича был союзный русско-турецкий флот). Командовал дерзким рейдом Григорий Григорьевич Белли, урождённый Генри Белли – российский капитан второго ранга шотландского происхождения.

Сторонники республики и их покровители-французы заперлись в крепости. И французам, и республиканцам уже было понятно: подмоги не будет, и их возьмут либо долгой осадой, либо кровавым штурмом. Кардинал Руффо, возглавивший сторонников неаполитанского короля, вежливо и культурно договорился с осаждёнными об их капитуляции. 21 июня французы и республиканцы сдали оружие. Под актом капитуляции поставили подписи республиканцы и французы с одной стороны, и кардинал Руффо, русские и турецкие офицеры – с другой.

А вот Нельсон под этим не подписывался. Как и одна известная натурщица, Эмма Гамильтон.

Поэтому 24 июня благородный джентльмен заявил, что эти договоры его не интересуют, и он их не признаёт. Белли предложил вернуть французам и республиканцам оружие – и пусть британцы дохнут на стенах замка. До Нельсона дошло, что дело пахнет палёными британскими транцами, и дал заднюю.

Сложивших оружие отпустили. Они погрузились на корабли, и уже в море благородный джентльмен арестовал поверивших его слову республиканцев и французов.

Собственно, началась форменная резня – как среди захваченных на море, так и в городе. Многие были или убиты «при попытке к сопротивлению», остальные повешены или сосланы на каторгу. Имущество наспех казнённых или арестованных изымалось в пользу неаполитанского короля.

По разным данным, правосудие было принесено разному количеству людей – от сотни до десятков тысяч. Складывать все трупы к воротам Нельсона – значит уподобляться британцам с их сочинительством «чёрных легенд». Большую часть убийств совершили «лаццарони» — местные пролетарии тех времён, дорвавшиеся до грабежей. Правда, и русские моряки, и Белли, и укрывавшиеся у русских моряков неаполитанцы в письмах и воспоминаниях указывают, что в причинении добра и нанесении справедливости участвовали и английские моряки.

Адмирала Карачиолло, которого республиканцы поймали на берегу и поставили «командовать флотом республики» из пары канонерок и бригов, тоже ждало британское милосердие. После поимки его судили и приговорили к пожизненному заключению. Нельсона это не устроило, и адмирала отправили в петлю, не дав даже положенных суток на «улаживание своих дел». Не знаю почему, но по какой-то причине кроме однорукого «каблука» приговор выносила и его персональная замужняя "жрица искусств".

В английском Парламенте внезапно оказались люди с признаками чести, которых возмутил поступок Нельсона. Естественно, на голос чести положили то же самое, что и всегда – за зверства в Неаполе Нельсон не понёс наказания.

Ну, про битву при Копенгагене в 1801 году я уже писал. Когда Нельсону был отдан приказ «остановить бой», он поднёс трубу к незрячему глазу и сказал, что не видит этот сигнал, совершив очередное военное преступление (хотя о чём я, в те времена такого термина-то не было), и породив новую идиому в английском языке («Повернуться незрячим глазом» = «намерено игнорировать»).

К слову: "великая победа" Горацио Нельсона стала результатом шантажа. Благородный джентльмен отправил кронпринцу Фредерику посла, который прямо заявил, что сожжёт датские плавучие батареи и захваченные корабли вместе с пленниками, если датчане продолжат бой.

Сейчас данное поведение можно назвать, скорее, терроризмом. Но в Англии это назвали "победой".

Воспетый мертвец

Самым большим заблуждением о Нельсоне является то, что именно он начал «ломать линейный строй». При Копенгагене в 1801 году Неаполитанский Палач использовал линейную тактику, и выиграл сражение только шантажируя датского кронпринца. Его успех при Абукире и Трафальгаре, которые англофилы называют примером его «тактического гения» и «прорывом в морской тактике», являлись лишь развитием тактики манёвренного боя, заложенной Григорием Андреевичем Спиридовым в Хиосском сражении. Позже эту тактику развил Ф. Ф. Ушаков.

