Под небом глаз твоих

Посвящается А., который никогда не прочтет

Странно, что всё это случилось здесь. Три года ада и рая вместились в четыре городских квартала.

Эти деревья видели нас вместе – с переплетенными пальцами и недобро пляшущими сердцами. Наши свидетели и сообщники. Эти многоэтажки обступали дорогу, по которой мы шли, их окна отражали наши лица. Они смотрели на нас сверху вниз – стражи и судьи.

Спустя годы гаражи, остановки, тополя здесь остались прежними. Хотя здание музея выглядит старше, а медицинский колледж - обшарпанным. Теперь там, где мы покупали дешевое вино, южные мужчины торгуют фруктами, а на месте круглосуточной шаурмы - магазин стильной одежды.

Но квадратная решетка улиц, расчерченная как для игры в морской бой, осталась такой же, как в моей памяти. Я снова там, где всё произошло.

Возможно, нас помнят и другие места. Чужие квартиры, рассветные крыши, ночные рельсы железных дорог. И тот город, где страшно звенели трамваи. Маленькие кусочки иной реальности, которые расширяли карту нашего замкнутого мирка.

Но всё самое важное случилось здесь. По знакомой улице прошлое движется мне навстречу кадрами замедленной съемки: мы вдвоем идем под желтыми фонарями, глубокой ночью, в далеком сентябре. Пьяные звезды в замёрзших лужах трескаются у нас под ногами, протыкают острыми осколками сердце.

И я люблю тебя там. Там я всегда буду любить тебя - все эти чертовы четыре квартала.

Глава 1. Удар по голове

Лето закончилось. Верхушки деревьев пожелтели, дневной свет стал янтарным. Закаты над маленьким городом разливались все раньше. Солнце костром жгло небо, плавило первые дни осени, как мелкие монеты.

Мы ловили последнее тепло на площади имени человека, которого любой знал по красной эпохе. Его памятник в каждом городе не дает забыть о том, кем мы были и стали.

Но в те моменты мы не думали о том, что закончилось. Или о том, что ждет дальше. Мы были беззаботны, мы были молоды. И это все богатство, которое у нас было.

Не помню, о чем мы тогда говорили. Помню только, как было тепло сидеть на нагретой за день скамейке, шутить, спорить, делиться мыслями. Как люди рядом казались такими важными и близкими, потому что понимали тебя. Даже если вы знакомы пару часов.

Помню, как много мы смеялись – и как это было приятно, смеяться всем вместе. И как однажды от хохота я слишком сильно откинулась назад и полетела со спинки скамейки.

Чтобы удержаться, я схватила тебя за руку. Но ты тоже хохотал, и мы потеряли равновесие вместе. Мне повезло упасть на траву. Ты же прилетел головой прямо на бетонный бордюр.

Так иногда история любви начинается с сотрясения мозга.

***

Помню неприветливую и заспанную медсестру в приемной ночного травмпункта. Она, конечно, сочла нас за пьяных. Мы выпили немного, но от нас пахло. А рана, как и способ ее получения, говорили не в нашу пользу.

- Фамилия?

- Копалов.

- Как получили травму?

- Упал со скамейки, пока смеялся.

Было так страшно – вся твоя голова в крови и именно я виновата в этом. Ты побледнел, от чего твои синие глаза стали неестественно яркими. Светлые волосы слиплись кровавыми пятнами и выглядели жутко в больничном свете.

Медсестра что-то писала на листах, переводя взгляд между нами. Она заметила, что мне не очень хорошо и попыталась дать нашатырь.

- Ваша сестра тоже ударилась?

- Она мне не сестра.

- Странно, вы похожи.

Она была не первой, кто заметил это странное сходство. Мы были одного роста и комплекции, наши волосы вились на один крупный завиток и были равной длины – только твои светлые с золотом, а мои рыжие с медью. Но главное – глаза у нас были совершенно одинакового цвета. Голубые, уходящие в синеву, как небо в августе после заката.

Мы не были родственниками. Было бы сложно объяснить, кем мы друг другу приходимся – и в тот момент, и потом. Мы не были друзьями или возлюбленными. Мы были теми людьми, что упали, сцепившись за руки. И не расцепили их, когда встали.

Медсестра закончила писать и позвала врача. Пожилой мужчина лет шестидесяти осмотрел голову, покачал своей, уже седой. Но ничего не сказал и забрал тебя в перевязочную.

Я осталась одна в пустом коридоре. Ночная тишина старинного здания оплела меня липкими ладонями страха. Казалось, что тебя забрали навсегда, а меня высадили на необитаемом острове. Что ты уже не вернешься, а я буду вечно ждать в одиночестве. Эти нелепые фантазии будоражили меня, заставляли грызть ногти на дрожащих руках.

Казалось, минуты не двигались, пока я сидела на жесткой больничной скамье. Все белые двухстворчатые двери по обе стороны коридора были закрыты. Горела одна лампа возле кабинета. Ее свет не доставал до высоких потолков – его хватало, чтобы только очертить пространство между соседними дверьми. За ним была темнота.

Этот круг света, как от сценической рампы, сходился на мне. Казалось, сейчас откроется занавес и начнется первое действие какого-то спектакля. А там, в темном партере, за пределами сцены, зрители затаили дыхание и ждут начала представления.

Голос врача зазвучал вместе со скрипом дверей, рассеял театральность ночи. Вы вместе вышли в коридор, распахнув обе створки из кабинета. Он объяснял про швы и сотрясение. Медсестра за столом позади кивала в такт словам доктора и продолжала что-то писать на листе.

Тебе строго запретили пить алкоголь, спать и заниматься сексом этой ночью. И сказали, что кто-то должен присмотреть за тобой до утра.

Нам выдали лист сложенной бумаги и сообщили, что мы можем идти.

***

На крыльце травмпункта стояла осенняя ночь, освещенная желтыми фонарями. Круглая луна висела над ней сладкой спелой дыней. Первые сухие листья шуршали под ногами в тишине уснувшего города.

Мы переглянулись, рассмеялись и исчезли в темноте. Как ночные птицы, мы полетели сквозь пустые улицы таких знакомых кварталов.

Я осталась в твоем доме той ночью – отчасти следуя наставлению врача, отчасти из-за вины за случившееся. И еще потому, что ты держал меня за руку всю дорогу и целовал на каждом перекрестке.

Конечно, мы строго держались предписанных правил. И это была одна из лучших ночей в моей жизни.

Ее наполнили твои руки, губы, тепло тела. Твое дыхание и смех. Нежность, которая затопила комнату до потолка. Эта ночь вышита в моей памяти самыми тонкими нитями и изящными узорами – но именно они смогли сохраниться сковзь время, их не стерли годы.

То, как ты прикасался ко мне - одновременно жадно и осторожно, будто боялся сломать что-то хрупкое, но очень желанное. А я проводила пальцами по твоему лицу в темноте, будто слепая, словно хотела навсегда запомнить все черты наизусть. Чтобы всегда могла узнать, кто ты.

Мы переплелись, как два растения - шеями, волосами, ладонями, перекрещивали стопы и запястья. Образовали клубок, похожий на уроборос. Наш собственный защитный круг, отделивший двоих от остального мира.

Это был танец тел, которые мечтали соединиться – и каждый раз замирали перед невидимой преградой. Мы целовались и говорили всю ночь. Периодически я засыпала, ты будил меня, и эта борьба продолжалась до рассвета.

- О чем ты думаешь?

- А ты?

И так по кругу.

Желтые глаза фонарей не могли заглянуть выше четвертых этажей. На седьмой долетали только отблески их света. Ты лежал ближе к окну, они подсвечивали твой контур в темноте, как фигуру в театре теней. Я видела профиль с мягкими, почти детскими чертами, когда ты задумчиво смотрел в потолок, или как колыхались волны волос, если ты поворачивал ко мне лицо.

Не помню, что знала о тебе до той ночи. Но тогда ты вспоминал историю за историей, чтобы не уснуть. В мягкой темноте мне виделись картины твоего детства, первые опыты и разочарования, слышались голоса твоих близких. И уже не понять, что из этого приснилось, а что было рассказано наяву.

Иногда я просыпалась от того, что ты целовал меня и продолжал рассказ, видимо, начатый до того, как я заснула.

- … И мы тогда шли по лесу. Мама знала его с детства, поэтому привезла нас с сестрой туда, чтобы поесть малины. Отец тогда последний раз тоже поехал с нами…

- … Мне она нравилась с третьего класса. Но на выпускной ее пригласил Витька, а я так и стоял в стороне…

- … Это были первые деньги, которые я заработал сам, представляешь? Купил матери и сестре цветы, а на остальные пива…

***

Любовь не рождается сама по себе. Её рождают случайности, встречи, события, взгляды, касания, запахи. Они переплетаются в одно мощное ощущение.

И в него вливаются другие чувства - как реки идут в океан, чтобы сделать его огромным, глубоким, бездонным. С разных уголков планеты они стекаются, чтобы наполнить его.

Нежность, радость, восхищение, влечение страсть, обожание - реки любви. Но также и тоска, ревность, боль, злость – тоже они. Южные и северные, светлые и тёмные глубокие воды, в которых нам суждено тонуть и спасаться.

***

Та ночь казалась мне волшебной. Так в магических историях два героя встречаются и сразу становятся друзьями, а впереди их ждут увлекательные приключения. Тогда я не думала, что не все сказки заканчиваются хорошо.

На пороге твоего дома мы поцеловались последний раз в 7 утра. Круглая луна уже укатилась за горизонт, фонари погасли. Твои домашние еще не проснулись. Возможно, они так и не узнали, что я была здесь – призрак, который заглянул среди ночи и исчез с рассветом.

Дорога, где ночью мы пробирались сквозь тьму, как два заговорщика, была позолочена первыми лучами солнца. Шум проснувшегося города сменил ночную тишину. Это напоминало кино, где добро побеждает зло, рушатся стены черного замка и на его месте в один миг зацветают сады.

Таким был в то утро наш Город. Те самые четыре квартала, в перекрестье которых я стою сейчас. И как усталый сказочник, который знает финал, пытаюсь рассказать эту историю заново в надежде, что концовка все-таки изменится. Итак, читатель, пройдем дорогой первой влюбленности по золотому солнечному кирпичу…

Когда я зашла домой, ленивое осеннее солнце поднялось выше горизонта. Оно залило квартиру на втором этаже теплым светом, превратив ее в янтарный дворец. Все вещи казались позолоченными: корешки книг на полке, блокнот для рабочих записей на столе, бок моей кошки.

Подвешенные под потолком бумажные бабочки кружились в лучах. Я сделала их в порыве увлечения оригами. Они затанцевали от ветра из окна, когда я его открыла. На каждой нити было три пары белых крыльев, внизу их утяжелял стеклянный кристалл. Свет пронизал каждый из них и рассыпался в сотни солнечных капель на стены.

Он вливался в окна с востока, как густое золотое вино, заполнял собой помещение. Путался в моих рыжих волосах и наполнял радостью. Вот оно – счастье, думала я. Густое, горячее и терпкое, как сок спелого яблока в августе, как только что сваренный сидр после мороза. Я держу его в ладонях и глупо улыбаюсь.

В тот день ты не позвонил. И в следующий тоже.

После этой ночи мы не виделись семь смертельно долгих дней.

Глава 2. Вальс-прощание

К вечеру первого дня я начала беспокоиться.

Солнце уже покинуло мою комнату, обогнув дом с южной стороны. На прощание оно махнуло огненным хвостом в стеклах квартиры напротив. Вечерний свет уходил по-осеннему рано. Мрак постепенно окутывал комнату и душу.

Тот день я провела за учебой, работой, уборкой. Это было притворство – кружение по комнате помогало скоротать время в ожидании звонка. Но телефон молчал. Ты молчал.

Второй день я хмурилась, третий - злилась. Если ты не позвонишь в отведенные приличиями три дня, нужно забыть эту историю, думалось мне. Это же просто хамство – даже не написать после такой странной и прекрасной ночи. Уважающая себя девушка не будет это терпеть! Гнев придавал мне сил, а дела отвлекали.

В четвертый день мучила ноющая боль возле сердца – предчувствие беды или ощущение, когда она уже случилось, но до тебя еще не дошло. Я не понимала, что происходит.

Почему ты молчишь? Той ночью ты был так нежен, так ласков, так близок. Был теплым, живым – и искренним, в этом я не сомневалась. Притягивал меня к себе снова и снова, будто я была вином, а ты решил напиться пьяным. Не давал мне спать, говорил, спрашивал и шутил. Ты же тоже был там, неужели не помнишь! Не верилось, что для тебя это всё было иначе.

На пятый день я лежала на крыше и смотрела на утекающий за горизонт закат.

Это было мое секретное место. Одно из зданий медколледжа находилось чуть дальше остальных. Им не пользовались уже лет десять, все вокруг заросло дикими кленами. Лестница на крышу пряталась за большой покосившейся трубой от столовой и древним тополем. Я приходила сюда иногда, чтобы подумать.

Здесь заканчивался шум улиц. Крышу с трех сторон окружали кроны самых высоких деревьев, а четвертая выходила на пустырь – и на закат.

В тот день я проснулась рано. Хотелось увидеть, как комната снова наполнится солнцем, вновь ощутить тот свет, что сделал меня счастливой пять дней назад. Но утро было пасмурным и туманным. Как и мое будущее, подумалось с усмешкой.

Тучи разошлись к вечеру. Косое закатное солнце сильно отличалось от рассветного – как отличаются старики и младенцы. Повадки у них схожи, но одни повернуты к жизни, другие к смерти. Странно, что солнечное лицо стареет всего за один день.

Закатные лучи не наполняли мир светом, наоборот, как бы собирали его. Словно пытались хоть как-то подогреть уходящий свет, продлить его жизнь. Я чувствовала себя этим остывающим солнцем, ошибочно зажженной звездой, которой суждено погибнуть.

Раскинув руки, я лежала подбитой птицей на еще теплой битумной крыше. Небо надо мной с каждой минутой темнело и все больше напоминало цвет твоих глаз. Мне хотелось погаснуть вместе с этим закатом, слиться с темнотой. Только бы не чувствовать то, что проникло в меня как яд, растереть все мысли о тебе в пыль, которую унесет ночной ветер.

Небо смотрело на меня и хмурилось. Оно прибило меня к этой крыше гвоздями заблестевших звезд. Было трудно дышать и говорить, словно путнику, который блуждает по пустыне без еды и воды. Ты стал моим хлебом. Ты был нужен мне, как глоток воды. Меня мучала жажда по тебе и я не знала, как ее утолить.

Когда свет окончательно померк, мне удалось с трудом подняться и побрести домой.

Шестой день помню смутно – после бдений на крыше поднялась высокая температура. В горячем сне обрывками приходила та ночь. Некоторые моменты повторялись снова и снова: вот твое лицо наклоняется ко мне в свете фонаря, а вот я прижимаю твою ладонь к щеке или ты щекочешь мне живот и мы смеемся, катаясь по постели.

Иногда возникало лицо медсестры из травмпункта. Когда я открывала глаза, оно превращалось в беспокойное лицо мамы. Потом мое сознание снова проваливалось в темноту, летело куда-то вниз, сквозь перекрытия этажей. И вдруг виделось, как плыву в лодке по закатной реке навстречу восходящему солнцу…

Среди этих обрывков полуснов твой голос будто звал меня по имени, как заунывная сирена. Хотелось идти – но я не знала куда. Хотелось ответить, но рот от горячего дыхания пересох, губы еле двигались. Я шептала твое имя, очень тихо, может, мне это даже казалось. И надеялась, что никто кроме тебя, его не расслышит.

