Под наблюдением. Первый этап

Глава 1: Обсерваториум

Мать продала меня через три дня после моего рождения, хотя на самом деле даже раньше, просто именно тогда мне на шею надели камеру впервые. Конечно, всё это я узнала, уже повзрослев.

Мать и сама была моделью Обсерваториума, потому что ей требовались деньги. Брала небольшие контракты. Иногда выполняла задания. Чаще – просто жила. Это неплохой способ заработка для тех, кто не привык стесняться.

Когда точно появилось сообщество, я не знаю, но приблизительно в конце двадцатых годов XXI века. С развитием нанотехнологий. Те, кто платил за просмотр, никогда не встречались по-настоящему с теми, кто носил чокеры. Замаскированные под нашейные украшения камеры, позволяющие наблюдать в реальном времени или записывать всё то, что видит модель – почти под тем же углом. Люди склонны подглядывать. Потому так популярны книги, фильмы, реалити-шоу. Обсерваториум предлагал реалити-шоу нового уровня: возможность просочиться в чужую жизнь. В самые разные жизни. Модели предоставляли всевозможные услуги: просто наблюдать за их бытом их глазами, наблюдать конкретные, знаковые или заранее оговорённые действия. Некоторые соглашались по повышенному тарифу выполнять задания: менять манеру поведения или делать что-то совсем для себя неожиданное.

Часть услуг Обсерваториума быстро ушла в сферу интима: чокеры носили ночные бабочки (обоих полов), юные девственницы, прожжённые извращенцы и извращенки, тривиальные домохозяйки. Главное условие контракта с моделью – никто в её окружении не должен узнать о том, что на шее модели камера. Взамен модель получала гарантию, что видео никуда не просочится. Видео и звуковой ряд с чокера кодировались специальным образом так, что просматривать было возможно только через приложение купившего по оплаченному тарифу. Разумеется, задавшийся целью умелец всегда мог заснять экран своего устройства. Именно поэтому просмотр в приложении возможен не на экране гаджета, а только через специальные очки. И только если они надеты. Перезапись становилась практически невозможной.

Хотя, разумеется, и это при желании реально обойти. Но какие-то громкие дела, связанные с утечкой, мне не попадались. Клиенты Обсерваториума дорожили своими учётными записями.

Мама продавала довольно банальную жизнь, таких предложений на формирующемся рынке было много, и оплачивались они умеренно – в сравнении с особыми предложениями. Впрочем, и того было поначалу вполне достаточно для того, чтобы сделать данное ремесло основной работой.

Необычный контракт мама получила на восьмом месяце беременности. Она осталась одна: отца как такового у меня никогда не было. Они разбежались, едва он увидел незапланированные две полоски на тесте. Мама объясняла, что должна была как-то выкручиваться. Она снимала квартиру в столице, уехав от родителей из-за Урала на поиски лучшей жизни. И в целом считала, что нашла её.

Особенно получив предложение.

Сделать постоянной моделью новорождённую дочь.

По тарифу, о котором она и не мечтала.

Надолго.

Собственно, едва ли не навсегда.

Разрешалось рассказать девочке правду через семь-восемь лет, до того она должна была пребывать в неведении. Чокер маме прислали особенный – с блокировкой. Его нельзя было снять, а отсек с батарейкой раскрывался сам только незадолго до того, как садился заряд. Его хватало примерно на месяц. Сзади на чокере была прямоугольная коробочка размером со спичечный коробок, обшитая мягкой прослойкой, чтобы не мешать в быту. Впереди – замаскированная камера. Выглядело всё это как стильная, но недорогая бижутерия.

Их, чокеры, как раз повально вводили в моду повсеместно: думаю, это тоже делал Обсерваториум, набирая обороты. Чем больше клиентов и моделей – тем выше риск заподозрить на ком-то камеру. Информация могла то и дело просачиваться в массы. Но вот чокеры стали носить волной буквально все. Мода – страшная сила. Особенно если ею управляют.

С моим взрослением новые чокеры присылали часто, подходящего размера.

Лет до пяти-шести маму не тревожило вообще ничего. Она даже почти не опасалась, что за дочкой наблюдает какой-то старый извращенец – ведь её саму особо было не видно. Камера закреплена так, что смотрит прямо. Даже части тела модели попадают в объектив только отражённые в зеркале.

Мама считала, что за ребёнком наблюдают с научными целями. Отслеживают поведение, привычки, реакции, течение болезней, взаимоотношения, этапы взросления… Не знаю, что ещё она там себе напридумывала, чтобы успокоить совесть.

Маме удалось оставлять меня в неведении значительно дольше, чем было условлено изначально. Очень много вопросов касательно своего неснимаемого аксессуара я начала задавать лет в девять. Прежде именно этот, который не следует менять, чокер считался семейной реликвией, делающей меня «особенной». А какие-то вокруг носило всё больше людей обоих полов.

В девять мама ограничилась тем, что, не задавая больше вопросов и не пытаясь снять или поменять чокер, я смогу покупать всё, что захочу. На эту сделку я пошла. Мы жили очень богато к тому времени. В собственной квартире, в хорошем районе. Единственное, чего мы не делали, – не летали на самолётах. Считалось, что у меня какая-то проблема с давлением.

В тринадцать мать призналась в том, что происходит на самом деле, добавив, что у неё самой нет доступа к видео с моего чокера. Признаться пришлось, потому что я требовала снять эту хреновину ультимативно. Планировала поменять стиль. Бунтовала и хотела отличаться от окружающих.

Я едва не сбежала из дома. Мы очень серьёзно поругались. У меня начался психоз.

Мать обратилась к специалистам-мозгоправам. Возможно, к психологу Обсерваториума – точно не знаю. Передо мной красочно нарисовали картину нашей жизни без регулярных пополнений банковского счёта. За пару месяцев меня смогли убедить в том, что я – исключительная. Мне очень капитально промыли мозги. В целом, склоняю голову в немом восхищении.

Чокер я не сняла.

И сейчас об этом не жалею.

В пятнадцать лет я решила, что влюблена в своего наблюдателя. Это стало настоящей манией. Я была уверена, что он – немолодой, очень богатый мужчина со специфическим хобби. Была уверена, что он увлечён такой особенной и неординарной мной. Должен был влюбиться, зная мою жизнь с самых первых дней.

Я взяла моду натягивать по утрам водолазку с высоким горлом, закрывая чокер, и наносить для него макияж, чтобы наблюдатель не видел меня неопрятной и «некрасивой». В остальном я не нарушала условий и освобождала обзор. Всегда. Что бы ни делала.

Я стала писать ему короткие послания, вроде «Для тебя» помадой на зеркале и прочей ерунды.

Воспринимала суммы, которыми могла спокойно пользоваться, как персональные подарки.

Потом немного отвлеклась на учёбу в институте и даже влюбилась слегка в сокурсника, с которым и потеряла невинность. За это, кстати, пришёл очень существенный дополнительный платёж.

Я придумала новое хобби, новый стиль жизни: удивлять своего наблюдателя. Творить всевозможную дичь. Мне по-настоящему нравилось то, что за мной следят.

Иногда я попадала в яблочко и получала бонусные суммы.

Ни с кем и никогда, кроме, собственно, матери, я не обсуждала то, что являюсь моделью.

Хотя в какой-то момент нашла информацию об Обсерваториуме в интернете. В свободном доступе она была довольно завуалированной. Понять, как производится наблюдение, не представлялось возможным. Обыватель скорее был склонен предположить, что модели устанавливают камеры в квартире или транслируют видео со своих телефонов.

Обсерваториум не предоставлял случайным гостям сайта возможности вычислить чокеры, чтобы идентифицировать их на людях вокруг. И никому не приходило в голову закрывать их на всякий случай на своих собеседниках, хотя к тому времени про Обсерваториум что-то смутно знали почти все. Как про сайт «Онлифанс» в мамину молодость.

Я сама видела человека в чокере, показавшемся мне тем самым из-за застёжки на шее сзади, очевидно, с аккумулятором, один-единственный раз в жизни.

В клубе, незадолго до того, как осталась полностью самостоятельной. На танцовщице. Я была уверена процентов на девяносто, что она – тоже модель. Но я к ней не подошла.

Мама погибла во время теракта, когда мне было девятнадцать лет. И я осталась одна. Со всеми своими миллионами.

Не скажу, что я была в трауре. После того подросткового психоза я относилась к матери как к своему сутенёру или что-то вроде того. Мы не были близки. Первое время она пыталась объяснить, что всё это – ради меня, но я так и не поверила до конца. Мы стали чужими. Просто жили вместе. На мои деньги.

После восемнадцатилетия все выплаты начали приходить только на мой счёт.

Я делилась.

Потом мамы не стало.

А спустя два месяца после похорон, когда я обустроила свою новую жизнь окончательно, мой наблюдатель впервые прислал мне личное сообщение.

_____________________________________________________________________

Дорогие читатели! Если вы заметили опечатку, ошибку или, упаси боже, ляп в текстах, пожалуйста, пишите об этом в личку или в комментарии! Всякая запятая должна знать своё место. Для облегчения цитирования в текстах отключена защита от копирования, но это доступно только в браузере (не в приложении).

Глава 2: Очень странное задание

«Ева, все твои счета заблокированы. Выплаты по договору временно приостановлены. Для возобновления сотрудничества ты должна провести три дня у родителей своей матери в Нижнем Тагиле. За четыре часа до посадки на рейс чокер разблокируется, как при замене аккумулятора. Сними его и оставь дома. Это не будет учтено как нарушение условий контракта. На выходе из аэропорта в Екатеринбурге тебе позвонит курьер и передаст посылку с временным чокером, его нужно будет надеть в течение двадцати минут после вручения посылки».

Я перечитала это сообщение, наверное, раз десять.

Оно пришло в мессенджер с незнакомого номера, помеченное пунктирным будильником. Так выглядели исчезающие послания, я сама люблю такие отправлять.

В этом тексте абсолютно абсурдным выглядело всё.

Мать не общалась со своими родителями после того, как свинтила от них в столицу и залетела. До беременности, кажется, то и дело созванивалась, но точно знать не могу. В моей жизни бабушка с дедушкой не фигурировали. Когда я стала постарше и заинтересовалась немного этим вопросом, мать объяснила довольно сдержанно, что те не понимали её образа жизни.

Конечно, мы никогда не бывали у них. Я даже не знала, где живут «Татьяна Свиридова» и «Валентин Свиридов». Имена материных родителей были в моей базе данных: когда-то в школе мы составляли генеалогические древа в специальной программе. Если вспомнить пароль или восстановить его по номеру телефона через СМС, даже можно будет выяснить даты рождения. Наверное же, мать назвала мне их тогда правильно.

Это я сообразила через три часа после того, как написала на зеркале маркером «я понятия не имею, где они живут!» и простояла перед надписью почти полчаса, в надежде на новое сообщение.

Сначала этот вопрос я написала в мессенджере. Потом ещё написала всё, что думаю, но удалила сообщение почти сразу.

Наверное, это неважно – потому что и то, и то оказалось недоставленным, будто телефон отправитель выключил.

Позвонить на номер тоже не получилось, он был вне зоны действия сети.

Кстати, обычный маркер на стекле не писал, и я взяла тот, которым когда-то мать подписывала специальные стикеры для баночек с крупами. Маркер оказался добротным и успел высохнуть, так что надпись с зеркала я оттереть не сумела даже очистителем с запахом хвойного леса.

Я злилась.

Всё это было глупо. Во-первых, я только-только вернулась на занятия после похорон. И, вообще-то, нехило отстала от сокурсников. Конечно, ко мне проявляли сочувствие, хотя я и считалась студенткой проблемной. Но мать не просто погибла, её взорвали шизанутые террористы (которых, вроде как, нашли всех, но неточно) – и это предоставляло некоторые льготы. Вместе с ней погибло ещё тридцать восемь человек, но никто из их родственников не учился в моём вузе. Мне предлагали сеансы групповой терапии, но я отказалась.

Просто хотела наладить свою жизнь поскорее.

А тут это.

Вторая невообразимая хрень заключалась в блокировке счетов. Это были не просто слова в СМС. Тем же вечером оказалось, что я даже пиццу заказать не могу. Хуже того, дома закончилась минералка с газом, а я без неё всё время хочу пить: хотя в кране стоит фильтр, но негазированная вода вообще не даёт ощущения удовлетворённости.

А как, я извиняюсь, нужно покупать билеты на самолёт? Даже если предположить, что я найду, куда потом нужно будет ехать?

У меня не было наличных денег. Их вообще почти что изъяли из оборота. Наличные были редкостью, и мне не приходило в голову держать дома грязные неудобные бумажки, с которых никогда не находилось сдачи, которые было некомфортно носить, которые создавали трудности. В начале сороковых в стране был сбой, какая-то хакерская атака, и почти полтора месяца всем пришлось жить по старинке, используя наличные деньги. Так что я пробовала, пускай и была ещё мелкой. И мне не понравилось. Никому не понравилось! Как это вообще можно было когда-то делать?..

Короче, все мои средства лежали на банковском счёте. И он оказался замороженным.

Я позвонила в банк. Провисела на линии почти двадцать минут после того, как заставила-таки тупого и безгранично вежливого робота-помощника переключить меня на оператора. И услышала, что счёт заблокирован налоговой инспекцией в связи с подозрительными движениями и что проверка займёт минимум пять рабочих дней.

Ну класс!

Обсерваториум платил налоги, регистрация модели была возможна только по полным паспортным данным, и все выплаты приходили уже после отчислений. Никому из владельцев платформы не хотелось, чтобы кому-то заказывали совершать противоречащие закону штуки, а громкое дело и расследование вскрыли секреты площадки. Как оно у них там оформлено – я не знаю. Скрытое видеонаблюдение за людьми запрещено, а модели, по сути, этим и занимались: показывали вокруг себя всех. Да ещё и под запись.

Но я не вникала в юридические детали. А вот то, что платформа платит налоги, – знала от матери. И потом сама нашла в договоре, который подписала, став совершеннолетней.

У меня накопилась сумма с большим количеством ноликов, но я имела на неё полное право. Так какого же чёрта…

Разве это не идёт вразрез с моим договором?! Разве я не заработала всё это тем, что мою жизнь препарировали с самого рождения?! Разве…

Я схватилась за стакан и в сердцах расколола его об пол на сотню осколков.

И что, мне надо что-то продать, или как?

Я никогда в жизни ничего не продавала.

Занять деньги? А с хрена ли мне их кто-то должен давать?

Я глянула цены на билеты, они были не такими уж запредельными. На самом деле сумму перекрыла бы пара-тройка моих доставок готовой еды из ресторанов. Я уже давно особенно не мелочилась.

Но только из ресторана мне ничего уже не принесут. А ещё в аэропорт надо доехать. И, небось, там тоже не бесплатно всё дают. Я никогда не летала из-за этой камеры на шее (то, что проблемы с давлением, – сказочка, я поняла давно), но я смотрю телек и разговариваю с окружающими. Даже бутылка воды в аэропорту стоит втридорога, а до Екатеринбурга два с половиной часа. И ещё приезжать надо заранее, это не поезд.

Да и там, на месте, нужны деньги. Из текста сообщения не следовало, что счёт разблокируется по прилёте. Скорее следовало, что это произойдёт через три дня, после отбытия от «дедушки с бабушкой».

Которые хрена с два меня пустят, да ещё и на три дня, блин!

Вот что мне им говорить?!

«Здравствуйте, я ваша внучка. Мне тут чуваки, которые следят за мной по видео каждый день уже почти двадцать лет, сказали провести с вами полнедели, чтобы продолжить жить припеваючи»?

Этих людей даже на похоронах не было!

И если они считали образ жизни мамы двадцатилетней давности неправильным настолько, чтобы прервать общение, то уж мой стиль существования они наверняка не поймут! Хотя, конечно, никому нельзя говорить о камере. Это – условие договора.

А главный вопрос был в том, на кой ляд это вообще нужно?!

Я вытащила из шкафа тапочки, в которых ходила выносить мусор на площадку, прохрустела по осколкам к шкафу, взяла новый стакан и налила себе виски. Потом плеснула туда же сладкую газировку.

