Под парусом «Морской ведьмы»

Глава 1

Глава 1. Зов моря

Виктор Сомов читал «Моргана» не как историк и не как романтик — а как человек, который слишком хорошо знает цену дисциплине и слишком давно слышит зов моря, чтобы от него отмахиваться.

Он открывал книгу по вечерам, когда город за окном стихал, ставил рядом стакан с виски — не для того, чтобы напиться, а чтобы «настроить ноту» — и проваливался в XVII век. Пираты Моргана были для него не разбойниками с картинок, а людьми, которые жили по неписаному уставу: держи слово, дели добычу честно, не бросай своих. Сомов ухмылялся: чем не армейский кодекс, только вместо строевого плаца — палуба, а вместо приказа — ветер.

Его талант — чинить всё от часов до двигателя — в этих книгах отзывался по-особому. Он читал про такелаж, про кили, про то, как команда латает паруса на ходу, и думал: вот где настоящая работа. Не бумажная, не строевая — живая. Умение держать себя в руках, уверенность без гонора, привычка слушать больше, чем говорить, — всё это в пиратском мире стоило дороже золота. Морган не был для него героем. Он был интересен как человек, который знал, чего хочет, и умел вести за собой — а Сомов слишком хорошо понимал, как это непросто.

И всё же море звало его не романтикой сражений. Оно звало свободой. Той самой, ради которой он ушёл из армии — красиво, с благодарностью в приказе и с чувством, что всё сделал правильно. В книгах о Моргане он находил то, чего не хватало в ухоженной квартире с вещами на своих местах: горизонт, который нельзя спланировать, ветер, который не подчиняется приказу, и жизнь, где каждый день — как чистый лист.

С женщинами у него было так же, как с морем: он умел быть внимательным, обаятельным, умел сделать так, что каждая чувствовала себя единственной, — но не обещал того, чего не даст. Расставались с ним без ненависти, с лёгкой грустью. А книги про пиратов были его тайной отдушиной: там можно было быть свободным, не причиняя никому боли. Там не было риска, что однажды встретишь ту, ради которой придётся отказаться от свободы, — и не будешь уверен, что стоило.

Однажды вечером, дочитав главу о том, как Морган делил добычу и держал слово перед командой, Сомов закрыл книгу, посмотрел на стакан и тихо сказал сам себе:

— Вот бы и мне так. Палуба вместо плаца. Ветер вместо приказа. И команда, которой не нужно объяснять, что такое честь.

Он допил виски, поставил стакан на место — всё на своих местах — и подумал, что море, возможно, и не зовёт его в прошлое. Оно зовёт его в ту жизнь, где он наконец сможет быть собой: умным, уверенным, талантливым — и свободным.

У Сомова была ещё одна страсть, о которой знали немногие. За дверью кабинета скрывалась коллекция. Морские вещи и пиратские реликвии: старинный компас с потёртой латунью, кортик без клейма, карты с выцветшими чернилами, обломок корабельного колокола, монеты, поднятые с затонувших судов. Каждая вещь имела историю, и Сомов знал их все наизусть — не по книгам, а по рассказам человека, который эти вещи для него находил.

Друг его, Лёва Гринберг, был оценщиком — из тех, кто чует подделку за версту и умеет молчать о том, что видел. Они познакомились много лет назад случайно, но с тех пор Лёва стал единственным человеком, которому Сомов доверял в вопросах антиквариата. Звонил он всегда неожиданно и всегда с одной и той же интонацией:

— Сома, есть вещь. Тебе понравится.

В тот вечер телефон зазвонил, когда Сомов как раз дочитывал главу о Моргане. Он взял трубку.

— Сома, — сказал Лёва без предисловий. — Есть находка. Приезжай в магазин, покажу. Не по телефону.

Сомов помолчал, глянул на стакан, на книгу, на окно, за которым город уже гасил огни.

— Когда?

— Сейчас. Магазин закрыт, но для тебя открою. Только тебе — и никому больше.

Сомов усмехнулся. Лёва умел заинтриговать так, что отказываться было невозможно.

— Еду.

Он поставил стакан на место — всё на своих местах, — накинул куртку и вышел. Море звало его не только книгами. Иногда оно звало его через старые вещи, которые помнили солёный ветер лучше, чем он сам.

Глава 2

Глава 2. Дневник

Антикварный магазин Лёвы находился в старом доме на углу тихой улицы, где вывески были маленькими, а окна — тёмными уже к восьми вечера. Сомов припарковался у тротуара, заглушил двигатель и посидел минуту в тишине, глядя на тускло освещённую витрину. За стеклом стояли подсвечники, позолоченные рамы и старинное зеркало, которое, казалось, помнило больше, чем хотело бы рассказать.

Он вышел из машины, и вечерний холод тут же забрался под куртку. У двери горела одна маленькая лампа, и когда он нажал на ручку, она поддалась — Лёва уже ждал.

— Заходи-заходи, — раздался знакомый голос из глубины зала. — И дверь запри, здесь не публичная библиотека.

Сомов вошёл и запер за собой дверь. Внутри пахло деревом, старой бумагой и едва уловимым запахом лаванды — Лёва держал в углу саше, чтобы отбивать запах пыли. Сам хозяин стоял за прилавком в своём неизменном жилете поверх рубашки, с лупой в нагрудном кармане и лицом человека, который знает что-то, чего не знают остальные.

— Ты быстро, — сказал Лёва, глядя на часы. — Двадцать две минуты. Рекорд.

— Ты сказал «находка». Я не привык ждать, когда мне говорят такое.

Лёва усмехнулся и кивнул в сторону подсобки:

— Идём. Разговор не для торгового зала.

Они прошли мимо витрин с фарфором и серебром, мимо полок со старыми книгами, каждая из которых была завёрнута в папиросную бумагу. В подсобке было теснее, но теплее: рабочий стол под лампой, кресло, стул, сейф в углу и деревянный ящик на столе — небрежно закрытый, будто Лёва только что его открывал.

— Садись, — сказал Лёва, указывая на стул. — И выдохни. То, что я тебе покажу, требует спокойных рук.

Сомов сел. Он знал эту интонацию: так Лёва говорил, когда вещь была либо очень дорогой, либо очень спорной. Иногда — и тем, и другим одновременно.

Лёва подошёл к столу, убрал с ящика кусок холста, которым тот был накрыт, и отодвинул крышку. Внутри, на слое мягкой бумаги, лежала книга. Точнее — то, что когда-то было книгой: толстая тетрадь в тёмном кожаном переплёте, потёртая по краям, с застёжкой, которая давно не застёгивалась, и с печатью из сургуча на боковом обрезе. Сургуч был тёмно-красным, почти чёрным, и на нём оттиснут неясный герб — то ли щит, то ли якорь, то ли что-то среднее.

Сомов наклонился ближе. Он не протянул руку — привычка, въевшаяся за годы: сначала смотри, потом трогай.

— Это что? — спросил он тихо.

— А ты как думаешь? — Лёва скрестил руки на груди.

— Не играй со мной. Говори.

Лёва помолчал, потом выдохнул и сказал ровно, без театра:

— Мне её принесли вчера. Человек не из наших, случайный. Сказал — нашёл в старом доме, в сундуке, который остался от деда. Дед, мол, был моряком, ходил на торговых судах, а откуда у него это — не знает. Продать хотел быстро, деньги нужны. Я посмотрел. Сказал, что подумаю.

— И что ты думаешь?

Лёва подошёл к столу, взял лупу и поднёс её к книге, но не открыл — только провёл пальцем по краю переплёта.

— Я думаю, что это либо очень хорошая подделка, либо очень странная вещь. Смотри сюда. — Он указал на сургучную печать. — Печать целая. Её не вскрывали. Если это дневник Моргана — а человек сказал именно так, — то он запечатан с тех пор, как его закрыли. И это, скажем так, необычно. Настоящие дневники обычно читают. Их листают, переписывают, хранят открытыми. А этот — как бутылка с запиской. Запечатали и забыли.

Сомов смотрел на книгу. Сердце у него стучало ровнее, чем он ожидал, — но где-то под рёбрами всё равно шевельнулось что-то тёплое и жадное. Он знал это чувство. Так бывало, когда он находил вещь, которая говорила с ним на одном языке.

— Ты сказал «якобы Моргана», — напомнил он. — Значит, сомневаешься.

— Сомневаюсь, — кивнул Лёва. — И скажу тебе честно, как другу, а не как продавцу. Бумага старая, это видно. Кожа старая. Сургуч — по составу похож на семнадцатый век, но я не химик, я оценщик. Почерк я не видел — печать не даёт открыть, а ломать её я не стал. Но есть детали. — Он помолчал. — Корешок слишком ровный для вещи, которой триста лет. Углы слишком аккуратные. И знаешь, что меня смущает больше всего? Запах.

— Запах?

— Он не пахнет морем. Старые вещи с кораблей пахнут солью, смолой, иногда плесенью. А эта — пахнет кожей и пылью. Как будто её держали в сухом сундуке, а не на корабле.

Сомов медленно кивнул. Он ценил Лёву именно за это: тот никогда не врал, даже если правда мешала продаже.

— И сколько он за неё хочет?

Лёва назвал сумму. Сомов поднял бровь.

— Это дёшево.

— Это очень дёшево, — согласился Лёва. — Потому что человек торопился, а я не дурак, чтобы платить больше за вещь, в которой не уверен. Я купил её за бесценок, если честно. И тебе продам недорого. Но ты должен понимать: я не гарантирую, что это Морган. Я гарантирую только, что это старая книга с запечатанной печатью и что она тебе понравится. Остальное — твоя вера.

Сомов усмехнулся.

— Ты всегда так говоришь, когда продаёшь мне мечту.

— Я всегда так говорю, когда продаю тебе вещь, а не бумажку с гарантией. — Лёва развёл руками. — Хочешь — бери. Не хочешь — я не обижусь. Но если ты её возьмёшь, обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Не ломай печать в одиночку. Если решишь открыть — позови меня. Я хочу видеть, что там внутри. И если это подделка, я хочу знать это вместе с тобой.