Утром мне стало лучше. Настал седьмой день, в который я узнала, что сегодня мы встретимся.

***

Ты так и не позвонил – о встрече сказал общий друг Майк. Вечером все собираются у него, ты будешь там. Я не знала, что и думать. Ведь если ты мне не позвонил, то должен был лежать с тяжелым отравлением или воспалением легких, а не видеться с друзьями.

Однако ты был здоров. И весело улыбался, когда я вошла в квартиру. Ты помахал мне рукой – и все. Моя сказка с треском рассыпалась от удара о реальность.

Не помню, что мы делали в тот вечер. Играли в настолки, пели под гитару или смотрели кино. Помню только то, что ты не говорил со мной. С кем угодно, но не со мной. А я смотрела только на тебя и пыталась поймать ответный взгляд. Все остальные лица смешались в сплошное серо-коричневое месиво.

Как и дни после. До того момента, как ты снова взял меня за руку.

***

Еще через неделю ударили первые заморозки. За одну ночь опавшие листья стали хрупкими, почти стеклянными. Казалось, мир зазвенит, если слегка стукнуть по нему молоточком.

Мы собрались у Вика – еще одного общего друга. Он снимал квартиру в двух домах от моего и часто приглашал нашу кампанию на карты. Майк учил меня играть в покер, когда послышался твой голос за спиной.

Руки дрогнули, семерка пик и валет червей упали на ковер. Но оборачиваться не хотелось. За эти 14 дней и 18 часов тишины с той первой ночи я уже почти смирилась, что наша история закончилась, где началась. Эта бабочка-однодневка, покружилась и рассыпалась в рассветных лучах. Я не выдала огонь, что сжигал изнутри. Солнце того дня еще не погасло во мне.

Я выиграла три раза подряд – новичкам везет. Как и тем, кому не везет в любви. Ты проигрывал раз за разом. Мы пили ром – крепкий и согревающий, назло подступавшему холоду. За игрой ты дважды задел мою руку – и тонкие нити электричества пронеслись от пальцев до затылка.

Около одиннадцати кампания еще не расходилась, а мне уже хотелось сбежать тайком. Я устала притворяться безразличной, игра давалась все тяжелее. Но если сказать, что ухожу, все пойдут прощаться, кто-нибудь тоже соберется домой, парни отправятся провожать девочек. Не хотелось разрушать чужое веселье только потому, что мне было не по себе.

Я вышла из комнаты в ванную, подождала немного и на цыпочках прошла в коридор. Не стала зажигать свет и, стараясь не шуметь, застегивала пальто, когда ты появился с балкона. За тобой тянулся шлейф из табака и морозного воздуха, терпкий и пряный.

- Уже уходишь?

- Да, скажи, пожалуйста, остальным. Хочу убежать тайком и не портить веселье.

- Одна?

- Как видишь, со мной никого нет. И по карманам никого не припрятала.

Я в шутку хлопнула себя по бокам и развела руки в сторону, показывая, что мне нечего скрывать. В этот момент ты ухватил меня за ладонь.

- Можно с тобой?

- Конечно, можно – согласилась я от неожиданности – только ко мне нельзя.

- Пойдем ко мне.

- Пойдем – я снова согласилась, глядя на тебя, как змея на флейту факира.

Ты взял куртку и мы вышли, тихо прикрыв за собой дверь.

***

Казалось, что все повторяется, хотя мир вокруг изменился. Мы снова оказались вдвоем на ночной улице. Ощущение волшебства окутало меня, как в первую ночь. Глубокое темное небо с яркими морозными звездами, желтый свет фонарей и гулкая тишина улиц.

Под ногами хрустела наледь, наши слова заплетались с воздухом узорчатым белым паром. Мы шли сквозь наши четыре квартала, взявшись за руки. Лужи вчерашнего дождя затянулись стеклом и отражали нас, как разбросанные по всему пути зеркала. Моим шагам вторил звук твоих – и столько глупого счастья было от этого задвоения.

Возле музея меня вдруг догнала мысль, что завтра все может повториться. И тишина этой ночи станет тишиной наших телефонных проводов.

Стало холодно, будто первые заморозки сковали не только землю, но и меня изнутри. Мы как раз остановились возле твоего дома. Было трудно сдвинуться с места и невозможно войти туда без объяснений. Ты удивленно смотрел на меня через это молчание.

И тут меня прорвало. Неловко – от части от смущения, от части под действием выпитого рома – я говорила о своих чувствах. О том, как тяжело было прожить эти две недели, в непонимании, что это было, куда ты пропал.

- Ты молчал, ты так молчал, будто та ночь была случайностью, ошибкой. И зачем ты сейчас тянешь меня к себе? Чтобы завтра опять замолкнуть, а я терялась в догадках, что же все-таки произошло? Это невыносимо. Зачем ты меня мучаешь? Ты хочешь быть со мной или нет?

Ты повертел сигарету в руках, немного помолчал, собираясь с духом. Потом выпалил:

- Через две недели я ухожу в армию. И не думаю, что сейчас стоит завязывать отношения. Это обяжет тебя дожидаться меня целый год. А разве честно просить об этом?

Затем выдохнул белое облако дыма и пара, которое скрыло твое лицо. И тихо добавил:

- Но мне хочется быть с тобой сейчас.

От этого признания мир вокруг покачнулся, как при дефекте фотопленки. Тени исказились, свет фонарей стал нестерпимо ярким, дома накренились и стали медленно проваливаться во мглу.

Мы не будем вместе. И я потеряю тебя на год.

Две слишком большие новости разом, чтобы оставаться в сознании.

Казалось, что ощущение реальности покинуло меня. Что-то в голове отключилось, как в приборах при большой перегрузке. Осознать услышанное было трудно, оно все переворачивало, было слишком масштабным. На какое-то время я ушла в режим автопилота и согласилась, что это разумно, пусть будет, как ты хочешь. Ты поцеловал меня, и весь мир завертелся одной цветной каруселью перед глазами

***

Та ночь была нежнее первой. Медленнее и мягче. Мы лежали клубком, как два котенка, обнявшись и руками, и ногами. Мы целовались или шептались, а потом начинали смеяться. Но не пошли дальше этих ласк – так тоже было бы нечестно по отношению к обоим.

Мне хотелось, чтобы твои поцелуи впечатались в мои плечи, как мокрые от дождя цветы во влажную землю. А потом застыли на коже шрамами. Чтобы я могла прикасаться к ним в минуты долгой разлуки и тем самым снова повторять их.

Хотелось заучить тебя наизусть, фотографировать взглядом, запоминать кожей. Твои волосы, мягкие и вьющиеся, как у ребенка. Здесь у тебя шрам, а здесь родинка. Волосы на груди и спине густые не по возрасту – слишком густые, даже для мужчины, но мне это нравилось. Как и твоя грассирующая «р».

Твой смех похож на веселый летний день. А ключицы сходятся двумя вопросительными знаками. Твоя ладонь крупнее моей, пальцы – почти вдвое длиннее. И нет в мире руки, которая касалась бы меня нежнее.

Утром я ушла.

А через две недели ты уехал.

***

Я не пришла тебя провожать. Ты не позвал – а мне никто не сказал, что на проводы в армию не приглашают. Раньше мне не приходилось сталкиваться с негласными правилами отправки в солдаты.

Может быть, это было и к лучшему – я запомнила тебя таким, каким полюбила. Без побритой головы, которую лишили золотых кудрей, и понурого взгляда призывника вместо твоего невозможно хитрого синего прищура.

В тот вечер я сидела полностью одетая дома и ждала твоего звонка. Казалось, что нужно быть готовой, что ты непременно позвонишь. Чтобы позвать к себе. Или проститься хотя бы по телефону. Но я ошиблась, как часто случалось в наших отношениях.

Те часы ожидания в тишине были такими вязкими, как мутные усталые сны. Казалось, время не двигалось, кто-то остановил пленку мира. Жесткая спинка дивана, тиканье часов и стук дождя за окном.

Снова потеплело и от стеклянных улиц нашей с тобой последней ночи не осталось и следа. Лед зеркал разбился вместе с отражением, чтобы больше никто не мог увидеть, что нас что-то связывало.

Став одним только слухом, я еле дышала, надеялась уловить шорох, который предшествовал звонку. Но в доме было тихо. Тикали часы, капли скреблись в стекла – и все.

В тот день я уснула сидя в одежде.

Глава 3. Год

А потом был долгий год – год, когда я ждала.

Снег выпал утром следующего дня и шел неделю. Город укутался в белый саван, как я – в тоску. Казалось, что каждый день множит расстояние между нами, хотя и приближает новую встречу.

Помню, как в конце той осени мы с подругой гуляли в лесу. Старый сосновый бор рос вплотную к северным окраинам города уже больше двухсот лет. Деревья толщиной в пару охватов тянулись к небу и вверху превращались в тонкие, как ресницы, линии с пушистыми ветками. Летом здесь пахло нагретой смолой, а зимой – новогодней хвоей.

Зажатый между рекой и железной дорогой, как нота между линеек, город упирался в прохладный сосновый тупик. К концу осени воздух здесь был уже по-зимнему холодный, особенно, когда выпадал снег. Кажется, не дышишь, а пьешь его, точно воду из колодца.

В тот день поляны вокруг деревьев лежали под гладкой снежной скатертью, которую еще не покрыли следы птиц и зверей. Лес казался нехоженым, нежилым. Или так ощущалось, потому что с твоим отъездом всё вокруг будто умерло.

Марго шла впереди по узко протоптанной тропинке и рассказывала последние новости: кто с кем говорил, кто с кем виделся, кто что о ком думает.

- Знаешь, они с Лиз собираются пожениться. Мне вчера сказала Кэт. Уже выбрали дату, это будет где-то в июле. Так рано, так быстро, даже странно. Интересно, они позовут Майка? Они друзья, но все-таки он ее бывший. Знает ли он уже? А если меня позовут, что надеть? Если я выберу черное платье, дашь мне те туфли с блестками?..

Все это только суета чужой жизни, которой люди развлекают друг друга, стараясь отвлечься от собственной пустоты. Так я думала, когда брела следом. Мне было все равно. В этом городе больше не было тебя. Его новости мне были не интересны.

Люди стали суетой, мишурой, помехами на белой пленке. Мне нечего было на нее записать. Я будто вмерзала в снежное безмолвие. Закуталась в эту белую мглу начала зимы, стала тише, смиреннее – как лес вокруг.

- Кстати, вчера видела Ольгу. Она сказала, созванивалась с ним. Он в учебке, говорит, все в целом хорошо. Их учат разбирать автомат и бегать в противогазе. Прямо как на уроках ОБЖ в школе, помнишь? А тебе он так и не звонил?..

Мне думалось, что так, наверное, уходят насовсем, оставляя за собой все дары мира по одному. Надежды, мечты, радости. Жизнь будто покидала меня с каждым шагом. Я уже не слышала подругу. Мне были ближе уснувшие деревья – такие мертвые снаружи, хотя внутри еще живы.

Недалеко от выхода из бора Марго забеспокоило молчание позади. Она обернулась и не увидела меня за собой. Ее быстрые шаги хрустели по дорожке назад, отдавались эхом в тихом лесу. Через несколько метров она увидела темное пятно на снегу.

Черное длинное пальто вычерчивало на белом полотне снега прямоугольник вокруг моего тела. Синий шарф размотался и лежал рядом брошенным стягом. Надо мной было небо - глубокое, зимнее, чистое. Я смотрела в него нашими одинаковыми глазами. И сейчас они плакали.

Я прощалась с тобой. И шептала обещание – дождаться, во что бы то ни стало. Дождаться и встретиться с тобой взглядом снова наяву. А пока небо надо мной поможет ощущать, что ты рядом.

***

Ты не хотел обязывать меня ждать. И привязал меня этим сильнее. Я ждала тебя, как новости о выздоровлении. Мечтала о тебе, как в трескучий мороз об июльских днях. Моя любовь родилась с тобой, но выросла без тебя – словно ребенок без отца.

Ты не звонил мне, а я писала тебе письма. Без ответа. Позже, намного позже, на мой вопрос о них ты скажешь, что получил все. Но не нашел, что сказать.

- Они были такие красивые и пронзительные, что я не знал, что ответить. Ты рассказывала о весне, красоте, небе, чувствах. Не хотелось в ответ писать о мерзкой еде, побудках и побоях, ругани в казарме. Это казалось неправильным – как пролить грязь на картину.

А потом ты добавил:

- Но я всегда носил их с собой. И перечитывал. Никто никогда не писал мне таких писем. Ребята завидовали и просили поделиться - за сгущенку или шоколад, но я не соглашался.

Жаль, что ты не написал мне в ответ именно это.

Этот год я жила от письма до письма – тех, что отсылала сама. И тишиной – в ответ на них. Ты не писал мне. Я будто разговаривала сама с собой – на бумаге, через расстояние, без надежды. Но не писать было еще хуже.

***

«Всегда любила писать письма, и никогда не знала, что в них должно быть. Совершенно не знаю, что писать тебе. Понимаю, что очень мало про тебя знаю, кроме того, что с тобой замечательно целоваться»

«А в этом городе ничего не меняется. Те же заваленные листьями и мусором улицы. Те же люди, с грустными глазами, озабоченными лицами и глупыми мыслями. Как я устала не встречать среди них тебя»

«Мечтаю о весне и проливных дождях. Состояние нестабильного эмоционального расстройства. А вообще все нормально, даже замечательно.

Смотрела твои фото из части. Посмеялась и умилилась. Говорят, у тебя все хорошо, и это меня радует. Не знаю, почему ты не отвечаешь. Я скучаю по тебе»

«Сегодня хороший день. Тепло, сумрачно и тихо. В такие дни мне всегда спокойно. Ничего не мучает и не болит. Только вот мысли не могу унять»

«Зима в конце марта. Все время идет снег – хотя весь январь и февраль его не было. Как будто будет зима и зима без остановки, и весна уже не настанет. И еще эти ветреные, тревожные и бессонные ночи. И как-то все не так, как бывает весной.

Когда ты вернешься, тоже будет идти снег. Ты вернешься зимой. В ослепительно белый день. Скорее всего, я об этом даже не узнаю. А еще, возможно, не узнаю тебя. Ты, наверное, так изменился»

***

В тот год часто не было понятно, сколько прошло дней от расставания, идут ли они вообще. Сегодня стало одним и тем же днем – днем, когда ты уехал. И будто до возвращения остается столько же, сколько в начале.

Иногда было трудно отличить сон от яви, вовремя замечать смену сезонов, дня и ночи. Я не запоминала тех, кто приходил ко мне и что-то от меня хотел. Остальной мир стерся – осталась только пустая комната, твое молчание и часы, которые смотрели на меня с насмешкой.

Это была пытка ожиданием. И еще – болью. Боль растягивает время, как ничто другое. Секунда в боли тянется минутой, а минута – часами. Время становится вязким, тонешь в нем, как в болоте, теряешь ощущение реальности. Боль заключает в себе вечность и становится ей.

Конечно, невозможно быть в ней все время. Стараешься отвлекаться. Видеть людей. Читать книги. Смотреть фильмы. Но вот герой на экране шепчет: «Ты – мой воздух», а персонаж в книге: «Я бесконечно благодарен вам только за то, что вы существуете» – и ты снова в своей темнице. В этой одиночной камере боль таится, пока сбегаешь от нее. И накидывается с большей силой, когда возвращаешься.