Конечно, я сотню раз представляла, что наблюдатель выйдет со мной на связь. Конечно, я думала о нём разное. И уже давно не была влюблена в этого странного чела.

Но сейчас выходило как минимум, что он – не просто пользователь платформы с кучей бабла и закидонами. Если он смог заблокировать мой счёт, а я, так-то, привилегированный клиент своего банка, значит, он имеет прямую связь с руководством платформы, и не только. Эти деньги мне уже выплатили, они Обсерваториуму не принадлежат.

Как вообще такое можно было провернуть?

И главное – зачем?!

То и дело вдаваясь в размышления о себе и своей судьбе, когда накатывало желание избавиться от чокера, я самовнушала неизменно, что как минимум работаю над собственным будущим. Если мой наблюдатель вдруг отвалится, если даже весь Обсерваториум прикроют и нельзя будет стать пусть бы и обычной моделью, я успею накопить достаточно для безбедного существования на одни только проценты по счетам.

Я не идиотка, чтобы верить, будто эта лафа продлится до старости.

Но я оказалась идиоткой, считая, что уже полученные деньги никак и никуда не денутся, если я их сама не потрачу!

Надо, что ли, снимать свои выплаты и хранить в дебильных бумажках?!

А проценты?..

Чёрт!

Я наполовину осушила стакан, и настроение ненадолго подпрыгнуло вместе с приливом лёгкого головокружения.

Но реальность быстро его испортила.

Блокировка счетов незаконна на все двести процентов, но если я пойду в полицию или обращусь к адвокату, как в том кино, мне придётся нарушить условия договора. И тогда в лучшем случае со временем я получу доступ к своим деньгам, но новых уже не будет.

Конечно, на пару лет их хватит. Даже, наверное, на все пять, а то и семь.

Но со временем накопления кончатся, не нужно быть вундеркиндом, чтобы это понять! И, вообще-то, я привыкла к довольно дорогостоящим штукам – к такси, к клининговой службе, к доставке из ресторанов, к дорогим шмоткам, к очень дорогим пансионатам и санаториям в округе, ведь летать я никуда не могла. А такие по Подмосковью стоят побольше, чем на курортах!

Я училась на журналиста, и то больше для общего развития, чем чтобы потом так зарабатывать. Да и не очень-то хорошо училась, если честно.

Я была не готова потерять дотации Обсерваториума в неполные двадцать лет, вот что.

И значит, мне придётся лететь к дедушке с бабушкой.

Если они там вообще живые…

Глава 3: Детектив без денег

А что, если дед с бабкой и есть мой наблюдатель?

Перед тем как наконец-то улечься, чтобы попробовать заснуть, я восстановила ту генеалогическую прогу и нарыла не только даты рождения, но и отчества.

Татьяна Андреевна Свиридова (Ветковская) родилась пятого сентября 1981 года, Валентин Анатольевич Свиридов – двадцать седьмого апреля 1980.

Я нашла до хрена таких в социальных сетях, но только четверых подходящих мужиков и двоих баб в Нижнем Тагиле. И лишь у одной пары в статусе в качестве супруга стоял второй.

Ну ок, допустим, этих «родственников» я отыскала почти точно. На страничке Валентина обнаружился личный мобильный. Страничку Татьяны я пробила через бота, дававшего пять бесплатных анализов (господи, я сейчас не могу заплатить триста рублей за программное обеспечение, какой сюр!). К номеру Татьяны бот выдал ещё и адрес. Не факт, что правильный, но как минимум когда-то в её жизни фигурировавший.

Только вот что я им скажу?!

Я не стала ничего писать ни в соцсети, ни в мессенджерах по номерам. Вместо того оформила возврат на последнюю доставку шмотья и кухонных приблуд на маркетплейсе, чтобы получить деньги, и легла, уставившись в потолок.

Рассказала Бургомистру о том, какая дичь происходит. Он насторожённо на меня поглядывал из-за психов со стаканом, вынудивших его посидеть под диваном почти час. Вот, кстати, куда я дену кота, если улечу на три дня в какие-то ебеня?

Конечно, я не уснула.

Итак, могли ли бабушка с дедом пронюхать, что их непутёвая дочь стала моделью извращенской платформы (я не знала этих людей, но была уверена, что они аттестуют Обсерваториум именно так!)? Могли ли они, скажем, выиграть в лотерею или схоронить прадеда-миллиардера, и решить, что лучшим вложением их жизни будет обеспечение нежеланной внучки, на которую они не подумали даже разок взглянуть, пожизненной камерой, через которую можно подсматривать за своей дочуркой? И решить, когда дочь «допрыгалась», заманить к себе оную внучку таким эксцентричным путём?

Ага, заморозив её счёт в банке, как же.

Нет, это бредятина.

Я перевернулась на другой бок. Нашарила в полутьме нелегальную электронку. Такие запретили хрен знает когда, но ими продолжал открыто дымить на всяком углу почти каждый.

Если не бабка с дедом меня к себе зовут, то на фига меня к ним отправляют?

Это я виновата, разбаловала наблюдателя всякой экстравагантной дичью? И он возбудился настолько, что решил сам ставить меня в неоднозначные положения? Чтобы просто посмотреть занимательное кино?

Многие обычные наблюдатели активно промышляли заданиями. Вообще-то, я и сама зарегистрировалась как пользователь Обсерваториума вскоре после восемнадцатилетия, это не было запрещено. У меня имелись очки и учётка, я немножко подглядывала за разными моделями время от времени, чтобы убедиться в собственной нормальности, благо средства позволяли.

На сайте платформы было множество разделов, в том числе «квестовых». Модель сама определяла степень своей готовности делать разное в профиле с предложением. Я даже когда-то вынудила какого-то мужика купить букет роз и по одной дарить на улице старушкам. И девчонку примерно моего возраста побриться налысо. Это случилось сразу после гибели матери, я была немного не в себе.

Тонкость заключалась в том, что задание модель получала через сайт, всегда. И должна была согласиться или отказаться. Никаких там возможностей даже модели, за которой следишь регулярно, ставить условия вроде «если ты это не сделаешь, то…» платформа не давала. Ну и, конечно, нельзя было блокировать счета или как-то влиять на модель.

Безусловно, и адрес, и номер телефона любого при желании можно было узнать на раз, ну, может, исключая «выполнителей квестов» с паранойей, которые подрубались на своих условиях и маскировали личные данные как шизики. Но такие и получали копейки.

Вот только попытка встретиться с моделью лично или выйти на связь вне портала каралась пожизненной блокировкой учётки, а она заводится по паспортным данным с тщательной проверкой личности наблюдателей. Может, на такое кто и шёл, я не в курсе. В разделе новостей то и дело писали то ли про настоящие, то ли про фейковые-превентивные эпизоды такого плана, чтобы отвадить других от поползновений. За невинные штуки, вроде отправления модели букета цветов и попыток познакомиться и позвать в рестик.

Но моя ситуация с самого начала была необычной.

Несовершеннолетних моделей в Обсерваториуме официально не было. И особая учётка на сайте у меня появилась только неполные два года назад. Но и она оказалась нестандартной – функция «Активировать предложение» оставалась неактивной, и по поисковым ключам профиль не выдавался. Короче, кто-то ещё не мог прикупить время с моей камеры.

По идее я имела полное право стукануть на действия наблюдателя. Даже как бы и должна была. Это не просто личный контакт по мобильному телефону, это вообще что-то запредельное.

Вот только… я была совсем не заинтересована в том, чтобы этот человек разозлился или обиделся.

Когда счёт разморозится, нужно снять деньги. Хрен с ними, с процентами пока – мне не нужно, чтобы такое повторилось. Звякну заранее в банк, чтобы подготовили сумму, скажу, что сами виноваты дебильными блокировками. Отказать они не имеют права, и сами будут кусать локти. Я была хорошим клиентом.

А вот что делать с наличными?..

Если я перенесу средства в другой банк, они будут в безопасности?

Купить, что ли, вторую квартиру в столице? Сдавать её, вместо процентов по вкладу?

Звучало разумно. Уж недвижимость-то мне не заблокируют.

Я усмехнулась и приманила Бургомистра. Принялась тереть чувствительное местечко у него между ушами. Не нужно считать меня тупой, вот что. Ишь ты, всесильные боги!

Утром я отдала подоспевшему курьеру возврат, и почти тут же получила на карту полную сумму.

Угу. На заблокированный счёт.

Я смотрела на пуш-уведомление в телефоне о зачислении средств как баран на новые ворота, готовая даже рассмеяться от собственного клинического идиотизма, но вместо того разозлилась, потому что очень нужна была минералка. Особенно после вчерашнего виски.

В институт я не поехала.

Попсиховав и выпив кофе, разогрела какую-то жрачку в пластиковом контейнере и выкинула на платформу быстрых продаж фотки плазмы из гостиной. Всё равно телек смотрела подолгу только мать. Я погуглила сначала его поиском по фотографии, нашла актуальную цену и в предложении чикнула её ровно напополам. Такой манёвр привёл к тому, что за час нашлось целых пять кандидатов на приобретение.

Троих я отмела сразу: им требовался онлайн-показ на созвоне и отправка курьером, соответственно, и расчёт будет по карте.

Двое жили недалеко (в приложении я указала станцию метро, чтобы очертить месторасположение товара) и согласились заехать, один даже и сам это предложил, как условие непременное, видно, считая мошенницей меня. На этом я и остановилась.

Пускать незнакомых людей домой я не боюсь. Я живу в хорошем ЖК, напичканном камерами на этажах, охраной на въезде во двор и консьержкой. Да и как можно прибить хозяйку и стырить огромную плазму?

Я вообще человек не очень-то трусливый, иногда даже готовый излишне рисковать. На эстафете «Удиви своего наблюдателя» я успела спуститься в пещеры в Подмосковье, пригласить к себе домой троих мускулистых симпатичных незнакомцев из разных ночных клубов и даже поехать домой к одному такому же. Я научилась водить мотоцикл и любила гонять на нём, то и дело превышая скорость, по ночам. Штрафы потом приходили, как почётные грамоты о достижениях. Я любила шастать в темноте, а когда-то даже попёрлась среди ночи одна (не считая наблюдателя) на кладбище – чисто ради ощущений.

Обмен плазмы на помятые банкноты (что мне нужны будут они, я предупредила по телефону заранее) произошёл без эксцессов. Мужичок чуть ли не обнюхал мой телек во всех местах, после чего сделался счастливым до невозможности. Пока мы ждали газельку с грузчиками, заказанную в транспортном приложении, пришлось напоить его кофе на кухне. Но моя персона этого человека не интересовала.

Когда он ушёл, я имела на руках сумму, которой должно было хватить на билеты туда и обратно, такси до Нижнего Тагила и обратно, гостиницу на всякий случай и возможность питаться. Вообще, если верить ценам на всё это, которые я погуглила, должно было ещё остаться с запасом.

Но следующая же трудность ждала меня немедленно: чтобы купить билет на самолёт удалённо, нужны электронные деньги.

– Это уже не очень смешно, господин Бургомистр, – уведомила я кота мрачно.

Пришлось выбирать рейс и гуглить офис авиакомпании.

В какой-то момент я даже увлеклась и загорелась (может, потому, что спустилась в придомовой супермаркет и приволокла минералку и замороженную пиццу быстрого приготовления домой). В целом, это было приключение.

У таксиста – ну конечно! – не нашлось сдачи с моей крупной купюры. Кто вообще пользуется налом в 2047 году? Он предложил перевести остаток на карту.

Сказав забирать, значит, себе (дарить людям счастье в целом приятно) я подумала, что так ну очень быстро растрынькаю свой запас. А оказаться без денег в своей квартире – это одно, а без денег где-то в Нижнем Тагиле – всё-таки другое.

Может, ещё что-то продать?

Но билеты я взяла уже на рейс под утро, и выезжать в аэропорт следовало через несколько часов после возвращения домой.

Бургомистра я перепоручила Даше. Это моя домработница. Вообще-то, она приходит три раза в неделю, но согласилась заходить каждый день, тем более недавно похолодало и нужно было нагладить шмотки другого сезона.

Я рассчитывалась с Дашей в конце месяца, вернее, рассчитывалась с клининговой службой, и понадобилось только отметить лишние дни в приложении, а Даше написать ЦУ про кота и получить ответ.

Потом я принялась собираться: это чтобы не размышлять о том, что меня ждёт. На самом деле перспективка так себе. Не отношу себя к людям робкого десятка, но одно дело – хорохориться, будучи богатенькой шельмой, с малознакомыми людьми, мамкой-сутенёршей (да-да, земля ей пухом, аминь!), преподами или сокурсниками, а другое – заявиться на порог к пожилым ребятам, которые когда-то твою сутенёршу-мать воспитали, и рассказать о том, что не так давно ту разнесло на куски той самой бомбой, про которую кричали из всякого утюга и из-за которой объявляли общенациональный траур.

Не думаю, что им сообщили об этом. В конце концов, как их можно было найти? Да я бы и сама не нашла, если бы не школьный проект семилетней давности и ориентир в виде города в этом странном сообщении.

Которое уже пропало. В диалоге остался лишь мой вопрос и пометка об удалении мной своего же сообщения.

Я не брала много вещей: только нижнее бельё, косметичку, колёса от головной боли и пару сменных кофточек под джинсы. Должны ли внезапно заявляющиеся нежеланные внучки привозить подарки?

Поразмыслив, я сунула в рюкзак большую коробку дорогих конфет, одно из подношений «сочувствующих» мне из-за утраты матери. Кажется, эту вручила консьержка от имени жильцов нашего дома.

Не сочтите меня чёрствой тварью, пожалуйста. На самом деле я была едва ли не благодарна матери за ту жизнь в довольствии и достатке, которую обеспечил мне её выбор. Но вот доверять женщине, которая зарабатывает, вешая камеру на дочку, чтобы та с ней сидела на унитазе с диареей, давила голая в ванной первые прыщи на лбу или лишалась девственности, я всё-таки не могла. И любить её не могла по-настоящему с тех пор как обо всём этом узнала.

Ну вот такая из меня вышла мегера с двойными стандартами, уж простите.

– Зато мы полетаем на самолёте, – уведомила я Бургомистра, вываливая в его мисочку полный пакетик влажного корма. – Мы же злились, что нам не дают.

Успокоительного, что ли, хряпнуть?

У меня было в акке на «Моём здоровье» разрешение на рецептурные антидепрессанты, подгон от службы психологической реабилитации. Мне навешивали, что они очень лёгенькие, но сделают первое время после похорон не таким отстойным.

Я их не купила, но внизу есть аптека.

Смерив предательски и совершенно возмутительно дрожащие то и дело руки недовольным взглядом, я вместо того налила себе вина и пошла красить глаза.

Надпись «Я понятия не имею, где они живут!», от которой вниз по зеркалу стекли и засохли подтёки «хвойного леса», стала более блёклой, но позиций не сдала. Я как раз закончила со стрелками над глазами и воинственно оросила зеркало новым зарядом, когда фиксатор на чокере клацнул и со следующим неосторожным движением скрытая камера медленно ухнула в моё декольте.

Выудив её и отложив на стиралку, я невольно сглотнула.

Обычно приходило уведомление о замене аккумулятора через пуш от приложения Обсерваториума в телефоне. С тех пор, как я прекратила расти, новые чокеры уже не присылали, вместо того у меня было два съёмных аккума. Следовало поменять один на другой после разблокировки и тут же зафиксировать устройство на место, а аккумулятор поставить на зарядку. Я подтверждала удобное мне время в нужном диапазоне, чтобы быть дома.

Ещё можно было отправить запрос на досрочную замену аккумулятора на полный, если, например, я понимала, что нужные даты застанут меня где-то в поездке. Подозреваю, что у моей учётки – индивидуальное оформление, скорее всего, приложения у других моделей выглядят иначе. Но если ты за кем-то следишь два десятилетия – почему бы не оплатить и особый личный кабинет?

Сейчас самовольно чокер расстегнулся в первый раз.

Даже предуведомления с таймером на телефоне не открылось, специально проверила, перед тем как заказать такси в аэропорт.