Сомов посмотрел на книгу. Потом на Лёву. Потом снова на книгу.

— Ты же понимаешь, что я её возьму, — сказал он наконец. — Ты знал это ещё до того, как позвонил.

— Знал, — улыбнулся Лёва. — Но мне хотелось, чтобы ты сказал это сам.

Сомов достал бумажник, отсчитал деньги — не торгуясь, потому что торг здесь был бы неуважением к другу, — и положил их на стол. Лёва убрал купюры в ящик, даже не пересчитав.

— Она твоя, — сказал он. — Только неси аккуратно. И не клади у батареи.

Сомов взял книгу. Она была тяжелее, чем казалась, — плотная, основательная, с твёрдым переплётом, который не хотел гнуться. Он подержал её в руках, чувствуя, как под пальцами отзывается старая кожа, и вдруг подумал: а ведь она действительно пахнет не морем. И это было странно. Но не настолько странно, чтобы он передумал.

— Спасибо, Лёва, — сказал он.

— Не благодари. Ты ещё будешь меня проклинать, если там окажется чей-то список покупок за 1685 год. — Лёва хлопнул его по плечу. — Иди. Уже поздно. И знаешь что? Выпей сегодня немного. За находку.

— Я и так собирался.

Сомов вышел на улицу, прижимая книгу к груди под курткой, чтобы не застудить и не намочить. Город был тих, фонари горели ровно, и где-то далеко, за домами, слышался шум — то ли поезда, то ли ветра. Он сел в машину, положил книгу на пассажирское сиденье и ещё минуту сидел, не заводя двигатель.

В голове было странно спокойно. Он думал о том, что вещь, которая, возможно, была фальшивкой, уже стала его. И что это, пожалуй, лучшее, что случилось с ним за последние месяцы.

Дома он поставил книгу на стол в кабинете, рядом с компасом и кортиком, и сел напротив. Свет лампы падал на переплёт, и сургучная печать тускло блестела, как маленький тёмный глаз.

Сомов налил себе виски, сел в кресло и долго смотрел на книгу.

— Ну что, — сказал он тихо. — Морган ты или нет, но теперь ты мой. И мы с тобой что-нибудь придумаем.

Он сделал глоток и улыбнулся. Море звало его снова — теперь уже не только книгами и старыми вещами, но и чем-то живым, что лежало на столе и ждало, когда его откроют.

Глава 3

Глава 3. Сон?

Виски в стакане кончился незаметно. Сомов и сам не понял, в какой момент его рука потянулась к бутылке во второй раз, а потом и в третий — не для того, чтобы напиться, а чтобы продлить то тихое, ровное состояние, в котором вещи на своих местах и мир не задаёт лишних вопросов. Он сидел в кресле, книга лежала на столе, и лампа бросала на её переплёт жёлтый круг света, в котором сургучная печать казалась ещё темнее, чем была.

Он смотрел на неё долго. Потом ещё раз провёл пальцем по краю кожаного переплёта — осторожно, будто касался чужого плеча. Книга была тёплой. Не как стол под лампой, не как воздух в комнате, — а по-своему, по-живому тёплой, и это тепло не уходило, сколько он ни держал руку на переплёте.

— Ну и что ты молчишь? — сказал он тихо. — Ты же должна что-то говорить. Тебя для этого писали.

Книга не ответила. Только сургуч блеснул — коротко, как подмигнул.

Сомов откинулся в кресле, закрыл глаза и решил, что посидит так минуту. Всего минуту. Он не заметил, как минута растянулась, как дыхание стало ровнее, как стакан выскользнул из руки и мягко стукнул о ковёр, не разбившись. Он не заметил, как лампа осталась гореть, как город за окном окончательно затих, как ночь взяла своё.

Сон пришёл без предупреждения.

Сначала был звук.

Не шум города, не гул поезда за домами — а глубокий, ровный, бесконечный звук моря. Оно дышало где-то рядом, большое и спокойное, и волны бились о берег с тем мягким, тяжёлым ритмом, который невозможно спутать ни с чем. Сомов стоял на ногах, но под ногами было не дерево паркета, а камень — тёплый, шершавый, истёртый тысячами шагов.

Он открыл глаза.

Порт.

Настоящий порт, какой он видел только на старых гравюрах и в книгах, — но не нарисованный, а живой, полный движения и звука. Причалы уходили в воду, как деревянные пальцы, и вдоль них стояли корабли: высокие, тёмные, с мачтами, уходящими в небо так далеко, что казалось, они протыкают облака. Паруса были свёрнуты, но всё равно было видно, какие они огромные — как крылья, сложенные уставшей птицей.

Воздух пах солью, смолой и рыбой. Пах чем-то ещё — дымом, потом, мокрым деревом и той особенной смесью, которую Сомов всегда представлял, читая про корабли, но никогда не чувствовал так ясно. Он вдохнул глубоко, и запах вошёл в него, как вода в песок, — без resistance, без усилия.

Вокруг были люди. Матросы в грубых рубахах, с обветренными лицами и руками, покрытыми мозолями; грузчики, таскающие бочки и ящики; торговцы в длинных кафтанах, что-то выкрикивающие на непонятном языке; женщины с корзинами, проходящие мимо с той уверенной быстротой, которая бывает только у людей, знающих порт как свой дом. Никто не смотрел на Сомова. Никто не удивлялся. Он был здесь своим — или, по крайней мере, не чужим.

Он опустил глаза. На нём была не куртка, в которой он сидел в кресле, и не домашняя одежда. На нём была рубаха из плотного полотна, тёмные штаны, широкий пояс и тяжёлые башмаки, стоптанные и разношенные, как будто он носил их не первый месяц. Руки у него были не свои — то есть свои, конечно, но другие: с обветренной кожей, с коротко остриженными ногтями, с маленьким шрамом на большом пальце, которого он раньше не замечал.

А потом он услышал голос.

— Эй. Ты.

Сомов обернулся. К нему шёл человек — высокий, широкоплечий, с седеющими волосами, забранными в хвост, и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не было таким усталым. Одет он был получше многих: тёмный камзол без украшений, но хорошего сукна, высокие сапоги, на поясе — кортик. Он остановился в двух шагах и посмотрел на Сомова так, как смотрят люди, привыкшие оценивать других быстро и без ошибок.

— Ты кто такой? — спросил он. Голос у него был низкий, спокойный, без угрозы, но и без тепла.

— Сомов, — сказал Сомов и сам удивился, как легко прозвучало его имя в этом мире. — Виктор.

— Виктор. — Человек кивнул, будто запоминал. — Откуда?

Сомов хотел сказать «из России», хотел сказать «из двадцать первого века», хотел сказать хоть что-то, что объяснило бы всё, — но вместо этого сказал:

— С суши. Служил. Теперь вот... ищу, куда идти.

Человек усмехнулся. Усмешка у него была короткая, как выдох.

— Служил, значит. — Он оглядел Сомова с головы до ног, и Сомов почувствовал, что его оценивают, как оценивают лошадь на базаре: по статьям, по взгляду, по тому, как он стоит. — Солдат?

— Инструктор. Учил других.

— Инструктор. — Человек поднял бровь. — Это хорошо. На корабле умеющие учить нужны не меньше, чем умеющие драться. — Он помолчал. — А плавать умеешь?

— Умею.

— А качку терпишь?

— Терплю.

Человек смотрел на него ещё несколько секунд. Где-то за спиной у него кричали чайки — резко, настойчиво, как будто спорили о чём-то своём. Море дышало за причалами, и волны бились о сваи с тем же мягким, тяжёлым ритмом, что и в начале.

— Меня зовут Морган, — сказал наконец человек. — Слышал про такого?

Сомов не сразу нашёлся что ответить. Он смотрел на этого человека — на его усталое лицо, на его спокойные глаза, на его кортик без украшений — и понимал, что слышал. Читал. Знал. Но здесь, в этом сне, в этом порту, это знание было не из книг, а откуда-то из глубины, из того места, где море звало его всю жизнь.

— Слышал, — сказал он.

— Хорошо. — Морган кивнул, будто это что-то решало. — Мне нужны люди. Не те, кто хочет славы или золота. Те, кто умеет держать себя в руках и не бросает своих. Ты, кажется, из таких. — Он помолчал, глядя Сомову прямо в глаза. — Я предлагаю тебе подняться на корабль. Для начала — матросом. Без чинов, без обещаний. Посмотрим, как ты держишься. А там видно будет.

Сомов стоял на тёплом камне причала, и ветер трепал его рубаху, и чайки кричали над головой, и море дышало рядом, большое и бесконечное. Он чувствовал, как внутри него что-то отзывается на эти слова — не разумом, не памятью о книгах, а чем-то глубже, чем-то, что ждало этого всю жизнь.

— Да, — сказал он.

Слово вышло тихим, но ясным. Он не думал. Не взвешивал. Не вспоминал про квартиру, про коллекцию, про Лёву, про работу и про всё то, что оставил на столе под лампой. Он просто сказал «да», и в этом «да» было больше правды, чем в сотнях его прежних решений.

Морган усмехнулся — на этот раз чуть теплее.

— Хорошо. Тогда пошли. — Он повернулся и зашагал к кораблю, и Сомов пошёл за ним, ступая по камню, который помнил тысячи шагов до него.

Корабль был близко. Он рос с каждым шагом, поднимался над причалом, как стена, и Сомов видел уже не только мачты, но и борта, и палубу, и трап, ведущий вверх. У трапа стоял человек с книгой в руках — судовой писарь, наверное, — и смотрел на них с тем равнодушием, с каким смотрят на обычное дело.

Сомов поднял ногу на первую ступеньку трапа.

И в этот момент море зазвучало громче. Не тревожно, не грозно — просто громче, как будто хотело, чтобы он услышал. Чайки закричали разом, ветер усилился, и где-то в глубине корабля, в трюме, отозвался низкий, глухой звук — то ли скрип дерева, то ли удар колокола.