В те моменты, когда она отпускала, я мечтала, чтобы ты снился мне. Увидеть тебя хотя бы так, казалось удачей, передышкой. Но ты, жестокий, слишком редко приходил ко мне по ночам – мельком, в толпе, почти не запоминаясь.

В начале февраля была одна особенно мучительно долгая и холодная ночь. Я никак не могла уснуть. Казалось, что все зря, что жду тебя напрасно. Вдруг с тобой что-то случится – или уже случилось, потому ты и не пишешь. Вдруг тебя больше нет? Этим страхам можно противостоять днем, но ночью они становятся такими властными и коварными.

В тот вечер мы пили коньяк с Эн. За вмерзшим в лед окном танцевали хлопья снега. Стекло до половины покрыли ледяные узоры, похожие на диковинные тропические цветы. Свет фар от проезжающих машин причудливо преломлялся и превращал их в драгоценности.

Я водила по стеклу пальцем, под которым ложные зимние бриллианты обращались в воду. Они плакали вместо меня. Из колонок лился голос какой-то молодой певицы, которая на повторе твердила: «мне не нужен город, в котором больше не встретить тебя».

Эн, моя милая, чудесная, теплая Энн уснула у меня на коленях. Она тоже была влюблена, одинока и ей хотелось забыться от этой боли. Коньяк не лечит раны, но его золотое сияние помогает не помнить о них хотя бы временно долгой февральской ночью.

До этого мы, конечно, говорили о любви – о той боли, она причиняет. В какой-то момент Эн задумчиво сказала:

- Знаешь, несчастно влюбиться – по сути, сделать другого человека своим палачом. Чтобы кто-то тебя покалечил, надо подпустить его очень близко. С такого расстояния не промахнешься, даже если ударишь случайно. И нет возможности скрыться, держать удар, вести войну – нельзя причинить боль тому, что любишь.

- Но ведь можно отойти подальше.

- Но ведь на самом деле ты хочешь, чтоб этот твой палач был рядом. Даже если есть риск, что уйти живой не удастся.

Так мы рассуждали, пока Энн не свернулась калачиком рядом. Ко мне сон не хотел приходить. Как если бы я стояла за ним в очереди и все время пропускала других вперед. Или кто-то сам нагло пролезал без разрешения. Мне было страшно, что этот кто-то той ночью увидит тебя во сне вместо меня, если я не успею.

К рассвету ночной ужас устал пережевывать меня и дал немного милосердного сна.

В нем мы встретились на площади в незнакомом городе. Атмосфера казалось весенней. Было так много народа, все куда-то спешили, как на вокзале. Ты в военной форме шел мне навстречу под ярким синим небом и улыбался.

Будто со стороны мне виделось, как машу тебе рукой. Наши силуэты постепенно сближались, а камера опускалась все ниже к твоему лицу. Мы сели рядом на скамейку под часами, стрелки на которых не двигались. Я смотрела на тебя и повторяла:

- Ты, наконец, вернулся, какое счастье!

Вдруг ты нахмурился и сказал:

- Но, это ты вернулась, ты чего? Посмотри на чемодан.

Я опустила глаза вниз и увидела, что все еще сжимаю в руках небольшой черный чемоданчик в советском стиле. Но что удивило меня больше – у меня был довольно внушительный живот.

- Я что, беременна?

- Да, ты разве забыла?

Ты радостно рассмеялся и погладил мой живот. Я попыталась положить руки тебе на плечи, но скамейка вдруг начала удлинняться прямо между нами. Мои пальцы еле доставали до твоего кителя. Мир вокруг стал расплываться бензиновыми пятнами.

Я проснулась, хватаясь за тебя руками. Но тебя уже не было. Только хлопья снега за окном, сопящая Энн и заунывно повторяющееся «мне не нужен город, в котором больше не встретить тебя».

***

Чтобы разбавить ожидание и одиночество, я слушала музыку – много, просто тонны. И всё – о любви. Оказалось, что люди повсюду любят и делают это одинаково. Поэтому было так просто понять признания на любых языках, даже если не знала их.

Вот индеец среди прерий написал песню о своей скво, а парень в Чикаго сочинил джаз в честь девушки – и я среди уральских гор понимаю обоих. Мы все понимаем - в больших и маленьких городках, в любом возрасте. Эти мелодии и слова нам переводит сердце.

Кажется, любовь – и есть тот международный язык, на котором все говорят. Мы знаем его с рождения и, возможно, это и есть то первое Слово, которое было раньше всего, в самом начале.

Когда мы любим, каждому из нас кажется, что его любовь – единственная в своем роде. И это так. Но когда люди любят, они чувствуют очень похоже – и это тоже так. О своей любви мы сочиняем заклинания и сказки с неповторимым сюжетом – стихи и песни. Но каждый в мире понимает их.

***

Так много людей за всю историю билось над тем, чтобы дать определение любви. И так немногим удалось подыскать подходящие слова. В тот год я нашла своё.

Любить – это невозможность перестать думать о человеке. Ни днем, ни ночью, ни за любым занятием. Нельзя выключить, заглушить этот голос, нашёптывающий внутри тебя одно и то же имя, как заевшая на царапине пластинка.

К концу года, когда ты молчал слишком сильно, появились и письма, которые я не отправила.

«Беспощадная память моя, слушай.

Как воет ночная сирена, как последние машины спешат по домам, как вдалеке идёт поезд, и как на соседнем балконе кто-то шепчет кому-то важные слова.

Гляди на огни чужого города, названного в честь погребальных холмов. Здесь сильнее чувствуется отрешённость от мира, в который пришлось прийти по неизвестным мне причинам.

У этого города всегда голодные глаза. И небо здесь так отличается от того, которое я люблю разглядывать в нашей забытой временем провинции. В больших городах небо кажется дальше, выше, таким недосягаемым. А дома оно нависает над самой головой и кажется, что его можно потрогать рукой, если встать на цыпочки.

Даже странно осознавать, что это одно и то же небо. И ещё более странно то, что кроме этого неба нас в эту секунду больше ничего не связывает. Ни разговоров, ни встреч, ни случайных взглядов. Мы просто живём под одним небом. Но даже это кажется невыносимым»

***

Пока я ждала, наступил Новый год. Мне не хотелось праздника – его яркость среди моего добровольного траура была почти оскорбительной. Но наша кампания собиралась отмечать. И мне показалось, что если в эту ночь буду с твоими друзьями, то это как если бы мы были вместе.

В последний день декабря в квартире Майка развесили гирлянды и шарики. В центре каждый год ставили большую елку и от нее оставались ветки. Ребята набрали их и соорудили конструкцию, которую назвали «елочный экспромт» - она походила на чудище с головой и руками в иголках.

На кухне девочки резали салаты, пока парни расставили приборы. Все шутили друг с другом. Всё было правильно – и ощущалось декорацией. Будто я притворялась, что праздную, играла роль. Каждая улыбка была не моей. Каждое слово, каждая реплика. Обмануть себя не получилось – мне было чудовищно одиноко без тебя даже среди знакомых близких людей.

Безжалостный звук курант застал меня в этой наряженной комнате. В блестящем платье, в руках грелся бокал с шампанским, за окном взрывались салюты. Но мысли уносили за сотни километров отсюда.

Там, за выщербленным столом, в заштатной военной части, я сидела на скамье рядом с тобой. Солдаты-срочники пили из-под стола тайно пронесенную водку и заедали ее сгущенкой из посылок от родителей. По телевизору шла та же президентская речь, которую смотрели мы с твоими друзьями. Ты держал стакан и улыбался. Но казалось, что тебя тоже на самом деле не было в этой комнате.

Я сидела рядом с тобой, слушала ваши разговоры и смех. Сердце вздрагивало, когда ты смеялся. Но чаще ты молчал, и глубина грусти в знакомых синих глазах пугала меня. Твой взгляд никогда не был таким печальным. Вы тоже притворялись, что вам весело.

Мне хотелось только одного – взять тебя за руку, притянуть к себе и утешать, как маленького ребенка. Гладить тебя по голове и целовать эти светлые волосы, с которых я однажды уже стирала кровь. И говорить, что все будет в порядке, однажды обязательно будет. Хотелось забрать тебя оттуда, вернуть в обычный мир.

В ту новогоднюю полночь я шептала только одно желание – чтобы ты вернулся скорее. Ко мне. Невредимым.

И ты вернулся. Другим.

Глава 4. Возвращение

- Два дня, как приехал. Вчера виделись. Да такой же.

На нас с Майком падал ноябрьский дождь вперемешку со снегом. Мы договорились выпить, встретились на привычном месте у музея и шли по одной из знакомых улиц в бар. Майк любил меня. Он не хотел говорить, что ты вернулся, но случайно проболтался. И теперь вяло отвечал на вопросы.

- Их немного раньше отпустили, чем должны были. Ну, конечно, волосы уже отрасли. Это только в начале они лысые, перед дембелем уже могут позволить себе обрасти. Да пьет, наверное. Что ему еще сейчас делать? Я б сначала пил, если б вернулся оттуда. Ну и по девочкам бы сходил. Нет, про тебя не спрашивал.

Новость, которую я так ждала, показалась грозой в ноябре. Она молнией прошила меня и прибила к земле – посреди той же улицы, по которой мы год назад шли вместе первой ночью. Ветер гнал листья по мокрому асфальту, а я не могла сдвинуться с места.

Ты здесь.

Эти четыре квартала снова сомкнулись в клетку. В любой момент мы можем встретиться – в магазине, на углу у старого вяза, на следующем перекрестке. Такой возможности не было год. И теперь мне было яростно и жутко.

Я так хотела тебя увидеть. Так боялась тебя увидеть. Какой ты теперь? Между нами год. Твоей тишины и моих писем. Ты точно узнаешь меня, ты меня помнишь? Мысли кружились вихрем, как снег над нашими головами. Ты здесь.

***

Телефон зазвонил почти в полночь.

- Привет, что делаешь?

- Я работаю, а кто это?

- А разве не слышишь?

Сразу стало трудно дышать. Кто это еще мог быть так поздно.

- Ты вернулся?

- Да.

- И как оно?

- Приезжай, пожалуйста.

Было сложно понять, сон это или реальность. Ты здесь. Мне хотелось так много всего спросить, но удалось произнести только дурацкий вопрос:

- Сейчас?

- Если можешь.

Ты звал меня среди ночи. Как я мечтала, как в моих снах. Почти в трансе я набрала номер такси. Кажется, всегда буду помнить эту старую грязно-серую «Волгу». В ней пахло бензином и дешевыми сигаретами, проплывающие за стеклами фонари подсвечивали засохшие пятна непонятно от чего на чехлах сидений. Из колонок играло что-то блатное, посредственное - о любви, тюрьме и маме.

А за окном плыл осенний город и звездная ночь Ван Гога.

Из приоткрытого окна пахло сырыми листьями.

Было так страшно.

Что я тебе скажу? Ведь мы не говорили год. Есть ли нам еще о чем говорить. И что ты хочешь от меня? Неужели ты все это время помнил обо мне. Тогда почему молчал? И что скажешь сейчас. Вдруг все это шутка? Или этот тот поход «по девочкам», о котором говорил Майк?

Остального мира больше не было – только медленно текущие ночные кварталы между твоим и моим домом, которые днем я легко бы прошла пешком. Но сейчас побоялась, что ночной город расставит неожиданные преграды. А я больше не могла ждать.

Второй подъезд, седьмой этаж, тусклый свет в лифте. На стенках нарисованы сердечки, написаны имена и матерные слова. Одна кнопка выдрана. Сердце отбивает удары медленно, отсчитывая каждый пролет. Знакомая дверь.

За ней – ты.

Совершенно пьяный.

Обросший, потерянный, уставший. На столе в кухне бутылка водки. Твои кудри с тобой, но будто потемнели и стали жестче, не такими детскими. А твои синие глаза теперь бледно-голубого алкоголического оттенка.

Я упала на стул напротив и залпом выпила рюмку, что ты налил, но дрожь не унималась. Мы принялись пить. Ты говорил про этот год, рассказывал про армию. Ругался, смеялся, едко шутил. А я следила за твоим взглядом, в котором были только растерянность и пустота.

- А еще знаешь, что нас заставляли делать? Красить кусты. Представляешь? Они недостаточно зеленые, а скоро смотр. А еще убирать снег сначала в одну половину поля, а потом в другую. Тех, кто отказывался, били. Там всё такое бессмысленное. И постоянно хочется сладкого. Один парень отжался 300 раз ради шоколадки…

Было ужасно видеть тебя таким. Ты то ходил из стороны в сторону, как помешанный, то садился и заглядывал мне в глаза безумным взглядом. Во всём этом было что-то нереальное и мерзкое. Будто мы попали в плохой отечественный артхаус. Меня начинало мутить. И хотелось, чтобы он скорее закончился.

- Помню, нас подняли ночью по команде и заставили бежать 15 километров. А потом оказалось, что это шутка дембелей. Их даже не наказали.

- Но почему?

- Так принято, что в последние недели они могут делать, что хотят. Над одним парнем они так издевались, что он пытался повеситься. Мы его из петли вытащили, а через пару дней те дембеля уже уехали.

Временами мы замолкали и пили в тишине. За окном снова пошел дождь со снегом, он шуршал по стеклу и напоминал мне шум иглы по винилу, когда запись на пластинке уже закончилась. Я не могла думать, таким сильным был шок – или водка. Иногда что-то спрашивала и тут же жалела об этом. В основном ты говорил про других, а мне хотелось знать о тебе.

- А ты, с тобой тоже так обращались?

- Со мной сначала было хуже, потому что я кортавый. Там не любят, когда выделяешься, сразу уцепятся за это и будут гнобить. Но я отшучивался. Сколько мог.

- А когда не мог?

- Бил. Или терпел, что бьют.

Этот дикий мужской мир, где все решают кулаки, оставался мне непонятен, вызывал животный страх. И я не могла представить тебя там. Он не подходил тому человеку, который был так важен и дорог. И как я узнала за те две ночи – так нежен. Казалось, что это не ты – будто ты вернулся не весь, а разобранный по частям. И непонятно, как вернуть их все на свои места.

- А как ты вообще привыкал? Вот так выдергивают из обычной жизни – и что дальше?

- Сначала учебка. Там довольно мирно, все нового призыва. Некоторые начинают провоцировать на драку, но не так, как в армии потом. Спать сначала страшно – столько незнакомых людей вокруг, вещи могут отнять в любой момент. Телефоны на ночь прятали в трусы.

- А потом?

- Когда научат маршировать, везут дальше. И там страшнее. И смешнее. Приходит один начальник утром и говорит ставить сапоги на ночь под стул. Приходит днем другой и говорит ставить их перед стулом. Вечером приходит третий и ругает всех, что слушали тех двух.

Ты уснул на рассвете, положив голову мне на колени. Мне не хватило смелости спросить, почему ты не отвечал на мои письма. На фоне описанной тобой картины мои претензии казались такими незначительными. Я обессиленно смотрела в пустоту, пока тусклые лучи ноябрьского солнца рассеивали тьму этой ужасной ночи.

***

В твоем доме всегда был запах табака и кофе по утрам. Вы с отцом проводили один и тот же простой ритуал, даже не догадываясь, насколько он вошел в привычку: ставили бронзовую турку с арабскими узорами на огонь, разговаривали и курили на кухне, пока тонкая пена покрывала поверхность воды.

Горький кофейный и пряный табачный ароматы танцевали, становясь одним, поднимаясь под потолок. Они заполняли кухню, согревались солнечным светом, превращались в дыхание утра. И оставались запертыми в пустой квартире, когда все расходились по делам.