И ещё в этот раз мне следовало оставить камеру и уйти.

Первый раз за почти двадцать лет жизни.

Глава 4: Голая Ева

Выйдя из квартиры, я почувствовала себя голой. Никогда не катались в лифтах без трусов? Допустим, в платье и без трусов. Вроде и понятно, что это никому не видно. Но ты сто процентов голый, и тебе неуютно.

Но лифт ещё что, мне так надо было ехать в такси, идти в аэропорт, лететь…

Наверное, если с ортодоксальной мусульманки содрать паранджу и заставить ездить по городу, пусть и европейскому, чувствовать себя она будет так же.

Кричащая пустота на шее буквально царапала сознание.

Казалось, все косятся на моё освобождённое горло с любопытством: сосед, подсевший в лифт на пятом этаже, консьержка, гуляющая с собачкой девушка, таксист…

На коже различался след: после лета я шлифанула свой лёгкий загар в солярии, обмотав чокер десятком шапочек для волос, чтобы не накалился или что не сломал в кабинке: хотя он не грелся даже в саунах и банях.

Рука постоянно тянулась к горлу, словно бы, если сжать его ладонью, привычно обхватить и закрыть, – что-то по-настоящему поменяется.

Конечно, время от времени меня бесила эта камера. Но я научила себя из-за неё не сдерживаться, а, наоборот, делать вызывающе то, чего люди обычно стесняются. Смотреть порноролики там или самоудовлетворяться, поднимать «быстро» упавший на пол кусок колбасы или яблоко и отправлять в рот, не мыть руки после посещения уборной. Иногда в гостях я могла даже открыть и закрыть воду в раковине ванной, не коснувшись её, словно бы смакуя то, что маскируюсь от людей за дверью и тычу в лицо наблюдателю свою истинную натуру.

А в результате так привыкла к ощущению нужности хотя бы кому-то всегда, кому-то, кто готов платить деньги за мои грешки, грехи и, главное, скучные однотипные дни. Я словно бы чувствовала вину, что долго не делаю ничего эдакого (не уровня упавшей колбасы), и это толкало совершать безрассудства.

А сейчас верный безликий наблюдатель пропал. Что, если курьер не появится? Что, если я останусь наедине с собой по-настоящему на всю оставшуюся жизнь?..

Рациональная часть меня переживала из-за денег, уже заработанных и будущих, но была ещё иррациональная, которая переживала из-за чего-то совсем другого. И неуютное беспокойство не отпускало.

Зачем нужно приезжать в аэропорт за три часа (так считала виртуальный помощник Алиса, и я ей поверила) – понять до конца так и не удалось. Проход в недосягаемое для меня когда-то здание ничем не отличался от прохода в зону массовых мероприятий столицы. Только почему-то на повторном кордоне после регистрации у меня отобрали ещё и бутылку минералки – хотя, кажется, я что-то слышала краем уха про жидкости в аэропортах.

Заполучив новую бутылку с благостными освежающими пузырьками уже после досмотра, я осознала, что это всё заняло примерно двадцать минут, до взлёта неимоверно много времени и делать совершенно нечего.

Я выпила кофе и вынудила официанта кафешки сломя голову искать сдачу с крупной купюры. Он посмотрел на меня почти что с мольбой, когда я отказалась получить деньги на банковский счёт, но я осталась непреклонной. Мне нужны мелкие бумажки. За второе такси тоже пришлось отдать почти в два раза большую сумму из-за отсутствия у водителя наличности.

Официант пропал на двадцать минут, но добыл-таки купюры.

Это подсказало, чем заняться в оставшееся время до посадки.

В разных точках я купила жвачку, запасную воду в полёт, надувную подушку для шеи, протеиновый батончик и ягодный смузи, всякий раз безапелляционно вынуждая сотрудников выкапывать для меня сдачу.

Потом притормозила, потому что ко мне подошёл представитель внутренней безопасности аэропорта. Походу, там всерьёз решили, что я пытаюсь реализовать фальшивые банкноты.

Делать это в аэропорту разве не верх идиотизма?

Я едва не опоздала на посадку, давая разъяснения.

«Наверное, это было весело», – подумала я, а потом поняла, что никто за мной не наблюдал, и снова почувствовала себя странно и словно бы голой.

Я так часто хваталась за своё горло в самолёте, что раз неестественно-улыбчивая стюардесса уточнила, не нужна ли мне помощь.

Летать было вовсе не страшно, мне даже понравились ощущения внизу живота на взлёте – такая лёгкая симуляция аттракциона «Американские горки».

Вместо неслучившейся аэрофобии я раздумывала о том, что впервые за всю жизнь смотрю на что-то своё, что-то, что не дублируется на экран неизвестного человека и не записывается. Попыталась понять, почему это настолько меня… задевает? Пугает? Напрягает уж точно.

Не знаю, вызвал ли бы мой наблюдатель полицию, если бы меня начали насиловать, если бы меня похитил маньяк, если бы я заблудилась в лесу и сидела на дереве, окружённая голодными волками. Очень может статься, что нет. Но я верила, что защищена от неожиданностей судьбы дополнительно из-за своей камеры. И ещё я никогда не чувствовала себя ненужной абсолютно никому, для кого-то моя жизнь имела большое значение – и оказалось, что это очень сильно на меня повлияло.

Теперь же я словно бы осталась одна, впервые после смерти матери одна по-настоящему.

В Екатеринбурге было очень холодно. Вот этого я не учла. Турист дальнего следования из меня аховый, и логичный шаг – глянуть среднесуточную температуру в пункте назначения – не пришёл в голову.

Курьер, действительно позвонивший через пару минут после того, как я выключила авиарежим, пока все ещё сидели в самолёте, заехал на территорию аэропорта и с матюками с неё выехал, потому что оказалось, что там можно бесплатно находиться с машиной только пятнадцать минут. Я не собиралась его обманывать, я действительно не знала, что уже приземлившийся самолёт ещё ползает по полю черепахой добрые полчаса. Всё-таки это был мой первый полёт.

Курьера пришлось ждать, потому что делать новый въезд прежде, чем я поклялась, что стою снаружи в зоне прилёта у конкретной мусорной урны, он отказался.

Леденящий, не октябрьский, а какой-то поздненоябрьский, почти декабрьский, ветер забирался под полы моего кожаного плаща и холодил сами кости в озябшем теле. Никто не таращился на мою шею. И хотя это самая морозоустойчивая часть моего организма – я старалась никогда не кутать чокер шарфами или прочими закрывающими обзор утеплениями, даже зимой, – сейчас она дрожала на одном уровне со всем телом.

Вернуться в аэропорт не вышло, двери на выходе открывались только изнутри, а для особо умных, готовых подождать выходящего, там, в тепле, стоял непреклонный охранник.

Наконец-то получив коробку в запаянном целлофане, я ещё и выслушала от наглеца-курьера лекцию. Если бы доставка отобразилась у меня в приложении, накатала бы жалобу, ей-богу.

Ещё и такси искалось непомерно долго. Дважды заказ принимали, видели пункт назначения за сто пятьдесят километров, и отменяли его.

Расколупывать целлофан и надевать чокер, точно такой же, как мой, только очень холодный, пришлось тоже на улице. Отведённые мне двадцать минут почти вышли, а машина так и не нашлась.

В конце концов, я согласилась ехать с бомбилой, одним из тех, кто «ловил» клиентов вживую в зоне прилёта. И хотя сумму он назвал весьма ощутимо отличную от предложенных в приложении, я уже была готова на всё. Ну есть же у меня запас средств на поездку, в конце-то концов?!

Чувствительность и способность мыслить возвращались медленно. Я дрожала, из носа начали срываться капли, будто он успел заледенеть и теперь таял. Водила подарил мне пакетик бумажных платочков и предложил заскочить на ближайшую заправку за кофе.

Пытался завязать разговор, но я это ненавижу. Всегда сажусь на заднее сиденье, чтобы минимизировать болтливость водителей.

Когда пальцы начали гнуться, я вытащила из рюкзака все три своих сменных свитерочка и натянула их один на другой под плащ. Вообще-то, стоило бы заехать в какой-то ТЦ и купить тёплую куртку. Да и тонкие кроссовки поменять на сапоги с мехом совсем оказалось бы нелишним. Но это в финансовый план не вписывалось.

Екатеринбург, даже на окраине, по которой мы проехали, ничем не отличался от столицы. Я уже заполучила кофе и пришла в себя. И теперь ничего, даже стокгольмский синдром по камере, не мешало думать о том, во что я ввязалась.

Пора позвонить или нет? Ещё слишком рано. Начало девятого утра. Мы вылетели в три ночи, плюс разница во времени, ожидание и кофе. Приложение таксиста показывало ещё два часа одиннадцать минут до конца маршрута.

Так и эдак представляя звонок, я всё больше склонялась к тому, чтобы от него отказаться. Очень уж выходило нелепо. И в результате велела водителю заменить конечный адрес с названия города (его навигатор, кажется, вёл куда-то в центр к мэрии) на те улицу и дом, которые выбил поисковый бот. Если окажется, что о Татьяне с Валентином там никто не слышал, позвоню. Вдруг повезёт?

Другие города Свердловской области уже сильно отличались от столицы. Словно бы водитель посадил меня не в таксишку, а в машину времени. Я задремала почти на полтора часа, свернувшись клубком на заднем сиденье, и проснулась, кажется, в начале века, а не в его середине.

Я уже успела пожаловаться наблюдателю на всё случившееся.

И про охрану аэропорта, и про тонкий плащ, и про тупого курьера я накатала кляузу в блокноте и подержала телефон перед самой камерой достаточно долго, чтобы можно было разобрать написанное. У меня выставлен крупный шрифт в этой программе, как раз на такие случаи. А вот в мессенджерах, наоборот, крохотный – скромная попытка оставить кое-что личным.

Претензий по поводу привычки переписываться и временами что-то смотреть в телефоне, держа тот вне радиуса обзора камеры, мне никогда не поступало. Впрочем, мне вообще никогда до позавчерашнего вечера ничего, кроме денег, не поступало от наблюдателя.

Начала болеть голова, и на очередной заправке, уже почти под Нижним Тагилом, я прикупила растворимые порошки от простуды, стаканчик кипятка без чайного пакетика и даже перцовый пластырь. Пластыри прекрасно убирают признаки надвигающейся болезни.

Кстати, туалет тут был на ключе, снаружи магазина, не отапливался и в него пускали только тех, кто что-то купил, – и это на заправке! Натурально, начало века. А растворимый кофе вообще, похоже, пожаловал из прошлого столетия. Даже странно, что тут нашлась аптечная лабуда.

Что я должна говорить, блин?

Я никто этим «бабушке с дедушкой». Как можно убедить посторонних людей пустить тебя к себе на три дня?

Вообще-то, существовала ещё одна проблема, которую я себе чётко не называла и старалась даже не обдумывать внятно.

Но не очень-то мне хотелось бы, чтобы вдруг вышло, что эти люди маму любили. Скучали по ней, или даже искали, а это она от них скрывалась и отмораживалась. С моей матушки станется, я не удивлюсь. Но ведь они заставят меня рассказывать про нашу жизнь. А что я буду рассказывать?

Даже если иметь целью довести пожилых людей до сердечного приступа, а то и звонков в полицию, мне попросту нельзя говорить никому о чокере с камерой на моей шее. И что тогда? Откуда типа мы брали деньги? Как я типа росла? Что может оправдать бесспорный, бьющий по глазам факт: смерть матери для меня почти ничего не означает толком?

Неведомый наблюдатель был основополагающей составляющей всей нашей жизни.

Скорее всего, именно то, что я не имела права откровенничать об этом, и привело к тотальному отсутствию близких друзей. У меня много знакомых, есть даже подружки и дружки, которых я собираю на день рождения и с которыми праздную Новый год. Есть девчонки, с которыми можно завалиться в клуб, и даже пообсуждать «бывших», с моими включительно, за бокалом вина. Но вот друзей…

Друзья предполагают откровенность. А я во всякий свой день немножко актриса. И это чувствуют окружающие.

Может, купить зажигалку в форме пистолета и продержать бабку с дедом в заложниках нужный срок?

– Что там такое весёлое? – хмыкнул водила, повернувшись к давящейся смехом мне головой так, как не должны делать люди за рулём на скоростных трассах.

Ладно. В начале года у нас в институте читала лекцию девица, которая работала продюсером какого-то помоечного ток-шоу на федеральном канале. После лекции мы устроили с ней повторную на курилке, и девица уверяла, что в командировках, где необходимо всеми правдами и неправдами уговорить нужных героев поехать с тобой на запись программы и помахать на всю страну грязным бельём, главное – не думать о своей задаче в пути и импровизировать по ходу. Если начинать планировать – сто пудов решишь, что уговорить никого невозможно. Люди это почувствуют и никуда не поедут.

Вот я же хотела стать журналистом, так? Буду считать это командировкой.

Я вздрогнула, сминая в руках опустевший стаканчик из-под «Антигриппина-форте». А что, если мой наблюдатель… пытается подтолкнуть меня к самореализации? Я же получаю от него лишние выплаты иногда, очевидно, в связи с какими-то своими решениями? Вдруг он там придумал, что я делаюсь несамостоятельной на полном иждивении? И что мне нужно карьерно реализовываться, а не просто числиться в институте, делая вид, что я учусь? Вот он мне и взялся организовывать «журналистские» задания?

Оно бы, может, и да, если бы не замороженный счёт. Замороженный счёт вообще не вписывался ни в одну схему.

Ладно, я отдаю себе отчёт, что обеспечивать нас с матерью так за просмотр кинца – развлечение для очень богатенького дяди (а может, и тёти, не знаю уж – всякое может случиться, но я считаю своего наблюдателя мужчиной до сих пор, хотя уже и не влюблена в него). Объективно говоря, этот таинственный чел выбросил на нас около ста миллионов за эти двадцать лет. Довольно нехило для хобби. Это должен быть человек влиятельный, тут к гадалке не ходи.

Но всё-таки чужой банковский счёт…

А с другой стороны, может, это реально провернуть как-нибудь… просто ловко? Ну там херануть лишний перевод с шестью нолями и припиской в «назначение платежа» типа «за дом», «за почку младенца», «за картину Ван Гога»… Ну что-то, что будет требовать проверки и может привести к блокировке счёта? Отловить сотрудника банка и узнать их внутренний механизм, чтобы понимать, что всегда отслеживают…

Если так, то мои счета должны разморозить за объявленные рабочие дни, даже если я сейчас отсижусь в гостишке или сразу улечу обратно.

Но вот новые поступления будут под вопросом.

Да что там поступления… Шесть часов без камеры на шее показали, что я к такому вообще пока не готова морально, как бы абсурдно это ни звучало.

Дом по адресу из бота оказался ветхой пятиэтажкой с очень засранным двором. Похоже, в Нижнем Тагиле острая недостача дворников. Какие-то бутылки и обёртки, которые гонял ветер, смотрелись даже сюрреалистично. Я такое только в кино про экологию видела.

В подъезде не было никаких консьержек, и даже замок, не с домофоном и камерой, а с кнопочками, оказался сломанным, и дверь легко открылась. В этом смысле мне повезло – лишние кофточки не сильно утеплили, хотя перцовый пластырь и оберегал теперь грудь.

В доме не было лифта.

Я брела по пролётам, вглядываясь в номера квартир, и думала, когда по схеме девицы-продюсера уже следует начинать размышлять о каком-нибудь плане. Около подъезда? Уже на этаже? Прорвавшись в квартиру?

Она ещё говорила, что в жилище потенциального героя помогает просочиться Большой Неудобный Торт, который надо с порога вручать человеку. Говорить с громоздкой и хлипкой коробкой в руках некомфортно, и девяносто процентов людей приглашают дарителя войти.

Но торт я не купила. Мне даже конфеты из рюкзака стало как-то неловко предлагать, и я их не вытащила.

В голове панически пустело. И я нажала на пуговку звонка без всякого плана.

