Под крылом дракона

11.51.0 Божественная пиротехника

Дворец Кан сиял. Его свет бил столбом в небо, отражался от облаков и освещал всю гору, рассыпая блики на крыши соседних домов. Он и сам по себе сиял, но с появлением хозяина вспыхнул ещё сильнее, Вера смотрела на эту божественную пиротехнику сквозь толщу камня и через половину города, но всё равно отчётливо видела конкретное место, куда телепортировался глава Кан, и следила за его перемещениями по дворцу, от Аллеи Духов в сторону Дворца Знаний, потом обратно к храму. Потом он что-то сделал на Аллее, от чего храм засветился ещё ярче, этот свет стал распространяться от храма вниз, потом на восток к центральной площади, и ещё дальше, в сторону Дворца Наследника, где до сих пор горела единственная свеча, которую он когда-то зажёг для неё, а теперь превратил в пылающий маяк.

Продолжать строить догадки стало окончательно невыносимо, она открыла собственноручно закрытый проход во дворец и нырнула в толщу камня, используя стену за спиной как вертикальную поверхность воды, внутри которой она может перемещаться свободно.

Камень обтекал её тело, как вода обтекает рыбу, это было легко и естественно. Стремительно поднявшись по склону, она вынырнула внутри стен дворца, на площади перед каменными драконами, улыбнулась им — они нервничали, хотя и пытались не подавать вида. Все нервничали.

Белый тигр ходил по коньку крыши Дворца Наследника, почти метался, от середины до края, потом обратно, потом опять к краю, что-то высматривал. В канале под мостом шумела вода, много, естественным путём её столько не наберётся.

«И кто же это её столько туда налил? Простой вопрос.»

В этом доме был только один любитель решать вопросы с настолько грандиозным размахом.

Выбрав удобное маленькое тело, она побежала в сторону Аллеи Духов, запрыгнула на крайний постамент и осмотрелась — пусто и чисто, немного мокро, но это можно пережить. Зато дворец больше не напоминает раскалённую сковородку.

У алтаря стоял глава и что-то рассказывал младшему наследнику, наследник сутулился. Ей было не слышно, она решила подойти поближе, но спускаться не захотела — дорожка была мокрой, редкая трава вокруг вообще утопала в полужидкой грязи. Хорошо прицелившись, она сгруппировалась и перепрыгнула на голову змеи с соседнего постамента, потопталась там и прыгнула дальше, на следующую статую, потом на следующую. Добравшись до второй от алтаря статуи, она вдруг увидела на постаменте что-то блестящее, решила спуститься поближе и рассмотреть. Там лежал толстый золотой браслет с камнями, она потрогала его лапой, он зазвенел. Хозяин дома заметил её и крикнул:

— Эй! Брысь оттуда!

Наследник сгорбился ещё сильнее и прошептал с глубоким разочарованием во всех взрослых мира:

— Это она…

Глава изменился в лице, повернулся к наследнику и спросил:

— Ты тоже её видишь?

— Все её видят, — вздохнул наследник, — но не все понимают, что это она. Я понимаю.

— Как?

— Магически. Её аура отличается от ауры кошки, очень сильно. Все маги это видят.

Глава нахмурился и не ответил, посмотрел на браслет, нахмурился сильнее и опять ничего не сказал. Она демонстративно тронула браслет ещё раз, зацепив когтем и подняв повыше, чтобы он зазвенел при падении погромче, потом ещё более демонстративно развернулась кругом, задрала хвост и ушла.

***

11.52.1 Бесконечное принятие

Когда он вернулся, то принёс на себе запах пламени и неба, похожий на фейерверк, его хотелось облизать по всей поверхности. Двейн всё ещё отмывался в душе, министр указал в его сторону взглядом и вопросительно поднял брови, Вера пожала плечами и шёпотом сказала:

— Вроде в порядке. У вас как?

— Мокро, грязно и очень холодно. Хорошо, что вы не пошли.

Он сказал это как-то так неоднозначно, что она усмехнулась, намекая, что знает, о чём он думает. Он неуверенно улыбнулся и шепнул:

— Или пошли?

Вера медленно приподняла плечи, обводя потолок загадочным взглядом, как всегда, когда ждала сигнала с Марса, чтобы ответить на вопрос, ответ на который не требуется. Министр изобразил наигранный вздох, посмотрел на часы и сказал серьёзнее:

— У меня есть срочные дела. Это займёт час максимум, дождётесь?

— Смотря чем мы будем заниматься, — загадочно прошептала Вера, министр понизил голос и сообщил:

— Нарушать законы физики.

— Тогда дождусь.

— Хорошо, я найду вас. — Он повернул накладку на циферблате часов, посмотрел на дверь душевой, потом на Веру, прошептал еле слышно: — Расскажите ему что-нибудь хорошее, у него был очень тяжёлый день.

Вера изобразила суровую ответственность и отдала честь, министр тихо рассмеялся и ушёл. Она опять закрыла глаза, глядя на его ауру в виде столба света до неба, он одновременно оставил её дома и носил с собой, выглядело потрясающе красиво.

Двейн вернулся, мокрый и довольный, уставший, задумчивый, но где-то внутри всё ещё возбуждённый и активный, стал перестилать постель. Вера поизучала его пару минут, пришла к выводу, что фигушки он в таком состоянии уснёт, загадочно улыбнулась ему и сказала:

— Парень с луком — это был ты.

Он сделал вид, что не понял, она кивнула увереннее:

— Да. Это ты сказал начальнику, что хочешь идти на повышение, получил задание разрезать луковицу, и не смог. И тебя заставили её съесть. Поэтому ты не любишь лук, он был вкусом поражения, когда ты поверил в себя больше, чем это было безопасно. Ты уже тогда знал, что достоин большего.

Двейн перестал прикидываться, сел на кровать и молча посмотрел на Веру, она понизила голос до вкрадчивого шёпота:

— Носители крови Дракона выше ровесников, сильнее физически. Быстрее растут, у них светлее кожа, более изящные черты лица. У тебя есть глаза, ты не мог этого не видеть. Ты знал, что достоин большего. Но потом что-то случилось, и ты смирился со своим положением.

Он качнул головой и усмехнулся как старый солдат:

— Ничего не случилось. Из меня выбивали эту уверенность по капле, методично, каждый день, долгие годы.

— Как тебе её вернуть?

Он пожал плечами и отвёл глаза, Вера ответила себе сама:

— Её придётся вливать в тебя по капле, точно так же, каждый день, да? Хорошо, я займусь этим вопросом.

Он молча улыбнулся и стал укладываться, Вера хотела найти себе занятие, чтобы не смущать его, но поняла, что это не нужно — он нормально двигался.

«Как будто вообще ничего не болит. Обезболивающее принял? Или это психосоматический допинг от успеха?»

Ответа не было, она решила поинтересоваться попозже у Дока, а пока заняться тем, о чём её просил министр.

— Твой папик устроит праздник в твою честь.

Двейн смущённо зажмурился и уткнулся лицом в подушку, Вера тихо рассмеялась и покачала головой:

— У тебя нет выбора, он точно его устроит. Но у тебя есть возможность высказать какие-то пожелания. Чего бы тебе хотелось? Еда какая-то, может быть, игры, музыка?

— Я хочу, чтобы вы пели.

Вера подняла брови, Двейн посмотрел на неё одним глазом сквозь чёлку, опять спрятал лицо в подушке, но она молчала, и ему пришлось посмотреть на неё опять. Он лёг удобнее, убрал с лица волосы и сказал шёпотом:

— Господин включал мне запись вашей песни. Это так круто, что уметь это и не делать каждый день — просто грех. Я не знаю, почему вы не поёте каждую свободную минуту, мне не понять, наверное. Но на моём празднике я хочу, чтобы вы пели. Если вам не сложно. Мне будет приятно.

— Хорошо. Отдыхай, завтра выспишься и будем выбирать песни.

Он довольно кивнул и отвёл глаза, сделался весь загадочный и задумчивый, как будто уже выбирал для своего праздника много чего интересного, что нельзя, но в честь праздника чуть-чуть можно. Вера спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто это всё не по-настоящему. Как будто я сейчас проснусь, а всего этого не было. Я слишком смелый. Так не бывает. Всё как будто не моё, даже голос не мой, я так не говорю обычно.

Он пощупал горло, посмотрел на свою ладонь, как будто там должен был остаться след того, что изменило его голос. Растерянно глянул на Веру, попытался улыбнуться, но получилось жалко. Она мягко сказала:

— Это от нервов. Спи, завтра всё пройдёт.

— Я боюсь спать. Как будто завтра пройдёт вообще всё, я проснусь больным и трусливым, и узнаю, что этого всего не было. Я ничего не делал. Просто лежал тут, и дальше буду лежать точно так же, и ничего не изменится. И опять буду бояться операции. И откажусь. Меня все перестанут уважать, даже Барт. Будут жалеть меня. Не хочу.

— Спеть тебе песню про бесконечное принятие? Её мой тренер написал, жене своей. Она была его тренером, он любил её до полной потери себя, но она рано умерла, он после этого сильно пил и тоже чуть не умер, но пережил это, ударился в духовную жизнь, даже съездил на родину боевых искусств и духовных практик, поучился там, просветлился и вроде как нашёл опять свою связь с женой. Я не знаю, как это вообще, и насколько это психически здорово, но он говорит о ней так, как будто она жива, просто не здесь, в другую комнату вышла на минуточку, но скоро придёт. Я не знаю, как к этому относиться. Но поёт он хорошо, и песни у него классные. Мало, правда — три штуки всего. Но я их все знаю. Хочешь, спою?

— Давайте, — он выглядел заинтригованным, Вера пожалела, что рядом нет телефона, чтобы можно было включить запись, но решила работать с тем, что есть, прочистила горло и тихо запела, медленно и почти шёпотом:

Говорю,

Что всё кончится скоро, и вовсе не так,

Как хотелось, мечталось, и как

Все хотят, чтобы было.

Говорю,

Что всё будет недолго, и вовсе не так,

Как на планах и картах, и как

Мы с тобой говорили.

Всё пропало, ещё не начавшись,

На весах опрокинулись чаши,

Волчий вой за спиною из чащи

Пробирает до дрожи.

Между будущим и настоящим

Костлявая тень

С косой на плече

Холодным дыханием тихо касается кожи.

Молчишь

И обнимаешь.

Так крепко, надёжно,

Бесконечно-пронзительно нежно.

Без надежды, что-то случится

Без твоего благословенья,

Без возможности бунта на самом большом корабле.

И без вариантов.

И я мигом пойму, что сегодня,

Ну, максимум, завтра

Всё будет лучше.

Говорю,

Что всё рушится к демонам прямо сейчас.

Ты благословляешь

На любое безумство в резиновых рамках

Моей бесконечно-зеркальной

Шизофрении.

Я знаю, всё в мире вершится твоими руками.

Когда я совсем окончательно двинусь мозгами,

Мне будет куда приползти.

На самом большом корабле

В мировом океане,

Когда я совсем окончательно двинусь мозгами.

Когда запылает земля под моими ногами,

Когда победитель сорвёт и сожжёт моё знамя,

Мне будет куда приползти,

Чтобы сдохнуть как пёс

У тебя под ногами.

И снова ожить под твоими руками.

Молчать и обнять,

Бесконечно-пронзительно нежно.

И поднять своё знамя.

Она замолчала, Двейн медленно выдохнул, посмотрел ей в глаза и прошептал совершенно неверящим тоном:

— Это написал человек, который учил вас драться?

Она медленно кивнула:

— Драться, избегать драки, играть на гитаре, молчать когда надо. Он много чему учил. Но в первую очередь он учил никогда не сдаваться и мыслить шире, понимать, что всё в мире борьба, и квадратом татами она не заканчивается, там она начинается, потому что там она предельно проста. Чем дальше от татами — тем сложнее. Но уметь надо, потому что те, кто не умеют, всегда проигрывают. А жизнь приятнее жить, когда в ней побеждаешь, это надо усвоить в первую очередь. А потом усвоить, что встать после поражения — это тоже победа. С ней обычно не поздравляют, так что праздник обычно сам себе готовишь, сам себе проводишь, сам себе подарки даришь, сам потом бардак убираешь. Но делать это надо, иначе… не ощущается. А если не ощущаешь, не ценишь. А кто будет ценить твои победы, если не ты? Надо приучивать себя. Ритуалами в том числе, хотя бы маленькими, чтобы никто не заметил, только ты. Сам себе сделал какую-нибудь приятную ерунду, сам впечатлился. Как будто у тебя есть тайный поклонник, который ничего не требует, просто хочет тебя порадовать. Но ты не знаешь, кто это. На самом деле знаешь, но делаешь вид, что не знаешь, чтобы не смущать его. Как будто ты у себя стеснительный и помогаешь ему преодолеть смущение.

Он зажмурился и опять уткнулся лицом в подушку, издавая сдавленный смущённый вой, Вера тихо рассмеялась и изобразила впечатлённый детский голос:

— А что это за ямочки там такие милые у тебя?

— Нет там ничего! — пробурчал в подушку Двейн, Вера сползла с кровати и подобралась к его лицу вплотную, заглядывая между подушкой и ближайшей ямочкой:

— Ну вот же они!

— Вы не видели!

— Я никому не скажу, но я видела. Они там.

Он закрыл ямочки рукой и посмотрел на Веру с диким смущением и возмущением:

— Это Шен рассказал?

— Он случайно.

— Гад.

— Ой, у него тоже есть! Почти такие же.

— Да? — Двейн так удивился, что даже проснулся, Вера хитро улыбнулась:

— А ты его доведи когда-нибудь до вот этого самого, и увидишь.

— Надо сделать. — Он немного расслабился и опять погрузился в коварные мечты о прекрасном потом, Вера смотрела на него, любуясь тенями приятных мыслей на его лице, пока оно не начало расслабляться, погружаясь в сон. Двейн сам заметил это, потёр глаза и сказал: — Я засыпаю.

— Спи, я пойду к Доку. Волшебных снов.

— Спасибо. Вам тоже. Пусть вам приснится Золотой Дракон, танцующий Феерию Воздуха.

— Что это значит?

Он состроил хитрое и загадочное лицо, и протянул шёпотом:

— А вот приснится — увидите. Шен говорил, у вас бывают мистические видения. Хотел бы я себе такие.