В прихожей к этим запахам добавлялся ваш общий одеколон, когда вы допивали кофе и начинали собираться. Я помню его до сих пор – мускус и черный перец. Каждый раз, когда случайно почувствую похожий аромат в толпе, замираю и возвращаюсь мыслями в утро, когда ты вернулся.

Та квартира всегда видится мне в темных мягких тонах. Медный проблеск фонарей сквозь тяжелые гобеленовые шторы, сумрачный свет лампы у твоей кровати, небо в звездах из окна верхнего этажа. Бледные акварельные цветы на обоях над мягким ворсом зеленого пушистого пледа. Рассвет того странного дня и отражение голубого светлеющего неба в твоих глазах.

Я не бывала у тебя днем – только по ночам, а утром таяла в дверном проеме, как и сны. Иногда мне казалось, что и правда не существую для тебя в реальности – только в твоих кошмарах или бреду. В своей памяти я блуждаю по твоей квартире на ощупь, во тьме.

Казалось, что и ты все больше погружался в темноту после своего возвращения. Медленно, как свет при затмении, все прекрасное в тебе гасло. Мгла заволокла даже синеву твоих глаз. Армия сломала тебя.

Ты стал много пить. И меняться.

Глава 5. Поезда, звезды и немного любви

Нежность, смех, ум стали пропадать из твоих глаз. Иногда от тебя не было вестей неделями, а затем ты внезапно возвращался – на день или два. Это непостоянство мучало меня, как изменчивая погода пришедшей весны. Мартовское небо повсюду преследовало меня твоим взглядом.

Редкие встречи заканчивались одинаково. Мы говорили ни о чем, а потом целовались – в парках, на остановках, в гостях у друзей. Это было как гипноз. Я понимала, что завтра ты снова исчезнешь и мне нужно бежать от тебя. Но каждый раз мне хотелось верить, что теперь все будет иначе.

Как много надежды в нас, когда мы юные – кажется, ее невозможно убить. Ты ничего не обещал мне, только каждый раз смотрел так, будто никого больше не существует. Но снова исчезал, как утром туман над водой. А я разбивалась зеркалом, в осколках которого видела только отдаленные напоминания о себе.

Сначала у меня еще были вопросы, почему ты так поступал. Ответ был каждый раз другим и все менее внятным – тебе было страшно, больно, некогда, ты не был уверен, что способен на чувства, отношения, не хотел портить мне жизнь… И я перестала спрашивать.

Мне не удавалось удержать тебя – ты утекал песком в часах, когда приходило время. Тогда я решила избегать. Не приходить в компанию, если знала, что ты будешь. Не оставаться наедине, потому что не могла вынести того, что мы рядом и не вместе. От невозможности прикоснуться к тебе у меня дрожали руки.

В середине апреля я решила сбежать из города на пару дней и купила билеты на концерт. Приближался твой день рождения, мне нужны были силы, чтобы его пережить. Хотелось сменить обстановку и послушать обожаемую Олю. Ее голос пел мне о любви так, как я чувствовала внутри, теми словами, что мне не удавалось подобрать самой.

Побег, перезагрузка были необходимы. Несколько месяцев твоего и природного холода измотали меня. Я чувствовала себя после зимы, как после затяжной болезни. Побыть в городе, где ни одна улица не напоминает о тебе, казалось хорошим планом. Но ключевая ошибка в нем - остановиться у твоего лучшего друга.

Эд иногда бывал нашей компании, хоть и жил в другом городе. Мы дружили, он был рад моему приезду. Но только за день до концерта выяснилось, что ждал он не только меня.

Судьба иногда дает нам шансы – или ставит подножки – именно тогда, когда мы уже ничего не ждем. В тот вечер ты написал:

- В выходные тоже еду на концерт. Поедем вместе?

Я села на пол там же, где стояла. Это было невозможно. Это рушило мой план. Это было ужасно. Это было прекрасно. Опять сотни мыслей обгоняли друг друга в голове. Что если это знак? Что, если это ошибка? Что если это насмешка? Или ловушка? Может быть, они вместе что-то задумали, они же лучшие друзья? Что мне делать?

- Да, конечно, давай. Есть автобус…

Не знаю, почему согласилась. Это было полностью противоположно моим планам. Это было опасно – по многим причинам. Это было глупо, безрассудно и неправильно.

Но я любила тебя. Я не могла отказаться.

***

Из открытой форточки доносился звон трамваев. Он был похож на позвякивание колокольчиков китайского ловца ветра. Или церковных колоколов – как пасхальный благовест, который летит издалека. Концерт закончился несколько часов назад, а в голове еще играли песни Оли. Музыка оказалась прекрасна, как и прогулка по ночному городу за руку с тобой.

Темнота в комнате была тихой и глубокой. Пахло талой водой, первой апрельской зеленью и выхлопными газами машин, которые в свежем весеннем воздухе похожи на горький кофе.

За окнами квартиры нашего друга, по малознакомым улицам шла весна со вкусом французского вина на губах, она раскрывалась той самой ночью ароматами цветов в ладонях. В воздухе витали обещания и надежды. Счастьем тянуло, как сладкой ватой из городского сада.

Луна вышла из облаков и легла на пол светлой дорогой. Она разрезала тьму широким сияющим мечом, подсветила единственно верный путь среди этой мглы. Казалось, что она сама звенела теми колокольчиками, что доносились из окна.

Я слушала, как едут трамваи, и как ты дышишь рядом во сне. Смотрела, как твои светлые волосы и ресницы будто сияют, подсвеченные луной. Здесь все случилось первый раз. Это была черта, за которую нельзя вернуться назад. Я не могла уснуть. Мне нужно было понять – это огромная ошибка или огромная удача.

***

После этой поездки ты пропал на три недели.

Я приняла тебя назад, ни о чем не спрашивая. И больше не ставила тебе условий. Я сдалась и решила – пусть будет, как будет. Никаких правил, никаких решений, никаких обязательств.

Наши встречи дальше остались в моей голове эпизодами. И я не знаю, что именно было между ними – видимо, два года какой-то жизни без тебя.

***

Одно из самых ярких воспоминаний того времени – ночь на крыше заброшенного элеватора. В тот вечер мы вышли вместе от друзей. Я собиралась домой, но ты окликнул меня и спросил, не хочу ли я прогуляться.

- Если только на кладбище – мрачно пошутила я.

- Так давай!

И мы, подначивая друг друга, договорились пойти на старое кладбище в центре нашего городка. Там давно уже не хоронили, это был своеобразный музей под открытым небом – большинство могил старше 19 века.

Все вокруг заросло лесом, камни надгробий осыпались, не всегда можно было разобрать имена. Идти туда в двенадцатом часу ночи все еще казалось страшноватой затеей. Хотя с тобой я ничего не боялась.

По дороге в круглосуточном магазине мы взяли пива, хлеба и колбасы. Прямо на прилавке продавщица по нашей просьбе нарубила бутербродов большим мясницким ножом. Теперь это был настоящий поход.

Кладбищенская тишина оказалась нестрашной, потому что почти на все дорожки поставили фонари. Это случилось недавно и мы не знали, поэтому были слегка разочарованы – идея попугать друг друга, пощекотать себе нервы или похвастаться смелостью провалилась. Прогулка больше походила на пикник, поэтому мы присели пожевать бутерброды у одной из могил.

- Смотри, умер совсем молодым – 35 лет.

- Тогда долго и не жили.

- Думаешь, это была глубокая старость?

- Это и сейчас глубокая старость. Все, что после 30, считай, возраст дожития.

- Так нам осталось лет десять. Как думаешь, доживем до дожития?

- Не переживай, переживем.

Мы хохотнули, но негромко, чтобы не привлекать внимания сторожей. Ночь была теплой, луна ясно освещала вечный сад, спящий вокруг. Было тихо, но уже совсем не страшно. И мы решили идти дальше сквозь кладбище, куда глаза глядят.

В центре белела маленькая церковь с голубым куполом. По ту сторону от нее становилось темнее – там располагались совсем старые могилы. Их редко посещали, поэтому фонари здесь решили не ставить. В темноте стало беспокойно, я начала чаще оглядываться, тогда ты взял меня за руку.

Это было какое-то детское ощущение, будто ты взрослый и держишь мою ладонь, чтобы я не боялась темноты. И знаешь верный путь, чтобы провести меня сквозь тьму. Мы шли сквозь мертвое молчание и, казалось, что кроме нас больше нет живых людей на планете.

- А если бы мы остались одни на свете, что бы ты делал? – прошептала я.

- Обнес бы все винные магазины и выпил бы сколько мог. А ты?

- Наверное, съела бы все пирожные, пока они не испортились

- Тогда бы ты стала огромной. Последняя толстая девочка на Земле.

- Ага, которая осталась наедине с последним алкоголиком на Земле. Впрочем, выбора б у нас все равно не было.

- Выбор всегда есть. Можно же разъехаться в разные города. Представляешь, у каждого был бы свой собственный город?

- Не уверена, что хотела бы жить в городе, в котором нет тебя.

Кладбище упиралось в железную дорогу. Мы благополучно добрались до нее и пошли вдоль рельс. Железо сияло в лучах фонарей, как вода, поезда время от времени проползали мимо длинными темными змеями.

Мы долго шагали, и я стала фантазировать, что мы потерялись в какой-то вечной ночи. И, в общем, была не против остаться тут с тобой навсегда – лишь бы рельсы не кончились. А ведь они не кончаются никогда.

Огни очередного поезда выхватили из темноты старую башню заброшенного элеватора. Она возвышалась над блестящим рельсовым морем, как маяк. Элеватор давно уже не работал, среди ночи он был темным, неприветливым, одиноким. Но мы решили, что просто необходимо посмотреть на город и приближающийся рассвет с высоты 12 этажей.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее дул ветер. От этого в пустых комнатах и коридорах брошенного здания были странные потусторонние звуки. Как если бы сотни приведений устроили этой ночью здесь бал. Ступеньки винтовой лестницы местами осыпались и нам приходилось пробираться аккуратно, придерживая друг друга руками.

На крыше, несмотря на летнюю ночь, ветер был холодным и сильным. Видимо, его приносили поезда из далеких холодных краев. Мы попытались спрятаться от ветра за большой квадратной трубой и немного поесть. Но это не особо помогло, его порывы настигали нас и там.

Побродив по крыше, мы нашли углубление в другой трубе. Она так удачно осыпалась, что в одном месте образовывала арку, в которой удалось спрятаться. Ветер не доставал нас, но все равно было довольно холодно.

Чтобы согреться, мы вместе залезли в твою куртку. Ты прижал меня к себе, я обвязала нас своим шарфом, который на всякий случай всегда носила в сумке. Так, греясь по-сиротски, мы смотрели, как поезда тащат свои вагоны вдаль, прямо на встречу понемногу поднимающемуся солнцу. И мне еще никогда не было так тепло, как в ту холодную и ветреную ночь.

***

В другой раз мы смеялись в квартире друга. Снова была зима. Мы сидели на желтом диване в комнате с синими обоями. Шутили, толкались, как дети, иногда о чем-то перешептывались, после чего хохотали еще громче. Казалось, что мы лучшие друзья и всей нашей истории просто не было.

Напротив, в глубоком кресле сидела знакомая художница. Она долго рассматривала нас, сначала искоса, затем пристально. В какой-то момент мы это заметили, прекратили смеяться и не уставились на нее. Она еще немного рассматривала нас и сказала:

- Ребята, вы брат с сестрой?

Мы дружно замотали головами.

- А вы замечали, как вы похожи? Как родственники. Профиль, волосы и, главное – глаза. Вы знали, что у вас совершенно одинаковые глаза? Разрез, форма и цвет — все одно и то же. Такие ярко-синие, что мне хочется нарисовать вас с этой стеной вместе.

Я посмотрела на тебя и снова на нее. Потом мы пошли к трюмо в прихожей - приблизили лица к зеркальному серебру и искали различия. Но находили только схожесть. В тяжелой резной раме отражались две пары наших одинаковых глаз. Тогда мы заметили это впервые.

Говорят, люди любят в других себя. Ищут тех, кто чем-то на них похож. И эта небольшая схожесть объединяет совершенно разных в остальном людей. Наверное, эти одинаковые глаза были одной из причин, почему я полюбила тебя, хотя вряд ли осознавала это раньше.

По характеру мы были такие разные, что делало внешнее сходство еще более удивительным. Эти глаза-близнецы еще долго не давали мне покоя. Как жаль, что та художница так и не нарисовала нас вместе. В наших глазах будто была какая-то тайна, послание обоим — вы связаны, не отпускайте друг друга. Но мы его не поняли вовремя.

***

Июль следующего лета выдался такой горячий, что невозможно было находиться дома. Нас спасала прохлада вечерних улиц. Теплый ветер наполнял все четыре квартала запахами лета – цветущих полей, нагретых сосен, смолянистых тополиных почек. По пол ночи мы с друзьями бродили, пели песни под гитару, придумывали дурацкие игры и попадали в переделки.

В последний день месяца наша кампания пила кагор в чьем-то дворе, отмечая причастие к взрослой жизни – одному из нас стукнуло 20 лет. Кагор – это все, на что у нас хватило денег. Церковное вино хорошо для ритуалов, но пить его в жаркий июльский день тяжело, словно теплый мармелад. Который, к тому же, пьянит с одного стакана.

Закат сгорал над нами, оставлял нежное желто-розовое свечение, как от последних углей костра. Очередная бутылка из темного стекла с выпуклыми лозами и крестами опустела, а гитарист устал – не столько от гитары, сколько от прерывающих его пение угроз жителей дома вызвать полицию. Мы двинулись дальше, в теплую тишину летней ночи.

На одном из перекрестков я услышала тихие слова приближающейся песни: «Помоги мне забыть о дельфинах…». И споткнулась о камень.

Она была связана с тобой. С того самого концерта, где мы были вместе.

Эти мысли промелькнули в голове, когда я качнулась и полетела вперед. И прямо тебе в руки. Ты появился в круге фонарного света из темноты вместе с музыкой, как фокусник на сцене, и поймал меня.

Песня играла на твоем телефоне. От тебя пахло вином и ночью. Меня затрясло, будто июль вдруг сменил февраль.

- Почему ты ходишь по улицам с моей песней?

- Потому что это моя песня.

- Нет, моя!

- Что-то я не слышу, чтобы ты гуляла с ней по улицам.

- Ты просто поздно пришел.

- Давай тогда распилим ее пополам и каждому достанется половина.

Ты улыбался. Я улыбалась.

- Привет.

- Привет.

Наконец, отпустила твои руки, ребята подошли здороваться. Дальше ты двинулся с нами.

Мы оказались возле твоего дома и решили, что будет здорово пойти встречать рассвет на крышу. У тебя как раз были ключи от чердака.

Помню, как мы пробирались по лестнице девятиэтажки, стараясь не смеяться и не звенеть бутылками и струнами, чтобы не разбудить соседей. Лифт в доме не работал с 2 до 5 утра – «мертвое» время перед рассветом. Мы опасались, что одна из бдительных старушек, страдающих бессонницей, сейчас высунет голову в коридор и прогонит нас.

Я шла за тобой и рассматривала стены, стараясь успокоить стук сердца. Этот подъезд был мне слишком хорошо знаком. Как часто я поднималась здесь вот так – и уходила, с новой надеждой, чтобы разочароваться. Сейчас было так тихо, что мне казалось, все услышат предательский стук моего сердца.

На побеленной верхней части стен виднелись надписи - о том, кто здесь был, кого он любит или оскорбляет на этом этаже. На синей краске нижней части в основном были имена и рисунки.