Сомов замер на ступеньке.

— Ты идёшь? — спросил Морган, не оборачиваясь.

— Иду, — сказал Сомов.

И сделал шаг.

Глава 4

Глава 4. Корабль

Сомов поднялся по трапу, и мир под ним качнулся.

Не сильно — так, как качается палуба под ногами человека, впервые ступившего на корабль, — но он почувствовал это сразу, всем телом: палуба была живой. Она дышала, чуть заметно поднимаясь и опускаясь в такт волнам, и Сомов, стоя на ней, ощутил себя частью чего-то большего, чем он сам. Он стоял неподвижно несколько секунд, привыкая, и море внизу, за бортом, тихо шумело, как будто одобряло.

Морган уже стоял на палубе и смотрел на него. Ветер трепал его седые волосы, выбившиеся из хвоста, и он не пытался их поправить.

— Стоишь? — спросил он.

— Стою, — сказал Сомов.

— Хорошо. Некоторые падают. — Морган усмехнулся и кивнул в сторону палубы. — Идём. Покажу тебе, где ты будешь жить и с кем плавать под одним парусом.

Сомов пошёл за ним и смотрел вокруг.

Корабль был большим — больше, чем казался с причала. Три мачты поднимались к небу, и на них, свёрнутые, висели паруса: тяжёлые, плотные, сшитые из множества полотнищ, они были похожи на спящих птиц с длинными крыльями. Между мачтами тянулись снасти — верёвки, канаты, тонкие и толстые, переплетённые в сложную сеть, которая сверху казалась хаосом, но Сомов, читавший про такелаж, знал: в этом хаосе был порядок, и порядок был точным, как армейский устав. Каждая верёвка знала своё место. Каждый узел был завязан с той аккуратностью, которая приходит только с опытом.

Палуба была истёртой — доски выскоблены до светлого, до того гладкого блеска, который бывает только у дерева, по которому ходили десятилетиями. Сомов провёл по ней рукой и почувствовал под пальцами тепло: дерево нагрелось на солнце и теперь отдавало это тепло обратно, неспешно, как старый человек отдаёт воспоминания.

Вдоль бортов стояли пушки — тёмные, тяжёлые, с дулами, направленными в море. Сомов насчитал восемь с одного борта и подумал, что с другого, наверное, столько же. Он никогда не видел пушек вблизи. В книгах они были просто словами — «орудия», «пушки», «батарея», — а здесь они были реальными: железными, холодными, пахнущими порохом, даже если порох ещё не горел. Он положил ладонь на одно дуло и почувствовал, как под пальцами отзывается металл — не холодный, а прохладный, живой, как будто пушка ждала.

— Нравится? — спросил Морган, не оборачиваясь.

— Да, — сказал Сомов, не кривя душой.

— Хорошо. Значит, не зря позвал.

Они прошли мимо люка, ведущего в трюм, — из глубины тянуло прохладой, смолой и чем-то ещё, сырым и тяжёлым. Мимо камбуза, где уже кто-то гремел посудой, и запах варева — простого, сытного, с луком и мясом — смешивался с морским воздухом. Мимо матросов, которые чинили паруса, сидя на палубе с иглами и дратвой; они подняли головы, когда Морган прошёл мимо, и Сомов заметил, как они смотрят: быстро, оценивающе, без враждебности, но и без привета. Так смотрят люди, которые привыкли к новым лицам и знают, что нового человека нужно сначала узнать в деле, а потом уже решать, свой он или нет.

У люка, ведущего вниз, Морган остановился.

— Жить будешь внизу, — сказал он. — Со всеми. Отдельные каюты на этом корабле только у офицеров да у меня. Ты пока матрос, а матросу положено жить с матросами — в кубрике, на носу. Там не хоромы, но сухо, и место своё получишь. Научишься не мешать им, они научатся не мешать тебе. Это тоже часть службы.

Сомов кивнул.

— Когда начинать?

— Сегодня. — Морган посмотрел на него. — Сейчас. Пойдёшь с боцманом, он покажет, что делать. Начнёшь с самого простого: драить палубу, чинить снасти, таскать воду. Всё, что нужно на корабле. Ты не офицер, ты не гость. Ты матрос. Пока матрос.

— Понял.

— Хорошо. — Морган помолчал, глядя на него внимательно. — И ещё одно. На корабле не любят тех, кто много говорит и мало делает. Ты, я смотрю, не из таких. Но если что-то не так — говори мне. Не боцману, не матросам, а мне. Я не люблю, когда за спиной шепчутся. Я люблю, когда говорят в лицо.

— Понял, — повторил Сомов.

— Тогда иди. — Морган кивнул в сторону палубы. — Боцман вон там, у грот-мачты. Скажешь, что от меня.

Сомов пошёл.

Он шёл по палубе, и палуба качалась под ним, и он уже не замечал этого качания — тело привыкло, как привыкает ко всему, что нужно для дела. Он думал о Моргане. О том, как тот смотрел, как говорил, как стоял — прямо, спокойно, без лишнего. В нём не было той показной уверенности, которую Сомов видел у многих командиров: когда человек стоит ровно, потому что боится, что заметят его страх. У Моргана была другая уверенность — тихая, глубокая, как уверенность человека, который знает, чего стоит, и не нуждается в том, чтобы это знали другие.

Сомов вспомнил его лицо — усталое, с глубокими морщинами у глаз, с сединой, которую он не прятал. Он не был стар. Но и не был молод. Он был из тех людей, которых жизнь уже проверила на прочность, и проверка не сломала его, а только отшлифовала — убрала всё лишнее, оставила главное.

«Вот это командир», — подумал Сомов. И тут же поправил себя: не командир. Капитан. Здесь говорят «капитан».

Он оглянулся. Морган всё ещё стоял у двери, смотрел ему вслед. Их взгляды встретились на секунду — и Морган кивнул, коротко, как будто подтверждая что-то своё. Сомов кивнул в ответ и пошёл дальше.

Боцман оказался широким, низкорослым человеком с руками, которые казались вырезанными из дуба. Он выслушал Сомова, оглядел его с головы до ног — так же, как Морган, только быстрее и без интереса, — и сказал:

— Значит, новенький. Хорошо. Вёдра вон там. Палуба вон там. Драить до блеска. Как закончишь — придёшь, покажу, что дальше.

Сомов взял ведро. Оно было тяжёлым, деревянным, с железными обручами, и вода в нём пахла морем — солёная, свежая, настоящая. Он намочил тряпку, присел на корточки и начал драить палубу, и палуба под тряпкой светлела, как будто просыпалась.

Это была простая работа. Но Сомов любил простую работу. Она давала время думать и не требовала ничего, кроме рук и внимания. Он драил доски и смотрел на них, и думал о том, что эти доски ходили по морям, которые он видел только в книгах. Что под ними — трюм, полный груза и прохлады. Что над ним — мачты, паруса, небо. Что вокруг — команда, люди, каждый из которых знает своё дело, и все вместе они — корабль, который идёт туда, куда его ведут.

Он думал о команде. Матросы, которых он видел, были разными — молодые и старые, но все крепкие, с лицами, обожжёнными солнцем и ветром. Они работали молча, но не угрюмо: иногда кто-то бросал короткую шутку, кто-то отвечал, и по палубе прокатывался смех — короткий, как выдох. Они не смотрели на Сомова враждебно. Они просто ждали, что он покажет себя в деле. И Сомов знал: он покажет.

Он посмотрел на свои руки — обветренные, с коротко остриженными ногтями, с маленьким шрамом на большом пальце, которого раньше не было. Руки были его. И они делали то, что нужно было делать.

Сомов улыбнулся и продолжил драить палубу.

Порт за бортом жил своей жизнью, не думая затихать. Грузчики таскали бочки и ящики, перекрикиваясь с телег, что стояли на причале; торговцы у навесов пересчитывали монеты и ощупывали товар, подозрительно косясь на соседей; рыбаки у дальних мостков чинили сети и вполголоса бранились из-за улова. Чайки носились над водой, выхватывая на лету брошенную требуху, и их крики смешивались со скрипом канатов и плеском весел. У сходен толпился народ — кто-то ждал погрузки, кто-то просто глазел, — и по всему этому гомону чувствовалось: порт не прощается с кораблём, порт его провожает. А сам корабль готовился к тому, чтобы отчалить: матросы проверяли узлы, боцман зычно покрикивал, подгоняя нерасторопных, и над палубой висело то сосредоточенное, чуть нервное ожидание, какое бывает перед каждым отходом. Море шумело за бортом. Чайки кричали над мачтами. И Сомов, стоя с ведром в руках, чувствовал, как в этом общем движении просыпается и его собственное — новое, ещё непривычное, но уже его.

Глава 5

Глава 5. Отбытие

К вечеру палуба «Морской ведьмы» стала другой.

Днём она была просторной и почти пустой — только матросы у снастей да боцман с боцманской дудкой. К вечеру она наполнилась людьми, и Сомов, стоя у борта с ведром в руке, смотрел, как команда собирается на шканцах. Матросы шли по одному, по двое, выныривали из люка, спускались с бака, и каждый находил своё место — не по приказу, а по привычке, как находят своё место в собственной комнате. Они знали, куда встать. Знали, где стоять молча, а где можно перекинуться словом.

Но не все.

— Кто ещё не вернулся? — спросил Морган, и голос его, негромкий, разнёсся по палубе так, что стало тихо.

Боцман сверился с книгой в руке — потрёпанной, с загнутыми уголками.

— Четверо, капитан. Пайк, Рябой, Тэтчер и мальчишка-новенький, Джим.

— Из таверны?

— Из таверны, капитан.

Морган помолчал. Сомов видел, как он стоит на шканцах — прямой, спокойный, руки за спиной, — и в этой позе не было ни раздражения, ни злости. Только та тихая, глубокая сосредоточенность, которая была у него во всём.