Кстати, про Ушакова. «Его флагман я атакую первым», «Под его вежливой наружностью скрывается медведь» — так писал про Фёдора Фёдоровича «рыцарь моря» Нельсон. Горацио очень не любил тех, кто его превосходит – того же Карачиолло он невзлюбил после похвалы неаполитанского адмирала от его же короля – неаполитанцы куда лучше справились со штормом при короле Неаполя, и Нельсона это глубоко задело. Видимо, надо было командовать моряками, а не блевать за борт. Ну, и ключевой фразой «великого адмирала» было «я ненавижу русских».

Но островитяне, столь страстно приписывающее себе все «открытия», «изобретения» и «первенства», яростно популяризируют версию о том, что именно Нельсон, и именно при Трафальгаре «совершил прорыв» в тактике морского боя. Чуть более сведущие заявляют, что при Абукире воспетый англичанин тоже использовал манёвренный бой, и указывают на то, что первые теоретические основы манёвренного боя изложил Д. Клерк в книге «Опыт морской тактики», а Ушаков и Спиридов вообще ни при чём, и действовали в рамках линейной тактики. С тем же успехом можно сказать, что Нельсон использовал линейную тактику при Трафальгаре – его корабли зашли в испано-французский строй двумя линиями.

Трафальгарская битва не зря так воспета историками флота. В ней тактика манёвренного боя лишь утвердилась. Горацио Нельсон направил свои корабли, разделив испано-французский строй, и…

И получил пулю от французского марсового стрелка. Дальнейшее сражение вёл не Нельсон, а Катберт Коллингвуд. Именно ему, а также ошибкам француза Пьера де Вильнёва и испанца Фредерико Гравина.

Трафальгарское сражение для Британии стало спасением. Франция и Испания одномоментно потеряли преимущество на море. Возможность вторжения в Англию была утрачена – Наполеон потерял большую часть флота. Нельсон, столь непопулярный и осуждаемый на родине за увлечение онлифанщицами того времени, тут же стал национальным героем. Именно его, а не Коллингвуда, назвали творцом победы – ведь мёртвым героям не нужно платить.

Победу в Трафальгарском сражении английская внутренняя и внешняя пропаганда быстро пустила в дело. Вне Англии активно создавался образ «Владычицы морей», внутри – образ непобедимого флота и героических моряков. На флоте увеличился поток добровольцев – записываться в моряки приходили даже те, кто не пытался бежать от жены или правосудия.

Колосс на импортных ногах

Тем не менее какой бы пропаганда ни была, а именно после Трафальгара британский флот стал сильнейшим в европейских морях. И можно было бы сказать, что островитяне добились своего – но более глубокий взгляд рассмотрел бы в этой махине колосса на глиняных ногах.

Для строительства кораблей нужно много ресурсов. Ключевыми из них являются дерево, железо и пенька.

Дерево англичане закупали в странах Балтики и совсем немного – в России.

Следующим важным товаром было железо. Для выплавки этого самого железа кроме железной руды нужен древесный уголь – а с деревом, как мы помним, на туманном острове примерно так же, как и с погодой. Поэтому железо также закупалось, в том числе в Швеции и в России.

Пенька. Вот с ней всё было совсем плохо.

Пенька – это материал, получаемый из волокон конопли. Она использовалась для производства канатов и парусов. И почти вся пенька к XIX веку закупалась в России.

В разных источниках импорт пеньки составляет от 1,5% до 4% стоимости общего импорта Англии.

Как видите, три ключевых ресурса островитяне закупали за рубежом.

Дерева на строительство и поддержку флота уходило очень много, и когда император Павел резко закрутил гайки, оборвав торговлю с Англией и запустив проект Северного Союза и второго вооружённого нейтралитета, на острове тут же стали рисовать карикатуры с «безумным императором». И если дерево можно было поискать ещё где-то, то вот с пенькой всё было хуже.

Я не фанат теорий заговоров, но спустя полгода в свержении и убийстве Павла отметился и английский посол, а к датским берегам отправился один однорукий и слепой на один глаз парень с морской болезнью.

Кстати, Павел Петрович планировал лишить англичан их «жемчужины в короне». Планы эти назывались «Индийский поход», но были похоронены вместе с самим императором.

В 1807 году, после заключения Тильзитского мира Россия присоединилась к континентальной блокаде. И если производство железа к тому моменту англичане с горем пополам наладили, то дерево пришлось гнать из Канады. А пенька?