Если подниматься с первого этажа на девятый, можно выбрать имя ребенку или литературному герою – так много здесь оставили вариантов. А еще это настоящая галерея из сердечек и мужских половых органов самых разных видов.

Между этажами на подоконниках стояли цветы, на четвертом и седьмом даже висели маленькие самодельные картинки. Несколько явно нарисовал начинающий художник – нежные акварели неба и реки. Выше кто-то распечатал репродукции картин с княжной Таркановой и дамой за чаем Кустодиева.

На восьмом стояло несколько книг – фантастика, женские романы в мягком переплете. Такие томики покупают в киосках на вокзалах и в аэропортах, чтобы скоротать долгий путь, и никогда не дочитывают до конца.

Возле самого выхода на чердак я прочитала «Любовь – это смерть в розовой одежде». Фраза казалась глубокой и глупой одновременно, но почему-то запомнилась.

***

На крыше было еще темно. Мы расположились импровизированным пикником в самой середине и продолжили тихонько петь песни, ожидая солнца. Цой и «Батарейка», Сплин и «Границы ключ» сменяли друг друга. Сама юность пела с нами на той крыше.

Угадывая твои смутные черты в темноте, я никак не могла успокоиться. От этого внезапного появления, от твоего присутствия все вокруг стало нереальным. Это происходило каждый раз, когда ты появлялся – мир словно рвался на части, шатался, как от землетрясения.

Я обошла крышу, чтобы немного перевести дух, и остановилась на другой ее стороне. Ночное небо уже приобретало августовскую бархатистость, звезды становились ярче. Мне хотелось найти большую медведицу, чтобы опереться на ее ковш. Но он уже был опрокинут и оттуда сыпались звезды, как слезы по моим щекам.

Ребята смеялись, звенела гитара за моей спиной. Я не заметила, как ты подошел ко мне сзади. Только вздрогнула, когда твои руки обняли меня.

Мы стояли молча в этой темноте и смотрели на звезды. Я боялась повернуться к тебе. Боялась, что снова упаду в тебя, а потом ты исчезнешь. Боялась посмотреть тебе в глаза, потому что ты увидишь мои слезы. И что еще хуже - поймешь, как сильно и страшно я тебя люблю.

Тело снова начало дрожать.

- Тебе холодно, ты замерзла?

- Да, немного.

Ты крепче прижал меня к себе, мы больше не говорили до рассвета. Замерзнуть в ту ночь было невозможно. Но мое сердце начало леденеть от отчаянья, а надежда – наконец, гаснуть, как звезды на рассветном небе наступившего августа. Будто вместе с летом уходила и эта глупая вера в то, что у нас что-то еще может получиться.

Глава 6. Еловый букет

Нельзя кружиться на карусели вечно. Первый восторг сменяет тошнота, от долгого движения по кругу теряешь равновесие. Можно даже упасть без сознания.

Так и меня стало тошнить от кружения по замкнутой петле наших встреч. Они повторялись случайно, но по одному сценарию – вечер вместе и за ним тишина. Хотя чаще я избегала тебя. Не брала трубку, не отвечала на сообщения, уходила из гостей с кем-то другим - лишь бы не с тобой.

Меня тянуло к тебе так же сильно. Твое видимое безразличие, отстраненность, пустые взгляды прошивали меня насквозь холодом метательных ножей. Но я помнила слезы на той ночной крыше. Они разделили нас, как река. Ее воды были солеными и горькими.

Они отравили мои чувства к тебе, замутнили их отчаяньем и гневом. По берегам этой реки острыми шипами проросла злость - и вместе с ней появилась сила сопротивляться твоим прихотям.

Сначала ты делал вид или действительно не замечал изменений. Потом стал едко подшучивать.

- Опять занята? Что за проект ты готовишь? Неужели придумываешь лекарство от рака?

- Ты так внезапно тогда ушла с Эдом. Все начали судачить, что у вас роман. Когда свадьба?

- Да, я же писал тебе об этом. Ты еще не ответила тогда, наверное, уснула, как бабулька, в восемь вечера.

Я ничего не отвечала на твои выпады – вместо этого долго и пристально смотрела тебе в глаза. Мне все еще не хватало смелости рассказать о своих чувствах. Но я больше не боялась, что ты о них узнаешь - поэтому не опасалась, что все поймешь в моем взгляде.

Теперь ты отводил глаза. Но стал нервничать и чаще искать встреч. Если они происходили, то были короткими, а если нет - ты все больше пил.

Часть меня злорадствовала, что ты спохватился слишком поздно. Но другая, почти погибшая, хотела и боялась надеяться, что это может что-то значить.

***

Карусель остановилась в Новый год.

К этому моменту во мне осталась только смертельная усталость. Наши отношения никуда не двигались - они замерли, как спящая красавица в своем стеклянном гробу. Нужно было либо доесть отравленное яблоко, либо найти противоядие.

Новый год я планировала праздновать с друзьями дома. Позвала несколько ребят, которые не были знакомы с тобой, поэтому не было риска пересечься. Ты должен был отмечать с нашей общей кампанией.

Перед этим, с 30 на 31 декабря, нас ждала генеральная репетиция. Многие из кампании отмечали в других местах. Этой ночью мы решили провести праздник заранее - старым составом. Когда я пришла, в квартире Майка уже была Энн - в черном платье с подведенными кошачьими глазами, и Марго - в серебристом и с фирменным оливье в руках. Позже приехал Эд - прямо с работы, в традиционном деловом костюме.

И ты, конечно, тоже был там. Нетрезвый, в синей рубашке и с отвратительным настроением.

Мы накрыли стол, разложили горкой мандарины, открыли шампанское - не хватало только курант. Майк предложил смотреть старые обращения президента и сравнивать, что меняется в речи и что повторяется.

В полночь мы запустили их в обратном порядке. Подмечали повторы, смеялись и пришли к выводу, что каждый год был в итоге тяжелым, но мы молодцы. Когда очередное обращение заканчивалось, все чокались и загадывали желание.

Назад утекли пять лет, мы охмелели и решили сделать перерыв. Ребята обсуждали, успел ли каждый из них придумать достаточно желаний для предстоящих речей, и что они загадывали. Я молчала. Под бой курантов каждого из ушедших лет я шептала только одно - чтобы мы либо были вместе, либо разошлись навсегда.

Разговор зашел об основном празднике и меня начали спрашивать, с кем отмечаю и почему не с ними. Ты не знал о моих планах и был удивлен:

- Не с нами? А почему? Ты что, больше нас не любишь? Даже меня?

Ты сидел рядом и дурашливо полез целоваться, пытался обнять. Ты снова был пьян, в этот раз мне не хотелось тебя целовать. Хотелось сбежать, прекратить этот кошмар. И хотелось плакать.

Вдруг ты стал серьезным, пристально посмотрел на меня и отпустил. Больше мы не обменялись ни словом в тот вечер. Через час я уехала домой на такси одна.

***

В шесть утра зазвонил телефон. Я спала, но моментально проснулась от номера, что высветился на экране.

- Ты решил поздравить меня с Новым годом раньше всех?

- Хотелось бы. Может, встретим его вместе?

- Ты вроде бы договорился с нашими.

- Но я хочу с тобой.

- Мы завтра собираемся у меня с ребятами, но ты их не знаешь.

- Нет, ты не поняла. Мы можем встретить этот Новый год только вдвоем?

Я не знала, что сказать, это было слишком неожиданно. Чтобы лучше соображать, открыла окно. Ледяной воздух обжег мне лицо. Вдалеке в черном небе белел рассвет. Пахнуло морозом, елками, Новым годом.

Я не знала, что чувствовать, почти потеряла надежду и не верила, что это может быть всерьез. На автомате удалось только произнести:

- А как же ребята?

- Не знаю.

Снова повисло молчание. Вокруг над заснеженными крышами домов плыла предутренняя зимняя тишина, в которой мое середе билось все громче и громче. Казалось, эти глухие удары сейчас разобьют низкие нависшие облака и из них посыплется снег.

Перед моим лицом пролетела снежинка. Как во сне, я произнесла:

- Давай. Приходи завтра в девять вечера ко мне.

- Приду. Доброго тебе последнего дня этого года.

И повесил трубку.

***

Когда я проснулась, за окном уже был день, солнечный луч лежал на подушке и щекотал щеку. Снилась река из моего детства с золотистым песком на дне и зеленая роща над ней. Не сразу вспомнилось, как круто поменялся план праздника. Но когда я подумала о делах на сегодня, обрывки утреннего разговора всплыли в памяти.

Стало страшно. Нужно отменить договоренности с друзьями - вдруг они обидятся, им ведь может быть негде больше встречать. И еще так много нужно сделать - вдруг не успею одна?

Но больше всего мучала мысль, которую я старалась гнать от себя, не додумывать, но она все равно всплывала из подсознания – а вдруг ты не придешь?

Вдруг ты протрезвел и забыл о своем обещании. Вдруг я встречу этот Новый год одна? Еще один год, который начнется так глупо из-за тебя.

А если ты придешь, но нам не о чем будет разговаривать? Мы никогда не встречались намеренно, это происходило по воле случая. Вдруг мы уже не умеем, как нормальные люди?

От страха закружилась голова. Пришлось несколько минут глубоко дышать, чтобы успокоиться. Тогда мысли заработали ясно. Я позвонила друзьям, извинилась, соврала, что сильно заболела. Написала паре знакомых, могу ли, если понадобится, заглянуть к ним ночью. Появился запасной план и это немного успокаивало.

До вечера осталось несколько часов, они прошли, как во сне. Я механически убирала дом, вешала украшения, готовила. Достала и поутюжила платье. Вымыла волосы и накрасила глаза. Расставила салаты, фрукты, посуду. Все происходящее проходило мимо, будто кадры из фильма, словно сама наблюдаю со стороны.

Это было неважно. Мало что оставалось теперь важным, кроме дверного звонка.

***

С восьми вечера меня начало трясти. Я выпила бокал шампанского, чтобы расслабиться. Включила джаз и стала медленно кружиться по комнате, представляя себя сумасшедшей, а тебя - плодом моего воображения.

В назначенные девять часов тебя не было. Я то и дело выходила на балкон, посмотреть, не идешь ли ты. В этом было даже какое-то горькое успокоение, что все происходит по привычному для нас плану – я жду, а ты не приходишь. Через пятнадцать минут закончилось терпение, через двадцать – надежда.

Когда на часах было 21:32, я заплакала на кухне. Села прямо на пол, одной рукой открыла холодильник, другой достала с полки на двери бутылку шампанского и принялась пить прямо из горлышка. Алкоголь обжигал, было трудно глотать из-за спазма в горле от слез.

Я чувствовала себя полной идиоткой, что поверила тебе. После всех этих лет, как можно думать, что все резко изменится за одну ночь, и выматывающий ад твоей неопределенности прекратится? Хотелось захлебнуться. Шампанское из напитка праздника вмиг стало напитком скорби.

Казалось, прошла вечность, когда в дверь позвонили. Часы показывали 21:50. К этому времени я уже залпом влила в себя половину бутылки и с трудом поднялась на ноги.

Ты пришел. С охапкой елочных веток, которые, видимо, набрал возле городской елки. Ее ставили каждый год на главной площади нашего маленького городка. Деревья разбирали на отдельные ветви - их вставляли в металлическую основу, чтобы получилась большая елка. Вокруг оставалось много остатков, которые желающие могли забрать домой.

Еловый букет пах зимой, сверху его немного припорошил снег, а вокруг была намотана синяя мишура – под цвет глаз, которые сейчас смотрели друг на друга.

- Извини, я опоздал. Это тебе.

***

Букет оказался у меня в руках и слегка колол ладони. Я сообразила, что, наверное, ужасно выгляжу и заторопилась в ванную, захватив с собой вазу. Но так нервничала, так дрожали руки, что разбила ее с грохотом прямо о кафельный пол. Ты засмеялся за дверью:

- Это на счастье!

Выдохнув, я села на край ванны. Все, что происходило сейчас, не умещалось в голове. Последний день обрушил на меня больше эмоций, чем весь год. Пришлось снова сделать несколько глубоких вдохов и немного постоять перед зеркалом, чтобы привести лицо в порядок.

Когда дверь ванной открылась, ты сидел в комнате у стола на диване - как ни чем не бывало, будто тут и было твое место всегда. Убрав осколки вазы, я начала суетиться, бегать на кухню и обратно. Твой еловый букет оказался в середине стола, ты поймал меня за руку, чтобы остановить, поднялся и крепко обнял. Только тогда я осмелилась посмотреть тебе в глаза.

Они были синие, как зимнее небо - и впервые за долгое время абсолютно трезвые. Ты улыбался.

- Ты мне рада?

- Да, конечно.

Мгновенно меня отпустил страх, напряжение, ужас. Время будто замерло. Я смотрела на тебя - и ты смотрел на меня. В этом моменте была правильность и вечность.

Мы сели на диван рядом.

- А как ребята?

- Пришлось всех отменить.

- Надеюсь, никто не обиделся?

- Вроде бы нет. Сказали - до встречи в следующем году.

- А мы с тобой увидимся в следующем году?

- Да, мы же вместе его встречаем.

- Нет, я про то, что как встретишь Новый год, так его и проведешь. Я хочу провести его с тобой.

В непонятно который раз за эти сутки мне стало трудно дышать. Я натянуто улыбнулась.

- Только год?

- Ну, там уже как получится.

Глубокий вдох.

- То есть, будем вместе?

- Будем.

- По-настоящему?

- Ну да.

Еще два глубоких вздоха.

- Без пропаданий, пряток догонялок?

- Никаких больше игр, все строго, четко, по-военному.

- Значит, отдашь мне честь и присягнешь на верность?

- Разумеется. Ты согласна?

Мне не верилось, что это происходит на самом деле. Казалось, что ты шутишь надо мной, но лицо оставалось серьезным. Можно ли верить твоим словам? Будут ли они действительны завтра или останутся в этом году?

Мы провели вместе много ночей. Я каждый раз надеялась – и столько же раз разочаровалась. Но раньше ты никогда ничего не предлагал и не обещал мне. Я не знала, что это значит, и сдержишь ли ты обещания. Это было впервые и ты сам начал этот разговор.

Новый год - время чудес, подумала я и решила поверить в последний раз.

- Давай попробуем, если не шутишь.

- Я не шучу.

Мы больше не говорили об этом - только об отвлеченных вещах. Как прошел год, какие планы на праздники, кто с кем встречает. За окном гремели салюты, световые фонтаны взрывались прямо за окнами моего этажа. Но все это было фоном, саундтреком – настоящая реальность, весь мир для меня сузился до размеров этой квартиры сейчас.

Мне хотелось задать тебе тысячу вопросов – почему ты так долго отдалялся от меня, почему передумал, почему именно сегодня. Но я решила оставить их на будущее - ведь впереди у нас был обещанный год.

Когда куранты пробили полночь, оказалось, что мое желание уже исполнилось и мне нечего загадать - теперь мы были вместе. И я думала только о том, чтобы это было правдой.

Увы, эти куранты не только запустили наши отношения, но и стали для них часовой бомбой.

***

Все мы - время, ненадолго принимающее очертания человеческих тел, а затем рассыпающееся в прах.

Как крупинки в песочных часах, оно постоянно движется и иногда складывается в причудливые узоры в виде нас. Мы растем и меняемся, носимые ветром или направляемые чьей-то рукой.

А когда весь песок уже пересыпался, кто-то невидимый переворачивает часы. Тогда от прежних очертаний не остается и следа. Все начинается заново - там, где мы были, но уже без нас.

Разные фигуры могут соединяться, сливаться полностью, образовывать что-то новое. Но все мы – только песок, который сыплется в часах и отсчитывает время для каждого.