— Сколько времени до отлива? — спросил он.

— Час, капитан. Может, меньше.

— Значит, ждём.

Сомов перевёл взгляд на матросов. Никто не роптал. Никто не переглядывался недовольно. Команда стояла и ждала, как будто это было частью службы — ждать тех, кто ушёл в таверну и задержался. Сомов подумал о том, что в армии за такое опоздание был бы наряд вне очереди, а то и гауптвахта. Здесь было иначе. Здесь ждали.

Он поставил ведро к борту и вытер руки о штаны. Вода на палубе уже подсохла, доски блестели.

— Сомов.

Он обернулся. Морган смотрел на него со шканцев.

— Подойди.

Сомов поднялся на шканцы — три ступени, невысоко, — и встал в двух шагах от капитана. Отсюда палуба была видна вся: матросы, снасти, пушки, порт за бортом, вода, темнеющая к вечеру.

— Знакомься, — сказал Морган. — Это мои офицеры.

Первый стоял справа от него. Сомов сразу понял, кто это, ещё до того, как Морган открыл рот. Одноглазый верзила под два метра ростом, с плечами, которые не помещались в дверной проём, и руками, которые, казалось, могли переломить пополам весло. Второй глаз закрывала кожаная повязка, и на лице, обветренном и грубом, было выражение человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на Сомова сверху вниз — внимательно, но без враждебности.

— Боцман Ганс Хольт, — сказал Морган. — Мой первый помощник. Если меня нет — слушаешь его, как меня. Если он говорит — делаешь. Без вопросов.

— Понял, — сказал Сомов.

Ганс смотрел на него ещё секунду, потом кивнул — коротко, как топором рубанул. Голоса он не подал.

Второй офицер стоял чуть дальше, у мачты. Метис — смуглый, с тёмными волосами, забранными в хвост, и лицом, в котором смешались две крови, делавшие его черты резкими и красивыми одновременно. Ростом он был чуть ниже Ганса, но держался так же прямо, и в его осанке была та уверенность, которая приходит к человеку, знающему своё дело до последней мелочи.

— Этьен Калья, — сказал Морган. — Офицер по артиллерии. Все пушки, весь порох, все ядра — его. Если он говорит, что пушка не выстрелит, значит, не выстрелит.

Этьен посмотрел на Сомова с лёгкой усмешкой — не насмешливой, а скорее дружелюбной.

— Новенький? — спросил он. Голос у него был мягкий, с едва заметным акцентом.

— Новенький, — подтвердил Сомов.

— Хорошо. Нам нужны люди. — Этьен кивнул. — Если что-то с пушками — приходи. Я объясню. Не бойся.

Третий офицер стоял слева, чуть в стороне, и Сомов заметил его не сразу — тот был невысок, метр семьдесят, с рыжей бородой, которая давно не знала ножниц, и с глазами, которые смотрели остро и насмешливо. Он стоял, опершись о фальшборт, и жевал что-то — то ли соломинку, то ли кончик уса. Когда Морган назвал его, он не выпрямился и не переменил позы.

— Квентин Роу, — сказал Морган. — Офицер по навигации. Карты, курс, звёзды — его. И ещё — он у нас тот, кто всегда имеет своё мнение. Иногда отличное от моего.

Квентин усмехнулся в бороду.

— Иногда, капитан? — сказал он. Голос у него был хрипловатый, как у человека, который много говорит и много молчит одновременно. — Всегда. Просто не всегда вслух.

Морган не ответил. Сомов заметил, как Ганс чуть повернул голову — не к Квентину, а как будто в его сторону, — и в этом движении было что-то такое, отчего Сомов понял: между этими двумя давно проложена граница, и граница эта держится на чём-то прочном, что не даёт ей превратиться в стену.

Квентин перевёл взгляд на Сомова.

— А ты, значит, новенький матрос, — сказал он. — Инструктор, слышал. Учил других. — Он прищурился. — Научишь нас чему-нибудь?

— Если будет чему, — сказал Сомов.

Квентин хмыкнул — то ли одобрительно, то ли просто так.

— Дерзкий, — сказал он. — Люблю дерзких. Пока они не начинают спорить с картой.

— Хватит, — сказал Морган, не повышая голоса. — Квентин, ты его ещё успеешь оценить. Сомов, ты его ещё успеешь узнать. А сейчас — не до этого.

Он повернулся к палубе, и Сомов увидел, как меняется его лицо — не выражение, а как будто что-то внутри собирается, становится плотнее.

— Команда! — сказал Морган. Голос его разнёсся над палубой, и матросы подобрались. — Слушай все. Через час отлив. Кто не вернулся — ждём до отлива. Кто вернётся пьяным — проспится в трюме. Кто не вернётся — останется в порту. У нас нет времени ждать.

Он помолчал. Сомов слышал, как за бортом плещет вода и как скрипят снасти.

— Идём на голландца, — сказал Морган. — Торговое судно, гружёное специями. Один корабль, без сопровождения. Три дня пути на восток-юго-восток, к южному берегу Эспаньолы — Квентин вчера проложил курс. Там оно войдёт в нашу воду. Берём груз, отпускаем команду. Без крови, если получится. Если не получится — без лишней крови. — Он обвёл взглядом матросов. — Всем всё ясно?

Ответом был ровный, негромкий гул голосов — не крик, не рёв, а согласие людей, которые знают, на что идут.

— Тогда по местам, — сказал Морган. — Готовим корабль к отходу.

Палуба пришла в движение. Матросы разошлись — кто к снастям, кто к люку, кто к пушкам. Ганс сошёл со шканцев и направился к баку, отдавая короткие распоряжения. Этьен пошёл к пушкам, и Сомов видел, как он на ходу что-то говорит канонирам, и те кивают. Квентин остался у фальшборта, глядя в сторону порта, и в его позе было что-то такое, отчего Сомов подумал: он уже видит карту, уже прокладывает курс, уже знает, куда идти.

Сомов остался на шканцах, рядом с Морганом.

— Капитан, — сказал он.

Морган повернулся к нему.

— Что?

— Я хочу быть полезным. Не только палубу драить.

Морган смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — медленно, как будто принимал решение, которое уже принял раньше, но хотел убедиться.

— Хорошо, — сказал он. — Будешь при Гансе. Он посмотрит, на что ты годен. Если он скажет, что ты чего-то стоишь — останешься при нём. Если нет — вернёшься к вёдрам.

— Понял.

— И ещё одно. — Морган помолчал. — Ты сказал, что учил других. Это хорошо. Но на корабле не учат словами. Учат делом. Покажи, что умеешь, — и люди сами к тебе потянутся. Не наоборот.

— Понял, — повторил Сомов.

Морган кивнул и отвернулся, и Сомов понял, что разговор окончен.

Он спустился со шканцев и пошёл к Гансу. Тот стоял у грот-мачты, и когда Сомов подошёл, посмотрел на него сверху вниз своим единственным глазом.

— Капитан сказал — при тебе, — сказал Сомов.

Ганс помолчал. Потом сказал — негромко, ровно:

— Хорошо. Вон там, у люка, — ящики. Перетаскаешь их в трюм. Потом придёшь. Покажу снасти.

Сомов кивнул и пошёл к ящикам. Они были тяжёлыми, и он почувствовал, как напрягаются мышцы, как тяжесть отзывается в спине и плечах. Это была работа. Настоящая, простая, нужная.

Он таскал ящики и смотрел, как корабль готовится к отходу. Матросы проверяли узлы, канониры осматривали пушки, Этьен что-то объяснял молодому матросу у фальконета, и Квентин, стоя у фальшборта, уже не жевал соломинку, а смотрел вдаль — туда, где за портом начиналось море.

Солнце садилось. Порт-Ройал за бортом темнел, и огни на причалах зажигались один за другим — жёлтые, тёплые, как глаза, которые провожают. Чайки улетали спать. Вода стала тёмной, почти чёрной, и в ней отражались огни — длинными дрожащими полосами.

Сомов поставил последний ящик в трюм, поднялся на палубу и вытер лицо. Он посмотрел на море — туда, где за портом начиналась темнота, и где, он знал, через три дня ждал голландец со специями.

Он не думал о том, что будет завтра. Он думал о том, что сегодня он на корабле, что он часть команды, что он делает дело. И это было хорошо.

— Сомов! — окликнул его Ганс. — Хватит стоять. Идём. Снасти.

Сомов пошёл за ним.

Глава 6

Глава 6. В море

«Морская ведьма» вышла из Порт-Ройала, когда солнце уже коснулось воды. Берег медленно отступал, огни причалов дрожали и гасли один за другим, и вскоре за кормой осталась только тёмная полоса земли, а над ней — тонкий серп луны, поднимающийся из-за горизонта.

Сомов стоял на баке, у самого носа, и смотрел вперёд. Ветер бил в лицо, солёный и плотный, и палуба под ногами поднималась и опускалась — медленно, глубоко, как дыхание спящего зверя. Он держался за фальшборт и чувствовал под ладонью тёплое, ещё не остывшее дерево.

— Эй, новенький! — окликнул его голос сзади. — Хватит мечтать. Работа есть.

Сомов обернулся. У грот-мачты стоял матрос — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, и с руками, которые, казалось, были сделаны из той же верёвки, что и снасти. Он держал в руке моток каната и смотрел на Сомова без злобы, но и без особого интереса.

— Как тебя звать-то? — спросил он.

— Сомов. Виктор.

— Виктор. — Матрос повторил имя так, как будто пробовал его на вкус. — Ладно. Я — Старый Том. Пойдём, покажу, что делать. Ганс сказал, ты при нём. Значит, будешь и при мне, пока он не позовёт.

Он сунул Сомову в руки моток каната.

— Сматывать умеешь?

— Умею.

— Проверим.

Сомов взял канат. Он был тяжёлым, просмолённым, и пах смолой так сильно, что перебивал даже запах моря. Сомов сел на палубу, скрестив ноги, и начал сматывать — медленно, аккуратно, следя за тем, чтобы витки ложились ровно. Старый Том стоял рядом и смотрел.