Женщина, открывшая дверь нужной квартиры, выглядела очень старой. Люди в шестьдесят шесть (возраст искомой «бабушки» я посчитала на калькуляторе, потому что с цифрами не дружу) так не выглядят. Похоже, всё-таки придётся звонить и что-то плести…

На вопрос «Кто там?» я ответила, что ищу Татьяну Свиридову, потому что голос был женский.

Наверное, она открыла, чтобы объяснить об ошибке. Хотя с такой подъездной дверью и в таком дворе казалось правильнее говорить с незнакомыми людьми через дверь. Даже камер на этажах нет...

Старушка, на вид приближающаяся к сотому дню рождения и готовая для съёмок программы «Самые старые люди мира», вопросительно подняла брови, подслеповато щуря глаза за толстыми стёклами очков.

– Слушаю, – проговорила она, поправляя огромные очки с толстыми стёклами. И вдруг добавила: – Я – Татьяна Андреевна Свиридова.

Тут ваша покорная так растерялась, что выдала самое абсурдное, что только могла:

– А я Ева. Ева Свиридова.

Глава 5: Родственники

Первым делом бабуля выматерилась, и это меня приободрило.

Пожилые люди делятся на два типа: ископаемые мамонты и постаревшие представители человечества. У некоторых с возрастом происходит подмена понятий, и они начинают делать вид, что чем-то отличались в молодости от всех, были особенными и не такими. Общаться с подобными попросту невозможно. Остальные просто изменились внешне. Судя по всему, Татьяна относится к последним и не будет играть пьесу «Принцессы не какают, а пенсионеры всегда интеллигентны и вообще жили на другой планете».

Хотя по виду и антуражу вокруг она скорее относилась к мамонтам.

В квартире странно и неприятно пахло. Такой запах сочился из двери соседки, с которой мы делили тамбур, когда ещё не переехали и снимали двушку в спальном районе, далеко-далеко от метро. Та женщина была тоже очень старой, и я её побаивалась. А «мамонтов» в моём детстве встречалось больше, чем теперь, в процентном соотношении.

В этом доме пили кошмарный химозный чай в пакетиках со вкусом крема после душа. Татьяна выглядела растерянной. У неё всё валилось из рук.

– Искали… как только не искали Стасю… Только она же всё себе сменила: и телефон, и социальные сети все. Пытала её подружек, постоянно. Год почти, если не больше. Думала, на связь с кем-то выйдет. Даже искала по фотографиям, надеялась, что найду похожие изображения или ещё как. В полиции нас с мужем развернули, сразу. Она же совершеннолетняя была. А про кражу я не заикалась. – Бабулька вдруг смешалась и прикусила губу белоснежными вставными зубами.

Но я немного воспрянула духом.

– И что она украла? – подбодрила я. – Знаете, у нас с мамой были довольно натянутые отношения…

Старушка выронила чашку, расколов её о кафельный пол.

Вот блин, ну я даю. Зачем так огорошивать прошедшим временем?..

Бабка смотрела расширенными глазами, сжав в кулаки сухонькие руки.

И пришлось выкладывать карты на стол.

Успокоилась она часа через полтора-два, перестала реветь белугой. Конечно, Татьяна знала про столичный теракт – кто в стране о нём мог не слышать? Но нет, даже мысли, что там могла пострадать бежавшая двадцать с чем-то лет назад дочка, она не допускала. Да и не знала наверняка, где именно осела моя мамаша.

Оказалось, эта красотка стырила все семейные накопления от продажи квартиры прапрабабки, которые должны были потратить в равных долях на её высшее образование и оплату вуза для её младшего брата. Внезапно оказалось, что у меня есть дядя. И даже две двоюродные сестры. Ничего такого мать при составлении генеалогического древа не упоминала.

А вот её поступок в мою картину мира лёг и даже успокоил. Это если бы я узнала, что материным родителям нужна была срочная операция по пересадке органов или ещё что, ради чего она и решила торговать моей жизнью, я бы напряглась. Хотя, скорее всего, всё равно бы скоро вернулась в своё комфортное состояние – отстранённости от этой женщины. Придумала бы что-то.

На самом деле я вообще не хотела ничего узнавать про её жизнь, достаточно того, что мою она сделала для кого-то реалити-шоу.

Татьяна рассказала, что мой дед недавно перенёс второй инсульт и сейчас лежит в больнице. Ну тут я точно никак не могу повлиять, правда же? Нереально провести три дня с дедом и бабкой, которые находятся в разных местах.

А потом наконец-то наступило то, чего я больше всего боялась. Татьяна опомнилась, утёрла слёзы, залила кипятком ещё два пакетика чая и принялась расспрашивать о нашей с матерью жизни до катастрофы.

Пришлось сосредоточиться и хотя бы что-то рассказать.

Ну как – рассказать? Моя версия полнилась белыми пятнами, про которые, если старушка не в маразме (а было непохоже) она потом возьмётся повторно уточнять. Уж за три-то дня.

И что делать? Я и сама на откровения не готова, а большую часть правды запрещает озвучивать договор. Будет клиническим идиотизмом полететь сюда, чтобы сохранить его, и затем лихо нарушить под камеру!

Но пока Татьяна пребывала в таком шоке, что не концентрировалась на прорехах в истории.

Я сказала, что взяла обратные билеты на среду, потому что они были дешевле. Неуверенно заикнулась о гостинице, но бабулька велела не выдумывать. Хотя, чтобы убедиться в общей правдивости моих заявлений, ей, чуть пришедшей в себя, и понадобились вдруг фотографии.

Которых у меня не было.

Ну не имела я привычки фоткаться с матерью. Зато у меня были ссылки на её страницы, заваленные сейчас соболезнованиями. Мать всегда публиковалась в сети под никнеймом. Она, судя по тем снимкам, которые хранились в ноутбуке Татьяны, сильно перекроила имидж, но узнавалась, и вот она как раз у себя постила и меня (хотя пару раз мы ругались на эту тему).

Короче, Татьяна поверила, что я не мошенница. И ещё кому-то там написала, после чего надолго ушла говорить по телефону в ванную, врубив воду в кране. Но я и не пыталась подслушивать. Вообще-то, я пыталась вспомнить формулировку исчезнувшего сообщения.

«Проведи три дня у родителей матери в Нижнем Тагиле», так-то, можно трактовать по-разному. Если я живу в номере отеля рядом, я же всё равно гощу у её родителей, нет? Перспектива спать у бабульки вообще не радовала.

Хотя тут на самом-то деле было чисто, но въедливый старческий запах пробирался в ноздри и душил, а ещё при постоянном контакте будет ну очень сложно не погореть на деталях. Вот откуда у нас деньги на существование? Даже если бы я реально не знала, как мать зарабатывала при жизни, я бы ну факт выяснила это теперь, когда её не стало. Всё-таки прошло два месяца.

И ещё я хотела домой.

В моей голове стоит прочный блок на семейные ценности. С этим понятием мы существуем в разных измерениях. Нельзя задумываться о том, как оно у других, чтобы не схлопотать очередную психологическую травму.

Вот со мной в школе училась девочка, которая однажды попала на задник видоса, снятого для поздравления какого-то чела. Под видос сделали музыку, которая получилась настолько удачной, что попала в общий доступ и плейлисты разных людей. Кое-где – с тем поздравлением в качестве клипа, прямо-таки завирусилась почти на полгода. Чтобы вы понимали – родители Златы подняли бучу, потому что она была несовершеннолетняя, и добились не только блюра на видео, но и нехилой такой материальной компенсации! Хотя ничего она там особого не делала, с собакой играла.

А моя мать сама продавала про меня каждый пук (буквально!) невесть кому.

Так что не надо про семейные ценности.

И если судить объективно: то именно эта бабка воспитала мамашу такой, какой она стала. Такой, которая могла стырить деньги у родни. Или сделать младенца моделью Обсерваториума.

Не поведусь на сожаления этой женщины. И ни за что не буду с ней сближаться.

Вообще ни с кем не буду, мне хватает и моего наблюдателя.

Татьяна вернулась с озабоченным видом. Заварила ещё один химозный чай и предложила каменные пряники, которые выкопала из недр кухонного ящика. Я вытащила свои конфеты.

Вообще-то, можно было бы уже и поесть, хот-дог с заправки на подъездах к Нижнему Тагилу был не особо крупным и каким-то картонным. Но пока что имелись сомнения. Нет, я не то чтобы прям брезгливая, но…

Впрочем, Татьяна вынимала из холодильника лимон к чаю, и я отметила внутри образцовый порядок. Потому решилась намекнуть на завтрак, чем заняла старушку почти на полчаса: она взялась печь блинчики.

Мама бросила такие порывы, едва мы купили квартиру. Переключилась на доставку. Нет, она к этому подходила ответственно. Заказывала для меня трёхразовое сбалансированное питание, разнообразное и вкусное. Перекладывала из аккуратных контейнеров на дорогие тарелки и украшала при подаче, как в ресторанах. Даже пока я была мелкой. Я оканчивала первый класс, когда мы перебрались со съёмной двушки. Тогда мама очень активно занималась моим развитием и воспитанием. Часто и подолгу со мной гуляла, показывала разное и много чего рассказывала.

Но отдаляться друг от друга мы начали прежде, чем я узнала о камере.

Мне кажется, где-то после первых моих вопросов про чокер, которые удалось слить. Уж не знаю, связано ли это со страхом разоблачения или с моим переходным возрастом. Мама тогда вдруг увлеклась лепкой из глины и почти что прекратила вылезать из комнаты для гостей, которую переоборудовала в мастерскую. Гости у нас бывали редко, в основном мои подружки, которые, конечно, оставались спать со мной, а не в отдельной комнате. У мамы было несколько довольно близких подруг до моего тринадцатилетия, вскоре после которого я узнала всю правду. Но и с ними она как-то перешла в стадию «мы поздравляем друг дружку с днём рождения» ещё в пору прихода глины в наш дом. Скоро мать стала выбираться в наружный мир только на выставки и семинары, а в мою жизнь пришли онлайн-репетиторы вместо вечеров с учебниками и мамой, когда что-то в школьной премудрости оказывалось непонятным.

Ненависть к глине и всему, что из неё сделано, я так и не смогла искоренить. Хотя понимаю, что дело не в глине. Скорее всего, мать подсознательно осознавала, что близится час икс, когда правда неминуемо выплывет наружу. Она никогда не была глупой.

Я тоже неглупая. Ещё раз повторю: идея спуститься на социальном лифте и прожить всё иначе меня не прельщает. Собственно, я могла послать к чёрту всё и срезать чокер кусачками. Это и мой выбор тоже. Но нет: моя логика не кажется мне непоследовательной. С трудом верю, что в мире найдётся ночная бабочка, считающая своего сутенёра близким другом, доверенным лицом и благодетелем, даже если сама пришла к нему и обратилась за услугами, даже если тот делает работу безопасной и не кидает на бабки, даже если без его участия всё вышло бы скверно, да и отказываться от выбранного пути путана не намерена.

Вот так и с моей матерью. Чисто деловые, взаимовыгодные отношения.

К которым она, видимо, себя подготовила страстью к лепке. Заранее.

Домашние блинчики произвели на меня впечатление, как и варенье в старинной, нефабричной стеклянной банке.

– Представляешь, сама стала делать, – поделилась Татьяна. – Никогда бы не подумала в молодости, что займусь консервацией.

Тут я её полностью поняла. Я вот тоже не займусь, пока что уверена. Навряд ли такое будет спонсироваться наблюдателем, верно?

В последние дни я питалась застоявшейся ресторанной едой, самолётным странным завтраком в контейнере сродни тем, в которых я покупаю корм для Бургомистра, и картонными хот-догами с заправок. Блинчики были бесподобными.

Татьяна попыталась рассказать подробнее о детстве моей матери – совершенно лишняя информация. Ещё и папку с фото на ноуте снова открыла, для наглядности.

Терра инкогнита, куда я вообще не намерена ступать когда-либо! Хоть жмурься, но это уже будет выглядеть как помешательство.

Пришлось ретироваться в уборную.

Я с какой-то лихорадочностью вымыла руки, словно пытаясь смыть с них ненужные сведения.

А потом блядское и совершенно дурацкое положение спасло появление дяди.

– И где она?! – услышала я через дверь из коридора довольно-таки грозный голос. – Успокойся, мама! Ты так скоро на улице останешься, если за тобой не следить!

Я открыла щеколду и увидела полного мужика лет сорока, лысоватого и с перекошенным от злости лицом.

– Здрасти, – пробормотала я неуверенно.

– До свиданья, – отрезал он и шире распахнул входную дверь. – Нечего лезть к моей матери! С вашей семьёй у нас нет ничего общего! Очень сожалею о твоей утрате, но катись-ка ты туда, откуда явилась!

– Стас! – возмутилась бабуля, всплеснув в сердцах руками. – Ну как ты можешь?! Это же твоя племянница!

– Нет, ма, это дочка женщины, которая нас всех обворовала и забыла навсегда! – прямо-таки дрожа от избытка чувств, затараторил мужик. – Что бы она ни наболтала тебе сейчас – это враньё! Бред сивой кобылы! Девица жила себе без нас, пока хвост не прижало! А теперь явилась просить милостыни и рассказывать сказки! Хрен там был! Убирайся! – грозно прибавил он.

– Вы назвали дочь Станиславой, а сына Станиславом? – подняла я брови.

– Нет у неё дочери! – рявкнул злобный дядюшка. – Была да всплыла со всем, что имелось! И ты катись отсюда!

– Прекрати позорить меня перед соседями! – взвилась Татьяна и с силой вырвала дверь из рук сына, а потом закрыла её и повернула замок. – Девочка в чём виновата? У неё мать умерла! А у меня, между прочим, дочь! Твоя сестра! А ты срываешься с места, чтобы выгонять гостей из моего дома?! Вообще не надо было тебе звонить!

– Сейчас она тебе скажет, что ей жить не на что, и что, ты пустишь её проедать свою пенсию?! Чтобы на улице в результате остаться?! – уже орал дядюшка. – Потом начнёт мамашу оправдывать и сочинять бредни! Последнее с тебя снимет в итоге!

– Мне ничего от вас не нужно! – возмутилась я.

– И что ты тогда тут делаешь?! – сверкнул мужик свирепым взглядом. Он раскраснелся, и на лбу выступили крупные капли пота.

«Выполняю квесты чувака, которому ты сейчас орёшь в камеру, псих», – подумала я. Но вслух сказала:

– Решила, что родители имеют право узнать, что моя мать умерла. – А потом, не пойми зачем, объявила: – И что хочу вернуть её долг. Сколько денег она увезла? Если половина причиталась вам, я переведу эту сумму на ваш счёт.

Я сложила руки на груди не менее воинственно и сощурилась, вздёрнув с вызовом подбородок.

Стас завис, таращась на меня через длинный коридор. Бабулька охнула и схватилась за сердце.

– Только сначала нужно тебе немножечко одолжить? – нашёлся наконец грозный дядя. – А потом ты всё отдашь и за себя, и за свою мамку?

Честно говоря, я понятия не имела, зачем ляпнула эту глупость. Благотворительность – последнее, к чему я склонна. И отдавать матушкины долги не нанималась. Да и не хочу.

И какая муха укусила? Словно бы, блин, чтобы обелить её имя. А мне на такое наплевать. Как и на этого психопата. Вообще-то, у меня типа мать разнесло на куски совсем недавно, можно было бы и повежливее разговаривать. Он же не знает мою историю!

– Ничего мне не нужно одалживать, – процедила я вслух.

– Значит, пустить ненадолго пожить, – не собирался сдаваться дядюшка. – Так?

Пожить мне, судя по всему, и правда тут надо, но сейчас не лучшее время об этом объявлять.

– Я остановлюсь в гостинице! – рявкнула я.

– И речи быть не может! – возмутилась не к месту Татьяна.

– Вот! Вот этого она и добивается, мама! – ударил кулаком в ладонь мужик. – Ты что, не понимаешь? Ты вообще головой-то подумай, кого Стася могла воспитать и чему научить!

– Мать меня отлично воспитала! – вспылила вдруг я, кажется, впервые после новости о камере на шее, защищая свою родительницу – вслух или про себя. – Уж точно получше, чем вас, если вы так со мной сейчас разговариваете! Примите извинения, что решила вас уведомить о её гибели, это была ошибка!