Наше с тобой время истекло к весне.

Глава 7. Сто грамм

Март набирал силу. Разбивал лед, разбрасывал сугробы – открывал дорогу свету и теплу. Гуляя по городу, я наполнялась весенней нежностью. Небо налилось такой глубокой синевой, так сильно напоминало твои глаза, что смущало меня при каждом взгляде наверх.

В тот вечер мы должны были увидеться. В новом году у нас все шло довольно хорошо. Мы подпускали друг друга все ближе, снимали кодовые замки с запретных тем: прежних отношений, детских обид, тайных страхов. Говорили об устройстве мира и наших представлениях о нем, мечтах и планах на жизнь.

Мне хотелось посмотреть мир, увидеть как можно больше интересных мест. Понемногу я заражала тебя тем же желанием. Этот город уже стал тесен нам, как любимый свитер из детства. Вместе мы строили самые сумасшедшие маршруты – из Саратова в Тимбукту или из Улан-Удэ в Парагвай. И от души веселились, представляя себя верхом на верблюдах или купающимися в Ганге.

- А еще я куплю себе чалму.

- Хочешь спрятать свои кудряшки, чтобы не приставали бедуины?

- Хочу почувствовать себя настоящим арабским шейхом.

- А ты знаешь, что им нельзя алкоголь?

- Тогда нет. А их верблюдам можно? Сколько они там могут выпить за раз – 50 или 70 литров?

Смех наполнял те наши дни. От него звенели стекла в люстре на потолке, когда мы запирались у меня дома на все выходные - вдвоем. Нам не надоедало болтать, слушать пластинки, смотреть фильм за фильмом, читать друг другу вслух, придумывать свои игры и дурачества.

Часто мне становилось страшно – вдруг это сон? Вдруг я проснусь снова одна, опять не буду знать, когда увижу тебя? Мне снились такие сны.

Но пока все было, как договорились – без пряток и догонялок. Ты звонил, писал, приходил, если обещал. Иногда встречал меня с работы. А как-то раз пришел с огромным букетом лилий – без повода. Просто увидел их в окне цветочного магазина и вспомнил, что я люблю такие.

Этими лилиями насквозь пропахли все улицы по пути до моего дома, пока букет медленно проплывал по ним в моей руке. Казалось, их аромат сохранился до утра и догонял меня, когда я шла на работу на следующий день.

Такое поведение казалось мне чудом после болезненных лет неопределенности. Мы узнавали друг друга в новом качестве – не как давние знакомые, случайные любовники, но как пара. Это было удивительно время.

Встречаться днем, вдвоем приходить куда-то, а не только уходить, видеться с друзьями и говорить им, что мы вместе, прогуливаться вечерами по нашим четырем кварталам, взявшись за руки – в каждом таком простом моменте счастье затапливало мои внутренние берега.

Были моменты, когда я замирала и рассматривала тебя, будто останавливала пленку. Твой профиль с заостренным носом и завитками волос, похожий на портрет персонажа из давно забытой книги. Твоя теплая ладонь в веснушках у меня на плече, пока мы смотрим кино. И этот синий взгляд, когда я вхожу в комнату и ты оборачиваешься – на фоне бесконечного неба в окне.

***

Друзья реагировали по-разному. Майк почти перестал с нами общаться – он любил меня давно и в глубине души всегда надеялся, что это мы с ним однажды будем вместе. Энн была счастлива за меня, Эд – за него. Марго, со свойственным ей скепсисом, сказала:

- Не верю в хэппи-энды. Но если именно ваше кино окажется мелодрамой со счастливым концом, ничего не буду иметь против.

Эти слова задели меня, потому что сомнения на твой счет не рассеялись до конца. По одному я стала задавать тебе те вопросы, что стаей кружили в голове, пока мы были не вместе.

- Почему ты так долго меня отталкивал?

- Мне казалось, что ты не искала серьезных отношений. Ты же всегда так быстро уходила с утра и не появлялась на следующий день. И мне казалось, что тебя все устраивает.

- Но я же спрашивала тебя, почему ты не хочешь быть со мной. Ты всегда находил какую-то новую причину.

- Ну, я плохо это помню, обычно был пьян, а на трезвую мы об этом не говорили. Вообще я и сам не был готов к отношениям. Казалось, что нужно еще погулять, особенно после армии.

- С тех пор прошло несколько лет.

- Знаешь, а как-то затянуло, понравилось. И с тобой вроде бы оставался в отношениях, и свободен одновременно. Ничего не мешало, но в то же время есть, о ком думать.

- Тогда почему в Новый год всё так случилось? Ты же мог и дальше так жить.

- Ты стала меня игнорировать и исчезать. Я стал скучать по тебе. И опасаться, что ты совсем пропадешь, а этого мне не хотелось. Нужно было что-то делать и вот, предложил тебе единственный вариант, который подходил.

- Но ведь ты говорил, что не готов был к отношениям.

- Не знаю, как к ним вообще можно быть готовым. Но я хочу быть с тобой. Наверное, это и есть та готовность. Полная боеготовность, товарищ командир! (смеется)

Виделись мы не очень часто. Иногда ты пропадал на пару дней – но теперь предупреждал об этом и о том, когда вернешься. Затем появлялся, как обещал – с очередной дурацкой историей и чем-то приятным для меня.

Не сразу удалось понять, что эти случаи связаны с алкоголем. Ты продолжал довольно много пить, но уже втайне от меня. Не то чтобы я запрещала, но были разговоры о том, что это вредит тебе самому. И ты стал скрываться. А однажды, когда я упрекнула тебя во лжи, сказал:

- Так и знал, что отношения помешают пить!

Потом спохватился и засмеялся, будто это была шутка. Но мне показалось, что правды в ней оказалось больше, чем ты готов был выдать.

В остальном, казалось, что ты старался быть хорошим парнем. Но я не могла доверять тебе полностью, и когда ты уходил, долго смотрела с балкона на темный силуэт, удаляющийся среди белого снега. Будто могу тебя больше не увидеть.

***

В тот ясный весенний день даже самые мрачные мысли отступали перед праздником природы. Солнце лизало мне лицо, как большая рыжая кошка, и верилось, что все может быть хорошо.

Мне нужно было встретиться с Энн возле музея. Перед этим я завернула в ближайший двор, чтобы выкурить сигарету без лишних взглядов. Мы оба старались бросить курить, но иногда все-таки срывались, и не хотелось, чтобы кто-то знал.

Пытаясь поджечь спичку, я повернулась к стене, которую годами расписывали случайные люди. Вместе с первой затяжкой мне на глаза попалась надпись: «Я любила тебя С., но как ты мог так со мной поступить?» . Дальше шли сердечки, проткнутые стрелой, матные выражения и чей-то номер телефона.

Закурив, я отвернулась от стены. Передо мной была детская площадка. В ее середине хаотично качались четверо качелей. На одних сидела девушка, а перед ней стоял парень. И его куртка показалась мне очень знакомой.

Желтая с черными полосами на рукавах она так часто висела в моей прихожей. Не то чтобы эта куртка была единственной в городе, но недавно у нее порвался левый рукав, а я пришила на это место нашивку с символикой нашей команды в одной игре. Эта нашивка сейчас двигалась вместе с твоей рукой.

Я замерла на месте и судорожно соображала, как поступить. Общение с другим полом у нас не было под запретом, но девушку я тоже узнала – это была та, с которой ты встречался до армии. Когда-то ты много рассказывал о ней, это была сильная влюбленность. Но не говорил, что вы еще общаетесь.

Она сидела на качели, а ты покачивал ее. Вы что-то обсуждали, смеялись. И ты стоял очень близко. Солнце освещало вас, как луч театральной рампы. Из моего затененного уголка эта картина на фоне синего неба смотрелась особенно ярко.

Ты не говорил мне, что планировал с кем-то встретиться сегодня. Нехорошие опасения поднялись в душе мутным речным илом. Но я старалась себя успокоить. Может, тут ничего и нет. Наверное, стоит подойти к вам и поздороваться.

Я сделала шаг из своего укрытия. Но и ты шагнул вперед – навстречу не мне. Она, улыбаясь, потянулась к тебе и положила свою руку на твою. Что-то сказала и взяла за рукав. Ты наклонился над ней – все ниже, ниже, пока твоя голова не закрыла ее лицо.

Сигарета упала на снег и тихонько прогорала, оставляя горький табачный запах вокруг. Запах гари и тления.

Я ждала – секунду, две, три, пока сердце забилось снова. Сознание провалилось во мрак, перед глазами пошли тяжелые красные пятна. Опасаясь упасть, из последних сил рванула через проулок в соседний двор и рухнула на скамейку.

Я больше не могла смотреть, как ты целовал другую. Я больше не могла.

***

Казалось, время остановилось. Мыслей не было, только тревожный барабанный бой в висках. Сердце, которое несколько минут назад будто стояло, сейчас набирало скорость, стучало все сильнее, как колотушка на ветру. Еще немного – и оно ракетой вырвется наружу, чтобы покинуть мучительную земную атмосферу.

Но достигнув какого-то пика, сердечный ритм стал возвращаться к норме, круги перед глазами постепенно ушли. Медленно, тяжело дыша, как при приступе, я пошла по улице в другую сторону от этого двора.

Дошла до бара в двух кварталах и тяжело плюхнулась на стул перед знакомым барменом.

Заказала 50 грамм водки. Выпила залпом и заказала еще раз.

Бармен воздержался от комментариев по поводу такого заказа в полдень – видимо, мой вид говорил сам за себя. Он только пристально смотрел на меня, видимо, прикидывая, нужно ли предложить мне помощь. Но в тот день он ничем не смог бы мне помочь.

Водка – ужасный напиток. Гадкий на вкус, с отложенным сроком действия – пьянит обычно резко, после нескольких рюмок. Это напиток поминок, неудавшейся жизни и разочарования. Это напиток боли.

Но сто грамм, выпитые в шоке и натощак, отрезвляют лучше, чем чашка эспрессо. Видимо, организм мобилизует все силы на защиту от той гадости, которую в него льют.

Медленный яд согрел мне горло и обжег желудок. Вернул в реальность, где произошедшее дошло до меня кристально четко. Ты целовал другую. Ту, что очень любил. Ты, которого я так давно и сильно любила.

Эти мысли были невыносимы. Каждое слово убивало во мне что-то, впивалось в меня раковой опухолью. Я ждала тебя несколько лет. Я поверила в чудо. И все было зря.

***

Энн так и не дождалась меня на том углу возле музея. Она нашла меня случайно – зашла в бар в туалет, потому что он был рядом с местом встречи. Я не сразу ее узнала. Точнее, не сразу поняла, кто передо мной – мысли были слишком далеко.

Сначала Энн начала ворчать, что ждет меня уже полчаса. Но когда села рядом и посмотрела мне в лицо, то на секунду замолчала, а потом спросила, что случилось. Я сказала:

- Он целовал другую, я видела. Он прямо там прямо сейчас целует ее. Я ничего не могу сделать.

Первым желанием Энн было пойти туда и все тебе высказать. Пусть знает, говорила она, что его поймали, пусть услышит, какой он ужасный человек. Но мне не стало бы от этого легче. Мне уже не могло стать лучше от встречи с тобой.

За те несколько секунд, пока твое лицо склонялось над этой девушкой, во мне стало так пусто и холодно, будто все арктические пустыни мира поместили в меня, как в стеклянный шар. Мне хотелось, чтобы кто-то случайно уронил и расколол его. Мне хотелось исчезнуть.

Энн отвела меня домой и уложила спать аккуратно, как больную. Я и на самом деле двигалась, как механическая кукла, у которой что-то сломалось внутри. Когда голова коснулась подушки, сознание снова провалилась во тьму. Это был короткий сон, больше похожий на обморок.

Через пару часов я проснулась и сначала не помнила, что произошло. Подумала, почему уснула посреди дня и почему так болит голова. Вошла Энн - и все вспомнилось так остро, будто меня проткнули иглой. Я заплакала. И плакала несколько часов. Подруга успокаивала меня.

Потом мы долго говорили. Она придумывала варианты развития событий, пыталась то осудить, то оправдать тебя. Строила самые невероятные предположения.

- Может быть, тебе показалось, может быть, это был не он, а кто-то, просто очень на него похожий? Ты же стояла не совсем близко.

- На эта нашивка, такой нашивки ни у кого в городе больше нет.

- Может быть, кто-то взял его куртку?

- С чего бы это вдруг? И он стоял с той самой девушкой. И я узнала его смех.

- Но вдруг он ее не целовал, а просто наклонился шепнуть ей что-нибудь на ухо.

- Зачем? Они стояли одни на пустой детской площадке.

- А если он был пьян?

- И ты думаешь, что этого его оправдывает?

- Может быть он…

Энн еще много чего предполагала. Ни один из вариантов не убедил меня. Внутри что-то оборвалось, казалось, навсегда. Будто я ждала этого, будто предчувствовала. Не могло все вдруг стать просто хорошо. Так не бывает.

Люди часто говорят про гром среди ясного неба. В тот весенний день небесная синева была абсолютной. И эта случайная встреча разорвала ее грохотом камнепада. Но будто бы до нее были зарницы, на которые я старательно не обращала внимание.

Больше у меня не осталось сил бороться за тебя, за нас. Это был последний шанс. Когда я проснулась утром следующего дня, то очень четко поняла – мне нужно уехать.

Уехать навсегда из этого города и больше никогда не возвращаться. Сбежать от тебя, от памяти, заполнившей все знакомые улицы, о каждом поцелуе, отпечатанном на их стенах, перекрестках, стеклах. Оставить свою боль в этом месте, законсервировать ее здесь, закрыть на замок и выбросить ключи.

Пусть эта история никогда не выйдет за пределы четырёхугольника между музеем, старым тополем и нашими домами. А я - выйду.

Глава 8. Побег

Уехать – чем быстрее, тем лучше.

Эта мысль билась у меня в голове, как мяч о стену при игре в сквош. Я судорожно вцепилась в нее, чтобы больше ни о чем не думать. Уехать, уехать, уехать. Срочно, сейчас, навсегда. Игнорировать другие мысли, действовать четко.

Вещей немного, они уместились в несколько сумок и коробок. Разговор с начальницей оказался тяжелее, чем все они вместе взятые. Мне удалось уйти без отработки, но с удержанием некой суммы. Дальше звонок – хозяйке квартиры, что до конца месяца не останусь, оплату она может оставить себе. Конечно, деньги нужны мне самой, но это откуп, чтобы исчезнуть быстро и тихо.

И последний – разговор с матерью, что сложнее всего. Она всегда хотела, чтобы я попробовала силы в крупном городе, но не думала расстаться со мной так внезапно. Пришлось рассказать ей о причинах. Она сомневалась в поспешности решения, но дала денег на первое время.

К вечеру того дня мои вещи покинули квартиру, а ключ от нее лежал на столе у хозяйки. Когда ты пришел, дверь открыть уже было некому.

Последнюю ночь в нашем Городе я провела у подруги. Энн согласилась хранить большую часть вещей у себя, пока я ни смогу перевезти их на новое место, и заняла мне еще немного денег. Вместе мы съездили на вокзал и взяли билет на утренний поезд.

Телефон мигал твоим номером, но не получал ответа. Через десяток пропущенных он затих, следом маленьким оводом зажужжал мобильный подруги. Но и в эту дверь мы тебя не впустили.

Помню каждое из действий того дня до мелочей, хотя казалось, что ничего не соображаю. Мой автопилот сработал безукоризненно. Внутри была тишина – замолчали все чувства. Теперь происходящее снимала беспристрастная камера. А мне оставалась наблюдать, как кто-то сидит в темноте без сна и дожидается рассвета.