— Зачем?

— Увидеть Золотого Дракона, танцующего Феерию Воздуха, конечно же.

— Ну что это? — она уже начала смеяться, понимая, что он специально это делает, он изобразил невинность:

— Не знаю, я не видел. Если увидите, расскажете.

Она фыркнула и встала:

— Спи давай! Лис Патрикеевич.

— Кто это?

— Пусть он тебе приснится, познакомишься.

— Это месть? — он выглядел довольным, она радостно согласилась:

— Да.

— Ладно, я заслужил. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он всё ещё выглядел довольным выше крыши, как будто его коварный план будет воплощаться, даже пока он будет спать, а когда проснётся, то увидит великолепные результаты. Вера была за него рада.

Тихонько выйдя за дверь, она увидела сидящего на полу Дока и Барта, Док показал ей большой палец и уважительно кивнул:

— Умеешь сделать как надо.

— Он в порядке?

— Я не понимаю, что с ним происходит, но обезболивающее он не пил, хотя я предлагал. Но ему лучше. Я думаю, это твоя Святая Сила.

— Драконья это «святая сила», — вздохнула Вера, окинула взглядом Барта, растерянного и какого-то смущённого, тихо спросила: — Всё хорошо?

Он кивнул без особой уверенности, что-то буркнул Доку и сбежал телепортом. Док окинул взглядом Веру, тихо спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. А ты?

Он усмехнулся и не ответил, помолчал и сказал задумчиво, как философское изречение, а не факт:

— Я отправил на анализ кровь, которую ты оставила на дверной ручке и выключателе ванной. Это кровь собаки.

— М, — Вера многозначительно подняла брови, покивала. — И чё?

— Я уже много раз говорил, что не понимаю, что ты такое. Но вот теперь я окончательно не понимаю.

— Я человек, Док. Исходи из этого.

— Ты не человек.

— А ты сделай вид, что я человек. И относись ко мне по-человечески, и всё будет окей.

— Да, — он встал, не глядя на неё, кивнул и сказал ближайшей стене: — Твоя палата всегда свободна, если хочешь, можешь там поспать.

— Хорошо. Так и сделаю.

Он пошёл к себе, она пошла в свою палату, села на кровать, прислонившись спиной к стене, нырнула в толщу камня и поплыла в сторону дворца Кан, зацепив по пути слабую, но очень горячую искру Двейна.

Вынырнув из камня на главной площади перед драконами, она отпустила искру, искра полетела по воздуху, похожая на светящийся белый одуванчик. Вера подула на неё, направляя в сторону Дворца Наследника, искра полетела быстрее, Вера догнала её и подула ещё.

Когда искра приземлилась на ступеньки перед дворцом и превратилась в спящего Двейна, Вера потрогала его лапой, это не помогло, и она сменила тело на лисье, рыжее, пушистое, с когтями. Потрогала ещё раз, прыгнула на него двумя передними лапами одновременно, с силой, он открыл глаза и сел, хрипло спросил:

— Ты кто?

— Лис Патрикеевич! — захихикала Вера, показала ему язык и отпрыгнула назад, опасаясь, что он попытается её поймать, но он не стал, он просто рассмеялся и лёг обратно на ступеньки, устроился поудобнее и опять уснул. Выглядел он хорошо, поэтому Вера не стала его трогать. Ощутила затылком взгляд, запрокинула голову и увидела два светящихся тигриных глаза над краем крыши, мысленно спросила, присмотрит ли великий за этим соней, тигр кивнул, Вера расслабилась и побежала в сторону Дворца Принцессы.

11.52.2 Вера вносит разнообразие

В пруду перед дворцом было столько воды, что она постепенно выливалась через декоративный канал, на поверхности плавали сухие ветки, куски мха и какой-то мусор, но это всё равно выглядело лучше, чем было. Внутри дворца вроде бы горела свеча, или какой-то другой очень маленький источник света, Вера не могла понять, что это, и решила подойти поближе, чтобы рассмотреть. Увеличила тело, поставила передние лапы на край окна и заглянула. И её кто-то с силой дёрнул за хвост.

Зарычав, она обернулась, одновременно ударяя задней лапой наугад, по кому-то попала, но без особых последствий — когти не стала выпускать, во избежание. Тот, по кому она попала, уже шуршал черепицей на крыше, судя по звуку, он был маленький и не особенно опасный. Она прорычала ему, что он дурак, с силой вытерла задние лапы о плиты ступенек и пошла в сторону Сада Камней, там было как-то посерьёзнее.

Со ступенек перед садом медленно стекал дым, Вера тронула его лапой, сунула в него нос, улыбнулась и вдохнула поглубже — дым был очень правильный, его букет собирали по крошке, исключительно с целью доставить духам удовольствие. И у собиравшего получилось.

Волшебные камни плыли в этом дыму как айсберги, пока ещё равнодушные, но очевидно скрывающие под собой очень многое, чему ещё предстоит сыграть, когда придёт время. На одном из этих камней лежала змея.

Вера не видела её, пока она не пошевелилась, мгновенно начав гипнотизировать своей механикой движений. Идеальные кольца, похожие на шестерёнки часового механизма, складывались и пересекались, скрывая суть, а потом замерли, растекаясь дымом, и через секунду превращаясь в женщину с совершенным лицом без возраста, на котором выделялись только угольки глаз, в упор смотрящие на Веру.

— Моя девочка плачет.

— Опять? — фыркнула Вера. — Что на этот раз?

— Она голодает.

Вера перестала веселиться и кивнула:

— Это проблема.

— Она мёрзнет.

— Это тоже проблема.

— И она не верит в лучшее. Это самая главная проблема.

Это заявление Вера комментировать не стала, но кивнула. Змея смотрела на неё так, как будто Вера была её работодателем, который на собеседовании обещал золотые горы, а в первый рабочий день не смог обеспечить даже приличное рабочее место. Вера сказала:

— Скоро будет праздник, я приглашу её сюда. Она поест. И принесёт тебе жертву.

— Это будет приятно. Но это будет не сегодня. А она голодна сегодня.

— Ты хочешь, чтобы я накормила её? Сегодня?

Змея опустила глаза, перестав давить своим пылающим взглядом, сказала гораздо тише:

— Взамен я залечу твои раны. Я умею.

— Какие раны?

— Все.

Вера молчала, змея посмотрела на неё с долей жалости:

— Люди нанесли тебе раны. Они их не видят, но ты их чувствуешь. А я вижу. И могу помочь.

— Хорошо, я попробую это сделать.

— Сейчас, — уточнила змея, Вера кивнула:

— Сейчас. Пойду я.

Змея рассыпалась дымом и исчезла, а Вера побежала в обратную сторону, в единственное место в этом доме, где была еда.

Дверь была закрыта на крючок, но внизу появился гостеприимно отпиленный угол, даже край спила аккуратно зашлифовали от щепок, это оказалось так приятно, что она чуть не прослезилась от этого внимания. Вошла, осмотрела деревянные полки, на которых явно поубирали, поставленный наконец-то в центре самодельный алтарь с дымящейся палочкой благовоний, чашей масла и чашей орехов в сахаре, это всё тоже обновили, она сразу же сунула лапу в масло и облизала — хорошо.

На одной из полок стоял сундук без замка, с демонстративно откинутой в сторону запорной пластиной, Вера сунула нос внутрь, раз уж приглашают — внутри был не завязанный мешок сладких сухариков, мешок с сушёными фруктами и половинка кольца копчёной колбасы, очень ароматная. Сменив тело на более удобное, с ловкими маленькими пальцами, Вера опустошила мешок сухариков наполовину, пересыпав часть в мешок с сухофруктами, в освободившееся место накидала всего по чуть-чуть, завязала и нырнула в скалу прямо сквозь пол — здесь вообще не было пола, практически нигде, фундамент был только у больших дворцов, а сарайчики стояли прямо на скале.

Вынырнув перед аркой Аллеи Духов, она оставила сухарик в чаше под статуей змеи, ещё один отнесла статуе тигра, посидела на крайнем пустом постаменте, в задумчивости сжевав ещё два сухарика, глядя на нависающую тёмную громаду дома Хань.

Ничего не решила, выбрала тело покрепче, взяла мешок в зубы и побежала в сторону западной калитки, где видела Саюри в прошлый раз. Оттуда взяла след, поднялась по извилистой тропинке на уровень выше, ещё раз осмотрела внешнюю стену дворца Хань, на вид довольно высокую и гладкую. Но тропинка повела её вдоль этой стены, огибая дворец с запада в сторону севера, и там тоже была калитка, почти такая же, как в доме Кан, и вела она к такому же храму, с такой же Аллеей Духов. Вера смотрела на калитку, прикидывая габариты своего мешка к расстоянию между прутьями решётки, потом решила действовать мягче, опять сменила тело на маленькое и ловкое, и взобралась по декоративным металлическим завиткам до половины высоты калитки, сунула лапку между прутьями, нащупала крючок и откинула его. Калитка открылась.

Тихо гадко посмеиваясь, Вера спрыгнула, подобрала свой мешок и гордо вошла, немного покосолапила на задних лапах, но решила, что это неудобно, и опять сменила тело на крупное. И почуяла на аллее кого-то огромного.

Замерев в первую секунду, она прислушалась и расслабилась — он спал, здесь вообще все спали. Страх ушёл, взамен пришло любопытство, она осторожно обошла храм и выглянула, осматривая Аллею Духов — там было много статуй, но большая часть из них была просто статуями. Два постамента были пустыми — первый в ряду, как и положено, и ещё один в середине. Тот, кто должен был на нём сидеть, лежал на дорожке внизу, похожий на мохнатый холм, который медленно поднимался на вдохе и опадал на выдохе — спит.

Подойдя ещё ближе, она рассмотрела крупные изогнутые рога, покрытые позолотой и инкрустированные блестящими камнями, такие же золочёные копыта, толстую золотую цепь на шее. Осторожно понюхала воздух, который он выдыхал — холодный, как самые мёртвые вершины. Его стало жалко, она оставила ему сухарик.

Оставшуюся часть аллеи она прошла вразвалочку — здесь никого больше не было. Где-то здесь должна была быть старуха, вроде как, но её не было, и Вера перестала её искать. Стала искать Саюри.

Её след в воздухе был похож на слабый аромат воды, в которую поставили недавно срезанные вишнёвые ветки в цвету, он ускользал, не давая себя распробовать, чудился то с одной стороны, то с другой, потом терялся, забиваясь тяжёлыми цыньянскими духами старших женщин, которые как будто специально соревновались в душности ароматов. Вера бросила это занятие, решив искать глазами — если Саюри младшая принцесса, то должна жить в Женском Дворце, под надзором матери и остальных сестёр.

Пройдя насквозь женский сад, такой же сухой и мёртвый, как в доме Кан, Вера увидела фигурный забор Женского Дворца, увеличила тело ещё, добавила когти, чтобы перелезть побыстрее, взобралась наверх и осмотрелась — окна горели только внизу, в центре, возле лестницы — покои хозяйки, чтобы ничто мимо неё не прошло. Хозяйка визгливо орала и била посуду.

Подобравшись ближе, Вера заглянула в окно, увидев бардак и скандал, усмехнулась и ушла — ничего нового. На лестнице попыталась взять след ещё раз, на этот раз он нашёлся, комната Саюри была совсем рядом, на третьем этаже, самом скромном и холодном, почти под крышей. Саюри плакала.

У двери её покоев стояли охранники, Вера не знала, заметят они её или нет, поэтому отступила на всякий случай, нашла удобную колонну в тёмном коридоре, сменила тело и поползла наверх, впиваясь когтями в дерево и с трудом удерживая мешок в зубах. Пробежала по балкам под крышей, осмотрела все комнаты на этаже — там спали служанки. И Саюри, в самой маленькой комнате с единственным окном, выходящим на семейный склеп.

Саюри тоже пыталась спать, вертелась под тонким одеялом, сжималась клубком, пытаясь одновременно подстелить одеяло между собой и полом, и завернуться в него с головой, получалось плохо — оно явно было детским по размеру. Рядом с постелью стояла тренога с жаровней, вроде бы предназначенной для обогрева помещения, Вера чуяла внутри уголь, но он не горел, даже не пах так, как будто горел недавно.

Она спустилась по оконной решётке, на секунду мелькнув тенью на полу, Саюри заметила и резко села, сжимаясь ещё сильнее и шепча:

— Кто здесь?

— Мяу, — невинно заявила Вера, меняя тело на кошачье и подходя ближе, замурлыкала, вышла в кружевной прямоугольник света от окна, улыбнулась как самый лучший гость. Саюри недоверчиво прошептала:

— Уголёк? Привет, — протянула к ней ледяные руки, погладила по голове и прошептала: — Мне совсем нечем тебя угостить, прости. Красавица, — она погладила её, осмотрела закрытое окно и вздохнула: — Как ты сюда забралась вообще? И зачем? Здесь нет мышей. Мыши водятся там, где есть еда.

Вера выскользнула из её рук, побежала к окну, где уронила свой мешок, вцепилась в него зубами и потащила к свету. Саюри заметила и взяла его в руки, поражённо ахнула и прошептала:

— Ты что?! Нельзя же!

Вера фыркнула и села ровно, задрав нос, Саюри запустила руку в мешок, вытащила сухарик и посмотрела на него так, как будто он был драгоценностью:

— Кого мне за это благодарить?

Вера указала глазами в сторону дома Кан, Саюри нахмурилась:

— Охранников?

Вера вздохнула, качнула головой и нарисовала лапой на полу иероглиф «кан». Саюри прошептала:

— Шена?

Вера кивнула, Саюри задумчиво положила сухарик в рот, захрустела и зажмурилась от удовольствия, положила ещё один. Нащупала колбасу, вытащила её целиком и прошептала потрясающе недворцовую фразу, выражающую превосходную степень восторга, Вера тихо рассмеялась — они здесь все были те ещё, стоило только сдуть шелуху.

Саюри жадно ела, Вера решила заняться вторым вопросом, подошла к жаровне, обнюхала угли — они были нормальные. Тронула их лапой, отправляя внутрь короткую искру, от которой они мигом затрещали и вспыхнули.

— Ты что, меня мама убьёт! — Саюри бросилась к жаровне, но замерла и спросила: — Как её потушить? Ты не понимаешь, мне мама запретила! Туши давай! Сейчас охранники увидят.