– Сидела бы тут в Тагиле, как я по её милости, и была бы жива! – просвистел дядя.

– Стас!

– Извините, я ухожу, – объявила я и стремительно пошла по коридору.

Успела добраться до двери в гостиную, когда бабуля схватилась за грудь и побелела, а потом прислонилась спиной к стене и начала сползать, по ходу задев выключатель так, что в коридоре погасла лампа.

– Мама! – испугался Стас.

– Звони в скорую, дебил! – заорала я в панике.

Только вот этого и не хватало! Заскочила в гости, блин!

Глава 6: Мой дядя самых честных правил

– Этого ты добивалась? – свирепо спросил дядя в коридоре больницы.

Татьяну реанимировали, не запомнила, что там переклинило в её старческом организме. Сейчас опасности уже не было, и брат моей матери опять стал борзым малым.

– От твоей семейки одни проблемы! – скрипнул зубами он, и я чуть не рассмеялась, потому что, вообще-то, мы довольно близкие родственники.

Но навскидку не получалось предположить в нём чувство юмора.

– Не я устроила скандал на ровном месте, – вместо приступа весёлости огрызнулась я. – В среду улечу обратно, и больше – никакого расстройства.

– А что там по поводу миллионов? – съехидничал дядя.

Я закусила губу. Ну вот кто за язык тянул, спрашивается? С какой стати мне нужно дарить кому-то свои накопления, к тому же пока недоступные?

– Стася укатила с четырьмя лямами, если что. Два её, два были мои. Прабабка-то общая, – ёрничал дядя.

Не, ну спасибо, не десять и не двадцать. У меня в голове чуть другой порядок цен на недвижимость. Глобально могу себе позволить. А с другой стороны – это почти год видосов о моей жизни, точнее, того, что я обычно откладываю от ежемесячных выплат на накопительный счёт. Точно стоит того, чтобы какой-то хам лучше думал о потомстве моей матери? Я же его больше никогда не увижу. Так зачем эти жесты?

Тем более наблюдатель начал делать странные штуки. Мало ли, чем его сообщения вообще кончатся?

– Вести себя сначала научись, – буркнула я злобно.

– Ну так и думал, – скривился дядя Стас. – Имей в виду, сунешься к отцу – урою! – прибавил он, палевно глянув в сторону больничной лестницы. – Он и так совсем плохой.

– А он в этом же стационаре? – невинно уточнила я.

– Русский язык не понимаешь, да? – запыхтел дядюшка.

Ок, ладно, похоже, я добилась того, чтобы родители матери оказались в одном месте. Присуждайте мне значок достижения! И что, надо прорываться через этого амбала к деду, чтобы наблюдатель удовлетворился? А если тот и правда скопытится? Хотя можно же не говорить, кто я.

– А ну, дай-ка я кое-что проверю, – внезапно объявил грозный дядя и, прежде чем я успела отреагировать, вскинул правую руку и… надавил мне на затылок, с силой нагибая вперёд.

Мои длинные волосы перевалились через лоб, на секунду закрывая обзор на больничный линолеум, и тут же я почувствовала, как чуть натягивается чокер на шее, словно его тянут за блок с аккумулятором.

Поднырнула под руку и отскочила в сторону под протяжное и брезгливое:

– Ну понятно, я так и думал.

– Какого хрена ты делаешь, жирный извращенец?! – свирепо выдохнула я, не размыкая зубов: получился свистяще-шипящий низкий рёв.

– Хотел убедиться. – Он демонстративно вытер ладони о свои бёдра! Как будто запачкался об меня! Ну и скотина! – Теперь вижу, что яблочко от яблони, – продолжил дядюшка. – А хотя чем бы ещё могла заниматься её дочь?..

Тут гнев наконец пропустил вперёд аналитическое мышление. И я поняла, что этот мужик… говорит о камере на моей шее! Знает о камере на моей шее!

– Откуда вы?.. – охнула я, интуитивно хватаясь ладонью за чокер и забывая, как надо обращаться к хамам.

– А от кого, по-твоему, твоя тупая мамаша узнала про эту лафу? – выплюнул дядя Стас.

И вот тут я сделала всё, чтобы свернуть противостояние и увести его в ближайшую от больницы кафешку.

Это было какое-то задрипанное местечко с клеёнчатыми скатёрками и душком жаренных в машинном масле чебуреков. Но мне совершенно наплевать: главное, рядом. Этот мудень так и норовил сорваться с крючка по пути. Но мне в первый раз за всё время тут стало по-настоящему интересно и действительно захотелось узнать о прошлом матери.

– Ну и что тебе рассказать? – насмешливо хмыкнул дядя Стас, всё ещё демонстрируя весь спектр неприязни, когда официант принял заказ и удалился. – Стася отучилась все одиннадцать лет, а я – девять и пошёл в техникум. Когда она из школы выпустилась, я был уже совсем взрослый и даже начал работать. А потом узнал про новомодную платформу для упакованных дядек и тёток, – всё-таки взялся рассказывать он. – Типа можно походить в ошейнике и получить бабла на халяву. Ну зарегался сразу, прошёл анкетирование. В натуре прислали камеру. Стремался сначала таскать на шее побрякушки, но они как-то стихийно в моду вдруг вошли, и у баб, и у мужиков. Так что я то и дело подрубался. Не чтобы там потрахаться, мыться около зеркала или посрать, я же не больной, – воинственно, словно бы я уже в чём-то обвиняла вслух, прибавил дядя. – Типа занятия, подработка. Всё в общественных местах. Разжился карманными деньгами, ну и сболтнул Стасе, как можно подзаработать на мороженку. А она загорелась прямо, готова была денно и нощно камеру таскать! – Тон дяди наполнился брезгливостью и праведным гневом, ну цирк! Как раз принесли кофе, и он зыркнул на официанта, словно тот норовил подслушивать грязные тайны. Очень мнительный псих. – Болтать стала, что так вообще можно не работать, – продолжил дядюшка потише. – В Екб засобиралась. Тут как раз баба Юля отчалила к ангелам, и мама с папой решили, что надо её квартиру продать, а нам обоим поступить в нормальные вузы. Я уши развесил, планов настроил. Не про то, чтобы на СТО двадцать лет проторчать, уж поверь, – обвинительно и грозно присовокупил он, хотя при чём тут вообще я?! – Стася стала брыкаться, типа на хер не надо это высшее образование. Сначала требовала ей отдать её часть деньгами, но тут мама с папой в позу встали. Поссорились они капитально, как в бразильском сериале. С драматическими сценами, битьём вазочек о стену и проклятиями. Отец докричался до того, что Стася ему больше не дочь. Ну а пока я к экзаменам готовился, – торжественно подытожил свою трагическую историю мой странный собеседник, – Стася для себя что получше придумала. Спиздила все бабки в ноль и свинтила, только мы её и видели. Я так и остался сраным механиком. А она, уверен, отлично там устроилась: если четыре ляма в кармане, фиговина эта на шее и полностью нет совести, можно не только в Екб, но и в Москве окопаться! А то и за границу свалить. Ну-ка, скажи, пошла твоя мамка на работу в итоге? Или так и скакала в ошейнике, пока её не распидорасило? А? – Он уже кричал на всю кафешку. – Я тебе скажу: поделом! Вообще не жалко суку. Она мне всю жизнь перекроила. И тебя научила, да? Хорошая работа, лафа, так? Только чтобы на эти бабки жить можно было, снимать надо не прогулочки по улицам и не то, как пиццу домашнюю ебашишь. Там такая дичь в настройках профиля, что стрёмно даже читать. Ну ты в курсе, я вижу. Небось вы со Стасей и ноги на камеру раздвигать готовы, или скажешь – нет? – сверкнул дядюшка гневным взором. – Вообще я реально думал, что всё про неё могу представить, но она переплюнула и зарегала в Обсерваториуме дочку! Семейный бизнес? – подался он вперёд.

– Слушай, я вообще не то чтобы сильно любила мать, но проституткой она не была никогда, – проворчала я, помешивая какой-то отвратный белёсый кофе. – А тебя никто не заставлял торчать на СТО. И в вуз, вообще-то, можно и на бюджет поступить, если мозги есть. А ещё без вышки нормально работать. Особенно, блин, в Нижнем Тагиле! – разозлилась уже и я. – Мама, может, и стырила что, но не твоё заработанное. Если бы бабка эта жила сто лет, ты бы её в своём СТО обвинял, умник?

– Не надо меня тут уму-разуму учить, курица! – рассвирепел дядюшка и двинул по столу кулачиной, расплёскивая мою и свою бурду из чашек. – Не доросла ещё старших учить!

– Не сильно-то ты в вуз собирался, если после девятого класса полез в техникум, – не испугалась я.

– Слышь, харе на мне зарабатывать! – вдруг опомнился дядя Стас. – Завершай сеанс, а потом будем разговаривать, понятно? Умная очень?!

– Ну и о чём с тобой разговаривать? – сложила я руки на груди.

– Значит, слушай сюда: сунешься к матери или отцу ещё раз, урою! – объявил он. – И не надо им названивать и мозги пудрить! Ты, может, по заказу сюда полетела, а? Какой-то постоянный наблюдатель Стаси послал? Я вообще не удивлюсь, если она бабло тырила на камеру! Двойная выгода! А может, вообще это не её идея, а?

– Обсерваториум не позволяет давать незаконные задания, – напомнила я кисло.

– Ха! А скрытое наблюдение за кем попало – законное? Трах – законный очень? Когда партнёр вдруг оп – и в порнухе снялся? Это, вообще-то, статья! Или поход в баньку? В женскую раздевалку? Сильно законный? – Он вопил так, что, будь на его шее камера, уже явно лишился бы учётки. Интересно, такие штуки как-то фиксируются на чужих устройствах? Отправит мой чокер сигнал о нарушении политики конфиденциальности? – Да вас всех надо сажать! – рявкнул дядя Стас. – Ещё раз сунешься к матери, я в полицию сообщу, что ты тут снимаешь кого попало для извращенцев и на том зарабатываешь!

– Ты уже никогда не сможешь подрабатывать моделью после такого, – уведомила я.

– Да ты больная, что ли?! – возмутился Стас так, словно я его уличила в массовом расстреле старушек. – Мне сорок один год! Я эту муть сдал обратно сто лет назад! Ещё я не орангутанил столько времени, за кого ты меня принимаешь? Я же не твоя мамаша!

– Ну, она, по крайней мере, с людьми умела разговаривать вежливо, – припечатала я. – И жизнь свою устроила, вместо того чтобы всех на свете обвинять.

– На мои бабки! – опять двинул по столу дядя.

– Ой, да что можно в Мск на два ляма твои устроить? – закатила я глаза. – А ты, смотрю, ещё внукам планируешь рассказывать, кто в чём виноват, неудачник!

На этом этапе дядюшка вскочил на ноги, процитировал мне половину словаря русского мата и удалился, саданув дверью кафешки так, что официантка побежала орать ему вслед и махать руками.

Ну здорово.

А сколько времени люди лежат в больницах, если их забрала скорая в обмороке? Продержится там Татьяна до среды? Я, уж так и быть, стану её проведывать каждый день, принесу мандаринов. Прокатит?

Я попробовала шмурдяк в чашке и, вытаращив глаза, стремительно ушла в уборную – выплёвывать его в раковину.

Уже почти шесть часов, время посещения в больничке явно закончилось. Буду считать себя на сегодня справившейся и свободной.

Вообще, если уж честно, мне так больше нравится, чем семейные посиделки с блинами и фотографиями. Как-то оно комфортнее. Можно с чистой совестью улететь домой и забыть об этой семейке навсегда.

А на обратном пути мне же тоже надо будет снять чокер? Значит, появится ещё одно сообщение?

На всякий случай я, поднеся к уху телефон, громко уведомила своё отражение в залапанном зеркале о том, что в больницы по ночам не пускают. Звук камера пишет тоже.

Потом погуглила ресторан понормальнее и уехала ужинать.

Это шпионское приключение утомило. Стоило бы посмотреть город, но он оказался невзрачным до невозможности, а ещё к вечеру стало совсем холодно: реально перемещаться только на такси.

Завтра же явно этот мой дядя устроит в больничке засаду. Нужно набраться сил. И вообще, я не спала ночь и очень сильно устала.

После ресторана заскочила в какой-то магазинчик, купила минералки, булку и гроздь бананов на случай ночного дожора, который со мной иногда приключался (ведь без денег на карте доставку не оформишь!), а потом забронила себе гостиницу, с виду приличную.

Вроде и на деле вполне приличную.

Цены Нижнего Тагила на всё и везде оказались более чем демократичные, так что бомжевать не придётся. Можно было бы даже и реально куртку купить, ещё заболеть не хватает. Но сил не осталось, да и всё офлайновое закрывается около восьми наверняка.

Прикатила на такси по адресу из гостиничного приложения.

Оформляли как-то мучительно долго, а я раззевалась, осознав, что едва держусь на ногах.

Затащилась в номер и плюхнула свой рюкзак на ковролин. Казалось, будто этот день бесконечен, как целая другая жизнь. Неужто правда ещё неполные сутки назад я была дома с Бургомистром? Надеюсь, Даша его там не обижает.

Хотелось завалиться на кровать, но нельзя спать в тоналке – не то кожа потом будет сухой настолько, что ты прямо чувствуешь её на лице.

Я вытащила косметичку и поволоклась в ванную, умываться. Отодрала перцовый пластырь. На душ сил не было. Да я никогда и не принимаю душ перед сном, только по утрам. Он же бодрит, даже горячий.

Хотя мне казалось, что одежда пропиталась старческим запахом квартиры Татьяны, а потом и больницей. Но это больше вопросы к шмоткам, которые я тут не постираю. И переодеться не во что, я же напялила из-за холодины все сменные свитерки разом.

Вернувшись в комнату в одних трусах, я вылила в электрочайник поллитровку гостиничной минералки без газа со стола и клацнула кнопку. В органайзере торчали стики растворимого кофе и два пакетика чая. Вот его и хлебну.

Ожидая, пока вода закипит, я упала на кровать, всерьёз рискуя, что не найду сил доползти и наполнить чашку. А потом, чтобы скоротать время, глянула телефон.

Встать придётся: осталось семь процентов заряда, значит, надо ещё выудить шнур из рюкзака.

И ещё пришло сообщение в мессенджер.

Я думала, это что-то типа напоминания о том, что я стриглась или делала эпиляцию уже месяц назад, и пора бы принести отправителю денежек и себя на повторную процедуру, или дурацкий дежурный вопрос об очередном исчезновении от кого-то из сокурсников.

Но это было сообщение с того самого номера.

От моего наблюдателя.

Я успела надумать в секунду кучу ужасов, вроде продления «командировки» в связи с госпитализацией бабули, и даже начать представлять, как буду жить три дня с ней после выписки под активную оборонительную кампанию Стаса, но текст огорошил совершенно своей теперь уже полной абсурдностью:

«Ева, забери из квартиры Татьяны Свиридовой полный комплект осенней одежды: все предметы гардероба, включая нижнее бельё, колготки или носки, низ и верх любой одежды. Забери их с собой и можешь улетать. Твои счета разблокируются в день приземления в Москве».

Глава 7: Кража с проникновением

Телефон вздрогнул вибрацией и разрядился совсем.

«Это что ещё за дичь такая?» – думала я, откапывая зарядку. Они мне скажут тест ДНК заказывать, что ли? Это на самом деле не моя бабушка? Тогда почему одежда? Уж лучше зубная щётка, нет? Окурок, немытый стакан, облизанная ложка… С одежды ничего не выделится толком же.

Но других причин красть у старушки шмотки мне в голову не пришло.

Да и как, собственно? Она же в больнице.

Нет, перспектива свалить отсюда мне очень понравилась. Так-то уже немного времени до зимней сессии, я и без всего этого профукала почти весь семестр. И неплохо было бы чутка взяться за ум, если я всё-таки хочу получить когда-нибудь диплом.