— Неплохо, — сказал он через минуту. — Для новенького — совсем неплохо. Где научился?

— В армии. У нас тоже верёвок хватало.

— В армии, значит. — Том хмыкнул. — Ну, здесь не армия. Здесь всё по-другому. Но верёвки — они везде верёвки. Это ты правильно понял.

Сомов сматывал канат и смотрел по сторонам. «Морская ведьма» шла под всеми парусами, и паруса были наполнены ветром — тяжёлые, выпуклые, как грудь дышащего человека. Матросы двигались по палубе уверенно и быстро, и каждый знал своё место. Кто-то проверял узлы, кто-то стоял на вахте у борта, кто-то спускался в трюм и поднимался обратно с инструментами в руках. Корабль жил — не как машина, а как живое существо, у которого всё в движении, всё связано, всё на своих местах.

— Том, — сказал Сомов, не поднимая головы. — А давно ты в море?

— Давно. — Том помолчал. — Лет десять. Может, больше. Я уже и не считаю. На разных судах ходил, не на одном. Здесь вот третий год.

— И как тебе?

— Как? — Том усмехнулся. — По-разному. Бывает, что и не сахар. Но я не жалуюсь. Море кормит, море и учит. А ты что — не моряк?

— Нет. Я с суши.

— С суши, — повторил Том. — Это ничего. Все когда-то были с суши. Кто-то потом остаётся, кто-то возвращается. Ты вот — что? Останешься?

Сомов помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно.

Том посмотрел на него внимательно, потом кивнул.

— Честно. Это хорошо. Не люблю, когда врут. — Он хлопнул Сомова по плечу. — Ладно. Сматывай дальше. Как закончишь — придёшь, покажу, как вязать узлы. На корабле без узлов — никуда.

Сомов кивнул и продолжил сматывать канат. Ветер трепал его волосы, палуба качалась под ним, и где-то в глубине корабля, в трюме, что-то скрипело и постукивало — ровно, спокойно, как сердце.

Он смотрел на канат в своих руках и думал. Думал о том, что происходит. О том, что он здесь — на корабле, в море, среди людей, которых никогда раньше не видел, в мире, который должен был остаться на страницах книг. Он не понимал, как это возможно. Он не понимал, сон это или нет. Но он знал одно: здесь всё было настоящим. Ветер был настоящим. Канат был настоящим. Мозоли на ладонях — настоящими.

Он посмотрел на свои руки. Обветренные, с коротко остриженными ногтями, с маленьким шрамом на большом пальце. Он помнил, что этого шрама раньше не было. Помнил, как появился он — не здесь, а там, в том сне, в порту, когда Морган протянул ему руку. И вот шрам остался. Наяву.

— Ты чего задумался? — спросил Том.

— Ничего. — Сомов мотнул головой. — Просто... странно всё это.

— Странно, — согласился Том. — Первый раз всегда странно. Потом привыкнешь. Море — оно как женщина: сначала не понимаешь, а потом жить без него не можешь.

Сомов усмехнулся. Он подумал о том, что женщины у него в жизни были — много женщин, разных, и он умел с ними быть. Но море — это было другое. Море он не умел. Он только начинал.

---

К вечеру палуба опустела. Матросы ушли в кубрик — кто спать, кто есть, кто просто сидеть в тепле и слушать, как кто-то играет на дудке. Сомов остался наверху. Ему не хотелось вниз, в душный кубрик, где пахло потом, мокрой одеждой и солониной. Здесь, на палубе, было легче дышать.

Он стоял у борта и смотрел на воду. Она была чёрной, почти бездонной, и в ней отражались звёзды — мелкие, дрожащие, как будто кто-то рассыпал по воде серебро. Луна поднялась выше и стала ярче, и её свет лежал на волнах длинной дорожкой, которая уходила в темноту.

Сомов слушал.

Сначала он не понимал, что слышит. Матросы, которые проходили мимо него, говорили на разных языках — кто-то на английском, кто-то на голландском, кто-то на французском, и ещё был язык, которого он не знал, — но он понимал их. Всех. Каждого. Он не задумывался, на каком языке они говорят, — он просто слышал слова и понимал их смысл, как будто всегда знал.

Он подумал об этом и почувствовал, как холодок пробегает по спине — не от ветра, а от чего-то другого.

Он вспомнил, как говорил с Морганом. Морган говорил по-английски — или по-испански? Сомов не мог вспомнить. Он помнил только смысл: «Ты кто такой?», «С суши. Служил». И Морган понял его. И он понял Моргана. Без усилия, без перевода, без запинки.

Он вспомнил Квентина с его хрипловатым голосом, Этьена с его мягким акцентом, Ганса, который говорил мало и коротко. Он понимал их всех. И они понимали его.

— Это сон, — сказал он тихо, сам себе. — Это просто сон. И я всё ещё в кресле, у стола, с книгой.

Но он знал, что это не так. Сон не бывает таким. Сон не пахнет смолой и солью. Сон не качает под ногами палубу. Сон не оставляет шрамов на пальцах.

Он посмотрел на большой палец. Шрам был на месте — маленький, светлый, едва заметный. Он провёл по нему пальцем другой руки и почувствовал под кожей что-то твёрдое.

— Значит, не сон, — сказал он. — Или сон, который больше, чем сон.

Он не знал, что это значит. Он не знал, как это понимать. Но он знал, что не может просто стоять и смотреть на воду. Ему нужно было что-то делать. Что-то, что свяжет его с этим миром, что-то, что останется.

Он вспомнил про книгу. Ту самую, которую он купил у Лёвы. Она осталась там — в его квартире, на столе, рядом с компасом и кортиком. Он вспомнил её тяжёлый кожаный переплёт, сургучную печать, тепло, которое она отдавала.

И он подумал: а что, если он купит другую книгу? Чистую. Без печати. И будет писать в неё — всё, что видит, всё, что чувствует, всё, что происходит. Как дневник. Как свидетельство.

Он не знал, зачем ему это. Но чувствовал, что это важно. Что это — его способ держаться за реальность, не терять себя в этом мире, который был и не был его.

— Куплю книгу, — сказал он тихо. — Как вернусь в порт — куплю книгу. И буду писать.

Он не знал, когда вернётся в порт. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что это решение — правильное. И от этого стало легче.

Он постоял ещё немного, глядя на воду и звёзды, а потом пошёл вниз — в кубрик, где его ждало место на досках, среди матросов, которые уже спали или делали вид, что спят.

---

Кубрик был тёмным и душным. Пахло потом, мокрой одеждой, солониной и чем-то ещё — тяжёлым, кислым, что Сомов не сразу смог определить. Он нашёл свободное место на досках, у самой стены, и сел, прислонившись спиной к тёплым доскам обшивки.

Рядом с ним кто-то заворочался.

— Новенький? — спросил голос — молодой, с хрипотцой.

— Новенький, — сказал Сомов.

— Джим, — представился голос. — Тот самый, который из таверны не вернулся.

Сомов усмехнулся.

— Слышал про тебя.

— Ага. — Джим помолчал. — Мне Ганс уже сказал, что я — дурак. Ну, он прав. Но я не жалею. В таверне было весело.

— А сейчас?

— Сейчас? — Джим вздохнул. — Сейчас я думаю, что зря не вернулся вовремя. Но что сделано — то сделано.

Он помолчал, потом спросил:

— А ты откуда? Я тебя раньше не видел.

— С суши, — сказал Сомов. — Служил. Теперь вот — здесь.

— С суши, — повторил Джим. — Это ничего. Я тоже с суши. Все мы откуда-то. Главное — что дальше.

Сомов кивнул. Он подумал о том, что этот мальчишка, который не вернулся из таверны вовремя, понимает больше, чем кажется.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет день.

— Ага, — сказал Джим. — Завтра будет день.

Он замолчал, и через минуту Сомов услышал его ровное дыхание. Мальчишка спал.

Сомов откинулся назад, закрыл глаза и прислушался. Корабль скрипел и постукивал, вода плескалась за бортом, и где-то наверху, на палубе, вахтенные переговаривались тихими голосами. Всё было чужим — и всё было знакомым.

Глава 7

Глава 7. Испытание

Утро второго дня началось с крика.

— Подъём! Все наверх! Живо!

Сомов проснулся мгновенно — так, как просыпался в армии, когда команда «подъём» ещё не успевала дойти до сознания, а тело уже было на ногах. Кубрик наполнился движением: матросы вскакивали с досок, натягивали рубахи, толкались, ругались вполголоса, кто-то спросонья не мог найти башмаки.

— Джим, — сказал Сомов, толкая мальчишку в плечо. — Вставай.

— Ещё минуту, — пробормотал Джим.

— Вставай, кому говорю.

Джим сел, протёр глаза и посмотрел на Сомова с той детской обидой, которая бывает у людей, разбуженных слишком рано.

— Ты чего командуешь? — спросил он.

— Ничего. Просто не хочу, чтобы тебя опять Ганс отругал.

Джим вздохнул и встал.

На палубе было свежо и светло. Солнце ещё не поднялось, но небо уже посерело, и море стало серым, спокойным, как остывшее железо. Ветер был слабый, и «Морская ведьма» шла ровно, без той качки, которая мучила Сомова вчера.

Ганс стоял на шканцах — как всегда, неподвижно, скрестив руки на груди, — и смотрел, как команда собирается на палубе.

— Слушай все, — сказал он. Голос его был негромким, но его слышали все. — Сегодня — бой на клинках. Каждый с каждым. Не для того, чтобы вспомнить, что у вас есть руки. А для того, чтобы эти руки работали, когда придёт время. — Он помолчал. — Потом — борьба. Потом — кто покажет себя, получит пистоль. Не тот, кто громче всех кричит, а тот, кто умеет держать оружие и не терять голову.