Бумажная дверь тихо приоткрылась, внутрь заглянул охранник, прочистил горло, но промолчал, закрыл дверь обратно и остался стоять на месте. Саюри посмотрела на Веру очень неодобрительно, развела руками и сказала:

— Всё, мне конец. Спасибо, блин.

Вера указала глазами на мешок с едой, Саюри вздохнула и кивнула:

— Да, надо всё съесть, пока не отобрали. Ты всё-таки ведьма, да? Мама была права. А я не поняла, как обычно. Я слепая.

Вера вздохнула, помешала лапой угли, чтобы разгорелись поярче, и пошла вносить разнообразие в жизнь старшей Хань, просто так.

Хозяйка уже наистерилась, бросила уничтоженную комнату на служанок и ушла в другую, разговаривать с каким-то мужчиной. Он прятал лицо, но Вера бы его и без этого не узнала, они никогда не виделись. Хозяйка наливала ему чай, ласково говорила какую-то ерунду, он слушал молча, как будто ему было не интересно вообще. Вере тоже было не интересно.

Она тихо спустилась по колонне, обошла комнату, понюхала такую же жаровню с углями, только втрое больше и с красивой чеканкой, эта жаровня горела, распространяя сухое приятное тепло.

Под треногой был ковёр, не шёлковый, как наверху, а толстый и мягкий, пахнущий овцой. Вера глубоко запустила когти в его ворс, сжала и потянула вверх, с отчётливым звуком рвущейся шерсти. Старшая Хань повернулась к ней и прикрикнула:

— Эй! Брысь оттуда!

Вера усмехнулась ей в глаза, запустила когти ещё раз, рванула сильнее. Хозяйка хлопнула ладонью по столу и крикнула громче:

— Брысь, я сказала! Нельзя!

Вера медленно рассмеялась, глядя на неё в упор, внимательно наблюдая, как лицо матушки Хань вытягивается и бледнеет, узнавая:

— Это ты… Ведьма!

Вера резко выпрямилась, толкая жаровню головой снизу, тренога упала, веером рассыпая угли по ковру, мужчина вскочил, старшая Хань закричала, а Вера рассмеялась громче и открыла глаза в своей палате на базе.

Напротив неё сидела бледная Кайрис и что-то быстро писала в блокноте, у двери стоял министр, читая такие же блокнотные листы. Опустил их и посмотрел на Веру, она улыбнулась как злой дух, он улыбнулся как мудрый будда, который про добро и зло ничего не знает, а знает только про бесконечное принятие. Тихо сказал:

— Кайрис, иди. Потом сдашь.

Кайрис молча встала, поклонилась и вышла. Министр сел на её место и ласково спросил:

— Вы повеселились?

— Угум, — протянула Вера, расплываясь в пьяненькой улыбке, ей было дико хорошо. — А вы?

— И я, — вздохнул он, посмотрел на часы и сказал: — Хотя, на самом деле, весёлого мало.

Вера посмотрела на него без улыбки, он опустил глаза и сказал серьёзнее:

— На мой дворец напали профессиональные наёмники из дома Ивового Листа, специалисты по изъятию ценностей из хорошо охраняемых мест.

— Воры?

— Да. Но — элитные, это старая, очень уважаемая в узких кругах семья, они поколениями занимались своим делом, воровали, продавали и этим жили. Оттачивали навыки, обучали наследников, выполняли тайные задания, сложные и опасные. Очень качественно выполняли, их услугами не брезговали даже правители и императорская семья. Во время Третьей Восточной они поддержали императора Цыня, поэтому были вынуждены бежать в Карн вместе с ним, а здесь их дела пошли гораздо хуже. Но они сохранили традиции, и много лет оставались уважаемой семьёй.

Он замолчал, Вера смотрела на него, он поднял глаза и тихо сообщил, как о факте банкротства или чьей-то смерти:

— Сегодня ночью они пришли в мой дворец. И погибли там.

Вера подождала продолжения, не дождалась и осторожно спросила:

— Мне сейчас должно стать их жалко?

— Не стало? — криво усмехнулся он, она быстро приподняла плечи и усмехнулась:

— Ощущение ножа в бочине вспоминаю, и знаете, как-то легче прямо становится. Сколько собак они убили?

— Двоих. Ещё трое ранены, я заплатил за их лечение, если для вас это важно.

— А так их бы не лечили?

— Нет, их бы добили.

— Тогда важно. Спасибо.

— Я знал, что вам понравится, — он попытался изобразить весёлое самодовольство, но получилось плохо, и он перестал. Опять посмотрел на Веру прямо. — Двейн приказал воров не щадить, оставил в живых только старшего сына главы дома, и у него на глазах казнил всех остальных, включая его отца и братьев. Там были все взрослые бойцы школы, потому что у них не было уверенности, что дом не охраняется, было мало времени на подготовку операции, они толком ничего не разведали, поэтому перестраховались и взяли больше людей. Планировали унести оттуда много золота, а в итоге остались там сами. Ушёл только молодой глава, и теперь на нём повиснет пустой дом, в котором остались одни старики и калеки, плюс женщины с детьми, которые не могут работать. И ему придётся жить с этим, и как-то тащить это всё на себе одном. Двейн заимел себе кровного врага, целый дом кровных врагов. И если я на рассвете не объявлю на весь мир, что Двейн наказан за своеволие, бит палками и смещён с поста наследника — это будет значить, что я полностью поддерживаю и одобряю его действия.

— А вы не одобряете?

— Нет, это опасная непредусмотрительность и чудовищная жестокость, я бы никогда в жизни так не поступил.

— Двейн не обязан быть как вы.

Он хотел что-то сказать, но осознанно оставил это при себе, она кивнула увереннее:

— У вас был шанс всё решить самостоятельно. Я в первую очередь пришла к вам, потому что вы сказали: «Обращайся по любым вопросам, Вера, днём и ночью, когда угодно». А потом я обратилась и получила «это может подождать» и «они справятся без вас». Да, конечно, всё может подождать, особенно я. Вот только я ждать не буду, я сама со всем справлюсь, даже с дырой в бочине.

— Вы не говорили про рану.

— Да, я просто сказала, что вы мне нужны. Можно подумать, я так часто это говорю.

Он нахмурился, задумался, но опять решил оставить своё мнение при себе, помолчал и сказал:

— Их наняла моя мать. Она услышала, как вы играете на барабане, потом до неё дошли слухи о благовониях, она решила, что я провожу семейные ритуалы без неё, и взбесилась. Она приказала вынести всю сокровищницу, всё золото из храма, и все драгоценности из музея, которые они смогут унести. А что не смогут, магически сжечь. Особо распорядилась порезать все барабаны, и принести ей кусок кожи от Первой Песни Весны. Есть легенда, что он не горит в огне, поэтому она потребовала его кожу.

У Веры скрутило всё внутри от ощущения, что речь о куске кожи с тела её близкого друга. Накатила такая обида и злость, что лицо этой безумной женщины исказилось в памяти, становясь похожим на карикатурную хэллоуинскую маску, вечно оскаленную и брызжущую ядом.

«Эта ведьмища его воспитала. Он жил с ней, много лет, и не мог уйти. И верил всему, что она говорила, и правил себя в соответствии с этим.»

Она медленно осматривала министра с ног до головы, как будто в первый раз видела — пыльные ботинки, серый костюм, сухие ладони в шрамах, одна забинтованная. Расстёгнутый воротник рубашки, как будто ему было тяжело дышать, или он доставал амулеты, чтобы сменить «маяк» для телепортации, а потом забыл застегнуть, потому что стало не до того. Лицо усталое и старое, с таким давящим грузом ответственности и вины, что его хотелось взять в руки и вытереть, а лучше даже умыть и чем-нибудь намазать. Волосы с нитками седины, собранные в полухвост, небрежно, как будто сейчас сами освободятся и рассыпятся. Он заметил её взгляд и поправил волосы, пытаясь незаметно снять с них то, что их удерживало, Вера сделала вид, что не смотрит. Он продолжил говорить:

— У этого клана сильные маги, со специализацией по взлому щитов, поэтому они смогли проникнуть во дворец незамеченными, и в храм вошли, и сокровищницу вскрыли, обойдя сигнализацию. Они знали, что там будут собаки, и вооружились специальным средством против их чутья, чтобы не сражаться сразу со всеми, а перебить их по очереди, это могло сработать. Единственное, чего они не учли — это что собаки доложат обстановку вам.

Он опять попытался улыбнуться, Вера попыталась улыбнуться в ответ, получилось одинаково плохо, у обоих. Министр посмотрел на часы и продолжил:

— Тем не менее, операция всё равно получилась ужасно плохо подготовленной, потому что мать потребовала сделать всё срочно, и внесла двадцать пять из пятидесяти процентов предоплаты, рассчитывая отбить вложения из моей сокровищницы. Это очень большие деньги, предоплату школа не возвращает, вне зависимости от результата миссии. Мать не могла себе этого позволить, но позволила. И теперь она должна школе ещё столько же. И у неё этих денег нет. А я не дам. Она очень зла. Но гораздо сильнее зол молодой наследник школы, который изначально говорил отцу, что нападать на мой дом — очень плохая идея. А его отец сказал, что плохая идея — это отказываться от таких денег. Мёртвым деньги не нужны, но он взял аванс и положил его на счёт школы, чем обеспечил им, как минимум, пропитание и дрова, очень надолго, на годы. Если учесть, что население школы сильно сократилось, то лет на десять. Но я всё равно считаю, что оно того не стоит. Жадность наказуема. А жадность старших всегда выходит боком всему дому.

Теперь Вера молчала и смотрела на него, было ощущение, что он говорит это себе, потому что ему очень нужно от кого-то это услышать. Слова повисли в воздухе, делая его тяжёлым. Министр посмотрел на Веру и сказал:

— Но молодой глава всё равно возьмёт с моей матери эти деньги, у таких людей есть веками отработанные способы взимать долги, очень быстро и качественно. И его не будет волновать, где она эти деньги достанет. Скорее всего, ей действительно придётся продавать дочерей в чайные. Потому что таких денег у неё нет. Ну или она найдёт богатого покровителя, готового расстаться с этой суммой ради её расположения. В чём я лично сомневаюсь. Она хороша, но она уже не в том возрасте, чтобы этим торговать. Саюри в очереди на продажу первая.

— Не в мою смену, — качнула головой Вера. Министр посмотрел на неё с молчаливым умилённым одобрением, как будто это было именно тем, чего он от неё ожидал, хотя и не решался попросить, и когда она сделала это сама, ему стало очень приятно. Она заявила, как приказ: — Я хочу видеть её на празднике Двейна. Она должна принести жертвы духу змеи.

— Зачем?

— Змея попросила.

Умиление в его взгляде вышло на новый уровень, Веру это уже начало бесить, она сказала серьёзнее:

— Вы её взяли под крыло. Никто её никуда не продаст, она будет жить долго и счастливо, и молиться за ваше здоровье каждый день. Напишите матери от моего имени, я требую Саюри на праздник, если она не придёт, я её украду, и на празднике она всё равно будет. А потом мы её вообще себе отожмём. Если в доме Хань её не любят, она найдёт себе дом получше.

Он медленно глубоко вдохнул, пару секунд поизучал потолок, и выдохнул, так ничего и не возразив. Посмотрел на Веру и сказал почти с улыбкой:

— Утром скажешь секретарю, он напишет. Есть хочешь? Я дико голодный.

Она кивнула, он встал и протянул ей руку:

— Пойдём на третью.

***

11.52.3 Танец Дракона

На третьей квартире кто-то успел убрать, отмыть кровь с дверных ручек, сменить постельное и забить едой холодильник. Вера сходила переодеться, потому что в спешке натянула первое попавшееся, и сейчас в этом стало жарко. Министр в это время накрыл на стол, заставив его разными блюдами, совершенно не сочетающимися между собой, но явно шикарными, Булат так не готовил.

Когда Вера увидела это великолепие, то молча показала большие пальцы и села за стол, хотя очень хотела спросить, когда вернётся повар, но не стала — подумала, что министр расстроится от того, что она за таким роскошным столом скучает по каше от Булата. Ей не хотелось его расстраивать, он и так выглядел балансирующим на краю депрессии.

Они молча поели, молча убрали, Вера жестом отпустила министра за стол, решив заварить чай сама — они бы только мешали друг другу. Подала, разлила, села за стол и сделала первый глоток, погружаясь в полузабытое ощущение плотной горячей тишины этой кухни, в которой только они двое и все тайны этого незнакомого мира. Тихо спросила:

— Что значит «Золотой Дракон, танцующий Феерию Воздуха»?

Министр от этого вопроса так смутился, что атмосфера мигом перестала быть томной, у Веры аж защекотало внутри от предвкушения чего-то жутко неприличного. Она изо всех сил постаралась это скрыть, но министр понял, хотя и сделал вид, что не понял, так же неубедительно, как и она. Попытался изобразить спокойствие, ровно ответил:

— Это мифический сюжет, из Летописи Драконов. Старший Дракон полюбил земную женщину, горного духа, они довольно долго общались до свадьбы, она рассказывала ему о планете, он рассказывал ей о космосе, они что-то строили и учили людей, но они не женились. Он пытался ей… рассказать как-то о том, как это должно быть, но она не понимала, чего он от неё хочет, и что с ним происходит — считается, что на земле не было такого понятия как «любовь» в смысле любви, которая… Это третий иероглиф, который убрали потом из языка.