Сунула вилку в розетку и рассеянно залила чайный пакетик кипятком.

Всё ещё больше всего хотелось завалиться в постель.

Перенеся чашку к кровати, я подождала загрузку, перечитала заново и заскринила сообщение.

Закрыла глаза, чтобы всё это хорошенечко проанализировать по методу Шерлока Холмса. А как удалось уснуть – сама не поняла. Наверное, сказалась накопленная усталость. Не спать несколько суток подряд я не умею и практикую подобное крайне редко. Ну разве что если накануне экзамена занесло в ночной клуб.

Короче, я вырубилась.

А утром (точнее, проснувшись за полдень) поняла, что свистнуть из квартиры одежду, когда там находится хозяйка, – крайне проблематично. Если только мне не дадут остаться ночевать и не положат в комнате со шкафом. Но навряд ли дядя Стас такое допустит, будем честны.

Вот только, конечно, вскрывать квартиры я не умею. Залезать в окна – тоже. Да и этаж там не первый. И даже не последний.

Вызвать взломщика замков? Дома я делала так один раз, когда просрала ключи, пока мать летала на гончарную выставку в Милан. Ну да, она, в отличие от меня, не сидела на одном месте, особенно в последние годы.

Ключ натурально испарился, до возвращения второго комплекта из Италии оставалось четыре дня, и я стала звонить по номерам в первых же ссылках по соответствующему запросу. Отвалила одну восьмую своего ежемесячного гонорара Обсерваториума! И с тех пор держу запасной комплект ключей в ячейке-сейфе у нашей консьержки.

Вот только за взломщиком наблюдали пристально, а у меня проверяли документы с пропиской. И соседи выглядывали. А ещё это долго и шумно.

В маленьких городах вообще все друг друга знают. Наверняка поймут, что я не из квартиры Татьяны.

А тогда – что?

Я припомнила, что Стас закрывал двери матери ключами из её сумки, которую взял с собой, когда прикатила скорая и санитары водрузили старушку на носилки с колёсиками.

Вроде сумка поехала с нами.

Он оставил её в больнице или утащил домой?

– Зачем, зачем даёшь себя увлечь, – декламировала я вполголоса, разрезая яичницу в ресторане отеля.

Это безобразие опять начало увлекать!

«Думаешь, мне такое не по зубам?» – не сдержавшись, написала я на салфетке нашедшейся в рюкзаке ручкой и подержала перед камерой. Азарт так и приплясывал внутри.

Его несколько остудила уличная холодрыга. Вообще, лучше бы приключенческим приключениям проходить в тёплых краях, вы не находите?

Мне просто несказанно повезло: старушка спала, а та самая бежевая дамская сумочка из кожи лежала на нижнем ярусе прикроватной тумбочки. И да, мне разрешили посещение: в приёмном покое дежурила вчерашняя медсестра, и она меня помнила – мы же приехали вместе с бригадой на скорой. Между прочим, это я заплатила за такую услугу – может, только потому дядя Стас и терпел меня рядом.

Итак, я всерьёз собралась стырить чужие ключи и вломиться в чужую квартиру.

Хотя это ведь квартира моей бабушки, как-никак. Ну, если тест ДНК не покажет сюрпризов. Или к чему там это всё?

С неудовольствием я обратила внимание, что начали трястись руки. Ладно, я не прямо совсем новичок в этом чёрном деле. Однажды на спор (хотя больше для своего наблюдателя) вынесла из гипермаркета самую дорогую бутылку рома, которая там имелась на полках без пластиковых коробов. И раз вытащила портмоне у одного парня. Правда, потом прислала ему его назад с курьером – потому как не наживы ради, это был эксперимент из разряда моих безумств.

Но вот в чужие квартиры без спросу я ещё никогда не пробиралась.

Татьяна пошевелилась, и я поспешно сунула сумочку в основной отсек рюкзака, который подразгрузила в номере гостиницы, продлённом на сутки.

– Стася… – пробормотала бабуля.

Я вздрогнула. Не считаю, что похожа внешне на мать. Всегда старалась, чтобы такого не было: мать коротко стригла волосы – я ношу длинные, мать предпочитала классический стиль – мне пришлось сфокусироваться на эпатаже, мать красилась в блондинку – я вообще не прикасаюсь к краскам для волос. У нас совсем разные формы носа, овал лица, жесты и манеры. Были.

Ни разу и никогда ни от кого не слышала, что мы с матерью похожи.

– Прости… забыла… – забормотала старушка слабым голосом. – Забыла, как Стася тебя назвала…

Ага, не маразм всё-таки.

– Ева, – проговорила я.

– Евочка, – мечтательно сказала старушка. – Не сердись на моего сына, он вспыльчивый очень. Мама твоя сильно его обидела. А я верила, что она когда-нибудь вернётся. Но вот, не сложилось. Зато ты теперь есть.

Вот же чёрт! Надо бежать, пока мне не стало жалко эту бабку! Нет, нет, нет: никакой привязанности к родственникам у меня не будет! Эти ребята всегда предают, стоит только подпустить их поближе. Уж мне ли не знать? Мать кинула на большие деньги своих родителей и забыла навсегда, а мою жизнь продавала, как пирожки на вокзале. Дядя Стас готов меня закопать. Я сама почти обрадовалась исчезновению родительницы из своей жизни. Отец мать бросил беременной. Родственные связи – фуфло, ни за что не стану в них впутываться!

– Вам… отдыхать нужно… – пробормотала я.

– Посиди со мной, Стася. Ева, – исправилась старушка.

И мне очень сильно не понравилось, как сжалось что-то внутри от её слов. Ещё и глаза защипало.

А я не плачу. Никогда. Точнее, с тринадцати лет. Нечего наблюдателю считать меня слабой.

К счастью, через полчаса Татьяна сама неловко попросила уйти и приходить завтра. Потому что позвонил дядя Стас и сказал, что подъезжает к больнице.

Вот и славно. Потом бабуля решит, что он меня и вспугнул.

Чем дольше я тут останусь и чем чаще буду видеть эту женщину, тем сложнее ей будет со мной расстаться. Делать ей больно совсем не хотелось. Вот это всё – вообще не моя идея, а дурь наблюдателя.

Блин, надо было представиться Свидетелем Иеговы. Или каким-нибудь волонтёром, который приехал сообщить о смерти матери. А не её внучкой.

Надо было про мать и не говорить.

Загнала бабулю в больницу. Она и так не самая счастливая в мире женщина.

Хотя, вообще-то, это дядя Стас виноват, а не я.

Татьяна попросила записать для неё мой номер, но я поспешно вбила в её телефон какие-то произвольные цифры. Никаких мостиков, извините. Никакой родни.

На душе скребли кошки. На самом деле я очень редко кажусь себе сукой. Но вот сейчас – очень уж ярко. И это неприятное чувство.

Только если я оставлю эту компашку в своей жизни, всё лишь ухудшится. Потом дядя наверняка сдаст им про камеру. Они возьмутся меня спасать. Ещё, чего доброго, к ментам пойдут, и я лишусь заработка. Нет, простите уж. Надо один раз это всё отрезать и вернуться к прежней жизни.

К моему ликованию в кабинке туалета вышло найти в бежевой сумочке связку ключей. Их было много, одиннадцать штук. Значит, старушка держит всё на одном кольце. Вот и отлично.

В такси я поняла, что трясутся пальцы. Это злило. Не люблю чувствовать страх. Предпочитаю делать вид, что страх вообще мне не свойственен. Если понимаю: меня что-то пугает – тут же начинаю это преодолевать, незамедлительно. Показалось, что в шкафу призрачный скелет, – встала и открыла дверцы. Заметила, что высота мне неприятна, – записалась на прыжки с тарзанкой. Признаки клаустрофобии? Полезла в пещеры. Увидела, что на улице темновато и безлюдно, – попёрлась пешком. Мерзкий таракан прибежал невесть откуда? Раздавить голыми руками. Ева ничего и никогда не боится.

Надо побыть взломщиком – и пожалуйста. У меня кишка не тонка.

Водила-мудак запретил курить электронку. Вообще оборзевший. Она же выветривается за десять секунд!

Сигарету я всё равно потягивала, просто незаметно. Так, как наловчилась делать в общественных местах. Но почему надо скрываться от оплаченного таксиста?

Злиться на него было очень удобно. Я сочинила в голове длинную речь и оттачивала детали, пока поездка не закончилась.

Вместо размышлений о взломе чужого жилья.

Около подъезда Татьяны сердце уже билось где-то в горле.

А ну как дядюшка Стас обнаружит меня в квартире матери? Ещё двинет вазой и закопает в лесочке. Хотя ладно. Этот обиженный жизнью нытик навряд ли на такое способен.

В конце концов, скажу, что она сама дала мне ключи.

Да и что ему тут делать?

Я обошла дом, рассматривая окна на нужном этаже и пытаясь понять, какие относятся к Татьяниной квартире. Безнадёжно. Но вообще свет не горел там нигде. Уже стемнело.

Поднималась я медленно. Не только из-за своего состояния, но и потому, что лампочка горела лишь на пролёте первого этажа. Дом казался каким-то ветхим, а в подъезде скверно пахло от мусоропроводной трубы.

Я успела замёрзнуть, даже пробираясь по ступеням. В Нижнем Тагиле какая-то зимняя аномалия.

Чуть не профукала нужную дверь. Но потом всё-таки подсветила экраном и вернулась вниз. Третий ключ со связки подошёл.

Итак, я вломилась в чужую квартиру.

Рука сначала потянулась к выключателю, но потом я передумала. Вдруг Стас живёт в доме напротив? Ну вот вдруг?

Прикрыв дверь, я, подумав, повернула сначала вертушку замка, а потом и задвинула щеколду. В теории в этот момент должно было стать поспокойнее, но вышло почему-то наоборот.

Суперстрёмное мероприятие.

Взломщики, выходит, адреналиновые наркоманы. Мне, кажется, даже прыгать с моста на тарзанке было не так стрёмно, как теперь. Хотя я не жалую высоту. Но даже уже стоя над быстро бегущей внизу речкой в жуткой некомфортной сбруе и хорохорясь перед наблюдателем, я не дёргалась так, как сейчас. Словно детский кошмар, боязнь темноты, вернулся и снова завладел моим телом. Страх физически сковывал движения.

– В жизни всё нужно попробовать, – пробормотала я себе под нос и включила фонарик на телефоне. В подъезде хватало света экрана.

Старческий запах въедался в ноздри. Надо поскорее закончить и свалить.

Вероятнее всего, вещи в шкафу, да?

А шкаф в спальне. И где тут у нас спальня?..

Я прошла мимо гостиной, размышляя, не логичнее ли залезть в корзину грязного белья. А с другой стороны – про ДНК же я придумала, в сообщении этого не было.

И вдруг затылок словно бы сжало, втянуло в вакуумный насос: я отчётливо уловила боковым зрением движение в полутьме самой большой комнаты.

Страх заставил застыть и вырубил даже дыхание. Ох, мамочки.

Я медленно-медленно повернула голову. Метнуться назад? Пока буду открывать все замки, это уже…

Что такое «это»?..

Хотелось заорать. Или показалось?

Но там качалась штора. Качалась штора на закрытом окне. Окно точно закрыто, потому что в квартире тепло, а на улице – адская холодина. И этот спёртый воздух с въедливым душком. Но кто же тут прятался за шторой, чтобы дождаться меня? Дядя Стас? Сидел в темноте? С ножом? С удавкой?

А может, он будет бить меня до полусмерти? И потом скажет, что это была самооборона, я же проникла в чужое жильё…

Истошно мяукнул кот, и я уронила телефон.

А потом рассмеялась нервически и отыскала под диваном источник своих страхов: два зелёных глаза горели в темноте крохотными фарами дальнего света.

Блин, вообще-то, кот – это хреново. В том смысле, что котов приходят кормить.

Я нервно оглянулась на дверь.

Выпрямилась и уже без страхов двинулась искать спальню. С котом как-то поспокойнее. Я и Бургомистра-то заводила, чтобы не трястись одной в квартире, когда мать куда-то уезжала надолго. Хотя это, конечно же, секрет. Наблюдатель уверен, что я – сама смелость.

Так, окей. Вот шкаф, в нём – шмотки. Поделено пополам – в части одежда мужская, в другой – женская. Но Татьяна живёт не особенно богато, и отнимать у бабушки используемые вещи мне не хотелось. К тому же это очень заметно.

Я принесла из коридора пуф и влезла на него, открыв шкафчик повыше. Там тряпки лежали стопками. Вытащила наугад что-то из середины.

Безымянный кот пришёл в комнату и потёрся о ножки пуфа.

Надо будет перед уходом покормить, вдруг этот дебил Стас вообще про него забыл? С него станется, абсолютно не удивлюсь.

Я оглядела пару тёплых шерстяных кофт. Выбрала самую мерзопакостную: с дурацкими цветами в виде аппликации из слипшихся розочек и с кучей свалявшихся на шерсти катышков. Такую точно Татьяне не стоит больше надевать.

Кинула на кровать.

Штанов в этом ящике не оказалось, и пришлось выбирать на вешалках. Я остановилась на отодвинутых в дальний угол мрачных леопардовых лосинах. Такие вообще стоило бы законодательно запретить.

Потом выбрала в ящике с нижним бельём самые заношенные трусы и желтоватый, когда-то белый, лифчик. И ещё носки с мультяшным принтом. Точно после шестидесяти такое надевать не стоит.

Утрамбовала странную добычу в рюкзак, потом наведалась в ванную и реквизировала зубные щётки. Вдруг мой наблюдатель всё-таки пересмотрел телевизионных бредней в детективных сериалах и не врубается, где лучше брать ДНК? Я в этом немного разбираюсь, благодаря той самой девахе-лектору, которая работала в ток-шоу.

Я старательно отнесла на место пуф.

Хотя всё равно же забрала щётки… Ну да ладно.

Перед тем как сбегать из квартиры, обшарила ящики на кухне и обнаружила влажный корм в пакетиках. Высыпала безымянному коту разом две упаковки и заменила воду в мисочке. Как минимум этот пушистый засранец был очень рад моему визиту: сразу же кинулся трескать.

Ещё трижды прокляв дядю Стаса, который даже не допёр покормить матушкиного питомца, я раскрыла ещё два пакетика и выдавила содержимое прямо на пол рядом с миской, а потом насыпала к тому же сухого корма из банки, вывалив всё, что было внутри. Подумала и налила в большую салатницу до краёв воды, поставила рядом со всем этим безобразием: от сухого корма котики много пьют.

Конечно, теперь на сто процентов видно, что тут кто-то был. Но лучше пусть ломают голову над этим, чем кот будет сидеть голодный. А если Татьяну неделю не выпишут?.. Не сильно-то ей понравится найти дома полудохлого кота и слушать бредовые оправдания своего чудо-сыночка.

Я погладила чёрные уши, но их обладатель даже не отвлёкся от трапезы.

– Счастливо оставаться, дружок, – шепнула я и двинулась к двери.

Опять стало стрёмно.

Но всё-таки удалось закрыть замок и выбежать из подъезда без приключений. И ещё я зачем-то вытащила из рюкзака все остававшиеся у меня наличные, кроме пары крупных купюр, и впопыхах растыкала их в карманы верхней одежды на вешалке и в зевы стоящих в коридоре у зеркала сумочек. Это, конечно, далеко не два миллиона. Но старушка и её болеющий муж, мой так и не виданный дедушка, жили довольно скромно.

Надеюсь, она не свяжет со мной хотя бы это и решит, что просто забыла про какие-то деньги.

Такси ехало так долго, что я опять околела. Ещё только пневмонию схлопотать не хватало…

В гостинице я отогрелась чаем с облепихой в ресторанчике лобби, выбирая билеты на завтрашний послеобеденный рейс. Потом вспомнила, что заблокированы счета, и вступила в долгие переговоры с официанткой: той показалась подозрительной моя просьба купить билеты онлайн и забрать наличные. Девица сначала просвечивала купюры в машинке у кассы, потом решила, что это не показатель, и вынудила меня идти с ней к банкомату в холле и класть деньги сразу на её счёт, дальше отказалась вбивать свою карту на моём мобильном, даже при галке «чужой компьютер», и пришлось вносить в графы авиакомпании мои данные на её телефоне. Всё это заняло ну очень много времени.