Сомов почувствовал, как внутри него что-то подобралось. «Бой на клинках. Борьба. Пистоль», — мысленно перевёл он. В армии это называлось бы «учебный спарринг» и «рукопашная», а пистолет был бы просто «ПМ» или «АК». Но здесь слова были другие. И он должен был говорить на их языке — или хотя бы понимать его.

Ганс посмотрел на него своим единственным глазом.

— Сомов. Первым пойдёшь.

Сомов кивнул. Он не стал спрашивать, почему именно он. Он знал: это — проверка. Не «покажи новеньким, как надо» — он сам был новеньким. Это был его шанс показать, чего он стоит.

---

Клинки раздали быстро. Сомов взял свой — короткий палаш с простой гардой, тяжёлый, но не слишком; рука легла на рукоять так, как будто всегда там была. Он взвесил его в руке, проверяя баланс, и остался доволен: хорошая сталь, честная работа.

— С кем? — спросил он Ганса.

— С ним. — Ганс кивнул в сторону матроса, который уже стоял напротив, поигрывая клинком. Это был тот самый Пайк, который вчера задержался в таверне, — широкоплечий, с бычьей шеей и руками, которые, казалось, привыкли не к палашу, а к чему-то более тяжёлому.

Пайк усмехнулся.

— Новенький, — сказал он. — Ну, давай. Покажи, чего стоишь.

Сомов не ответил. Он встал в стойку — простую, устойчивую, — и ждал.

Пайк пошёл вперёд сразу, без разведки, — быстрым шагом, размашистым ударом сверху. Сомов отвёл клинок в сторону, и сталь звякнула о сталь. Пайк был сильнее, но Сомов был быстрее — и он это знал. Он ушёл в сторону, дал Пайку пройти мимо и ударил сам — коротко, в плечо. Не сильно, но точно.

— Раз, — сказал Ганс.

Пайк зарычал и развернулся. Теперь он был осторожнее — пошёл медленнее, следя за клинком Сомова. Они обменялись ещё несколькими ударами, и Сомов чувствовал, как в нём просыпается то, что он годами оттачивал: расчёт, терпение, умение видеть не только клинок противника, но и его ноги, и его дыхание, и то, как он переносит вес.

«Как на плацу, — подумал Сомов. — Только плац качается».

Пайк был сильным, но предсказуемым. Он делал то, что делают все сильные люди, когда устают: бил сильнее, но проще. Сомов подождал, пока тот снова пойдёт вперёд, — и когда Пайк замахнулся, он ушёл вниз, под клинок, и достал его в бок — быстро, точно, но не в полную силу.

— Два, — сказал Ганс.

Пайк опустил клинок. Он тяжело дышал, но в его взгляде не было злости — скорее удивление.

— Ты где так научился? — спросил он.

— В армии, — сказал Сомов.

— В армии, — повторил Пайк. — Ну, тогда понятно.

Он протянул руку. Сомов пожал её. Ладонь у Пайка была потная, но хватка крепкая.

— Хорошо, — сказал Ганс. — Следующий.

---

Борьба была проще и жёстче одновременно. Здесь не было клинков, не было правил — только тела, руки, ноги и умение держаться на ногах, когда противник сильнее.

Сомова поставили против матроса по имени Рябой — жилистого, с длинными руками и цепким взглядом. Рябой был не таким сильным, как Пайк, но быстрым и хитрым. Он сразу пошёл в захват, пытаясь повалить Сомова на палубу.

Сомов позволил ему приблизиться — а потом сделал то, что делал всегда: использовал вес противника против него самого. Он ушёл в сторону, поймал Рябого за руку и потянул на себя, добавляя ему ускорения. Рябой потерял равновесие и упал, но не отпустил — и они покатились по палубе, сцепившись, как две собаки.

«В армии это называлось бы „борьба в партере", — подумал Сомов, чувствуя, как доски бьют его по спине. — А здесь — просто борьба. Или схватка».

Рябой давил на него сверху, пытаясь прижать. Сомов не сопротивлялся напрямую — он ждал. Ждал, пока Рябой перенесёт вес слишком далеко вперёд, и тогда рванулся, переворачиваясь, и оказался сверху.

Рябой попытался сбросить его, но Сомов уже зафиксировал захват — не жёсткий, не опасный, но достаточный, чтобы показать: он победил.

— Хватит, — сказал Ганс.

Они отпустили друг друга и встали. Рябой тяжело дышал, но ухмылялся.

— Ловкий, — сказал он. — Не ожидал.

— Я тоже, — сказал Сомов честно.

---

К полудню на палубе выстроились те, кто показал себя. Сомов стоял в первых рядах, и когда Ганс подошёл к нему, он почувствовал, как внутри что-то сжалось.

Ганс посмотрел на него — долго, внимательно, — а потом протянул пистоль.

— Держи, — сказал он. — Кремнёвый. Замок проверь, кремень цел?

Сомов взял оружие. «Пистолет», — подумал он. Тяжёлый, длинный, с деревянной рукоятью, отполированной чужими ладонями. Ствол был холодным, и от него тянуло пороховой гарью.

— Цел, — сказал он.

— Хорошо. — Ганс помолчал. — Мушкет получишь позже. Пистоль — это доверие. Не награда. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. Учись заряжать. Завтра покажу.

---

Ночная вахта пришла тихо.

Сомов стоял на баке, у самого носа, и смотрел в темноту. Море было спокойным, почти чёрным, и звёзды отражались в нём так ярко, что казалось, будто он смотрит не вниз, а вверх. Ветер был слабый, и «Морская ведьма» шла ровно, без качки.

Рядом стоял Ганс. Он молчал уже минут десять, и Сомов не решался заговорить первым. Он просто стоял и смотрел, как боцман смотрит в темноту — не напряжённо, а спокойно, как человек, который знает, что море не выдаст его внезапно.

«Утренняя вахта, — подумал Сомов. — С четырёх до восьми. Самая тяжёлая, говорят. Когда все спят».

— Ганс, — сказал наконец Сомов.

— Что?

— Ты давно на море?

Ганс помолчал.

— Двадцать лет, — сказал он. — Может, больше.

— И как?

— Как? — Ганс усмехнулся, и это было странно — видеть, как его грубое лицо смягчается. — По-разному. Бывает, что и не сахар. Но я не жалуюсь. Море бьёт — море и держит. Кто не падает — тот идёт дальше.

— А бой? — спросил Сомов. — Ты боишься?

Ганс повернулся к нему. Его единственный глаз смотрел внимательно.

— Боюсь, — сказал он. — Каждый раз. Кто не боится — тот дурак или врёт. Но страх — он не мешает. Он помогает. Пока ты боишься — ты думаешь. А когда перестаёшь бояться — начинаешь делать глупости.

Сомов кивнул. Он подумал о том, что этот человек, который казался ему таким же неподвижным, как мачта, на самом деле боится — и это делало его не слабее, а сильнее.

— А голландец? — спросил Сомов. — Ты думаешь, всё пройдёт гладко?

Ганс помолчал, глядя в темноту.

— Не знаю, — сказал он. — Голландец — это голландец. Он может быть пустым, а может быть полным сюрпризов. Морган сказал — без крови, если получится. Но кровь — она не спрашивает. Она приходит, когда её не ждут.

Сомов смотрел на воду. Он думал о том, что через два дня он может оказаться в бою — настоящем, не учебном. И он не знал, что будет чувствовать, когда придёт время.

«В армии я бы сказал: „Боевое слаживание проведено", — подумал он. — А здесь — просто „бой". И никто не обещает, что ты выйдешь из него целым».

— Ганс, — сказал он.

— Что?

— Спасибо. За пистоль. За то, что не отмахнулся.

Ганс посмотрел на него, и в его глазах — в том единственном, который был виден, — мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Не благодари, — сказал он. — Просто не подведи.

Он отвернулся и снова стал смотреть в темноту.

Сомов стоял рядом с ним, и море шумело за бортом, и звёзды отражались в воде, и где-то впереди, за горизонтом, ждал голландец со специями.

Глава 8

Глава 8. Тревога

Сомов спал, и ему снился дом.

Не квартира с коллекцией и книгами — а что-то другое, тёплое и смутное: стол, за которым сидят люди, чьи лица он не мог разобрать, запах еды, чей-то смех. Он тянулся к этому столу, но не мог дойти — ноги не слушались, воздух становился густым, как вода.

Потом сквозь сон пробился звук.

Сначала далёкий, как сквозь толщу воды, — потом резкий, требовательный, режущий:

— Парус! Парус прямо по курсу!

Сомов открыл глаза. Кубрик тонул в полутьме, и в этой полутьме уже поднимались люди — молча, быстро, без вчерашней ругани. Кто-то задел его ногой, кто-то бросил короткое слово, и Сомов, ещё не проснувшись до конца, уже натягивал рубаху.

— Что? — спросил Джим рядом, садясь на досках. — Что случилось?

— Парус, — сказал Сомов. — Вставай. Быстро.

Джим вскочил.

На палубе было серо — предрассветное небо, низкое и тяжёлое, и море под ним — тёмное, почти чёрное, с длинными полосами зыби. Ветер усилился за ночь, и «Морская ведьма» шла ходко, наклонившись на левый борт.

Сомов встал у мачты и посмотрел вперёд.

Там, на горизонте, в серой дымке, темнел силуэт — большой, тяжёлый, с высокими бортами и тремя мачтами. Он шёл медленно, тяжело нагруженный, и над ним висели флаги — не разобрать какие, но не английские.

— Голландец, — сказал кто-то рядом. — Точно он. Флаг их.

Сомов почувствовал, как внутри всё сжимается — знакомое, армейское, то самое чувство перед боем, когда тело уже готово, а разум ещё догоняет.

— По местам стоять! — разнёсся голос Моргана со шканцев. — К бою! Квентин — держи на него, ветер наш. Этьен — пушки к бою. Ганс — людей на посты.

Палуба ожила. Матросы побежали — не суетливо, а быстро и точно, каждый знал своё место. Канониры уже открывали порты, выкатывали пушки, и Сомов слышал, как Этьен отдаёт короткие команды — спокойно, ровно, как будто делал это тысячу раз.