Вера нахмурилась, показывая, что не поняла, он достал блокнот и начал объяснять, рисуя иероглифы в три ряда, в начале очень странные и сложные, ближе к концу схематичные и знакомые:

— В древнем цыньянском языке было три иероглифа для слова «любовь», один выглядел как два человечка… вроде как обнимаются, ну, потом это перерисовали, что они обнимаются, когда разрабатывали общий упрощённый язык, это во время Цыня Первого было. Но пару тысяч лет назад человечки конкретно так размножались, там было не спутать. Второй иероглиф похож на мать и ребёнка, или одного человечка с чем-то в руках, что он крепко к себе прижимает, сейчас это трактуют как мать и ребёнка, тогда трактовали по-разному, в том числе, как мастера и творение. А третий иероглиф ни на что не похож, о нём долго спорили, были мнения о том, что это полураспустившийся цветок, второе самое популярное — рука в руке двух разных людей, и третье — две руки одного человека, который что-то протягивает, «руки дающие» это называли. Но к единому мнению толкователи так и не пришли, и в итоге этот иероглиф вообще убрали из летописи и из употребления, заменив по смыслу на один из оставшихся. И, по летописи, этого третьего иероглифа в языке не было, пока Драконы его не принесли, и понятия такого не было на планете. Была любовь-желание и любовь-привязанность, но третьей любви, которая «руки дающие» не было. И старший Дракон пытался своей будущей жене объяснить, что это такое. Там целый цикл историй с его попытками, которые провалились, но привели к другим последствиям, хорошим, но не тем, которые он хотел. Но однажды у него всё получилось, когда он придумал танец «феерия воздуха» — он соединил огонь, воду и камень, и в центре воздух, как свою стихию. Выбрал место у водопада, зажёг костры на берегу, встал в центре озера (он умел ходить по воде), и исполнил танец… Сейчас говорят «с крыльями», раньше говорили «с веерами», современные учителя уже вовсю стараются всем внушить, что танец был с мечами, потому что мужчина не должен танцевать с веерами, это женская вещь. Историки Ридии предполагают, что у него вообще ничего в руках не было, а потоки воздуха создавали элементы костюма — этот танец просочился в их культуру, в отрыве от летописи и философии, но в плотной связи с брачным ритуалом. Там его называют «небесный танец вэйри», для них Драконы не были священными, зато они почитали духов, «вэйри» значит «дух», но только самый великий и древний, с историей подвигов. У них ещё мелкие духи есть, называются «тэнри», их не особо уважают. Жён Драконов ридийцы знали и поклонялись им тысячелетиями, а сами Драконы для них так, какие-то подобрыши, которые пережили кораблекрушение, и добрые земные женщины их приютили и взяли под крыло, и обучили жизни на Земле. Вы зря улыбаетесь, минимум две войны было из-за этих разногласий.

Вера подняла брови, министр кивнул серьёзно:

— Да. Но это уже позже было, когда Драконы и их женщины давно умерли. Пока они были живы, они бы не стали воевать из-за такой ерунды.

Он замолчал, она напомнила:

— Так что там с танцем?

— Танец как танец, — он смутился ещё сильнее, стал обводить иероглифы по второму кругу, исправляя линии, которые в первый раз нарисовал недостаточно идеально. — Написано, что он был, но как там всё происходило подробно, нигде не описано. Дракон пробудил потоки воздуха, заставив их раздуть пламя костров, потом подцепил этими же потоками воду из водопада, а камень скал этими же потоками заставил звучать — в итоге он как бы смешал стихии, показав их силу, которую пробуждает воздух, если его правильно использовать. О самом зрелище сказано только то, что «ленты стихий свивались и поднимались вверх, от земли до неба, образуя сферу, а госпожа кружилась в ней, в самом центре», она умела летать. И после этого она поняла, что такое «любовь», которая… та, о которой он хотел сказать. Это популярный сюжет у художников, и у композиторов, и у поэтов, у скульпторов даже, и у механиков, у всех. Но каждый раз, когда кто-то пытается это выразить, результат вызывает лютое подгорание всех чувствительных мест у критиков, потому что каждый считает, что «всё было не так». Была такая шутка раньше, «хочешь скандальной славы — напиши Феерию Воздуха». Молодые авторы обычно не рискуют за это браться, их даже за слова о том, что они хотят это сделать, могут заклевать. А если старик и признанный автор берётся, то все говорят, что он зазвездился и стал считать себя равным богам, обычно на этом его карьера заканчивается, потому что настоящий артист должен быть скромен. И из-за этого сложилась такая почти традиция — эту феерию все пишут, но молчат об этом, а находят её обычно после смерти, и тогда уже как-то не принято автора ругать, все молчат. Кто скромный, те родственникам оставляют завещание, чтобы название дали другое, чтобы только родня знала, что это та самая феерия, а критики не знали. Им даже после смерти страшно.

Он нервно усмехнулся, Вера смотрела на него неотрывно, изучая сжатые на карандаше пальцы, наводящие иероглифы по третьему кругу. Министр сам заметил это и положил карандаш, посмотрел на Веру прямо и прищурился с подозрением:

— Вы каким образом об этом узнали?

— Двейн сказал.

— Рот Двейну зашить надо. Я его просил молчать, она не закончена.

— Кто не закончена?

Он замер, она улыбнулась ещё невиннее, подпёрла щёки ладонями и стала сползать пониже, скользя локтями по столу, чтобы заглянуть министру в глаза, которые он старательно прятал. Медленно протянула:

— Вы что-то придумываете?

— Двейн молчал, да? — убито прошептал он, Вера медленно приподняла плечи, прошептала как неприличный секрет:

— Я сделаю вид, что не знаю.

Он крепко зажмурился и отвернулся, она улыбнулась шире и стала подползать к нему вместе со стулом, вкрадчиво шепча:

— Это картина?

Он отвернулся ещё сильнее и начал краснеть, Вера придвинулась ещё ближе:

— Или музыка?

— Вы обещали сделать вид, что не знаете? — раздражённо напомнил он, она с готовностью закивала, делая невинные и честные глаза, и продолжая наступать:

— Ладно. Картина, да?

— Вера! — он наконец-то посмотрел на неё, как будто надеялся привести её в чувство взглядом, полным негодования. Она изобразила комичный шок и подняла ладони:

— Ладно, я молчу! Но — фантазирую. И меня никто не остановит.

Он хлопнул себя по лбу и остался сидеть с ладонью на лице, Вера качалась на стуле, фантазируя изо всех сил. Решила сменить тему и невинно спросила:

— Когда бал?

— Завтра вечером, в шесть, — пробурчал министр сквозь ладони, Вера мурлыкнула с большим намёком:

— А сегодня?

Он выглянул из-под ладони одним глазом, она невинно уточнила:

— Спать или как?

— Спать, — мрачно кивнул он. — И у меня есть по этому поводу пара идей.

— Очень интересно, — с готовностью закивала она, он возмущённо уточнил:

— Приличных идей!

— Чуть менее интересно, но всё равно давайте.

Он встал и громко закрыл блокнот, спрятал его и протянул Вере руку:

— Пойдём.

Она схватилась за его руку двумя руками сразу, за пальцы и за запястье, таким хватом, который обычно использовали для броска, чтобы точно не сорвался. Он оценил этот нюанс, посмотрел на Веру с безграничным возмущением её ужасным поведением, она улыбнулась так, как будто понимает всё на свете, но прекращать не планирует. Он отвернулся и сообщил:

— Короче, идея. Вы засыпаете и идёте в мой дворец в виде духа. А я туда иду физически телепортом. И будем там вместе ходить и всё пробовать.

— Что пробовать?

— Всё. Перемещать предметы, использовать магию, есть. Вы пробовали там есть?

— Там нечего есть. Я тырю еду из нычки Двейна, там есть сухарики, орехи, колбаса и масло, я всё пробовала сегодня, и Саюри этим кормила. Но этого мало, конечно. И ещё я постоянно хочу пить, и там тоже нечего, кстати.

— Я починил фонтан, я включу его сегодня. И жертвенную еду принесу, попробуете её съесть, расскажете потом ощущения. И я купил ещё благовоний, которые вам понравились.

— Которые в Саду Камней сейчас горят?

— Нет, там другие. Ваши я не зажигал ещё, сегодня попробуем.

— Да, — с предвкушением протянула Вера, уже представляя этот кайф, министр улыбнулся и кивнул с небрежной щедростью очень богатого человека:

— Задымим весь дворец.

— Отлично.

— Допивайте и пойдём быстрее, у меня уже руки чешутся.

— Нэтэрплячка? — захихикала Вера, он сурово кивнул:

— Она самая. Отличное слово, надо придумать для него иероглиф.

Она захихикала, отпустила его руку и взяла чашку, быстро допила чай и стала убирать со стола. Министр незаметно вырвал из блокнота лист с иероглифами, смял и спрятал в карман, Вера сделала вид, что не смотрит, но внутри хихикала как самый вредный дух.

Они пошли в спальню, она разделась и нырнула под одеяло, он сел на банкетку перед туалетным столиком, посмотрел на часы, потом на Веру, поймал её безгранично довольный взгляд, и сделал вид, что осуждает. Она не поверила и заулыбалась ещё довольнее. Он мрачно прошипел:

— Спи, Вера.

— Я так не могу. Возбудили меня, теперь хотите, чтобы я уснула.

— Вам спеть колыбельную?

— Да.

Он посмотрел на неё с ещё большим возмущением, она развела руками:

— Зачем было предлагать тогда?

— Я ожидал, что вы осмеёте эту идею, с моим голосом только «держать строй» орать, а не колыбельные петь. Это должно было быть возмутительно.

— По-моему, вам уже давно пора привыкнуть, что мои действия предсказать вы не можете, и мои реакции тоже.

— Мне каждый раз кажется, что конкретно в этом вопросе точно не может быть двух разных мнений.

— Песня будет или нет?

— Не будет, я не умею петь.

— А рэп?

— Я даже не знаю, что это.

— Я вам сейчас покажу. Мой телефон у вас?

Он молча достал телефон и протянул, Вера открыла музыку, выбрала смешную песню про буддиста, получающего телесные повреждения разной степени тяжести, но не желающего закрывать свой честный рот, включила и стала шёпотом повторять слова, чтобы министр одновременно слышал голос исполнителя на записи и понимал смысл. Он слушал с улыбкой, постепенно расслабляясь и приходя в себя, песня закончилась, Вера отложила телефон и спросила:

— Ну как?

— Музыка вашего мира звучит ужасно, но этот парень, по крайней мере, смешной. Спойте эту песню на празднике у Двейна.

— Хорошо. Вы мне сейчас что будете петь?

— Ничего. Я не буду петь. Я не Ли Шенг, со мной это не прокатит.

Он опять стал мрачным, Вера тоже перестала веселиться и пожала плечами:

— Да как хотите, я не настаиваю. Наступать на горло собственной песне — грех, но давить из себя песню, когда она не лезет — грех ещё больше.

11.52.4 Очень закрытая тема

Он вздохнул и надолго замолчал, потом тихо сказал:

— Идея с вашей помадой провалилась.

Вера замерла:

— Кто-то попался?

— Никто не пострадал, но Ли Шенг заметил иллюзию. Сделал вид, что не заметил, а сам начал расследование. Но в качестве специалистов я ему подсунул нужных людей, так что информации у нас скоро будет больше. Вы можете продолжать готовить подарок для своей подруги, я скажу вам, когда появится возможность его передать. Возможно, это будет бумажное письмо, пишите его мелким шрифтом и на тонкой рисовой бумаге, чтобы она могла его съесть потом.

— Хорошо.

Он опять надолго замолчал, выглядел напряжённо, как будто не мог решить, говорить что-то или не стоит, Вера ждала, и он решился:

— Мне прислали несколько записей их разговоров. И не только разговоров. Похоже, у них прекрасные отношения.

Вера усмехнулась и качнула головой с бездонным цинизмом:

— Не ставьте знак равенства между хорошим сексом и хорошими отношениями. Отношения без секса бывают редко, а вот секс без отношений — это норма жизни для Миланы свет Васильны. Я видела этого Ли Шенга, совершенно ничего выдающегося в нём нет, он симпатичный, но таких, как он, много. Я даю им три месяца, один из которых уже прошёл. Ни одни её отношения не длились дольше, никогда. Она выдоит его досуха, об колено переломит и выбросит. Она пострадает один вечер, и после этого будет цвести и пахнуть, а он будет морально уничтожен, и будет потом восстанавливаться годами. Можем поспорить на что захотите, я даже напоминалку поставлю, — она открыла в телефоне календарь, отсчитала даты и создала событие, отложила телефон и посмотрела на министра, который выглядел сильно сомневающимся. Она подняла брови, приглашая аргументировать, он вздохнул и тихо сказал:

— Они не предохраняются.

Вера замерла и застыла, мигом вспоминая, что она не у себя дома, и в который раз ощущая вырастающие вокруг стены опасности этого дикого мира. Министр коротко посмотрел на неё, отвёл глаза и пожал плечами:

— Я не знаю, нужна ли вам эта информация, но мои маги мне доложили, я решил сказать вам.

Вера продолжала молчать, пытаясь встроить эту информацию в свою привычную картину мира, получалось очень плохо, потому что в её картине мира эти вещи были друг от друга невероятно далеко, в голове аж скрипело всё от усилий это совместить. Она посмотрела на министра в ожидании подробностей, он сказал:

— На данный момент она не беременна. Но Ли Шенг делает всё, от него зависящее, чтобы это случилось как можно скорее. Для цыньянских мужчин это довольно распространённая практика — соблазнить женщину, сделать ей ребёнка, а потом поступить в меру своего сволочизма. Обычно ей предлагают место наложницы. Потому что вести себя так с будущей женой… довольно некрасиво. У жены обычно есть влиятельная семья, способная её защитить. Иногда это делают специально, если есть сомнения в здоровье будущих супругов, они встречаются в доме родителей невесты, пока она не забеременеет, потом женятся. Я сам об этой практике только недавно узнал, благодаря вам с Виари, и я был в шоке. И ладно, когда это делают действительно с целью проверить здоровье и жениться, но гораздо чаще это делают с целью жениться любой ценой. Или заполучить себе женщину в бесправные любовницы.

Он замолчал, Вера тоже молчала и пыталась не думать о надвигающихся стенах. Министр посмотрел на неё и сказал с болью и досадой:

— Я бы не стал так делать. И ни один нормальный мужчина не стал бы, это подло. Потому что мужчины знают, чем это грозит, а женщины не знают ничего, они… зачастую даже не понимают, что с ними делают и зачем. Часто молодые жертвы изнасилования думают, что их просто избили, и никому не говорят об этом. Родственники узнают только тогда, когда у неё начинает расти живот.