Зато теперь у меня был электронный билет.

И вылет в три часа дня. То есть я успею поспать до выселения, заехать в больницу, чтобы подкинуть на место сумку, и попаду на свой рейс. Не кукуя в аэропорту часами.

На этот раз очень долго не получалось уснуть. Мысли о бабушке упорно лезли в голову. Я ворочалась, бегала в уборную, выхлестала всю минералку и потопала среди ночи вниз, покупать в автомате запас.

Туда зачем-то напихали минерально-столовую мерзкую дрянь. А ресторан уже закрылся.

Нет, на мороз не вылезу.

Вернулась в номер, легла на спину, уставилась в потолок и начала методично уведомлять наблюдателя, какое непомерное свинство – вся эта затея. И не по отношению ко мне, а по отношению к материным родителям.

Я так делаю время от времени, когда рядом никого нет. Разговариваю с наблюдателем. Делюсь своими соображениями на тот или иной счёт. Много говорила ему о матери когда-то. О своих однокурсниках и преподавателях. Раньше – об одноклассниках и училках в школе. О просмотренных фильмах, прочитанных книгах (хотя навряд ли он их со мной читает, если честно). Разговоры с самой собой в моём случае – никакой не первый признак сумасшествия, потому что меня вполне могут слушать именно в этот момент.

Хотя, скорее всего, сейчас наблюдатель спит. Если он в моём часовом поясе. Ну, то есть в часовом поясе Нижнего Тагила. Вообще, в Москве сейчас только два ночи, может, и не спит. Я редко сплю в такую рань.

Наблюдатель похож на воображаемого друга – никогда не отвечает, но можно представлять его реплики.

Правда, сейчас я первый раз по-настоящему его отчитывала. И обвиняла.

За свою жизнь я обвиняла и костерила на все лады кого угодно, но наблюдателя – никогда. Даже в голову не приходило. Я же его не знаю. И, вообще-то, он меня содержит. Грех жаловаться.

Только вот это всё было настоящей подлостью.

Жаль, что до сих пор не изобрели таблеток от памяти. Выпил – и забыл ненужное воспоминание.

Это, и ещё абсолютно всё про мать.

Учёбой займусь. Вот прилечу, обезопашу свои накопления, и прям реально займусь учёбой.

По-моему, я не совсем спала в ту ночь. Наверное, то и дело проваливалась в дрёму, но это неточно. Утром сдалась, свела своё тельце на гостиничный завтрак, засунула в рот плошку хлопьев с молоком.

Безымянному коту, наверное, тоскливо.

Мне снова несказанно повезло: Татьяна была на процедурах, мне велели подождать в палате. И вышло оставить сумку и сбежать в аэропорт.

Опять приехала за миллион ненужных часов.

Уже около входа вдруг поняла, что чокер-то на шее. Неуверенно застыла, дрожа под ледяными порывами ветра. И тут камера сама упала, потому что расстегнулся замок.

Подумав немного, я выкинула её в урну на улице. Всё-таки это замаскированное устройство слежения, вдруг возникнут вопросы? Не даром же мне велели оставить чокер в Москве и прислали тут другой, а не сказали сунуть в чемодан. И инструкций больше не поступало.

В чистой зоне наконец-то захотелось спать по-настоящему.

Безумное какое-то вышло приключение…

И что теперь? Таки отправят со шмотьём в лабораторию ДНК? То-то наблюдатель порадуется, что я догадалась взять зубные щётки… Не очень он подготовился. Хоть бы погуглил, что ли...

Я так устала, что уже не рефлексировала из-за отсутствия чокера. Вообще провалилась в сон, едва мы взлетели: рваный и тревожный, то и дело выныривая из-за падающей вперёд головы. И кресло было кошмарно неудобным. Плюс попался беспокойный сосед.

Никакие курьеры не звонили после приземления и в такси. Счета оставались заблокированными.

Дома, обласкав укоризненного Бургомистра, я поёжилась: гостиная странной и чужой смотрелась без привычной плазмы. Проверила телефон – без сообщений.

Решила надеть чокер и тут же ложиться спать, а остальное решить позже.

Но только чокера на стиральной машинке не было.

Глава 8: Скверное положение

Я стояла столбом, пялясь на стиралку и не обращая внимания на домогательства Бургомистра, уверенного, что вновь приходящий в квартиру человек обязан его покормить.

Внутри, завязываясь узлами в животе, расползался леденящий ужас. Кожа встопорщилась острыми бугорками.

Я же не смогу жить по-другому. Не могу остаться одна. Нет.

Рука снова метнулась к чужому, гладкому горлу без чокера.

Я сглотнула, отказываясь верить в происходящее. Понеслась к телефону и панически набрала ещё раз номер, с которого приходили сообщения наблюдателя. Он был по-прежнему отключён.

Сердце стучало так, что я его слышала ушами. В голове вообще шумело, и руки ходили ходуном.

Написать в поддержку Обсерваториума? А что они мне могут сказать? Если наблюдатель слился. Но куда делся чокер?! Он же не мог исчезнуть из закрытой кварти…

Мой безумный взгляд метнулся по ровненько придвинутым к столу стульям, по тумбочке, на которой уже не было бутылки вина и штопора с насаженной пробкой, брошенных мной, по переместившейся с пуфа на вешалки открытого шкафа куртке, которую я надевала в поездку за авиабилетами.

Со стиралки пропал не только чокер, но и пустой бокал. Зеркало над умывальником сверкало чистотой в ореоле подсветки.

Даша!

Я почти бегом понеслась в свою спальню и начала лихорадочно выдвигать ящички трюмо. Господи, ну я и дура!

Чокер с камерой домработница аккуратно сложила туда, где хранились все мои украшения.

Я схватилась за него, как за потерянный философский камень.

И тут же на себя разозлилась.

Постаралась надеть непринуждённо и не подавать вида, в каком нахожусь состоянии.

Да, про это нужно будет подумать. Это я точно испугалась, что лишусь выплат, или пожаловал Стокгольмский синдром?

Очень показательное вышло путешествие.

Необходимо поспать.

Я покормила Бургомистра, взяла из холодильника питьевой йогурт и, едва пригубив его, отрубилась до обеда следующего дня.

Ева – тот ещё ходок в институты.

Когда проснулась, счета оказались разблокированными.

Вместо того чтобы прыгать от радости, я позвонила в банк и уведомила, в каком отделении хочу сегодня же забрать всю сумму.

Потому что вот эти вот пляски с бубном мне всё-таки не нужны.

К вечеру выяснилось, что мои миллионы – это вовсе не чемодан денег, а лишь стопка пухлых пачек.

Носить всё это по городу в рюкзаке я не боялась: никому и в голову не придёт, что у современной девчонки при себе небольшое состояние в неудобных бумажках.

Впрочем, нет. Кое-кому придёт.

Вспомнив о новом странном амплуа своего наблюдателя, я заспешила домой.

Но даже там задумалась. Точно ли так правильно было снимать деньги? Их не заблокируют теперь, да. Но если бы деньги стырили из банка, то можно было бы наезжать на банк и чего-то требовать. А если их как-то стырят из квартиры? Просто вдруг? Подкупят Дашу, взломают камеру хранения у консьержки с запасным ключом…

Хотя зачем бы?

Вот же не было печали…

Зато беготня не давала думать о Татьяне, и это было хорошо.

Сейф, что ли, купить? Ввести комбинацию, загородив камеру?

Открыть счета в разных банках? На этом я оставила немного, на бытовые нужды. Все не заблокируют же? Или заблокируют?

Я успела заказать сейф с доставкой и установкой завтра и карты трёх банков, которые должны были привезти курьеры, когда пришло новое сообщение.

И хотя я решила делать ДНК, или что там у меня попросят, даже без всяких угроз, просто из любопытства, сказать, что задание меня огорошило – это не сказать ничего.

– Что за дичь? – одними губами спросила я у пустой комнаты.

«Ева, чтобы продолжить сотрудничество и получать ежемесячные выплаты в полном объёме, надень всю одежду Татьяны Свиридовой, которую привезла, и отправляйся сначала на занятия в институт, потом, вечером, в торговый центр. Сдай верхнюю одежду в гардероб и пройдись по магазинам (минимум – три часа)».

Какого… лешего?..

Кажется, я моргала и не верила минут пять.

А сообщение никуда не девалось.

Лицо искривилось в гримасу.

Он хочет… чтобы я надела бабкины трусы и леопардовые лосины? В институт?!

Что за безумное, дикое извращение?!

Чтобы обо мне все шептаться начали и навечно клеймили фриком?!

Я вскочила и зачем-то вытащила затолканные в рюкзак шмотки на белый свет. Они были ещё ужаснее, чем я помнила!

Леопардовые лосины тоже оказались укрыты катышками, да ещё и протёрлись на заднице в тонкую паутинку. Кофта представляла собой адовый мрак безвкусицы. А чужие трусы – это вообще опасно, пусть и стиранные! Ладно, может, не опасно, но… И кто там знает, как она стирает. Может, руками.

Меня передёрнуло.

Я не могу в этом пойти в институт, мне там ещё три с половиной года учиться!

Может, наблюдатель ушёл в запой? Квасит там уже почти неделю, выкидывая крендели вроде этого? На трезвую голову такое и не придумаешь!

Зачем-то я извлекла зубные щётки, взятые в квартире Татьяны, вышла на площадку и спустила их в мусороприёмник. Ещё скажут чистить этим зубы!

Тест ДНК, блин! Почему я не взяла приличные вещи? Хотя бы немножечко нормальные?! Почему, творец небесный, мне попались эти леопардовые лосины?! Честно, даже не знаю, что можно было отыскать у старушки похуже…

Ладно, ну это же точно прикол, да?

Впрочем, унизительные задания были отдельным разделом Обсерваториума, пользовались спросом и неплохо оплачивались, из-за чего многие модели ставили соответствующую галочку в своих анкетах.

Но одно дело сходить за хлебом с намыленной шампунем головой потому, что тебе нечем оплатить коммуналку, и другое – я! Я вообще не давала согласия на задания! У меня совершенно другой контракт!

Только даже пожаловаться теперь не на что. Потому что загадочная ерунда со счетами разрешилась. Более того, я даже не заскринила первое сообщение! А если постоянный наблюдатель после двадцати лет решил давать задания, то это – его право. Теоретически. Разве что пожаловаться на то, что я не заполняла анкету… Но он ведь может просто выбрать другую модель, более сговорчивую, там, в своём запое. И не вернуться.

Хрена с два я, второкурсница, найду работу с зарплатой даже в половину привычных ежемесячных выплат!

Что такого в леопардовых штанах? Немалое число (странных) людей покупают их добровольно, даже вот моя бабушка. В конце концов, это тоже вызов. Вроде высоты. Может, я просто неверно угадывала, чем можно удивить своего наблюдателя.

Или это женщина. Или он завёл себе женщину недавно, и она решила меня проверить. Или…

Да половина города с радостью будет каждый день носить леопардовые штаны за четыреста тысяч в месяц.

А с другой стороны – сейчас сдамся, а послезавтра скажут идти в институт голой, как та леди Годива.

Я зажмурилась.

И решила просто прикинуть, насколько это ужасно.

Без бабкиных трусов, конечно. Ладно, потом просто надену их на свои, как купальник в примерочной.

Выглядело это как леденящий душу пиздец.

Я даже не знала, что меня можно настолько испортить. У меня нормальная фигура и вполне себе миленькое лицо. Была тень надежды, что всё это «даже в рубище будет отлично выглядеть». Но рубище и леопардовые лосины – разные вещи.

Господи, это точно придумала озлобленная баба! Мужику вообще не придёт в голову подобное издевательство!

Неужели мой наблюдатель – женщина? У которой начался ПМС восьмидесятого левела? Может, её бросил муж и ушёл к какой-то студентке, а она на мне решила отыграться?

Бабкины вещи даже ощущались как что-то инородное.

Нет, не смогу в этом пойти на учёбу!

Я отбежала от зеркала, схватилась за электронку и села нервно курить, с отвращением глядя на леопардовые колени.

Казалось, даже Бургомистр смотрит на это с насторожённой брезгливостью.

Я сжала виски.

Ладно, а если таки всё? Ну отвалится съехавший с катушек постоянный наблюдатель. И к чёрту его вместе с одиночеством при таком раскладе! Уж как-нибудь привыкну. Как-то же живут все остальные люди, правильно?

Можно кинуть анкету в общий доступ. Зарабатывать так, как делала мать до моего рождения. Конечно, суммы сильно изменятся, но это – постоянный доход. Потом на работу устроюсь. Я же собиралась работать.

Налив вина и притарабанив в гостиную ноут, я взялась штудировать сайт Обсерваториума.

Результаты оказались удручающими.

На платформе сейчас было зарегистрировано почти восемь миллионов моделей. Это же половина населения Москвы! Во времена молодости матери Обсерваториум был чем-то новым и невероятным, и тогда на доход от трансляций можно было жить. Сейчас, когда на рынке столь обширное предложение…

Я перешла в пользовательский раздел, отсортировала анкеты по популярности, и с тоской уставилась на многие страницы с профилями тех, чьё время не покупали ни разу. А скольким удалось продать пару часиков за весь период после регистрации?

Чтобы сейчас жить на дотации наблюдателей, нужно будет выполнять задания и делать что-то необычное. Предлагать интересный контент, а не просто походы на учёбу и немножко безумных выходок.

Я посмотрела расценки за часы у самых популярных моделей. Безусловно, был топ платформы, который зарабатывал даже больше, чем я сейчас – за часы трансляций, а не полный день. Но там мелькали имена, которые и я слышала. Это были известные люди. Актёры, спортсмены, селебрити. Или модели, которые делали дичь. В некоторых анкетах топа в примечаниях вуалировали, чтобы обойти блокировку, согласие выполнить едва ли не что угодно… И ещё даты регистрации популярных профилей были очень давними. Десять лет, пятнадцать…

Нужно быть реалистом.

Моя анкета с единственной покупкой, а та первая отображалась как единственная, потому что трансляция не прерывалась, провалится на дно. А астрономическое количество часов, которое отобразится после завершения сеанса, посчитают багом или накруткой.

Я не покрою случайными заработками от Обсерваториума даже коммуналку за эту квартиру.

И пускай смогу урезать траты, всё равно…

Я взяла калькулятор, пытаясь прикинуть минимальные расходы в месяц. При лучшем раскладе мои сбережения разлетятся лет за пять сто процентов. Но скорее всего, раньше. Что-то сломается. Что-то надо будет купить, крупное. Опять же, я захочу слетать за границу на какой-нибудь курорт, потому что станет можно… Это уже не говоря о том, что люди болеют и иногда серьёзно – мало ли.

И что через пять лет? Через пять лет мне будет двадцать пять. В двадцать три я получу диплом. Кстати, точно – ещё же платить за учёбу. Хрена с два я за пару лет сумею поднять зарплату где бы то ни было на свой минимальный уровень.

Можно продать квартиру и удлинить всё это ещё лет на семь-десять. Только тогда уже стареющая и ничего не умеющая толком я окажусь потом без жилья.

Су-у-у-ука.

Если так смотреть – леопардовые лосины на второй чаше весов казались попросту смехотворным капризом!

Я же прыгнула с тарзанкой, хотя до оцепенения боюсь высоты? Залезла в кошмарную и опасную каменоломню? Что такого в маленьком позоре?..

Да по большому счёту никто толком не смотрит, как кто выглядит. А на улицах встречаются такие пугала, что…

Нужно воспринимать это как вызов наблюдателю, который я придумала сама. Испытание собственной прочности.

Завтра пятница. У сокурсников будут выходные, чтобы подзабыть мой перформанс.

Пришлось переносить доставку сейфа и карт, раз я собралась на учёбу.

Большую часть ночи я пыталась как-то придать жуткому ансамблю пристойности. Пыталась привесить украшений, подобрать обувь, которая превратит этот мрак во что-то стильное.