— Сомов! — окликнул его Ганс. — Ко мне.

Сомов подошёл. Ганс стоял у грот-мачты, и его единственный глаз смотрел внимательно.

— Пистоль заряжен?

— Заряжен.

— Хорошо. — Ганс кивнул. — Будешь при мне. Без моего слова не стреляешь. Если я скажу — стреляешь. Понял?

— Понял.

— Тогда стой здесь. И смотри.

Сомов встал рядом с боцманом и смотрел, как «Морская ведьма» идёт на сближение.

Голландец приближался — медленно, тяжело, ещё не понимая, что происходит. На его палубе, кажется, заметили — там тоже началось движение, но вялое, запоздалое. Он был торговым, не военным, и это было видно сразу: высокие борта, тяжёлый корпус, слишком много надстроек.

— Ближе подходим, — сказал Ганс, не оборачиваясь. — Морган не хочет топить. Хочет взять целым.

Сомов кивнул. Он понимал: если утопить, груз пойдёт на дно. А если взять целым — будет добыча.

— Этьен! — крикнул Морган со шканцев. — Бортовой залп — по готовности!

— Есть бортовой залп! — отозвался Этьен. — Тяжёлые — по корпусу, лёгкие — по снастям! Пали по готовности!

Сомов смотрел на пушки. Их было восемь с левого борта — тёмные, тяжёлые, выдвинутые в порты. Канониры стояли рядом — кто с банником, кто с ядром, кто с фитилём. Все ждали.

Голландец был уже совсем близко — на пистолетный выстрел, может, чуть дальше. Сомов видел его палубу, людей на ней, даже лица — бледные, испуганные.

— Пали!

Пушка ударила.

Сомов почувствовал, как палуба вздрогнула — коротко, сильно, как от удара. Звук был не громким — скорее тяжёлым, глухим, — но он отозвался в груди, в зубах, во всём теле. Дым вырвался из порта — густой, серый, — и его унесло ветром.

— Ещё! — крикнул Этьен. — Не части!

Вторая пушка ударила. Потом третья. Дым заволок палубу, и Сомов на секунду перестал видеть голландца — только серую стену, в которой что-то рвалось и грохотало.

— Смотри, — сказал Ганс.

Сомов посмотрел. Дым разошёлся — и он увидел голландца. На его палубе уже не было порядка: люди бегали, кто-то падал, и над такелажем поднимался тонкий дым — лёгкие пушки Этьена попали в снасти, как и хотели.

— Хорошо, — сказал Ганс. — Теперь сближаемся. Готовься.

Сомов проверил пистоль — взвёл курок, проверил кремень. Он чувствовал, как руки работают сами, как в армии, — а голова была холодной и ясной.

— Сомов, — сказал Ганс.

— Что?

— Если я упаду — не останавливайся. Иди вперёд. Понял?

Сомов посмотрел на него.

— Понял.

— Хорошо. — Ганс отвернулся. — Тогда — вперёд.

«Морская ведьма» шла прямо на голландца, и расстояние сокращалось с каждой секундой. Сомов слышал, как Морган отдаёт команды, как Этьен считает выс

трелы, как матросы готовят крючья и абордажные сабли.

До голландца оставалось совсем немного.

Глава 9

Глава 9. Кровь и специи

Абордажные крючья впились в борт голландца с глухим, тяжёлым лязгом. Сомов услышал, как канаты натянулись, как заскрипели борта, когда «Морская ведьма» притянулась вплотную, — и тогда Морган крикнул:

— На абордаж!

Сомов прыгнул первым — не потому, что хотел, а потому, что тело само рванулось вперёд, как на учениях, как в армии, как всегда. Он перемахнул через фальшборт и приземлился на палубу голландца, и в ту же секунду всё вокруг взорвалось движением.

Голландцы ждали их. Не торговые матросы с дрожащими руками — а настоящая охрана. Обученная, спокойная, с саблями и пистолями. Их было больше, чем Сомов ожидал увидеть на торговом судне, — слишком много для простого груза специй, — и лица у них были такие, какие бывают у людей, знающих, за что они получают деньги.

«Наёмники, — подумал Сомов. — Или солдаты. Не торговцы».

Он не успел додумать. Первый охранник пошёл на него — широкий, с тяжёлой саблей, — и Сомов встретил его удар своим палашом. Сталь звякнула, отскочила, и Сомов почувствовал, как отдача отдаётся в плечо. Он ушёл в сторону, дал охраннику пройти мимо и рубанул его по руке — коротко, точно. Тот выронил саблю и отшатнулся.

Вокруг кипела схватка. Сомов видел, как Ганс, огромный и страшный, работает своим палашом, как косой, — размеренно, без ярости, и вокруг него уже лежали двое. Видел Этьена, который дрался у пушек, прикрывая канониров. Видел Квентина, который, несмотря на свою невысокую фигуру, двигался быстро и жёстко, и его рыжая борода мелькала в толпе, как факел.

Краем глаза он заметил, как кто-то из матросов «Морской ведьмы» — молодой, кажется, из новеньких, имени не вспомнить — упал под ударом охранника. И ещё один, где-то дальше, у люка, осел на палубу, и его больше не было видно в толпе. Сомов не успел разглядеть лица. Он просто отметил: свои гибнут. И это добавило холода в кровь.

И увидел Джима.

Мальчишка дрался с охранником — молодым, но быстрым. Джим был неопытен, это было видно сразу: он размахивал саблей слишком широко, оставлял открытым бок, терял равновесие. Сомов хотел крикнуть ему, чтобы он держал строй, чтобы не лез вперёд, — но не успел.

Охранник сделал выпад. Джим попытался отбить, но опоздал — клинок вошёл ему под рёбра, и мальчишка охнул, осел, выронил саблю.

— Джим! — крикнул Сомов.

Он рванулся к нему, но путь преградил ещё один охранник — пожилой, с седыми усами и тяжёлым тесаком. Сомов ударил, отвёл, ударил снова, и краем глаза видел, как Джим падает на палубу, как кровь растекается под ним тёмным пятном.

«Не успел. Не успел».

Ярость пришла холодной, как лёд. Сомов ударил охранника в лицо — не клинком, а рукоятью, — и тот отшатнулся, оглушённый. Сомов оттолкнул его и бросился к Джиму.

Мальчишка лежал на спине, глядя в небо. Он был ещё жив — грудь поднималась, — но кровь шла сильно, и лицо у него было белое, как парусина.

— Держись, — сказал Сомов, опускаясь рядом. — Держись, слышишь?

Джим посмотрел на него. Глаза у него были мутные, но он узнал.

— Сомов, — прошептал он. — Больно.

— Знаю. Терпи.

Сомов нажал на рану ладонью, но кровь шла между пальцами, тёплая и липкая. Он знал, что это значит. Знал слишком хорошо.

— Скажи... — Джим сглотнул. — Скажи Гансу... что я не струсил.

— Скажу, — сказал Сомов. — Ты не струсил. Ты молодец.

Джим улыбнулся — слабо, уголками губ, — и закрыл глаза.

Сомов держал его ещё секунду, потом отпустил. Внутри было пусто и холодно, как в трюме зимой.

Он встал.

Охранник с седыми усами шёл на него снова, и Сомов пошёл навстречу. Он не думал о том, что делает. Он просто делал. Удар, ещё удар, ещё — и охранник отступил, потом упал, и Сомов шагнул через него, не глядя.

Он искал Ганса.

Боцман был у грот-мачты — Сомов видел его издалека, — и ему было плохо. Ганс стоял, прижавшись спиной к мачте, и левая рука у него висела плетью, а на боку расплывалось тёмное пятно. Перед ним стояли двое охранников — молодые, уверенные, — и они уже заносили клинки.

Сомов рванулся к нему — и тут же налетел на третьего. Тот вышел из-за угла надстройки, широкий, с пистолем в руке, и Сомов успел только отвести ствол в сторону, когда грянул выстрел. Порох ударил в лицо, оглушил, и Сомов, не видя, рубанул наугад — попал, потому что охранник охнул и осел. Сомов перешагнул через него и побежал дальше, расталкивая своих и чужих, не разбирая, кто где.

Кто-то схватил его за рукав — Сомов рванулся, вывернулся, ударил локтем и пошёл дальше. Перед ним мелькнула чья-то спина, он толкнул её, обошёл, и вот уже мачта — близко, рукой подать.

Первого охранника он ударил в спину — некрасиво, но быстро, — и тот упал. Второй развернулся к нему, и Сомов встретил его палашом, отвёл удар, ударил сам — в плечо, в грудь, — и охранник отшатнулся, побежал.

Ганс сполз по мачте, но остался на ногах.

— Ты чего? — прохрипел он. — Я же сказал — не останавливайся.

— Ты сказал — если упадёшь, — сказал Сомов. — Ты не упал.

Ганс посмотрел на него — долго, своим единственным глазом, — и что-то в его лице изменилось.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда — вперёд. Добей их.

Сомов пошёл вперёд.

---

Схватка закончилась через четверть часа. Охрана голландца была перебита или сдалась, и когда последний охранник бросил саблю, Морган крикнул:

— Хватит! Довольно крови!

Сомов остановился. Он тяжело дышал, и палаш в его руке был липким от крови — чужой, не своей. Он вытер клинок о штаны и посмотрел вокруг.

Палуба голландца была похожа на поле боя: тела, кровь, разбросанное оружие. Среди них были и свои — трое или четверо матросов «Морской ведьмы», которых Сомов не знал в лицо, но узнавал по курткам, по оружию, по тому, как они лежали. Матросы уже обыскивали судно, кто-то спускался в трюм, кто-то стоял на часах у люков.

Старый Том сидел у фальшборта, прижимая руку к груди. Он был ранен — не смертельно, но серьёзно: клинок прошёл по касательной, рассек кожу и мышцу, и кровь шла сильно. Сомов подошёл к нему.