Вера молчала, министр смотрел на свои руки, трогал повязку на ладони, как будто хотел ощутить боль. Сказал гораздо тише:

— Это очень закрытая тема, страшно табуированная, об этом знают только старшие женщины, для которых это буквально их работа, и те мужчины, которых этому научили другие мужчины, которые уже так делали. Благородные обычно это используют для того, чтобы прибрать к рукам ги-син. Мужчина врёт ей, что носит противозачаточный амулет, а сам не носит, она беременеет, в результате не может работать — ги-син с животом клиентам не нужна. Когда она узнаёт о беременности, то либо избавляется от неё сама, что опасно, от этого часто умирают, либо сообщает ему, и он обвиняет в этом её, а потом как бы соглашается взять её из милости, и он становится благодетелем, а она становится вечно зависимой рабыней. Есть третий вариант — она не говорит ему вообще, но тогда она должна скрывать это от всего мира. Для этого нужно, чтобы у неё были деньги на жизнь, на весь срок беременности, пока она не сможет вернуться к работе, обычно это полгода-год, иногда больше. Настолько богатых ги-син мало, и они обычно немолоды и прекрасно понимают, откуда берутся дети, и заботятся о своей безопасности самостоятельно. Обмануть опытную ги-син сложно, а вот обычную девушку, у которой нет никаких знаний об этой стороне жизни, обмануть очень легко. Поэтому их не оставляют одних, никогда. Потому что на них буквально охотятся, мужчины более низкого происхождения и достатка караулят богатых юных девушек у дома, даже детей караулят, чуть ли не с десяти лет. Втираются в доверие, ловят момент и насилуют их, потом приходят к их родителям с заявлением, есть даже фразеологизм такой «прийти с поясом». Цыньянки носят широкий пояс, если его полностью развернуть, на нём можно лежать вдвоём, и мужчины это делают, потом забирают пояс со следами крови, и приносят родителям девушки как доказательство. Это один из немногих способов удачно жениться, не особенно вкладываясь финансово. Обычно так делают в семьях среднего класса, среди торговцев и ремесленников, у которых нет средств на то, чтобы держать дочерей круглосуточно под замком и под надзором. Их заставляют работать, дают поручения, отпускают на рынок, они ходят одни. Их учат не общаться с мужчинами, но не объясняют, почему, просто пугают. И когда девушка попадается, в этом обвиняют её, потому что она знала, что нельзя. Обычно её сильно бьют, как бы в наказание, а на самом деле, в надежде, что она потеряет ребёнка. Синяки у неё заживают несколько месяцев, как раз становится понятно, беременна она или нет. Если беременна — насильник становится её мужем, если нет — все делают вид, что ничего не было, и просто живут дальше, иногда насильника бьют из мести её родственники мужчины, но это редко бывает, потому что, если бы в семье было много мужчин, юная девушка не работала бы. Если в семье много девочек, такую испорченную могут тихонько убить, и сказать, что сама умерла, заболела чем-то, так бывает. Или в реке утонула. Иногда девушки об этом знают, и тогда они сами просят насильников жениться на них. Им не рассказывают про детей, но про убийства «испорченных» девушек рассказывают охотно и красочно, чтобы боялись. С такими пуганными вообще легко — её достаточно поцеловать, чтобы она поверила, что испорчена, и сама приползла, и родителей на свадьбу уговорила.

Он замолчал, Вера прочистила горло и тихо сказала:

— Об этом знают только те мужчины, которых этому научили другие мужчины, которые уже так делали, да?

Он молча кивнул, она подождала, но он продолжал трогать повязку и молчать, и она спросила:

— Кто научил вас?

— Меня многие этому учили. Отец Джен Джи. Он учил нас обоих, хвастался своими успехами, у него трое таких детей, от трёх любовниц, один из них ваш секретарь. Мой родной дядя учил, хотя у него только Двейн, ему одной любовницы хватило с головой. Дядя Дональд. У него было много любовниц, в Карне это тоже отлично работает, хоть и немного иначе реализуется. Он считал, что это прекрасный способ держать женщин под контролем. Он покупал им дома, давал хорошее содержание, иногда навещал, иногда терял интерес, но продолжал содержать. Тогда были другие времена, противозачаточных амулетов не было, были зелья и всякие способы… не делать то, что нельзя, а остальное делать. Но это всё было без гарантий. А заразные болезни тогда были на пике, была целая тайная эпидемия, и лечить их не умели, поэтому он выбирал исключительно девственниц, помоложе, чтобы точно были чистыми. Иногда он забирал их у родителей ещё в детстве, не спал с ними, просто общался, ждал, пока вырастут, и держал под охраной. Иногда выбирал женщин постарше, иногда даже замужних, похищал их, с их согласия, описывал это как весёлое приключение. Семья всем говорила, что она уехала к родственникам, или на учёбу, или в монастырь ушла. А она жила в какой-нибудь отдалённой провинции под фальшивым именем, и искренне верила, что генерал её любит до безумия, раз уж решился её украсть. А потом до неё доходило, через время, но было поздно, вернуть себе свою жизнь она уже не могла. Беременная никому не нужна, рожавшая тоже особо в приключения не рвётся, она становится полностью зависимой от милости любовника. Но, к его чести, он был милостив — они все жили в достатке, он давал детям образование и хорошие должности, хотя они никогда не узнавали, что они его дети. Обычно он пристраивал их в чужие семьи, или отдавал на воспитание в монастыри. Мой отец этот подход осуждал, пока не встретил мою мать, тогда он впервые подумал, что тактика неплохая, можно и применить разок. И у него не получилось. Вначале всё шло хорошо — моя мать не знала, откуда берутся дети, зато очень хорошо знала, откуда берутся деньги, и пользовалась. Но отец не учёл того, что моя жадная бабка тоже захочет влезть в эту игру. Она изначально всё знала, и она рассчитывала поиметь с этого хорошую выгоду, а отец ей отказал, он не готов был давать ничего поверх необходимого минимума, который давал дядя Дональд — дом и содержание, и всё. А она хотела больше, бабка требовала свадьбы и всех регалий. И когда он ей отказал, она осатанела, и потребовала от своих мужчин смыть позор кровью. А матери сказала, как конкретно заявить о беременности на площади, чтобы отец не смог это скрыть. Жадная старуха отправила старших мужчин на смерть ради денег моего отца, одновременно избавляясь от них, чтобы расчистить путь к должности главы дома своему любимому и послушному младшему сыну. И у неё всё получилось. Но счастья ей это не принесло, и дому процветания не принесло. Потому что жадность старших всегда выходит боком всей семье.

Вера смотрела на него и вспоминала, как он рассказывал эту историю в прошлый раз — отец влюбился, ходил к отцу матери с подарками…

«Три раза „ха“, наивная Вера. Сказочки про слоников, специально для тех, кто любит развешивать уши.»

Он как будто прочитал её мысли, усмехнулся:

— Мне тоже в детстве рассказывали официальную версию: отец влюбился, отец меня хотел, и мать меня хотела, все меня так ждали. А потом дядя по пьяни рассказал, что отец хотел отдать меня в монастырь сразу после рождения, как будто меня никогда и не было, но мать захотела денег, поэтому извернулась и не позволила. Я спросил мать, она сказала, что вообще не думала об этом всём, она была ребёнком, ей говорили, что детей дают боги, для этого нужно жениться и просить детей в храме, а если она не просила, то их и не будет. Когда она почувствовала шевеление в животе, то решила, что у неё глисты. Я только тогда понял, почему она меня всё детство глистом называла.

Вера зажмурилась и хлопнула себя по лбу, министр мрачно рассмеялся, развёл руками:

— Да, ещё один факт обо мне, который вы не хотели знать. И я бы не хотел, если бы мог. И мать моя не хотела, но её никто не спрашивал. Отец считал, что это нормально и правильно, женщины для этого созданы, это их природа и главное предназначение, если они об этом не в курсе — это их проблема, им всё равно придётся. Есть два забавных факта из статистики, которые любят приводить в качестве иллюстрации к этой теме. Как только в Карне законодательно упростили процедуру развода — в пять раз упала смертность по внешним причинам среди людей, состоящих в браке. Как только в широком доступе появились противозачаточные амулеты — в четыре раза упала смертность новорождённых. Я имел все шансы превратиться в строку статистики, много раз. Почему я выжил, я не понимаю.

— Боги хранили вас всеми силами, именно для того, чтобы вы сейчас сидели здесь.

Он посмотрел на неё с ироничной улыбкой, как будто она говорит ерунду, отвёл глаза. Помолчал и спросил серьёзно:

— Как вы думаете, как себя поведёт ваша подруга, если с ней так поступят? Если Ли Шенг сделает ей ребёнка, и когда она узнает об этом, он предложит ей место наложницы, с роскошной жизнью, но правами рабыни.

Вера качнула головой:

— Она не поддастся давлению, ни за что. Если она не сможет по какой-то причине решить вопрос на ранних сроках, она станет очень злой и токсичной матерью-одиночкой, но покладистой наложницей или даже вынужденной женой она точно не станет. Может быть, станет вдовой — в это верю. Прикинется побеждённой, уговорит его на брак, подготовит себе почву для красивой жизни и зарежет Ли Шенга во сне, или отравит, придумает что-нибудь. Но, в любом случае, вся эта история уложится в три месяца, она физически не способна вынести в своей постели одного мужика хотя бы немного дольше. Она каждый раз верит, что уж теперь-то это точно Тот Самый, и она проживёт с ним всю жизнь, она даже пенсию с ним планирует, а потом всё кончается резко и бесповоротно. Даже если он само совершенство, она находит причины с ним расстаться, всегда. А уж если он её так кинет, ему конец, она такого никому не позволит. В моём мире вообще очень ревностно относятся к личным границам, особенно женщины, особенно в вопросах репродуктивного насилия. Хотя с мужчинами тоже такое делают, но для них это чисто финансовые потери, а для женщин — от здоровья до жизни. Это очень серьёзно. Никто не захочет связывать судьбу с человеком, который способен на такое предательство.

Он помрачнел ещё сильнее, отвёл глаза, ещё раз потрогал повязку. Вера смотрела на него молча, потом ровно спросила:

— Вы хотите мне что-то сказать?

Он на миг задержал дыхание, как будто почти решился, но потом выдохнул и встал, качнул головой:

— Нет. Ложитесь и засыпайте, а то я вам не дам уснуть. Приходите на главную площадь, я буду ждать вас возле драконов у подножия лестницы.

Она продолжала молча смотреть на него так, как будто не верит, он продолжал делать вид, что не замечает этого. Достал амулет, стал разбирать, и уронил, камешек «маяка» зацокал по полу, укатываясь под кровать, министр беззвучно выругался и отвернулся.

Вера медленно глубоко вздохнула и сказала:

— Ну-ка, присядьте.

Он сел обратно, она тоже села на кровати, ровно напротив, стала молча смотреть на него.

— Мне повторить вопрос?

Он молчал и выглядел всё мрачнее, она дотянулась до тумбочки, открыла верхний ящик, достала оттуда «часы истины» и поставила на тумбочку, ровно сказала:

— Люблю грозу в начале мая. Не люблю грозу в начале мая.

«Дзынь.»

— Работают, — она села ровно и медленно кивнула: — Лучше бы вам начать говорить, потому что иначе я начну придумывать, и вряд ли это будет что-то хорошее.

— Не надо придумывать, ничего не случилось, — он попытался улыбнуться, но получилось так напряжённо, что от этого стало только хуже.

— Чего конкретно не случилось?

— Ничего не случилось.

— Ладно. Что могло случиться, но не случилось?

Он усмехнулся, как будто она попала в цель, хотя била наугад, коротко посмотрел на неё и сказал:

— Давайте во дворце поговорим?

— Я не говорю во дворце. Или вы этого и хотите?

— Возможно. Тогда, может быть, в пустыне поговорим?

— Ну пойдём, — она встала и пошла одеваться, министр за спиной двигал кровать и искал на полу «маяк», собирал амулет. Подошёл к Вере, спросил:

— Вы готовы?

— Один момент, — она взяла с тумбочки «часы истины», — теперь да.

Он усмехнулся, как будто она занималась ерундой, но ничего не сказал, взял из шкафа запасное одеяло, подошёл к Вере и телепортировал их.

***

11.52.5 Всё, что волнует

В пустыне была звёздная ночь, восток даже не начинал светлеть, от песка под ногами шёл холод. Министр бросил одеяло, развернулся к Вере, потом замешкался и опустил руки, опять поднял, и опять опустил. Тихо сказал, глядя в сторону:

— Обними меня.

— Надо?

— Надо.

Она бросила «часы» на одеяло и протянула руки, он обнял её так, как будто хотел это сделать уже очень давно, она погладила его спину ладонью, ощущая бешеный стук сердца, такой частый, что это точно не могло быть нормой. Тихо сказала:

— Ого.

— Это бывает. Оно само пройдёт.

— Я помню. Вы мне расскажете, что случилось?

— Сейчас расскажу, дай мне минуту.

— Хорошо.

Он продолжал прижимать её к себе так, как будто это действительно помогало, ей было его жалко, но себя было жалко сильнее, и ощущение нехороших новостей, которые от неё скрывают, всё сильнее увеличивало тревогу.

Время шло, ничего не менялось, Вера сделала движение освободиться, но министр прижал её к себе сильнее и сказал шёпотом:

— Подожди. Постой так ещё.

— Говорите, что случилось.

— Ничего не случилось, к счастью, но могло. Это большое везение, что ничего не случилось, просто чудо. Но я не привык особо полагаться на везение или чудеса, поэтому меня это… скажем так, напрягло. Сейчас… — он несколько раз глубоко вдохнул, Веру бесило это, но она молчала. И он сказал: — Кто-то испортил мой противозачаточный амулет. Я узнал об этом случайно, решил, что это само произошло, у меня тогда все амулеты испортились, я попал в магическую аномалию, так бывает. Я купил новый амулет, несколько купил, в разных местах, на всякий случай. И через время их тайно проверил, и они все опять были испорчены. Отключены. Кто-то сделал это намеренно. И я до сих пор не выяснил кто.

— Зачем?

— Ну, очевидно, чтобы вы зарезали меня во сне. Или чтобы у меня появились проблемы, с вами и с матерью. Или чтобы вы попытались избавиться от ребёнка и погибли. Или чтобы вы не пытались от него избавиться, а просто получили море проблем с ним, и вас перестал волновать весь остальной мир. Или чтобы я наделал глупостей в попытке всё-таки прогнуть женщин семьи и легализировать наши отношения и этого ребёнка. Или чтобы я умолял мать о помощи, отдал ей всё, что у меня есть, согласился поддерживать кого она скажет. Любой вариант может сработать, и все одновременно могут. Из этой ситуации нет хорошего выхода, все плохие. И кто-то очень постарался нам это организовать. Учитывая, каким способом это было сделано, я склонен подозревать женщин. Но уверенности у меня нет. Проблема в том, что любой маг, к которому я могу обратиться с целью расследовать эту ситуацию магически, входит в список подозреваемых, если я не угадаю, я наделаю ещё больше ошибок. Я не могу перестать об этом думать.