А пенькой англичане, наученные горьким опытом 1800–1801 годов, закупились впрок, и их склады были наполнены.

Как видите, немалая доля мощи английского флота зависела от ресурсов, не производимых в Британии и её колониях.

Несостоявшееся противостояние

Были ли у Англии серьёзные соперники на море после Трафальгара? Фактически – нет. Теоретически?

Теоретически – да. Была одна держава, которая могла позволить себе строить новые корабли вместо ремонта старых, имела невероятное количество строевого леса и запасы пеньки и железа. И этой державе, Российской Империи, островитяне всячески мешали выйти в Средиземноморье.

Упустив выход России в Балтику и вообще в море, британская корона стремилась запереть «русского джина» в Чёрном море.

В 1807 году была сорвана совместная русско-английская экспедиция на Константинополь. Во времена греческой Войны за независимость англичане делали всё, чтобы Дарданеллы и Босфор остались под властью Османской империи, а про собственного адмирала Кодрингтона, командовавшего объединённой англо-русско-французской эскадрой при Наварине Георг IV писал: «Я посылаю ему ленту, хотя заслужил он верёвку».

Про Крымскую войну и так все знают, как и про то, что только вмешательство Англии в 1878 году не позволило России осадить и взять Константинополь.

Можно много дискутировать о том, как оно могло было быть – но англичане сдержали «русского джина» в Чёрном море, и господство британского флота на морях ещё долгое время не оспаривалось.

На море английский и русский флоты тоже сталкивались. Так, во время Англо-Русской войны 1807–1812 годов был уничтожен линейный корабль «Всеволод». Эту громкую победу англичане одержали благодаря тому, что «Всеволод» сначала сел на мель, а после, повреждённый, остался беспомощен перед двумя фрегатами.

Англичане подходили к Триесту, где стояли русские корабли отряда Салтанова. Нападать не решились.

Точно так же они не решились нападать и на эскадру Д. Н. Сенявина, стоявшую в Лиссабоне. Правда, Сенявин поверил в несуществующее честное английское слово и сдал свои корабли англичанам «на хранение».

Ещё одним боем «бездымной войны» стал бой катера «Опыт» (14 орудий) с фрегатом «Сальсет» (50 орудий). Катер отбился от эскадры и встретил судно без опознавательных знаков. Уже на расстоянии пушечного выстрела англичане подняли флаг и предложили сдаться, но были посланы по всем известному адресу. Уйти от фрегата маленькое судно не смогло, и завязался бой.

Английскому фрегату понадобилось четыре часа на то, чтобы справиться с утлым катером.

Остальные же морские стычки проходили, как обычно – островитяне гоняли русские торговые корабли, не нарываясь на неприятности.

Пропаганда

История пропаганды величия Англии (и английского флота, в частности) началась ещё в XVI веке. Есть такой классный приём: если персонаж «А» испортил воздух, ему надо показать на стоящего рядом персонажа «И», и сказать, что тот замарал штаны. Если «А» сделал это достаточно убедительно, то оппонент («И») изначально оказывается в положении обороняющегося. Даже если он докажет, что он ни при чём, осадочек и общее впечатление останутся, а любые попытки обвинить «А» в испорченном воздухе, выставляются как попытка мелочной мести.

Вместе с одним товарищем, психологом и конфликтологом, мы подвели этот приём под такое определение:

«стратегия опережающего удара, основанная на механизме проективной идентификации и реализующаяся через риторический приём «tu quoque», доведённый до абсурда (гиперболизация) в рамках техники «большой лжи».

Да, уважаемый Читатель. Йозеф Геббельс не был первым, кто начал использовать «Большую ложь» в пропаганде. В XVI веке в процессе Контрреформации появилась такая интересная штука, как Испанская Чёрная Легенда. Не буду вдаваться в подробности, можете погуглить, если интересно. Но последствия очернения политических и религиозных оппонентов англичанами сказываются и по сей день.

Ну а за воспевание британского флота мы можем поблагодарить таких прекрасных авторов, как Рафаэль Сабатини, Роберт Стивенсон, Патрик О’Брайан и Сесил Скотт Форрестер. Пусть Вас не смущает фамилия Сабатини, он наполовину англичанин (по матери), и воспитывался в Шотландии. Если вспомнить ту же трилогию о Бладе, то испанцы в ней показаны «однозначно злыми и алчными». Кроме «пиратской трилогии» Сабатини неоднократно проходится по испанцам и в других своих произведениях — «Псы Господни», «Колумб» и так далее.