Осталось только одно желание - исчезнуть, стереть себя из этого города. Я хотела закрыть коробку с болью и оставить ее здесь, в дальнем углу моей памяти. Больше никогда не видеть тебя, окна знакомого дома и все эти проклятые четыре квартала. Хоть они и были впаяны в меня татуировкой.

***

За толстым стеклом поезда Город становился все меньше и дальше от меня. Вместе с мамой и Энн, которые махали с перрона вслед составу. Вместе с тополями, моим прошлым и твоими синими глазами.

Вот последний раз засветились красные огоньки вокзала, – будто взмах платка на прощанье, – и прежний мир вместе с тобой исчез за поворотом.

Я приземлилась на свою полку, словно прыгнула с парашютом. Получилось. Но радости эта мысль не приносила.

Утро было сонным и туманным. Рассветало, вагон дальнего следования еще не проснулся. Отовсюду доносилось сопение, стекла запотели. После уличной прохлады купе окутало теплом, как большим одеялом. Было странно и больно, весело и страшно.

Спустя полчаса новой жизни я уснула. Проспала двенадцать часов – почти все время до точки назначения. Только успела умыться и почистить зубы, как за окном появился мой новый город.

Выбрать его пришлось по двум причинам – сюда ходил прямой поезд и здесь была пожилая родственница, у которой можно остановиться на первое время. Железная дорогая проходила вплотную к городским улицам. Я смотрела в окно на незнакомые высокие дома с яркими окнами, фигурные желтые фонари, разлапистые клены - и радовалась, что они ничего мне не напоминают.

Через час я вышла из поезда в первый вечер в городе, где тебе не было места.

***

Так тихо рушится жизнь.

Вот ты сидишь на диване в привычной комнате или оседаешь серой тенью по стене на кухне. За окном ленивый зной, сигналят машины, дети смеются, гоняя мяч в парке. Жизнь идет, как обычно.

А твоё сердце облетает на пол лепестками увядшей розы. Один за другим падают из рук и разбиваются вдребезги надежды, воспоминания, желания. И вот ты пустой. Пустой и ничей.

Если бы кто-то мог видеть тебя, он не заметил бы, что что-то происходит – кроме двух дорожек, которые прочертили слезы на щеках. В то время как внутри все трескается, как хрупкая керамика. Чувствуешь себя разобранным пазлом, от которого потеряли несколько кусочков.

Кажется странным, что ты сам не осыпаешься на ковёр горсткой пепла. Кожа остается на месте, а не летит хлопьями наступившей ядерной зимы над городом. Внутри тебя растекается боль и тоска, как радиоактивное заражение. На многие мили внутри не останется ничего живого – на годы.

Ты больше не чувствуешь себя целым. Ты - разбитое от удара зеркало. Его осколки, как брызги, должны лететь в разные стороны, раня и ломая все вокруг.

Но этого не происходит. Нет грохота от твоей разбитой жизни, который бы перебудил соседей и заставил их вызвать службы экстренного реагирования. Вокруг только шум города и молчание квартиры.

Жизни ломаются в тишине. Обычно без свидетелей, никто не замечает самого перелома - только последствия. Если бы при этом гремел гром, то мы бы жили в вечной грозе и не могли спать. И, может быть, смогли бы прийти друг другу на помощь.

Но обычно когда у человека ломается жизнь, его свидетели - только пол, стена и пустая комната.

***

Впервые я решила осмотреть новый город спустя несколько месяцев. Сначала перемещалась только между домом и работой – ближайшим кафе, в которое устроилась через неделю после приезда. Им нужна была сотрудница в зал, что не требовало особых навыков.

День проходил на ногах. Смены по 14 часов почти без выходных – не только ради денег, но чтобы не оставаться наедине с мыслями. Стоптанные ноги, пальцы в мозолях, бессильный быстрый сон. Усталость стала для меня анестезией от боли. Как только она накрывала меня, я тут же начинала что-то мести, скрести, мыть или готовить.

Такое усердие быстро заметили и меня повысили до администратора. Задачи стали сложнее, но интереснее и не такими физически тяжелыми. К этому времени дыра внутри меня не то чтобы затянулась, но ее обугленные края перестали тлеть. Она просто была там как факт – воронкой от разорвавшейся ракеты, раной, которая еще саднила, но уже покрылась коркой.

Со временем я поняла, что кроме работы в моей жизни должно появиться еще что-то. И нужны прогулки, удовольствия, забота о себе. Чтобы можно было жить дальше.

В тот день я возвращалась из больницы. Переработки сказались, самочувствие ухудшилось и пришлось обратиться к врачу. Кабинет был в центре, что означало проехать на трамвае почти через весь город. И впервые он мне понравился.

Старый желтый вагон покачивался в движении, как большая лодка, звенел громче свадебной тройки. А мимо плыли голубые и желтые дома, объятые пожаром начинающейся осени. Многие сохранили благородный вид прошлых столетий, некоторые уже окружили неоновые вывески. Но в этот солнечный день они не портили вид города.

Домой я решила прогуляться пешком – через виденные в окнах трамвая парки и аллеи, улицы и площади в деревьях и голубях. Это было тихое плавание в потоке незнакомых лиц – и собственных мыслей о том, как жить сейчас и дальше. О прошлом думать больше не хотелось.

Была середина августа, мир еще купался в лучах теплого солнца. Но в парках уже пожелтели деревья и их листья засыпали скамейки. Один слетел с клена и упал прямо мне под ноги. Яркий, шафрановый, он будто был налит медом. Я поставила его между собой и солнечным лучом – и он загорелся золотом.

Этот свет проник мне в душу и осветил ее. В первый раз за долгое время стало хорошо. Я вдохнула горьковатый осенний воздух и решила – жить.

***

Я осталась в этом городе на семь лет. Ни разу не возвращалась туда, откуда сбежала. Словно боялась оглянуться – и снова оказаться в той боли. И застыть от нее соляным столпом слез.

Энн выслала большую часть оставленных вещей с транспортной кампанией. Кое-что она привезла сама. Они с моей матерью по очереди приезжали ко мне. Я ни разу не спросила их о тебе.

Когда вспоминались твои глаза, голос, прикосновения, мне приходилось дергать внутренний стоп-кран. Мысленно я возвращала себя из этих размышлений в поезд, который увез меня из нашего Города. Так раз за разом повторялся мой побег от тебя.

Ты приснился мне только однажды за эти годы.

Это был такой теплый сон. Летний вечер и две фигуры на крыльце деревенского дома моих родителей. Ты с дорожной сумкой, мы не виделись пару дней. И кажется, ссорились.

Я пыталась убежать в дом, но ты схватил меня за руку и притянул к себе. Уткнулся в мои волосы и как мантру стал повторять: «Прости меня, прости, прости, прости…»

Мы стояли так долго. Красноватый вечерний свет заполнил все вокруг. Пахло нагретой травой и яблоками. Время замерло, как бывает в кино. Под волной закатного солнца твои волосы стали золотыми, а мои – алыми.

Мне виделись мы с разных ракурсов, но вот точка обзора стала подниматься вверх, а наши фигуры удалятся. Я все еще чувствовала эти объятья, их тепло, радость прощения. Будто больше ничего нас не может разделить.

Ничего, кроме будильника.

***

Бывает, что ты мерещишься мне. Особенно в неверном мареве таянья ранней весны, с ее ясными небесными глазами – перед ними я по-прежнему безоружна. Или летом на закате, когда асфальт и мысли плавятся от жары.

В толпе вдруг мелькнет лицо, издалека похожее на твое. Или в людском море на пешеходном переходе увижу светло-золотистый затылок и знакомую футболку. А, может, вдруг встречу чей-то синеглазый взгляд в метро. И замираю.

Сердце останавливается на ту секунду, когда мои близорукие глаза ошибаются, принимая кого-то за тебя. Пока я всматриваюсь в этот мираж, затаив дыхание, в голове проносится стая мыслей. Они шумят, как крылья множества птиц.

Ты нашел меня? Или просто приехал в мой город случайно? Или ты давно здесь, но встретились мы только сейчас? А может быть, разлука просто приснилась мне и все это время мы были здесь вместе? В какой-то момент я будто немного схожу с ума.

Но вот тот человек поворачивается и становится совершенно ясно, что он чужой, незнакомец, случайный прохожий. Выдыхаю, сердце запускается, кровь начинает отбивать такт в висках. Не-он не-он не-он. Реальность заполняет облегчение, а следом – волна тоски.

***

Я не вышла замуж. Почти не ходила на свидания эти годы. Много работала – сначала, чтобы заглушить боль, потом по привычке.

Мне удалось сбежать от тебя, от нашей истории и нашего Города, даже от мыслей о тебе. Но жизнь не продолжилась. Она остановилась стрелками в сломанных часах. Я будто вмерзла в ледяную толщу времени и наблюдала за всем вокруг через этот барьер. Словно между мной и миром невидимое стекло.

Иногда я чувствую себя экспонатом на исторической выставке. Люди приходят посмотреть на меня и уходят обратно в свою жизнь, которая идет прямо сейчас. А я остаюсь здесь, на том же месте. Для меня ничего не меняется. Время для меня больше не идет. Потому что мое время вышло.

Казалось, что в тот день, в той точке много лет назад жизнь сделала кривой зигзаг и пошла не туда. Встать не с той ноги, свернуть не в ту сторону – такие ощущения преследовали меня. Будто всего этого не должно было случиться. Это ошибка, время сломалось в самой своей сердцевине. Но я не знала, как починить его.

Никогда не возвращалась в мыслях к тому, как бы все было, если бы мы остались вместе. Мне было слишком страшно оказаться в этом будущем, которое мы упустили, пусть даже и в фантазии. Я не была уверена, что выдержу боль от того, чего никогда не будет.

***

Если моя душа замерла, то для тела годы все-таки идут. Иногда я стою перед зеркалом или витриной, разглядывая свое отражение. Пытаюсь понять, как сильно время изменило мое лицо. Тот ли цвет глаз у меня, что и раньше? Или он поблек и больше не похож на твой. Волосы, мои ли это волосы. И смог бы ты полюбить меня сейчас?

Все это время я бежала от тебя, от воспоминаний о тебе. Но не могла уйти от одной безжалостной мысли – почему ты не любил меня? Я была очаровательной, яркой, еще не сломанной. И любила тебя вместе с каждым твоим недостатком. Была генератором этой любви в сотни ват.

Но ты не смог. Или не увидел. Или слишком сильно ударился головой. Ты пропустил эту любовь, прошел мимо нее и не заметил. И вопрос «Почему?» стучал в моей голове все эти годы, как часовой механизм. Я думала, что ответа на него уже не получу – но вот прошло семь лет…

Глава 9. Вечер джаза

Заканчивался апрель. В пятницу был твой день рождения – дата, которую хотелось бы не помнить. Но она упрямо возвращалась, когда на деревьях появлялась первая листва.

Вечером в местном джазовом клубе играл известный бэнд. Слушать джаз в твой день рождения стало моей традицией. В память о том Новом годе вместе, когда боль и счастье были такими острыми.

Музыка заменяла запретные воспоминания, отсчитывала время между нами. Так выжившие после катастрофы собираются вместе в ее годовщину. Они говорят о работе, семье, собаках, фильмах и книгах. Никто не вспоминает вслух, что случилось. В этом взаимном молчании больше, чем можно сказать.

Вечер был нежным, красное вино в моем бокале – томным, как звучание саксофона. С небольшой сцены в глубине зала лились тягучие мелодии. Вспомнилось, как однажды Эд сказал, что джаз звучит так же сладко, как кошка потягивается на солнце.

Бэнд играл «Strangers in the Night» Берта Кемпферта. Под мягкий флер музыки я рассеянно перебирала взглядом лица посетителей. Всегда интересно, как разные люди реагируют на одну и ту же мелодию. Их лица светлеют или принимают страдающее выражение, взгляд становится мечтательным, а иногда затуманивается слезами. Музыкальный ветер врывается в память и кружит воспоминания, как сухие листья.

Мне нравилось смотреть на незнакомцев в теплой наполненной джазом полутьме бара. Одно лицо среди них показалось знакомым. Секунду я не могла вспомнить, кто это. Но когда поняла - вздрогнула. Эта внезапная встреча окатила меня ледяным ливнем в расслабленный майский полдень. Руки мгновенно затряслись, тело проваливалось во тьму.

Это была она. За-ри-на.

Та, которую ты любил.

Та, которую целовал.

Та, из-за которой я была здесь.

Может быть, все-таки показалось? Сталкиваюсь же иногда я с твоими фантомами в толпе. Прошло столько лет, она должна сильно измениться. Наверное, это кто-то похожий на нее.

Но чем больше я всматривалась, тем лучше понимала, что не ошиблась.

Ее шрам крестом на верхней губе – след от неудачного падения со скейтборда. Темные, почти сросшиеся брови и заостренный нос. Бледная кожа, вытянутое лицо, птичья осанка. И пышные черные волосы, как у турчанок на старинных гравюрах. Хотя в них уже мелькала ранняя седина.

Она сидела в двух столиках от меня. Я больше не слушала музыку – только следила за этим духом прошлого. Концерт стих, очертания зала размылись и мир сфокусировался вокруг ее лица.

***

Во мне боролись желания убежать и поздороваться – ведь мы были знакомы в той жизни. Старая боль жгла изнутри, но ведь это шанс поговорить о том, что произошло. Возможно, единственный. Я хотела спрятаться от своего прошлого, но оно меня настигло. И теперь мне нужны были ответы.

В перерыве мы обе подошли к бару. Выдохнув, я повернулась к ней и поздоровалась. Зарина, как ни странно, помнила меня и тоже удивилась такой неожиданной встрече.

Мы заговорили о нашем родном городке, переезде, общих знакомых. Она теперь жила в соседнем городе, работала в крупной кампании, а сюда иногда приезжала по работе и на обучение. Сегодня они с коллегами пошли на концерт.

Стараясь выглядеть спокойной, я спросила о тебе. Она пожала плечами.

- Не знаю, давно ничего о нем не слышала. Не представляю, когда мы виделись. Пару лет назад кто-то из знакомых говорил, что он все еще живет там.

- Помню, что вы были одно время вместе. Так и не общаетесь, как расстались?

- Нет, мы общались несколько лет после этого, пока я не переехала. Вы, кажется, тоже одно время встречались? Он немного рассказывал о тебе, когда вы только сошлись, а потом - что ты внезапно перестала с ним общаться без объяснения причин.

Мне хотелось закричать. Так она знала и все равно целовала! Сдерживая гнев, я сказала, что видела их тогда, на качелях. Думала, что ей станет стыдно, она будет извиняться, смутится или уйдет. Но она удивлённо подняла свои черные брови и сказала, что не помнит такого.

Врёт, подумалось мне. Захотелось резко развернуться и исчезнуть в толпе. Но Зарина попросила рассказать подробности. Я описала ей год, день, место и даже во что они были одеты – все эти детали, глубоко похороненные в моей памяти, вдруг всплыли на поверхность. Когда она все поняла, то рассмеялась.

- Так ты из-за этого? Мы не целовались. Мне в глаз что-то попало, я никак не могла вытащить и попросила его помочь. Мы ведь тогда уже встречались с Максом, моим мужем…

Я смотрела прямо на нее и не могла поверить. Ее взгляд был честным и открытым, она смущенно улыбалась и, кажется, не понимала, почему я выгляжу такой ошарашенной – ведь это было так давно. Может быть, она все-таки лжет. Но ради чего? Сейчас, спустя столько лет.