— Какой смысл об этом думать, если мы никогда не спали вместе, и не планируем?

Он мрачно рассмеялся и погладил её по спине, тихо сказал, таким тоном, как будто она говорила наивную ерунду:

— Вера, ты даже приблизительно не представляешь, сколько раз ты буквально по краешку прошлась в этом вопросе. Ты столько раз это предлагала, мне даже усилий никаких прикладывать было не нужно, достаточно было просто согласиться. Я думал об этом гораздо больше, чем ты можешь представить. Я даже составил список зелий, которые мне нужно принять, чтобы обострить свои ощущения настолько сильно, чтобы расплачиваться болью и кровью с гарантией пришлось мне, а не тебе. И я проверил их эффект, не раз, они сработали. Так что меня даже совесть не мучила бы, я бы просто согласился на одно из твоих предложений, вышел на минуту, чтобы принять зелья, вернулся бы, и всё сделал. И был бы уверен, что никаких последствий у тебя не будет, они будут только у меня, и я заранее на них согласен. Это просто везение, что этого не произошло. Просто удача.

Она молчала, он прижимал её к себе сильнее, она спросила:

— Это всё, что вы хотели сказать?

— Я и этого не хотел говорить, ты меня заставила.

— Это всё, что вас волнует?

— Мне всё перечислить, что меня волнует?

— Перечисляйте.

— В отделе крыса. Это маг, и он сильнее, чем все думают. Возможно, он сливает информацию, кому-то, я не знаю кому. Возможно, он незаметно вредит, не только мне, и не только вам, и я опять не знаю, кому ещё. Я не могу никому доверять, даже своим людям, даже на базе отдела. Я не могу говорить открыто, потому что постоянно думаю о том, что меня прослушивают. Я не могу быть уверен в своих амулетах. И в ваших не могу быть уверен. И это касается не только противозачаточных, и не только щитов, но и, дери их демоны, амулетов против вашей силы духа. Они могли работать плохо очень долго, а мы все думали, что они работают как надо. А они вам вредили, всё это время. И это, опять же, может быть просто домыслом, если на самом деле это не так. Я снял амулет, и всем приказал снять, но ваше восприятие к норме не вернулось. Так маги докладывают. Чёрт, Вера, прости… — он прижал её к себе крепче, уткнулся лицом в её плечо и глухо выдохнул: — Я ненавижу это, я уже… даже вспомнить не могу, почему я вообще начал этим заниматься. Не нужно было этого делать. Я надеюсь, ты восстановишься. Я сделаю для этого что угодно, я уже посоветовался со специалистами, составил список, мы будем с тобой его прорабатывать по пунктам, там благовония, жертвы, службы, ещё море всего, всё попробуем. Покатаемся по храмам, по источникам, будем искать варианты, и что-нибудь найдём. Я отведу тебя в храм Золотого, этого нельзя делать, но я сделаю. Выгонят, значит, выгонят, но попробовать стоит. Там сильные специалисты, они должны что-то понимать. Ты восстановишься. Да?

Она погладила его по спине и сказала:

— Змея обещала залечить мои раны, если я накормлю и обогрею Саюри.

— Какие раны?

— Те, которые не видят люди, а она видит. Она так сказала.

— Хорошо. Я раздобуду тебе Саюри, и о комфорте её позабочусь.

— Спасибо.

Он продолжил прижимать её к себе, сердце не замедлялось. Вера сказала:

— Что ещё вас волнует?

— Дом Ивового Листа.

— И в чём проблема?

Он мрачно усмехнулся, тихо сказал:

— Я там когда-то жил, в детстве. Глава дома учил меня освобождаться из наручников и вскрывать замки, мы с его старшим сыном сбегали ночами купаться в реке и подглядывать за дамами, я учил его стрелять из лука, он учил меня плеваться жёваной бумагой через трубочку. Были времена, когда я называл его другом. А Двейн казнил всю его семью у него на глазах, в моём доме, великие боги… — он уткнулся в её плечо лицом ещё сильнее, она погладила его по спине, тихо сказала:

— А если бы это был не Двейн? Если бы, например, собаки оказались сильнее, настолько сильнее, что разорвали бы всех воров, кроме наследника, что бы вы сказали?

Он выпрямился и промолчал, Вера усмехнулась:

— Хотите, я угадаю? Вы сказали бы, что это очень хорошие собаки. Защищать дом — их работа, и они её выполняют. Вы их за это кормите. Правильно?

Он не ответил, обнял её по-другому, тоже погладил по спине. Она сказала:

— А теперь представьте, что дом защищали не собаки, а люди, ваши люди — Мартин, Артур, Док, новенький, все ваши три десятка бойцов патрулировали бы территорию дворца, каждую ночь. И в одну из ночей на дворец напали. Ваши люди сражались. Вы думаете, воры не стали бы их убивать? У них есть какой-то священный кодекс чести, может быть? Какой-то их воровской закон, типа «мы стреляем в охранников усыпляющими дротиками, забираем золото, а охранники потом ходят живые, потому что мы не убийцы»? Есть у них такое?

— Нет.

— То есть, они убили бы охрану?

— Да, я думаю. Они стараются всегда действовать тайно, но если их обнаруживают, они убивают, чтобы не оставлять свидетелей.

— Прекрасно. Тогда представьте, что они убили не собак, а ваших людей. Как вы говорили — двое убиты, трое ранены. Убиты Мартин и Док, ранены Барт, Кайрис и новенький. Как вам такой расклад?

Он молчал, Вера усмехнулась и протянула:

— Или ещё круче — они спланировали операцию хорошо, убили всех, вынесли всё, ограбили сокровищницу, сожгли музей, принесли вашей матери ваше золото и кусок кожи от Первой Песни Весны. И вы стоите на этом пепелище и думаете — ну охренеть теперь, дом мечты. А глава дома Ивового Листа бабло считает, в сундук складывает. А сын ему говорит: «Папа, как ты мог? Ты же учил его вскрывать замки, мы же с ним вместе в речке купались, а ты ограбил его дом и убил всех его людей». А отец ему отвечает. Что? Что он скажет сыну?

Министр молчал, Вера ждала, и он ответил, совершенно другим тоном, тяжёлым, но уверенным:

— Он скажет: «На эти деньги я смогу кормить и одевать всю нашу семью целый год. Если бы я отказался от этого задания, на него согласился бы дом Танцующего Журавля, и дворец Кан всё равно ограбили бы, я бы его не спас, я бы просто упустил выгоду. Ты не понимаешь этого, потому что ты ещё слишком молод, но ты поймёшь, когда займёшь моё место. Глава дома не имеет права на слабость».

Вера почувствовала, как его руки медленно соскальзывают с её спины, и сомкнула свои вокруг его пояса так надёжно, как будто он мог убежать. Он усмехнулся и опять обнял её, шутливо изобразил шмыганье носом:

— Так себе глава дома я, конечно.

— Нормальный глава дома, — заявила Вера, сжимая его пояс ещё сильнее, вынуждая напрячься, он тихо рассмеялся, уточнил:

— Нормальный?

— Нормальный. С нормальными человеческими реакциями. Конечно, вы имеете на них право, вы человек. То, что вы не хотите их всем подряд демонстрировать — ваше право, не хотите — не надо. Но сейчас мы, блин, в пустыне, тут никого нет, а я никому не расскажу, творите что хотите.

— Можно?

— Нужно.

Он обхватил её крепче и выпрямился, отрывая от земли, остановился. Вера изобразила впечатлённый шок:

— Ого, умеете отрываться.

Он рассмеялся, покачал её из стороны в сторону, тихо сказал:

— Если я сейчас на минуточку выйду за зельями и вернусь, это будет очень смело?

— Завтра бал.

— Чёрт… Вот всегда так!

— Ага. И вы только что называли это большим везением.

Он мрачно вздохнул и не ответил, осторожно поставил Веру на ноги и сказал:

— Сядем?

— Может быть, даже ляжем.

— Отличный план, — он взял одеяло, с него соскользнули «часы истины», Вера подобрала их и отошла, чтобы не мешать, министр расстелил одеяло и сел на него, жестом пригласил Веру, она села рядом, он посмотрел на неё и лёг. Она пересела ближе, положила ладонь на его грудь — сердце успокоилось.

Министр улыбнулся и торжественным шёпотом объявил:

— Док называет это «эффект Веры».

— В смысле?

— В вашем присутствии люди успокаиваются. На некоторых это действует очень сильно, на некоторых слабее. На меня сильнее всех. А когда вы выходите из комнаты, а я в ней остаюсь, у меня по всем показателям скачок на графике, как будто меня испугали.

Она подумала, как на это реагировать, но ничего не придумала, тихо сказала:

— Так не должно быть.

— Но почему-то это так. Ложись, полюбуйся звёздами, в Оденсе ты таких не увидишь.

Она легла, устроилась удобно на боку, подперев щёку ладонью, стала рассматривать лицо министра. Он изобразил лёгкое негодование и прошипел:

— Звёзды не там.

Она тихо рассмеялась и не сделала ничего. Он скосил на неё глаза и прошептал:

— Ты опять ломаешь мне план.

— У вас был план?

— Да. Ты должна была лечь на спину, а я бы лёг, как я хочу.

— М, какой надёжный план. Жаль, меня в него никто не посвятил, конечно, а так — могло и сработать. Если бы я была в курсе этого хитрого плана.

— Ну теперь-то ты в курсе.

Она посмотрела на него с намёком, что он занимается ерундой, но перевернулась на спину, он сел и придвинулся ближе очень решительно, потом с чего-то задумался и остановился. Вера посмотрела на него хитро и прошептала:

— Что, было гладко на бумаге, да забыли про овраги?

Он рассмеялся и отвёл глаза, стал рассматривать горизонт, медленно кивнул:

— Классное выражение, очень… северское. Как и многое в тебе, Вера. Почему это всегда так? По плану всё так просто и красиво, начинаешь делать — обнаруживается миллион нюансов, и ничего не получается.

— Какие нюансы вас беспокоят?

Он так долго молчал, что она тоже села и попыталась заглянуть ему в глаза, чтобы понять хоть что-нибудь, он отвернулся сильнее и пробормотал:

— Всё, забудь, плохой был план.

— Не забуду, мне уже интересно. Давайте рассказывайте.

Он ещё немного поизучал звёзды, потом вздохнул и стал рассказывать:

— Короче. Есть одна книжка, неприличная, я вам рассказывал, про приключения молодого врача и юной аристократки в беде. Книжка с иллюстрациями, там все одетые, но они делают всякое неприличное, прикасаются друг к другу, волосы заплетают, смотрят на разные очень личные вещи, используют их не по назначению.

— Ужас как неприлично, — шёпотом протянула Вера. — Только можно пример, чтобы я понимала уровень жести этих извращений?

— Это детская книжка, Вера, — он посмотрел на неё с возмущённым негодованием, она закивала так, как будто верит, но повторила:

— Я всё ещё хочу пример. Использование личных вещей не по назначению, давайте, жгите. У меня фантазия просто пасует, если честно. В моём мире я знаю только про завязывание волос трусами, но это не детская история.

— Что? — он посмотрел на неё так, как будто она была поручиком, который пришёл и всё опошлил, Вера развела руками:

— Ну мешают волосы, надо чем-то завязать. Чем-нибудь ненужным. А если оно уже снято, то оно как бы и не нужно. Ладно, это всё очень далеко от реальности, рассказывайте дальше про врача, что они там делали неприличного?

— Вера… Какой кошмар! Я тебе про детские книжки, а ты!

— Я всё ещё жду пример, давайте, решайтесь.

— Ну да, по сравнению с завязыванием волос трусами… А кто завязывал, и чьими трусами?

— Мужчина завязывал, женскими, они лучше держат, потому что там больше резинок.

— Логично, — он опять стал изучать горизонт, задумчиво покивал и признал: — Ну мешают, да. Но просто взять и собрать их я не могу, потому что любая причёска что-то значит.

— Носите ленту.

— Каждый день?

— Нельзя?

— Теоретически, можно. Никто мне не запретит.

— Но?

Он задумался, потом отмахнулся и сказал:

— Чёрт с ним, не хочу об этом говорить. Ложись, надо всё-таки попробовать.

Она легла на спину, закинула одну руку за голову и спросила:

— Так что там было-то, в книжке с картинками?

— Картинка там была, девушка лежала вот так, а врач лежал головой у неё… примерно вот здесь, — он провёл пальцем по её животу, Вера пожала плечами:

— И в чём проблема? Ложитесь.

— Они разговаривали при этом, и смотрели друг на друга. Цыньянки в литературе ещё более худые, чем в реальности, все к этому так привыкли, что уже даже не замечают.

Вера прижала грудь ладонью, посмотрела на результат, шмыгнула носом и покачала головой:

— Ничё не получится. Можете на звёзды смотреть.

— Да, пожалуй. — Он сел ближе, ещё раз осмотрел её всю, задумался, потом пересел, почти лёг, но остановился, посмотрел на Веру и безгранично довольным шёпотом спросил: — Можно?

Она улыбнулась и прошептала:

— То есть, вы сначала всё спланировали и почти сделали, а потом решили спросить?

— Я даю вам последний шанс отказаться.

— Как благородно. Можно. Если бы мне не нравилась эта идея, я бы раньше сказала. Но всё равно спасибо.

— Пожалуйста, — с комичным великодушием кивнул он, всё-таки лёг, помолчал и сказал серьёзнее: — Я это не придумал, а у тебя подсмотрел. Когда ты меня в ванной изводила баночками своими. Это приятно, когда тебе дают возможность отказаться, без объяснения причин, без штрафных санкций, в любой момент. Это ощущается как власть над своей жизнью. Вроде бы мелочь, но так приятно.