Жора Трубодуров, он же Горацио Хорнблауэр, прошёлся ещё более мощным пропагандистским катком в литературе. Настолько мощным, что им восхищался Черчилль. Ещё бы не восхищаться – герой почти без страха и упрёка, почти идеализирующий британский флот. Первые романы опубликованы в 1937–1938 годах. Думаю, понятно, в какое время появился новый герой, и почему Уинстон Черчилль его всячески рекомендовал? Горацио Хорнблауэр С. С. Форестера и Джек Обри О’Брайана стали красивой картинкой, в которой британский флот могуч, офицеры благородны, а матросы в большинстве своём добровольцы и всячески довольны жизнью и преданы короне.

Если Вам, уважаемый читатель, показалось, что я предвзято и негативно отношусь к британскому флоту и его фанатам – Вам не показалось.

Да, британский флот в те времена – это отлаженная военная машина. Это идея. Это эстетика, переданная в книгах. Это дисциплина.

Это прозвучит неоднозначно, но спустя сто сорок лет после Нельсона по Европе шастали ребята в стильной форме от Хуго Босса, с отлаженной военной машиной и своей эстетикой. Они, как и островитяне, имели претензии на господство и всяческое национальное превосходство над остальными. И это моё грубое и субъективное мнение, но разница в массовом восприятии между ними заключается в том, что одних победили, а других – нет.

Надеюсь, написанного в этих двух статьях достаточно, чтобы Вы взглянули на чёртов «роял нэви» с другой стороны. Стороны, не украшенной литературными изысками, откровенной пропагандой и очернением исторических соперников правительства одного острова.

Благодарю за внимание.

Послесловие

С появлением паровых двигателей Эпоха Паруса неуклонно двигалась к своему завершению.

Возможность не зависеть от ветра, продемонстрированная впервые в бою Фрэнком Эбни Гастингсом, поразила военных гениев по всему миру. К середине XIX века паровая машина уже активно использовалась как вспомогательная движущая сила.18 ноября 1853 года (по старому стилю, далее - ст. ст.) произошло последнее крупное сражение парусных судов.

Под командованием вице-адмирала Павла Степановича Нахимова русская эскадра разгромила турецкую в гавани города Синоп. В том же сражении впервые использовались 68-фунтовые бомбические пушки. Результат от их применения был тоже "бомбическим": артиллерийские разрывные снаряды крошили деревянные корабли в щепки, а взрывы приводили к пожарам. Горящие корабли выбрасывались на берег, и это привело к многочисленным пожарам в городе. Естественно, добрые и честные жители островов, никогда не сжигавшие столицы нейтральных государств, обвинили Россию в невероятной агрессии, а любители почитать английские источники могут узнать: оказывается русский флот безостановочно бомбил Синоп ещё неделю после битвы. Где было взято столько снарядов, непонятно. Ну не будут же англичане врать, правда?

Синопское сражение показало всю мощь бомбических орудий и разрывной артиллерии. Фактически в морской войне появился новый козырь. Ультимативное оружие.

Любое действие рождает противодействие, и вот уже в 1859 году был построен французский броненосец «Gloire», а спустя три года, в марте 1862 года в битве при Хэмптон-Роудс два броненосца, казематная «Вирджиния» и башенный «Монитор», вовсю пытались рсковырять друг другу броню. Оба корабля уже не имели парусов и двигались исключительно на паровой тяге.

В июне 1866 года в битве при Лиссе уже паровой линейный корабль «Кайзер» абсолютно безуспешно сражался против итальянских броненосцев, и единственное, чего он смог добиться – поучаствовать в таране итальянского броненосца «Ре д'Италия». В битве «Кайзер» потерял весь рангоут, паруса и такелаж. После этого и этот линейный корабль был перестроен в казематный броненосец.