Зарине, похоже, стало неловко. Она стала быстро говорить, будто оправдываясь.

- Мы с ним просто дружили, честно. Еще когда только разошлись, поняли, что встречаться было ошибкой – слишком разные у нас планы на жизнь. Я хотела уехать, учиться, обосноваться где-то в городе побольше. А он не собирался покидать наш городок. Но нам нравилось общаться и иногда мы виделись. Думала, ты знала, ведь он мне про тебя рассказывал. Я решила, что и тебе обо мне тоже…

Я уже не вслушивалась. Вместо этого прокручивала в голове тот день, как в замедленной съемке. Было ветрено. Она действительно терла глаза. Правда это или нет?

Ноги дрожали, я присела на ближайший барный стул. Видимо, вид у меня был не важный - Зарина стала спрашивать, все ли в порядке.

В голове пролетали мысли, как вспугнутая стая птиц. Это ложь? Или нет? Или все так и было? Как узнать наверняка?

Когда я пришла в себя, то попросила рассказать больше. По ее словам, они разошлись, потому что еще до армии ты приходил к ней пьяным. Зарина всегда была против алкоголя – ее отец пил и бил их с сестрой в детстве. После этого она не могла встречаться с пьющими.

Некоторые подробности о нас подтверждали, что между ними ничего не было – зачем бы иначе ты стал ей рассказывать. Значит, правда?

Ощущение ужасной ошибки нарастало вместе с последней мелодией концерта. Оркестр играл финальные такты безумной музыки «Machine Gun» Питера Броцмана. Она звучала, как истерика, которую я сдерживала внутри себя.

***

По дороге домой я позвонила Энн и попросила ее узнать о тебе все, что она сможет. Затем стала собирать вещи, как и семь лет назад.

На следующий день связалась с начальницей и договорилась об отпуске за свой счет. Сообщила родственнице, что мне нужно уехать. И купила билеты.

Утром воскресенья я снова смотрела в окно спального вагона. Казалось, это тот же поезд, который привез меня сюда. Теперь нас с ним ждал обратный маршрут. Он не мог проехать сквозь ушедшие годы назад. Но мне нужно было вернуться, чтобы перестать убегать.

Глава 10. Синие розы

Часы в дороге тянулись тихими полустанками, чужими разговорами и храпом. Уснуть не удавалось. Я провожала взглядом плывущие мимо незнакомые города и деревни, безымянные реки, уже зеленеющие леса. И думала, что же сказать тебе, когда мы встретимся.

Если мы встретимся. Пока даже не знаю, удастся ли найти тебя. Энн обратилась к нашим общим знакомым, чтобы что-нибудь знать. Это оказалось непросто - почти все давно разъехались, и сама она уже давно жила в другом месте.

По их словам, ты не покидал город. Работал то тут, то там. Переезжал между съемными квартирами. Женился, через несколько лет развелся. Пил. Последние годы никто не поддерживал связь с тобой.

Даже соцсети не давали внятного ответа. Ты часто менял страницы и никогда не указывал свое настоящее имя, найти актуальный аккаунт не получалось. Эд дал твой номер телефона, который был записан последним. Но он оказался заблокирован.

На одной из остановок я позвонила Марго, в надежде, что у нее остались какие-то знакомые из прошлого.

- Слушай, я постараюсь узнать, где сейчас работает его мать. Они, кажется, учились вместе с моей теткой. А еще – помнишь цветочный магазин у моего дома?

- Да, мы все там брали цветы, когда шли на твой день рождения.

- Так вот, его же сестра там работала.

- Точно! Но столько лет прошло, думаешь, она еще там?

- Не знаю, но мама говорит, что магазин все еще открыт, даже вывеску не сменил. Попробуй начать оттуда.

Появилась зацепка. Я стала прокручивать в голове, где раньше работали наши общие знакомые. Интересно, Майк все еще в том магазине электроники? Он не отвечал на сообщения Энн и вряд ли бы ответил на мои. Но если встретиться лично, может быть, будет иначе. Это был запасной план.

***

Густая зелень соснового леса первой напомнила, что я возвращаюсь домой. Бор не изменился за время нашей разлуки. Он все еще окружал маленький городок, как защитная крепостная стена.

На лугах уже виднелась трава, но под могучими деревьями лежал снег. Они пристально смотрели на меня, молчаливые свидетели прошлого. В этом была такая суровая и спокойная уверенность, будто они знали, что мне суждено вернуться.

За стеной деревьев мелькнули огоньки вокзала. Они горели красным, как и мои усталые глаза в отражении стекла. На перроне толпился народ. Меня никто не встречал.

При выходе из поезда закружилась голова. На вокзале мало что поменялось – прежнее цифровое табло, стеклянные двери, памятник старинному паровозу. Казалось, даже дворник был тот же самый. Будто что мой побег был только вчера. Будто не было этих семи лет.

Перрон опустел, а я все еще стояла напротив вокзала, не в силах сделать шаг в свое прошлое. Мне было страшно от всего, что могло произойти дальше.

Диспетчер громко и невнятно сказала что-то про другой путь через динамик. От этого внезапного звука я вздрогнула и будто очнулась. Долгий путь привел меня сюда, нужно двигаться дальше. Я достала телефон и вызвала такси.

***

Черная машина с пожилым водителем мягко повернула – и мое сердце нырнуло в западню из безнадежно знакомых четырех кварталов.

Они промелькнули быстро, но для меня время замедлилось. Я видела все, что изменилось. Помнила все, как было раньше. И за секунды провалилась в те воспоминания, что блокировала столько лет.

Казалось, в приоткрытое окно машины выплывает запах нашей осени - хотя стояла весна. Сквозь затемненное стекло виделись тени ночных фонарей – а время шло к полудню. Становилось дурно от задвоения мира, но я боялась попросить водителя остановить машину – вдруг тогда застряну в этой сумеречной зоне навсегда, как Алиса с ее зазеркальем.

Водитель довез меня до магазина. Я вышла и еще минут пять пыталась отдышаться, опираясь на стену. Затем место тошноты занял страх.

Помнит ли меня твоя сестра? Что я ей скажу? Как можно вот так резко появиться и спрашивать о родственниках. Как объяснить, зачем мне все это? Ведь не буду же рассказывать всю историю – это очень долго и очень дико.

Но когда я посмотрела на ясное небо, успокоилась. Какая разница, что подумает твоя сестра. Позади слишком большой путь – тысяча километров и семь лет. Отступать некуда, ни прошлого, ни будущего не существует, пока мы не поговорим.

Если она не поможет, найду другой способ. Главное, увидеть тебя. Не знаю, что можно сделать или сказать после такого срока, но я должна была тебя увидеть. Должна.

***

Цветочный магазин был закрыт на обед. Мне предстоял почти час пытки в ожидании. И кофе в ближайшем бистро.

Нервная дрожь не проходила, я была слишком взволнована. Казалось, что узнаю тебя в спине каждого второго прохожего – если ты в этом городе, возможно, мы встретимся случайно.

Цветочный был недалеко от дома Марго – как раз в конце тех четырех кварталов. Много лет мне было страшно вернуться сюда. Сейчас я смотрела на эти места, как полководец на поле своего поражения. Бояться уже нечего, битва давно закончилась, потери посчитаны, мертвые оплаканы. Все самое страшное случилось – в прошлом. И с кофе в руках я пустилась по дороге своей памяти.

Город трудно было узнать. Большинство домов и деревьев остались на своих местах, но новые магазины, заведения, вывески сделали его лицо незнакомым. Вокруг свежие цветники, стенды и ларьки с сувенирной продукцией. Лавочки и фонари будто разбежались в разные стороны – ни что не оставалось на прежнем месте. И повсюду – реклама.

Меня взволновал новый имидж города. Казалось, я здесь чужая и только мои воспоминания остались на этой карте. Но на углу каким-то чудом все еще сохранился старый лоток с горячими сосисками. Место, около которого мы обычно собирались, где можно было недорого перекусить.

Я вспомнила запах моего города - горячих корн-догов на морозе и нагретых сосновых стволов летом. Он впаян в меня, вшит на уровне генной памяти. Я до сих пор помню его наизусть. Знаю, где цветёт миндаль. Где река делает самые красивые изгибы. Что видно, с колокольни собора. И на какой крыше спрятана гитара и спальник – думаю, они все еще там, в выемке за дверью.

Я не смогла вытравить этот город из себя. Я любила его, когда любила тебя. Потом убежала от вас. Но не смогла уничтожить связь между нами – в сердце осталась дыра размером с этот город.

Вмиг вернулось все, что случилось здесь. Но как могло остаться живым то, что произошло много лет назад? Как та боль могла ощущаться такой острой? И как сохранили свою силу чувства, о которых старался забыть?

Я медленно дошла до тех злополучных качелей, будто специально распаляя себя. Они были на месте. Время пощадило их, чтобы мне удалось все вспомнить и найти нужные слова.

А вот бара через два квартала уже не было – на его месте оказался ритуальный магазин. Это мне не понравилось, я поспешила назад.

***

Магазин был открыт. Когда я вошла, звякнул колокольчик на двери. На этот звук повернулась светловолосая девушка. И на меня уставились твои глаза.

Я забыла, что у вас сестрой они были одинаковыми. Как и у твоей матери. Как и у нас с тобой. От этого перехватило дыхание. Она вежливо поздоровалась.

- Я могу вам чем-то помочь?

- Да… Да, простите, я ищу одного человека. Вашего брата.

- Моего брата?

- Да, мы были знакомы много лет назад. Мы недолго встречались. С тех пор я тут не жила. И вот приехала ненадолго, хотелось повидаться.

Я запиналась, мой голос скакал в тональностях. Мари смотрела на меня со странным выражением лица. Потом в ее глазах промелькнуло узнавание.

- Кажется, я вас помню. Вы были у нас дома несколько раз.

- Точно, много лет назад.

- И вы не виделись с тех пор?

- Получается, что так. Я переехала и потеряла контакты.

Мне не хотелось вдаваться в подробности. Я не знала, рассказывал ли ты ей о нас. Если Мари знала эту историю, то могла быть обижена на меня за брата, которого я бросила так внезапно и без объяснений.

Она помолчала немного и хотела что-то сказать, но тут вошел посетитель. Мари попросила меня подождать. Я встала сбоку от стойки, чтобы не мешать, и рассматривала зал. Полукруглое помещение занимали стеклянные витрины с хризантемами, гвоздиками, альстромериями, ирисами и множеством других цветов. Отдельную витрину заполнили розы.

Среди нежных розовых и ярких красных бутонов выделялся явно не натуральный кобальтовый оттенок, который тем ни менее смотрелся очень эффектно. Даже радужные и позолоченные цветы рядом выглядели бледно и вульгарно.

Я любовалась этими необычными синими розами, когда вернулась Мари. Она пристально посмотрела на меня и, будто набравшись храбрости, сказала:

- Вы знаете, моего брата больше нет.

Свет замигал под потолком. Нет, это красные пятна перед глазами, которые закрывали его. Я не упала, удержалась за стойку. Но, казалось, на пару секунд потеряла сознание.

***

Кладбище находилось практически в лесу, среди деревьев. Сугробы под ними еще не растаяли, кое-где я проваливалась. В тот год выпало столько снега, будто сама природа хотела спрятать тебя от меня навсегда. Над могилами наст был ровный, виднелись только кресты и надгробные камни.

Мари начертила мне план. Рядом с твоей могилой росла огромная сосна, которая служила ориентиром. Во втором ряду от дороги в конце кладбища.

Там в магазине твоей сестре пришлось хлопать меня по щекам, чтобы привести в чувства. После я заплакала и никак не могла успокоиться. Мари отвела меня в подсобку, налила воды. Она сама была взволнована и еле сдерживалась, когда рассказывала.

- Он умер год назад. Панкреонекроз с перитонитом, скорая не успела довезти даже до больницы. Не скажу, что мы не ожидали чего-то такого – последние годы он много пил, здоровье стало подводить.

Она глубоко вздохнула.

- Какое-то время я пыталась уговорить его бросить, закодироваться, пройти лечение. Но он только усмехался. А один раз сказал: «Это мой единственный смысл, одно удовольствие. Что я буду делать без этого?». Я пыталась ему предложить какие-то варианты, но он не слушал.

- А маму?

- Перед мамой он явно чувствовал себя виноватым, старался не показываться ей пьяным. Но и повлиять она на него не могла. Когда заводила очередной разговор, он уходил курить, на кухню или еще куда-то.

- Я слышала, он был женат.

- Да, но мне кажется, что они сошлись на фоне пьянки. Он сам считал этот брак большой ошибкой.

- У них не было детей?

- К счастью, нет. Эта особа вряд ли была хорошей матерью. Кажется, у нее даже был ребенок от каких-то предыдущих отношений. Его она отправила к родителям и никогда с ним больше не виделась, насколько я знаю.

Мы помолчали. Затем Мари добавила:

- Жаль, конечно. Брат всегда хотел стать отцом. Обожал играть с моими девочками. Может быть, это могло быть его смыслом. Но не сложилось. Простите.

Она отвернулась и стала вытирать глаза.

***

Я поблагодарила Мари и хотела купить у нее букет синих роз. Она отдала мне его и отказалась взять деньги. Попросила передать привет брату и грустно улыбнулась. Проводила до дверей и, когда я уже вышла, окликнула. Несколько секунд она смотрела на меня, а потом сказала:

- Знаете, вы очень похожи на него. У вас такие же глаза.

- У вас тоже.

Я резко повернулась, не в силах выносить больше этот взгляд, и зашагала к машине, которая ждала меня. Всю дорогу до кладбища рыдала, зарывшись лицом в букет. Водитель спросил, не нужна ли мне помощь, но не получил ответа.

В кладбищенской тишине звонко пели проснувшиеся после зимы птицы. Никого не было – весна еще не перешла в ту фазу, чтобы убираться на могилах. Небо синело над головой, а в руках будто светились изнутри синие розы.

Я боялась не найти тебя – глаза застилали слезы, место было незнакомым. Мари дала свой номер телефона на всякий случай, если заблужусь. Но он не понадобился – в конце кладбища ты смотрел на меня издалека с куска камня.

- Здравствуй.

Я положила цветы там, где под сугробом должна была быть могила.

- Я так скучала.

Даты на памятнике плясали перед глазами, через слезы виделись только общие черты на фото.

- Мне так жаль.

Уже было трудно дышать от слез. Я легла на снег.

- Прости, что не успела. Прости, прости, прости…

Я погладила цветы. Перевернулась на спину и сквозь слезы смотрела в пронзительное весеннее небо. А рядом на белом снегу лежали розы под цвет твоих глаз.

***

С тех пор каждый раз, когда я смотрю в небесную синь, мне грустно. Будто я снова и снова встречаюсь с тобой взглядом.

«Уйти смогу. Но куда потом, если везде смотрит на меня твоими глазами небо?».

Эпилог

На вокзале было людно. Казалось, что весь город пришел посмотреть на мое возвращение. Я пробиралась сквозь толпу по темному длинному коридору от перрона к выходу. За дверью на улице меня ослепило солнце – на ясном небе по-прежнему не виднелось ни облачка.

Свет лился сплошным потоком, из-за него я не сразу увидела эти яркие синие глаза. Они плыли ко мне через людское море, как сигнальные огни. Вместе с их обладательницей лет шести, которая шла в сопровождении моей родственницы и тут же бросилась мне на шею.

- Привет, мама! Как хорошо, что ты вернулась.

- Привет, Саша. Я очень соскучилась.