Она перестала улыбаться, положила ладонь на его грудь, ощущая ровное биение сердца, быстрое, но спокойное. Тихо сказала:

— Это должно быть нормой жизни, вообще-то. Возможность в любой момент встать и уйти, если вам вдруг перестало здесь нравиться. Возможность снять одежду или обувь, если она мешает. Возможность не доедать то, что не вкусно. Просто говорите «нет, я не хочу» и перестаёте это делать.

Он мрачно усмехнулся, но ничего не сказал, Вера погладила его по груди и сказала чуть менее серьёзно:

— Нет, конечно, это утопия, в жизни редко так бывает, что можно в середине процесса вдруг остановиться и всё бросить, и не получить за это, но в какой-то момент вдруг понимаешь, что лучше остановиться и получить, но оставить себе вот это приятное ощущение власти над своей жизнью, чем не останавливаться из страха получить, и ощущать себя терпилой, который не решает в своей жизни ничего. Когда привыкаешь к этой власти, она становится настолько нужной и важной, что её цена поднимается до небес, и никакие санкции не стоят того, чтобы от этой власти отказываться. Потому что на таком фундаменте можно любые потери отстроить заново, и не чувствовать себя лохом, который всё потерял, а чувствовать себя отважным борцом с окружающим беспределом, который пережил катастрофу и восстановил всё как было, а иногда и лучше. Это не просто власть, это сила. Когда делаешь это в первый раз, то понимаешь, что это реально, а когда делаешь из раза в раз, то привыкаешь к мысли, что ты уже довольно неплохо так всё умеешь, ты прямо специалист, к тебе даже можно обращаться, ты подскажешь, других научишь, и когда видишь, что у них получается, они благодарят, так гордишься. Уже не только власть и сила, ещё и авторитет. Приятно. И когда этот доспех уже поверх характера вырос, все эти ситуации, когда тебе говорят «ну потерпи, ну неудобно же», воспринимаются как «лол, што? Я? Потерпеть? Ты меня видел, чувак? Ты знаешь моё имя? Скажи его громко, а потом подумай ещё раз».

Министр тихо рассмеялся, Вера изобразила самодовольную суровость:

— Когда репутация устанавливается, они и предлагать такое перестают, потому что все и так знают, какой будет ответ. Уже и доказывать ничего не надо, люди друг другу пересказывают самые сочные примеры, и оно само всё работает. Это путь, который очень сложно начать, но зато потом, чем дальше, тем легче идёт, в какой-то момент даже удовольствие от этого начинаешь получать, и ждёшь повода, чтобы блеснуть, а его уже никто не даёт. Приходится расширять границы.

Он рассмеялся ещё печальнее, погладил её ладонь на своей груди и тихо сказал куда-то в небо:

— Ты очень сильная, Вера. И очень крепкая. Хотел бы я увидеть мир, который позволил тебе такой вырасти и не сломал тебя.

— Этот мир называется «семья». Мир у меня не очень, там хватает обломов. Но когда есть хорошая семья, с плохим миром вполне можно справиться.

— Надеюсь, я когда-нибудь это проверю.

Она молча погладила его по груди и стала смотреть в небо.

11.52.6 Риски и фантазии

Чем дольше она лежала неподвижно, тем отчётливее проступали звёзды и туманности, становились ярче, набирали цвет. Через время всё небо стало разноцветным, всё переливалось, Вера закрыла глаза, чтобы убедиться, что она не спит. Открыла — ничего не изменилось.

«Оно правда так выглядит?»

Министр осторожно перевернулся на бок, прижался к её животу щекой, потом ещё раз перелёг, устраиваясь удобнее. Вера шутливо спросила:

— Глистов пытаетесь услышать? Нет их там.

Он тихо рассмеялся, вздохнул и сказал шёпотом:

— Почему тогда жрецы видят беременность?

— Да не видят они нихрена. Им просто гордость не позволяет признать, что они не понимают, что они видят. Нормальный врач, который руководствуется доказательной медициной и врачебной этикой, может с чистой совестью сказать: «У меня недостаточно данных для диагноза, я не могу его поставить с уверенностью, сделайте ещё анализы, обратитесь к другому специалисту», потому что врач — это как инженер, только по человеческому телу, он просто человек, он имеет право чего-то не знать. А жрец — это, мать его, длань господня! Он не просто трындит что-то там, он доносит волю божью. По его словам. А бог — это не инженер какой-то, это высшее существо, он не может чего-то не знать, он всеведущий, всемогущий, нет таких вопросов, которые он не может решить. И если жрец скажет «я не знаю», то либо жрец фигня, либо бог его фигня. А им нельзя такое допускать даже в мыслях, потому что весь их бизнес держится исключительно на их умении убедить всех вокруг в том, что они офигенные, они не просто лучше простых людей, они вообще другого уровня, потому что им доступно то, что простым людям недоступно. Они не могут просто промолчать, у них должен быть ответ на любой вопрос. И когда они уже ляпнули, они не могут потом сказать «ой, простите, был неправ» — да как это? Он же от бога информацию получает! Если жрец накосячил, то либо он бога плохо слышит, значит, он так себе жрец, либо его бог ошибается, значит, он так себе бог. И смысл тогда к нему в храм бабки носить? Им нельзя этого делать. Не слушайте их, их работа — цирк для лохов, даже если они иногда и угадывают что-то, это вообще не значит, что на их слова можно опираться в серьёзных вопросах.

— Да я понимаю. Я ходил к врачам, мне все сказали, что вы не беременны, и никогда не были беременны. Некоторые вообще говорят, что к вам мужчины не прикасались никогда, что только добавляет вопросов. Но всё равно. А вдруг?

— Откуда?

Он вздохнул и осторожно сказал:

— Может быть, вы привезли его из своего мира. Может быть, от Тонга. Может, от кого-то ещё, с кем вы оставались наедине — с вашей способностью терять сознание при телепортации, вы могли вообще не знать, что с вами что-то делали.

Она нахмурилась и промолчала, думая о том, что чаще всего она находилась без сознания рядом с ним, и если уж задавать вопросы, то точно не Тонгу.

Он не дождался ответа, сел и сказал ещё более осторожно:

— Вера… А если это всё-таки так? Ну представь, на секунду, что это случилось, что ты будешь делать?

— Избавляться.

— Это риск.

— Пожелаю себе удачи.

Он смотрел на неё так, как будто она не понимает, о чём говорит. Она тоже села, развела руками и фыркнула:

— А оставлять, типа, не риск? Даже если всё пройдёт идеально, что очень маловероятно, это бешеный вклад здоровья и сил, которые я не собираюсь тратить на то, чтобы отправить в будущее гены человека, которого я не выбирала. Если это Виталик, то пошёл он в жопу. Если это Тонг, то пошёл он туда же, и вдвое быстрее. Да кто бы это ни был, если это было сделано без моего ведома, то этот человек редкостная сволочь, он в принципе не должен размножаться, тем более за мой счёт.

— Вы даже не попытаетесь узнать, от кого он?

— А какая разница?

— Вам не важно?

— Если я его не хочу, то мне вообще пофиг, кто что об этом думает.

— А ты не хочешь?

— Если бы я хотела, я бы ещё в своём мире его получила, дурное дело нехитрое. Проблемы начинаются потом, когда уже назад ничего не отыграть.

— А если он мой?

Она замерла, продолжая смотреть на него, пока он смотрел в сторону, холодно поинтересовалась:

— Вы точно не хотите мне ничего сказать?

Он с болью закрыл глаза и выдохнул:

— Боги, Вера… Кем ты меня считаешь? Я лучше сдохну, чем пожелаю своему ребёнку такого начала пути в этот мир, какой был у меня. С детства знать, что тебя, мало того, что не любили, а вообще не хотели и не ждали, ты был не просто сюрпризом, ты был подставой, рычагом для манипуляции, позволяющим поступить с твоей матерью бесчестно и жестоко, по сути, сломав ей жизнь. Да ни за что. Меня можешь не подозревать в таком.

— А почему вы тогда заговорили об этом?

— Потому что ты могла это сделать сама.

— Что?! — она развернулась к нему, он опустил глаза и пожал плечами:

— Ну, теоретически. Я не знаю пределов твоей силы, Вера. Может быть, ты способна стирать память. Может быть, ты способна забеременеть от взгляда. Я не знаю. Никто не знает.

— Господи, как вам это в голову пришло вообще?!

Он усмехнулся и коротко посмотрел на неё, опять отводя глаза:

— Иногда я думаю об очень странных вещах. И иногда, к сожалению, мои худшие фантазии сбываются.

— И ваша худшая фантазия — что я вас магией духов порабощу, изнасилую, сотру вам память, а сама буду ходить беременная и от всех скрывать? Мне это зачем?

— Не знаю. Но вариант такой рассматриваю.

— Очень странные фантазии, господин министр, пипец какие странные. Честное слово, если я когда-нибудь захочу ребёнка, я найду более адекватный способ его получить.

Он перестал улыбаться, опять посмотрел на неё со всей грустью человечества:

— Проблема в том, что это не зависит от твоего желания, Вера. Иногда решение принимают за тебя. И, как показывает опыт, тебя могут похитить даже из королевского дворца, и на необитаемом острове до тебя могут добраться, и даже на моей собственной базе. Ты нигде не в безопасности.

Она молчала и смотрела на него, он опять выглядел так, как будто ему нужно что-то, что он не решается попросить. Вера протянула к нему руки, он сгрёб её всю и посадил к себе на колени, как ребёнка, обнял и сказал с безграничной болью:

— Теперь ты понимаешь, почему я тебя не хочу оставлять одну ни на секунду?

Она молчала, он сжимал её всё сильнее, говорил всё тише:

— Я когда начинаю об этом думать, становлюсь дико благодарен богам за то, что родился мужчиной. Родиться женщиной — это изначально проиграть. Во всём. Они с рождения просто жертвы, которые до поры избегают своей участи, если прилагают бешеные усилия, и если вся их семья прилагает усилия, но даже этого бывает недостаточно. Иногда особо смелые мужчины девушку даже не ловят, а просто распускают слухи о том, что поймали. Если у неё нет доказательств его вранья, и нет в семье мужчин, способных заставить его ответить кровью за враньё — она будет обесчещена, даже если для этого нет ни малейших причин. Социум так устроен, люди с большой готовностью обвиняют юных девушек вообще без доказательств, особенно если она красива и богата, в такую любой будет рад плюнуть, вне зависимости от причин. Нужен только достаточно смелый и наглый обвинитель, и она будет уничтожена, ей останется либо выйти за него, либо умереть, никто другой её замуж не возьмёт после таких слухов.

— Это буквально то, что вы сделали со мной.

Он замер, тишина вокруг становилась всё плотнее, Вера молчала и не двигалась, министр немного ослабил объятия, ровно сказал:

— Я планировал на тебе жениться.

— А меня вы спросили?

— Ты сказала, что любишь меня. Я был уверен, что это одно и то же.

Она не ответила, он усмехнулся:

— Надо было уточнять, Вера. Типа «я вас люблю, но это ничего не значит, я это всем подряд говорю, не подумайте случайно, что я хочу провести с вами жизнь».

Она молчала, но он явно ждал ответа, и она сказала:

— «Провести жизнь», ага. На правах рабыни. Наблюдая, как вы женитесь на выбранной матушкой приличной девушке из хорошей семьи, плодите с ней детей и заводите новых любовниц. Жизнь мечты. Главное — сказать об этом вовремя. А то мнение гипотетического нерождённого ребёнка мы учитываем, ему же будет неприятно знать, что его родили не из большой любви и для счастья, а в качестве средства шантажа. Бедный ребёнок, о его чувствах мы подумаем. А чувства уже существующего живого человека (если женщину можно называть человеком, конечно), пусть сходят нахрен, кому они интересны? Это же норма жизни, услышать от женщины, что она вас любит, обмануть её, использовать, испортить ей репутацию, чтобы у неё точно не было других вариантов, кроме рабства у вас, а потом стать её спасителем, снизойдя до этой падшей. Удобно.

Теперь он молчал, а она ждала ответа, легла в его руках по-другому, чтобы видеть его лицо, он выглядел довольным. Она не понимала причин, но ощущалось это приятно, он посмотрел на неё и изобразил шутливые сомнения:

— Что, нет?

— Не-а. Не в мою смену.

— Ну нет так нет, — он улыбнулся довольнее, пожал плечами и лёг, уложив её на себя.

Она ничего не понимала, но и негатива не чувствовала, поэтому легла удобно и закрыла глаза. Он погладил её по спине и прошептал:

— Ты говоришь очень странные вещи, Вера. Но мне нравится, как ты отвечаешь за свои слова.

Она усмехнулась, но ничего не сказала, он продолжил гладить её и рассуждать, как о чём-то теоретическом и очень занимательном:

— Ты ломаешь нормы. Это, на первый взгляд, очень плохо. Ты говоришь, и люди не знают, им смеяться или пугаться, или не верить тому, что ты говоришь. А когда людям непонятно, они отвергают, сразу, это первая реакция, просто отбросить это. Но потом… Если у человека есть чуть-чуть мозгов, он способен анализировать, переосмысливать, менять мнение. Он обдумывает твои слова, и понимает, что… что-то в этом есть. Может быть, в этом есть… будущее. Гораздо более… Даже не знаю, какое. Но лучше, чем сейчас.

Она молчала, пытаясь решить, как на это реагировать. Ничего не получалось. Он сказал серьёзнее:

— Это не только моё мнение, со мной говорили об этом другие люди. Они пытались у меня осторожно выяснить, ощущаю ли я то же самое.

— И что вы отвечаете?

— Что вы всегда правы. Я уже выбрал эту линию поведения, теперь её нужно только придерживаться. Точнее, её выбрали за меня, первые Драконы, мне даже думать особо не пришлось. До меня были сотни поколений драконов, которые переписали летопись десятки раз, но этот момент они не изменили, значит, он работает. И я просто следую этому пути. Я говорю, что вы правы, я в этом не сомневаюсь, и я вас поддержу, что бы вы ни задумали сделать. Потому что так надо говорить. Поэтому, имейте в виду. Любое ваше слово может стать правдой, моими руками. Так что выражайтесь точнее, на всякий случай. А то я вас неправильно пойму, потом будут вопросы, где заканчивается любовь и начинается свадьба.