Последним боем парусников принято считать бой у Шербура, в 1864 году. Два американских корабля, имея паровые машины, сражались в основном под парусами во время Гражданской войны. Прогресс за долгое время превратил парусные корабли из небольших финикийских судов в гигантские линкоры, и на пике их величия породил паровой двигатель и разрывные орудия. Парусники, бывшие символом величия морских держав, стали быстроустаревающим видом вооружения, а со временем и вовсе реликтом. Теперь кораблями правил не ветер и наука его укрощения, а пламя, наука и запас угля.

Можно было бы сказать, что на этом история парусных военных кораблей окончилась.

Но уже в XX веке, в эру дредноутов, в боевые сводки с двух ног влетел вспомогательный крейсер «Seeadler». Трёхмачтовый парусник со вспомогательным дизельным мотором, германский «Орлан» (так переводится название этого корабля) навёл шороха в Атлантике, отправив на дно не меньше четырнадцати судов под флагами Британии, США, Италии и Франции. Неизвестно, сколько ещё «Seeadler» портил бы кровь противникам, но «Последний парусный рейдер» потерпел крушение на рифах.

Во время второй мировой так называемый «Хулиганский флот» использовался для патрулирования американских вод и спасения моряков с уничтоженных кораблей. Среди этого вспомогательного флота были и патрульные шхуны, и частные яхты.

Паруса использовались не только на море. Два отряда ледовых буеров патрулировали Дорогу Жизни на Ладожском озере во время Великой Отечественной, охраняя поставки зерна в блокадный Ленинград.

Эпоха Паруса ушла в прошлое почти две сотни лет назад, но до сих пор является поводом для восхищения, темой для изучения и прекрасным источником вдохновения для писателей, художников и путешественников.

Спасибо за внимание!

Спасибо тем, кто...

Спасибо тем, кто...

Закончив эту книгу, я хочу поблагодарить:

Всех жителей чата паблика «Исторический угар», а особенно: Валентину Косички, Проклятого Паладина Картоху, Антона Атланта, Бобира, Горского (спасибо за новую клаву!) и его супругу Елену, Алексея Кирдяшкина, Эллемора, Валентина Ломана, Мишку Квакина, Михаила, KTF, Voron Lexx, Васько Мокрушин и Я Р. Без вас, без вашей поддержки, критики и советов я никогда не начал бы этот путь.

Отдельное спасибо админам чата и паблика:

Иван "Ursus Actors" Жариков – за пример и за мирное небо над головой, брат.

Влад Добрый – за то, что вывел в море, научил ловить ветер иронии и показал, что под этими звёздами возможно всё. За веру, поддержку и помощь. Михаилу Поликарпову за советы, темы и идеи. Алексею Пастухову – за то, что показал мне, как дуют ветра над морем империи Цин.

Алексею Геннадиевичу Алексееву – за поддержку и многочисленные пинки в сторону компа. Елена Имбирёва – за то, что, не разбираясь в истории и в парусном флоте, ты заинтересовалась моей писаниной. За то, что не забраковала и помогала с редактурой.

Виталий Глаголев — за самоотверженность, за мужество, за мирное небо над головой.

Тем ребятам из Италии, Аргентины, Франции, Бельгии и Англии, которые помогли непонятному русскому парню разобраться в источниках, размерах и местных обычаях. Вас много, и вы вряд ли прочтёте эти слова.

Моей близкой подруге, потрясающей художнице Марии Беловой. За поддержку, безоговорочную веру в то, что нужно писать, за твои картины и за пример того, что всегда нужно идти своим путём. И за то, что показала саундтрек к «греческим» главам.

Моей маме, Ежовой Елене Сергеевне, которая начала читать меня сразу, как только я начал публиковаться на разных площадках. За веру в меня и поддержку. И сейчас, и всегда.

И конечно, Надежде Ежовой. Моей жене, которая ночами вычитывала мои статьи, поддерживала меня, верила в меня и заставляла меня верить в себя. Которая потеряла счёт выпитому мной кофе, но всё варила его мне и давала возможность писать. Для которой эта книга стала трудом не меньшим, чем для меня. Для которой ночной стук клавиш стал канонадой бортовых залпов под Афоном, а моё ворчание над источниками – свистом ветра в снастях. Спасибо тебе. Без тебя я бы не написал ни строчки.

И спасибо тебе, читатель. За интерес, за терпение и за то, что дочитал до конца.