— Том.

— Живой, — сказал старик, кривясь. — Рука вот... не слушается.

— Держись. Сейчас перевяжем.

— Ага. — Том посмотрел на него. — Джим?

Сомов помолчал.

— Нет.

Том закрыл глаза и отвернулся.

---

Морган стоял на шканцах голландца, и рядом с ним — Ганс, уже перевязанный, с рукой на перевязи, и Этьен, и Квентин. Перед ними, у грот-мачты, стояла женщина.

Сомов увидел её и сразу понял: не из команды. Она была в тёмном платье хорошего сукна, с высоким воротником, и волосы у неё были убраны под чепец — не так, как у портовых женщин.

— Кто такая? — спросил Морган.

— Меня зовут Анна ван дер Меер, — сказала она. — Я жена торгового представителя Голландской Вест-Индской компании в Картахене.

Морган помолчал.

— Значит, вы стоите дорого.

— Мой муж заплатит выкуп. Если со мной будут обращаться как подобает.

Морган кивнул Гансу.

— Отведи её в каюту. Отдельную. И приставь охрану.

---

Трюм голландца был полон. Специи, табак, сахар, сундук с серебром — всё это перенесли на «Морскую ведьму» за несколько часов.

Когда последний тюк подняли на борт, Морган обошёл голландца ещё раз, осмотрел пробоины и покачал головой.

— Продавать его — слишком долго, — сказал он. — И рискованно. Сожгите.

Матросы переглянулись, но спорить никто не стал. Голландца облили смолой, подожгли, и он горел долго, тяжело, пока не ушёл под воду.

Команду голландца — тех, кто выжил, — посадили в лодки. Дали еды, воды, пару вёсел.

— Гребите на тот остров, — Морган указал на полоску земли вдалеке. — Там вас подберёт торговое судно. Если повезёт.

Лодки отчалили. Сомов смотрел, как они удаляются, и думал о том, что это, пожалуй, милосерднее, чем могло быть.

---

В Порт-Ройал вернулись на четвёртый день.

Пленницу не выпустили сразу. Морган вызвал Ганса и Сомова.

— Отведёте её к губернатору, — сказал он. — Лично. Передадите с рук на руки. И проследите, чтобы там всё было тихо.

Сомов кивнул.

Они шли по улицам Порт-Ройала — Анна ван дер Меер между ними, прямая, спокойная, — и Сомов впервые видел город не с палубы, а с земли. Дома, лавки, люди. Резиденция губернатора оказалась большим каменным домом с широким крыльцом и охраной у дверей.

Ганс назвал себя и сказал, что действует по поручению капитана Моргана. Охрана переглянулась, но внутрь пропустила — первый помощник капитана, известного в порту, был фигурой достаточно весомой.

Внутри было прохладно и тихо. Секретарь губернатора — сухой человек в очках — выслушал Ганса, кивнул, записал что-то в книгу.

— Губернатор примет вас завтра, — сказал он. — Пленницу мы разместим.

Сомов смотрел на этого человека, на его книгу, на часы в углу, на то, как здесь всё устроено — медленно, важно, по правилам. И думал о том, что море, оказывается, заканчивается не за горизонтом, а вот здесь, в этом кабинете, где всё решается не клинком, а пером.

Ганс толкнул его локтем.

— Идём.

Они вышли.

Идя обратно на корабль Сомов не выдержал.

— Ганс, — сказал Сомов.

— Что?

— Джим... — Сомов помолчал. — Он просил сказать, что не струсил.

Ганс закрыл глаз. Долго не открывал.

— Знаю, — сказал он наконец. — Он был дурак. Но не трус.

Глава 10

Глава 10. Доля

Деньги раздавали на палубе «Морской ведьмы», под тёплым утренним солнцем, которое сразу после рассвета начинало припекать так, что рубаха липла к спине.

Сомов стоял в общем строю, вместе с остальными, и смотрел, как Морган, Ганс и Этьен выносят из каюты тяжёлый сундук. Сундук был тот самый — голландский, обитый железом, с замком, который пришлось сбивать. Специи и табак уже ушли торговцам, серебро обменяли на монету, и теперь в сундуке лежало то, что причиталось каждому по статьям, подписанным перед выходом.

Морган открыл крышку. Внутри тускло блестело серебро — не слитки, а монеты, разных размеров и стран. Сомов узнал испанские пиастры — тяжёлые, с потёртым профилем короля, — и ещё какие-то монеты, которых он раньше не видел.

— По статьям, — сказал Морган. Голос у него был ровный, без торжественности. — Капитану — пять долей. Офицерам — по три. Матросам — по одной. Юнгам — половина. Раненым — компенсация сверх доли, как договаривались.

Ганс начал вызывать по одному. Сомов смотрел, как матросы подходят, берут свою долю — кто-то молча, кто-то с усмешкой, кто-то пересчитывает на ладони, — и отходят в сторону. Никто не спорил. Никто не считал себя обделённым. Так было записано в статьях, и так было всегда.

Когда очередь дошла до Сомова, Ганс посмотрел в свой список и сказал:

— Сомов. Одна доля. Плюс за спасение боцмана — из моей.

Сомов поднял глаза. Ганс смотрел на него своим единственным глазом, и лицо у него было непроницаемое.

— Не надо, — сказал Сомов.

— Надо, — сказал Ганс. — Я так решил. Бери.

Сомов взял. Монеты были тяжёлые, холодные, и на ладони они лежали непривычно — не армейское жалованье, не деньги из прошлой жизни, а своя, заработанная доля. Он сжал их в кулаке и отошёл в сторону.

---

К полудню команда начала расходиться.

Матросы спускались по трапу — кто по двое, кто по трое, — и шли в город, туда, где за причалами начинались узкие улицы Порт-Ройала. Сомов сначала стоял у борта, глядя, как они уходят, а потом решил, что пойдёт тоже.

— Сомов! — окликнул его Старый Том, который уже ковылял к трапу с перевязанной рукой. — Ты чего стоишь? Пошли. Покажу тебе, где тут что.

Сомов пошёл за ним.

Порт-Ройал днём был другим, чем ранним утром или вечером. Улицы — узкие, пыльные, стиснутые между деревянными домами — были полны движения. Грузчики таскали бочки, торговцы выкрикивали цены, женщины с корзинами сновали между телегами. Пахло рыбой, смолой, пряностями и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, что Сомов не сразу смог определить.

— Вот, — сказал Том, кивая на дом с широкой дверью и вывеской, на которой был нарисован кувшин. — Таверна «Три якоря». Хорошее место. Кормят сытно, вино не разбавляют. Пока.

Они прошли дальше. Том показывал и называл — не для того, чтобы Сомов запомнил, а просто потому, что ему хотелось говорить.

— Вон там — лавка старого Френча. Верёвки, парусина, гвозди. Всё, что нужно кораблю. Дорого, но у него всегда есть то, чего нет у других.

— А это?

— Бакалея. Миссис Пру. У неё можно купить муку, солонину, сухари. Если она тебе улыбнётся — значит, ты ей понравился. Если нет — значит, просто покупай и уходи.

Сомов усмехнулся.

— А где тут... — он помолчал, подбирая слово, — где тут можно остановиться? Не на корабле.

Том посмотрел на него с любопытством.

— Устал от кубрика?

— Есть немного.

— Тогда — стоялый двор. Вон там, за поворотом. «Старый боцман». Хозяйка — вдова, злая, как собака, но комнаты чистые. И дверь запирается.

Сомов кивнул. Он запомнил.

---

В «Трёх якорях» было шумно и дымно.

Сомов сидел за столом у стены, с кружкой в руке, и смотрел на матросов, которые заполнили таверну. Они пили, смеялись, спорили, кто-то уже играл в кости, кто-то пел — нестройно, но с удовольствием. Женщины в пёстрых платьях ходили между столами, и некоторые из матросов смотрели на них так, как смотрят люди, у которых есть деньги и нет завтра.

Сомов пил медленно. Вино было кисловатое, но не разбавленное — Том не соврал. Он смотрел на матросов и думал о том, что это и есть та жизнь, о которой он читал в книгах: люди, которые рискуют всем, а потом спускают всё до последней монеты за одну ночь. Через год от их доли не останется ничего. Через два они снова пойдут в море — потому что больше ничего не умеют.

Он не осуждал их. Он просто смотрел.

— Новенький?

Сомов обернулся. Рядом стоял матрос — молодой, с перевязанной рукой, — и смотрел на него с пьяной приветливостью.

— Сомов.

— Помню. Ты Ганса вытащил. — Матрос кивнул, как будто это что-то решало. — Молодец. Ганс — хороший. Если бы не ты...

Он не договорил и махнул рукой.

— Пей, — сказал он. — Сегодня можно.

Сомов выпил. Потом ещё. Вино согревало изнутри, и шум таверны становился тише, отдалённее, как будто он смотрел на всё через толстое стекло.

---

Он ушёл, когда за окнами стемнело.

Том остался в таверне — «у меня тут дело», сказал он с усмешкой, — и Сомов пошёл один. Улица была тёмной, фонарей почти не было, и он шёл по памяти, которую сам не знал, что запомнил.

«Старый боцман» нашёлся быстро. Хозяйка — немолодая женщина с острым лицом — оглядела его с головы до ног, взяла монету и молча указала на лестницу.

Комната была маленькой. Кровать, стол, стул, окно, выходящее на стену соседнего дома. Но дверь запиралась, и в комнате пахло не потом и солониной, а сухим деревом и пылью.

Сомов снял башмаки, лёг на кровать и закрыл глаза.

Он думал о деньгах в кармане — тяжёлых, настоящих. Думал о том, что завтра он пойдёт к Френчу или к кому-то ещё и купит книгу. Чистую. Без печати. И начнёт писать.

А потом перестал думать.

Сон пришёл быстро — тёмный, без снов, без моря. Просто тишина, в которой не было ни голосов, ни криков чаек, ни скрипа снастей.