Хрен там был. Только носки скрывало.

Начала немного ненавидеть Татьяну за то, что когда-то она приобрела эти вещи. И, судя по заношенности, немало так потаскала…

Вино я больше не пила. Не хватает только заявиться на занятия в таком виде бухой.

Стараясь не думать и не представлять завтрашний день, настроиться на то, чтобы прожить его отстранённо, я пыталась найти происходящему объяснение, чтобы просчитать свои перспективы.

Моему наблюдателю минимум тридцать восемь лет, потому что он должен был быть совершеннолетним на момент, когда заключил договор. Но, разумеется, ему намного больше – нужно быть взрослым и иметь причины, чтобы таким заинтересоваться. И ещё нужно владеть немаленькими деньгами, которые не жаль. То есть, девяносто, даже девяносто девять, процентов, что сейчас это пожилой человек. Он начал следить за мной лет в сорок, а то и в пятьдесят. Ему может быть под семьдесят.

Что, если он… умер? Передал меня по наследству? Навряд ли можно было двадцать лет следить за кем-то и тратить такие суммы, но не рассказать близким о своём хобби. И сейчас какие-то взбалмошные наследнички богатенького перца с причудами передают друг другу очки, выдумывая за бутылкой виски, как можно надо мной покуражится.

Ещё есть версия, что мою жизнь покупали всё-таки для какой-то рабочей цели. Например, кто-то писал научную диссертацию по психологии. Можно же двадцать лет такое делать, или в подобное способна поверить только моя мамаша, чтобы себя оправдать?

А если это не один человек, а группа? Скажем, учёных каких-то? В таком случае проще объяснить и продолжительность, и потраченные на меня суммы. А теперь у них сменилось руководство, поменялась задача или пришёл какой-то новый сотрудник с новаторскими идеями…

Больше всего мне всё-таки нравился вариант, что наблюдатель на время передал очки – другу, любовнице, своему взрослому ребёнку. Тогда была маленькая надежда, что после мы вернёмся к прежнему режиму: я ношу чокер и получаю выплаты, без взаимодействий.

Только это очень маловероятно.

Я изгрызла кожу на нижней губе до крови.

Как-то задремала на диване перед голой стеной без привычной плазмы на несколько часов.

А потом зазвонил будильник.

Я должна была надеть эти вещи опять.

И идти в них в институт.

Или послать всё к чёрту уже сейчас. Только на последнее не хватало духу…

Глава 9: Поиграем!

Что-то тяжёлое и почти пульсирующее сгустилось в области затылка и давило мне на голову. В такси ещё не так и сильно. Я надела длинное пальто.

Но в нашем институте тепло, и верхнюю одежду нужно снимать в гардеробе. В ней не пропускают через турникет.

Я очень долго стояла у зеркала перед раздевалкой. Едва не дотянула до того, чтобы опоздать на первую пару. Но потом сообразила, что на опоздавшую меня будут пялиться все наверняка. Пусть в коридорах не будут, но в группе точно.

Что они подумают? Что я обнищала за пару месяцев без матери настолько, что подалась в бомжи? Что я сошла с ума?

Мне кажется, пальто было бы проще отдать, если бы у меня под ним вообще ничего не было. Могло бы даже сойти за выходку в моём стиле. Ну, с перегибами. Но хотя бы не так позорно!

Леопардовые лосины – это же только для мэмов. Не для людей. Не для нормальных людей.

Скучающий паренёк-гардеробщик даже не посмотрел на меня.

По дороге, если честно, на меня тоже вроде бы никто не пялился. Не начал снимать на камеру или ржать.

В задницу поддувало. То место, где ткань лосин протёрлась, ощущалось как дырка.

Туча в области затылка сгустилась, и мне даже начало казаться, что с каждым шагом темнеет в глазах.

Не могу сказать, чтобы на меня прямо таращились.

Мия даже спросила, с деланным сочувствием, как я. А может, и с не деланным.

Никто не пошутил про леопардовые лосины. Я бы пошутила. Я искренне не понимаю, зачем кто-то одевается убого. Нарочито ужасно. Всегда цепляюсь за таких взглядом на улицах и недоумеваю. А когда-то мы обсуждали данный любопытный феномен с подружками. Наверное, оттуда и ноги растут у этого задания.

И что же, теперь начнётся череда всего, чему я умудрилась за жизнь высказать вслух осуждение, что назвала неприемлемым?

Ну тогда наполовину мой наблюдатель облажался. Потому что видит то, что перед глазами, а не то, что в голове!

Я и сама себя преодолеваю постоянно. Он должен думать, что мне нравится масса вещей, которые на самом деле мне противны. Ха-ха.

Ладно, вообще мне было не до смеха.

Следовало дотянуть до понедельника. В понедельник у нас одна лекция и дальше – две физры подряд. На физру полагается переодеваться. Читерство, про которое я забыла. А ведь не было даты в этом тупом сообщении, не было!

Я пыталась понять, что думают обо мне все вокруг. Считают, что я схватила вещи не глядя? Что мне стало всё равно, что на мне надето? Что у меня протекла крыша?

Или они вообще об этом не думают?

Дарина и Милания наклонили друг к дружке головы и шепчутся. Обо мне?

Затылок сдавил что-то в голове туже.

Евгения Константиновна со мной поздоровалась. Как ни в чём не бывало.

Я пронеслась через ряд и юркнула на самую галёрку, к стене.

Не могла понять, жар у меня или озноб. Лекция звучала странно, словно слова били по психике, как в барабан. Пустой внутри. Когда кто-то вертелся, я была уверена, что смотрят на меня. Хотя, похоже, на меня было всем по фигу.

Но от этого стало не легче! То есть они все считают, что я вполне могла бы вырядиться вот так, и это их не удивляет?!

Какого чёрта?!

На глаза натурально навернулись слёзы.

После второй пары в большую перемену меня попытались затащить в столовку – она у нас в отдельном корпусе. Но я не пошла. Была уверена, что меня хотят рассмотреть хорошенько и поржать, хотя потом… Короче, это не точно было так. Наверняка непонятно. Одно я знаю на все сто. Первую половину этого дня я отнесла бы к одному из худших дней своей жизни (за вычетом, разве что, того момента, когда мать рассказала про чокер), но не отнесла – её обскакала вторая.

Если однокурсники и даже другие студенты явно знали, что я – дочка жертвы жуткого недавнего теракта, и хотя бы просто потому могли вести себя приемлемо, то в торговом центре я буду самым натуральным фриком.

Вот там казалось, что на меня смотрят – нет, пялятся! – абсолютно все.

Я стеснялась заходить в приличные бутики. В итоге протолкалась почти полчаса в каких-то дурацких «Приколах» для умственно неполноценных людей, а потом сбежала в продуктовый гипермаркет. Просто потому, что там наверняка всем не до меня.

Пряталась за стеллажами, стараясь никому не показывать лица – словно это на что-то влияло.

Потом мне будет смешно и даже стыдно из-за всех этих довольно дурацких ощущений. Но в те минуты – не было!

Нырнув в благостное пальто, когда зазвонил таймер в кармане, и даже не докатив полную тележку до кассы, я наконец-то была свободна. Тиски разжали затылок, но голова продолжила болеть.

Я проглотила насухо две капсулы обезбола, потому что не было воды, и они встали у меня в горле.

А дома содрала с себя ненавистные шмотки, швырнула в раковину на кухне, вылила сверху полную бутылку материной самбуки из бара и подожгла.

Сразу скажу – это было очень тупая идея. Не собираюсь делать вид, что действовала от большого ума.

Самбука вспыхнула высоким синим пламенем, лизнувшим подвесной шкафчик с посудой. Я отшатнулась, Бургомистр, клянчивший пожрать у меня под ногами, перепугался так, что сшиб, улепётывая, слепленную матерью высокую напольную вазу.

Я ухнула поверх всего этого полотенце, в которое замоталась, скинув шмотки, и перекрыла приток кислорода. В общем-то, потушить безобразие удалось довольно быстро (минус полотенце), но по квартире расползся удушливый смрад. Который я пыталась проветрить потом несколько дней.

Идиотический поступок, согласна.

Я открыла все окна, даже в материной мастерской, куда не заходила ни разу со дня её смерти. Но удалось добиться только холодрыги, вонять не перестало.

Костеря себя на чём свет, я напялила тёплую байковую пижаму, сунула ноги в пушистые тапки, собрала осколки вазы и забралась в постель. Где обнаружила сначала внеурочный платёж в пятьдесят тысяч – вот уж не знаю, за ТЦ или за попытку спалить квартиру. А потом…

Сука! Новое задание!

Прямо сегодня!

И опять, опять эти долбанные угрозы!

«Ева, чтобы продолжить сотрудничество и получать выплаты в прежнем объёме, сдай одну из комнат своей квартиры внаём».

Чего-о-о-о?!

Нет, ну это уже за гранью!

Я ещё не совсем отошла от огненных экспериментов, и сил психовать активно не было.

Но если всякую дичь нужно будет выполнять по два раза на дню… Зачем мне вообще нужны будут деньги? Времени их тратить за чередой абсурда не останется.

Нужно расставлять точки над «i».

Чёрт возьми, надо было отложить прогулки в бабкиных шмотках, чтобы оттянуть новую дичь подальше!

Комнату внаём? Серьёзно? А кто-то вообще снимает комнаты?! Что за бред снимать одну комнату в дорогой квартире?! Комнаты снимают в задрипанных коммуналках! Ну или парами знакомых, а не вот так!

Я легла на спину и попыталась успокоиться. Или это бездарная попытка подослать ко мне какого-то мошенника, чтобы стырил снятые бабки, а я стала более управляемой, или… ну не знаю: вариант будущих заработков? Попытка обо мне позаботиться?

Ну да, как же.

Невесть откуда и почему вдруг появился азарт.

Наблюдатель считает меня такой дурой? Ну поиграем!

Я воинственно огляделась. Потом встала и начала фотографировать. Сейчас я вам покажу, придурки!

Сдать комнату? Ладно, я сдам комнату! Только, во-первых, не тому, кого вы сюда решили заслать. А во-вторых, мои деньги будут в таком сейфе, что…

Я злилась. Злилась, но и закусила удила. Как оно бывало обычно, если я ловила себя на том, что чего-то боюсь.

Поиграть захотели? Поиграем!

Уже к полуночи я выкинула объявление. Во-первых, выкатила довольно высокую цену. Чтобы от этой ереси была польза. Во-вторых, сгребла мамкины вещи в пакеты и сунула в гардеробную. В-третьих, подчеркнула в анкете, что согласна на недолгосрочную аренду.

Наверное, последний пункт и обеспечил нежданно обильный приток желающих. На это наблюдатель явно не рассчитывал!

Первого, подосланного, я, конечно же, разверну. Второго, потому что у них может быть такая же логика, – тоже. В сообщении не было указано, кого именно я должна подселять.

Думают меня надуть? Ну посмотрим!

Ещё в выигрыше останусь!

Я спустилась в аптеку и всё-таки купила рецептурные колёса, от которых умудрилась быстро уснуть.

Утром разбудил установщик сейфов.

Зайдя, он первым делом опасливо принюхался.

Я решила витающий запах гари не комментировать.

Сейф заносили разом четверо, везли на специальной штуковине. Я выбрала большой и очень тяжёлый. Такой, чтобы не стырить вместе с содержимым никак.

Почти три часа потом парочка работников развлекалась со шкафом в моей гардеробной, встраивая сейф, а я, надев зимнюю длинную шубу на пижаму, пила кофе на балконе (единственном месте, где сильно не воняло), заказывала антитабачные аромасвечи и договаривалась о просмотре квартиры.

Хотелось спать, и потому мой пыл немного поугас. А может, это успокоительное его приглушает.

Вообще-то, мне на хрен не нужен арендатор, даже если это не будет засланный казачок. Не в одной квартире на двоих! Я только-только наконец стала свободной. И ещё – так себе услугу я кому-то окажу, подставив под постоянное наблюдение.

Но это ведь не моя идея.

Ладно, я выпру этого кого-то быстро, если что не так. Наверняка же будет не так. Левый чел в моём доме! И вот он будет со мной скидываться на Дашу? На продукты? На коммунальные платежи?

Если бы я планировала оставлять соглядатая, продумала бы всё как следует. Но я его выпру. Всё равно это будет не тот.

И, увы, это никак не соглядатай. Незачем тут такой, учитывая, что я и так ежесекундно под наблюдением. А значит, это руки. Руки, которые должны будут сделать меня более управляемой. А хрен вам.

Увы, снятых со счёта денег на покупку приличной квартиры, которую можно было бы сдавать дорого, компенсировав хотя бы четверть дотаций Обсерваториума, не хватало. За пятнадцать накопленных лямов можно позволить себе только однушку без ремонта. И получать за неё в хорошем случае тысяч сорок, ну пятьдесят. И то после покупки техники и мебели. Конечно, так я сохраню сами деньги, вложив их в недвигу. Но тут не нужно так торопиться, как я подумывала по пути в Нижний Тагил.

Впопыхах куплю что-то не то втридорога.

А во что можно было бы ещё вложить деньги? Чтобы они работали?

Акции?

Для меня игры на бирже – сродни лотерее. Наверняка всё спущу.

А может, домик за городом? Сдавать его на выходные?

Оказалось, за пятнадцать лямов можно купить только сарай в Подмосковье. А дальше Подмосковья – кто будет следить за домом, и кто его будет там снимать?

Чёртова взрослая жизнь!

Я демонстративно перенесла свои накопления в сейф, когда ушли работники, и не менее демонстративно закрыла левой рукой камеру, вводя комбинацию. И, кстати, не ту, которую использую везде обыкновенно.

Ну и как тебе такое, Илон Маск?

Между прочим, уж не так ли заблокировали мои счета? Ведь наблюдатель знает все мои пароли и пин-коды, все мои мейлы…

Я застонала, почувствовав себя полнейшей, форменной идиоткой. Строю тут теории заговора о доступе в высшие сферы, тогда как войти от моего имени куда угодно и сделать что угодно, – для наблюдателя раз плюнуть!

Надо везде поменять параметры входа, не светя их в объектив. Я была чересчур уж беспечной дурой.

Может, тогда и вернуть деньги в банк будет неопасно?..

Первая из договорившихся посмотреть квартиру девиц явилась, невзирая на то, что предполагаемый грабёж осложнил сейф.

Подосланная наблюдателем «квартирантка» всеми силами старалась замаскироваться под невзрачную среднестатистическую и даже милую девчонку. Она назвалась Машей, была низкорослой, в огромных очках и безразмерном свитере, крупненькая, идеально подходящая на роль некрасивой подружки, и очень приветливая. Девица сказала, что ей тоже двадцать лет и что она учится во ВГИКе.

Посочувствовала сгоревшей кастрюле, которой я объяснила царящий кругом вонизм. Его не особенно съели аромасвечи.

Я дала ей осмотреть квартиру детально, наслаждаясь представлением и гадая, кто же это на самом деле. Нанятая актриса? Знакомая наблюдателя? Его дочка или родственница? Сам наблюдатель лично? Нет, не может он быть моего возраста.

Какие у неё тут будут задачи?

Просто спереть мои деньги? Или что позаковыристее?

В самом конце Маша приняла мои условия, а я – объявила, что договорилась о ещё нескольких показах. И что свяжусь с ней на днях.

Конечно, я с ней не свяжусь.

Вторую соискательницу я, в общем-то, тоже намеревалась развернуть и заранее. Если у наблюдателя всё-таки есть мозги, подосланный квартирант не явится первым. Может, Маша и ни при чём. Или их таких умных несколько.

Что основная задумка наблюдателя состояла именно в том, чтобы вселить ко мне эту вот вторую «Лору», я поняла, когда она сняла куртку, повесила на крючок и наклонилась, чтобы расстегнуть сапоги.

У неё была высокая, пышная на макушке, короткая стрижка. И чокер на шее. С аккумулятором в мягком мешочке позади.

В точности, как мой.

______________________________________

Уважаемые читатели, при покупки книг циклом – скидка 30%! Для этого нужно выйти на главную страницу и нажать "Купить цикл".