Прозвучало так себе, особенно последнее заявление. И ещё неприятнее было осознавать, что он во многом прав — по нормам этого мира, его реакция на её признание вроде как максимально логична, и где-то даже благородна. В мире, в котором для любви подходят только любовницы, логично предложить это место женщине, которая хочет любви.

«Я дала ему понять, что его дом мне не нравится, и он отцепился от меня с домом. Я сказала, что дети меня не интересуют, и он накупил противозачаточных, просто на всякий случай. Я первой заговорила о любви, и он ответил в рамках своего понимания любви. У нас просто не совпали представления о том, как это должно быть. Так бывает.»

— Вера? — он продолжал медленно гладить её спину и перебирать волосы, она лежала щекой на его груди и слушала его сердце, спокойное, как никогда.

— Что?

— Я понятия не имею, что с этим всем дальше делать. Я привык всю жизнь полагаться на планы, составленные для меня кем-то другим, кто знает лучше. Иногда мне эти планы не нравились, и я отказывался от них, но у меня всегда были какие-то другие, на которые можно переключиться. А сейчас нет ничего. Мне любые чужие планы не нравятся, и я отказался от них всех. И это тоже стало планом на какое-то время, меня это заняло. Это казалось чем-то невероятно сложным и невыполнимым, а получилось так легко… Но когда получилось, я остался вообще без планов, и это оказалось не особенно приятным ощущением. Как будто надо мной вообще никого нет. Это, с одной стороны, очень круто, быть царём горы, но с другой стороны — с этой вершины только вниз.

— Или отращивать крылья и вверх. — Он усмехнулся, она пожала плечами: — Это если вам позарез надо всю жизнь куда-то ломиться. Если вы предпочитаете спокойную созерцательность, можно на этой вершине устроиться удобно и сидеть медитировать. Можно пойти поискать другие вершины. Можно что-то построить на своей, чтобы сделать её ещё выше. Да море вариантов. Тут главный вопрос — а оно вам точно надо? Или вы просто хотите себя занять внешними делами, чтобы ни на минуту не оставаться наедине с собой, и случайно не заглянуть в свою душу, где можно увидеть много неприятных новостей, от которых вы всё это время успешно убегали в превозмогание и достигаторство.

— Всё может быть, — вздохнул он, — духовными практиками я тоже займусь, когда-нибудь, но это так, скорее для разнообразия.

— А для ежедневной рутины вы что собираетесь делать?

— На данный момент я руководствуюсь Летописью Драконов, там сказано, что надо строить дом, учить людей и помогать всем вокруг жить лучше. Но для того чтобы это имело смысл, надо сначала найти женщину. И не какую-нибудь, а такую, чтобы от её идей мир переворачивался. Пока что я на правильном пути.

Она тихо рассмеялась, он добавил с шутливой суровостью:

— Путь, конечно, сильно не прогулка по парку, так что достигаторства и превозмогания там с головой хватает, можно заняться ими и не задумываться о глубинах души. Но с указателями на этом пути совсем плохо. Есть шанс заблудиться или свернуть не туда. Так что мне понадобится твоя помощь, Вера. В идеале, ты должна пойти со мной. Но если ты не хочешь, я не буду тебя заставлять.

«Дзынь.»

Она тихо рассмеялась, закатила глаза и шёпотом процитировала:

— «Это неточный прибор».

Он изобразил мрачный вздох, но тоже рассмеялся, неохотно признавая:

— Я не буду тебя заставлять, но попытаюсь уговорить. Возможно, я это уже делаю прямо сейчас, просто у меня не очень хорошо получается.

— Почему на вас это нападает именно перед балом каждый раз?

— Потому что там будет много конкурентов.

— Нет.

— Не много?

— Они вам не конкуренты.

— Приятно это слышать, но я вам не верю.

— Зачем вам вообще «часы истины»?

— Это ты их взяла.

— Это вы их везде наставили, в каждой комнате.

Он вздохнул и промолчал.

Она опять заметила, как ускоряется его сердце, и хватка его пальцев на её плече становится крепче, а потом он осознанно расслабляет их. Тихо спросила:

— Что вам нужно, чтобы поверить, что они вам не конкуренты?

— Всё. Все пункты, какие только бывают, и здесь, и в вашем мире, и в других странах тоже, на всякий случай, вдруг решим съездить. Я всё хочу. Все символические предметы, все ритуалы, документы с печатями, свадьба, дети, парные футболки.

Она засмеялась от неожиданности, он тоже улыбнулся, погладил её по спине и повторил тише, но не менее уверенно:

— Я хочу это всё.

— Вас это точно успокоит?

— Не знаю.

— Так может быть, не в свадьбе дело?

— Неважно. Я всё равно собираюсь начать со свадьбы. Поможет — хорошо, не поможет — лишним всё равно не будет.

— Логично.

Они опять замолчали, Вера слушала его сердце, оно опять начало разгоняться. Он осторожно сказал:

— Логично, но?

— Это не так просто.

— Что конкретно?

«Принять решение в это ввязаться.»

Она помолчала и ответила очень осторожно:

— Чтобы построить хорошую, здоровую семью, надо быть хорошим, здоровым, счастливым и реализованным человеком. Нужно два таких человека, которым и в одиночестве уже и так неплохо, просто они решили, что вместе будет ещё круче. Чтобы семья была не попыткой решить свои проблемы за счёт какого-то другого человека, а способом объединиться ради повышения эффективности. Два счастливых человека, которым вместе лучше, чем по отдельности, понимаете? Но проблема в том, что даже этого мало. Они ещё и должны уметь выстраивать коммуникацию между собой. И когда между собой всё уже налажено, тогда добавляются дети, и всё начинается с начала, ещё раз, и это опять сложно. Но нам до этого ещё очень далеко.

— Почему?

— Вы счастливый человек?

Он промолчал. Она усмехнулась и вздохнула:

— Вот и всё.

— А ты счастливый человек, Вера?

Она тоже промолчала. Он подождал, не дождался и предложил:

— Так может, с этого и начнём? Расскажи мне, чего ты хочешь. Что тебе нравится, чего тебе не хватает для счастья. Очень подробно. Я это всё сделаю. И перейдём к следующему пункту. И постепенно дойдём куда надо.

«Да я как бы и не против. Просто это слишком быстро.»

Она вздохнула и сказала:

— Давайте не торопить события, а?

Он замер, как охотник в засаде, на которого конец-то вышел зверь:

— А конкретнее?

Она опять надолго замолчала, пытаясь идентифицировать это ощущение. Чувствовать себя зверем на мушке было неприятно, но она понятия не имела, как ему это объяснить, и при этом не обидеть. Его сердце опять разогналось до бешеного галопа, Вера положила на него ладонь и осторожно села, чтобы посмотреть министру в глаза. Он выглядел голодным как волк. И она решилась:

— Я вам ничего не скажу, хватит на меня давить, это не сработает.

— Я не давлю, я пытаюсь получить информацию.

— Нет у меня для вас надёжной информации. Это как вопрос «перестали ли вы пить коньяк по утрам?» — на него невозможно ответить за пределами рамок факта, что коньяк по утрам таки пился регулярно. Не надо меня загонять в угол, я могу и укусить, вам не понравится.

— Ладно.

Он отвёл глаза, как будто специально показывая, что никуда не целится. Потом опять посмотрел на неё и невинно улыбнулся:

— А когда?

— Хватит!

— Ладно. Завтра, может быть?

— Так, нам нужно стоп-слово, — она убрала от него руки и пересела подальше, он тоже сел, придвинулся ближе и спросил:

— Что это?

— Это когда в любой ситуации вы после этого слова прекращаете делать то, что делали, ничего не спрашивая и ни секунды не медля, просто прекращаете и отходите, и даёте второму человеку возможность вернуть себе состояние покоя и безопасности, которое он потерял из-за ваших действий.

— М, круто. Я бы хотел себе такое. Обычно в моей жизни это слово говорит дежурный или секретарь, или Ричи. Он просто врывается и орёт, что случилось что-то ужасное, поэтому мне надо бежать срочно, и я бегу.

— Так себе покой и безопасность.

— По сравнению с разговорами с матерью, обвал на бирже — моя зона комфорта.

Вера нервно рассмеялась, ещё раз пересаживаясь подальше, на этот раз министр не стал садиться ближе, просто смотрел на неё и ждал. Она сказала:

— Не оставайтесь с ней наедине больше.

— Каким образом я это сделаю?

— Придумайте что-нибудь. Не позволяйте ей заморочить вам голову. Лучший способ это сделать — вообще поменьше с ней пересекаться.

— Я понимаю это, Вера. Но я не всегда могу это контролировать. Но я пытаюсь.

— Если вам нужна будет помощь, можете обращаться. Я что-нибудь придумаю. Пожар там, наводнение.

Он тихо рассмеялся, сказал:

— Я читал отчёт Кайрис про ваш визит в дом Хань. Ваши силы возросли.

— Да.

— Пойдём, испытаем? Вы уже достаточно хотите спать?

Она подумала, что если он читал отчёт Кайрис, то скрывать что-то смысла нет, и призналась:

— Я научилась переходить в это состояние без сна, просто через медитацию. Вы читали у Кайрис, как я зацепила Двейна и протащила с собой?

— Да. Это меня тоже удивило.

— Хотите тоже так попробовать?

— Вообще хочу, но не сегодня. Сегодня у меня большие планы на физическом уровне, я там полный храм материального натащил, хочу всё испытать.

— Хорошо, пойдёмте испытывать, — она встала и отряхнула штаны от песка, министр тоже сделал движение встать, но потом передумал и сел обратно. Вера посмотрела на него с вопросом, он немного смущённо попросил, с таким видом, как будто это ерунда, Вера уже научилась понимать, что именно так он говорит о самых важных вещах:

— Полежи ещё минутку. Вот тут, — он указал на свою грудь, Вера посмотрела на его сердце, мощные удары которого было видно сквозь одежду:

— Оно всё-таки болит?

— Нет. Оно мне не мешает.

«Дзынь.»

Он поморщился и отвёл глаза:

— Ну ладно, мешает, но это терпимо. Я привык. Просто хочу, чтобы оно прекратило. Я не хочу заниматься серьёзными вещами, когда оно так себя ведёт. Это отвлекает.

Она села обратно, положила ладонь на его грудь, отправила волну удачи, на всякий случай, но это ничего не изменило.

— Что вам обычно помогает?

Он хитро улыбнулся и шепнул:

— Побыть котиком.

— О, это всегда без вопросов. Только я не захватила перчатки.

Он молча достал их из кармана и протянул, Вера взяла:

— Какая предусмотрительность. А себе взяли?

Он достал ещё одни, она рассмеялась и стала надевать свои:

— Ну что, как обычно, я могу трогать всё, что без одежды?

— Как вам захочется.

— Океюшки. Ложитесь ровно.

Он лёг, стал смотреть на неё наигранно-испуганным взглядом зверька в капкане, она шёпотом спросила:

— Страшно?

— Я понятия не имею, что вы собираетесь делать.

— То есть, страшно?

— Нет, — он начал смеяться, она села на колени у него над головой, заставила приподнять голову и положить на свои бёдра, и запустила пальцы в его волосы. Он зажмурился и прошептал что-то неразборчиво-нецензурное, Вера тихо рассмеялась, министр сказал: — На встречи с тобой надо брать не перчатки, а капу для операций.

— Что это?

— Это такая мягкая штука из дерева и кожи, которую сжимают в зубах, чтобы не сломать их, когда раны на живую зашивают.

— О боже… У вас же есть обезболивающее.

— Оно есть не всегда. И оно дорогое, не каждому раненому по карману. И не все врачи умеют им пользоваться, иногда оно просто не помогает.

— Ужас какой. Не рассказывайте мне такие вещи.

— Ладно, — он замолчал, хотя и поулыбался с выражением суровой взрослой снисходительности к проблемам маленького милого ребёнка, Вера сделала вид, что не заметила, но её это обидело, этого становилось слишком много. Она попыталась выбросить это из головы и сосредоточиться.

Глаза привыкли к темноте настолько, что она отчётливо видела каждую складку на его одежде, и видела, как подбрасывает его грудь каждым ударом сердца, оно держало темп, как будто и не планировало успокаиваться.

«О такой болезни я вообще ничего не знаю.»

От этого становилось ещё неуютнее. Она не владела ситуацией, поэтому верила на слово, что кошачье чесание помогает, и делала то, о чём он просил, было в этом какое-то облегчение отсутствия ответственности, непривычное, но в чём-то приятное. Лицо министра постепенно расслаблялось, иногда на нём мелькала тень улыбки, Вера замечала и трогала ещё раз те места, которые её вызвали, запоминая их на будущее. Сознание постепенно уплыло в медитацию, вокруг проступили светящиеся слои золотого тумана, обычно окружающие её, и золотые ленты чешуи дракона, с недавних пор окружающие министра, это всё стало медленно двигаться, постепенно синхронизируясь и сливаясь в один поток. Где-то под слоем песка зашевелился кто-то маленький и любопытный, откопался наполовину и выглянул посмотреть, что это здесь такое интересное происходит, потом чуть в стороне откопался ещё кто-то побольше, и первый спрятался обратно в песок. Вера приоткрыла глаза и попыталась рассмотреть гостя — это была ящерица, она смотрела вверх так, как будто всё видит. Через время пришёл кто-то ещё, но Вера уже не обращала на них внимания.

Сердце министра успокоилось, Вера не заметила, когда это произошло, и продолжила его гладить просто так, закрыв глаза и запрокинув голову к небу, где вращались многочисленные слои золотой вуали, иногда открывала глаза, чтобы не уплыть в это состояние целиком и не перестать двигаться, и опять закрывала, потому что просто устала, это был слишком длинный и тяжёлый день.

Открыв глаза в очередной раз, она вдруг поняла, что ощущает запах и температуру воздуха, он был холодным, касался лица и губ, наполнял изнутри, оставляя во рту серебряный вкус воды из круглого озера древней богини, любящей комфорт. На секунду ей даже показалось, что она чувствует запах персиков с её дерева, но потом министр вздрогнул под её пальцами, и она поняла, что тоже почти уснула, и что пора отсюда уходить, а то они тут останутся до утра. Наклонилась к лицу министра и шёпотом сказала:

— Не спать.

— Я уснул? — он ответил тоже шёпотом, таким хриплым, как будто уснул уже давно, Вера вздохнула:

— Хватит, всё, не проверим мы сегодня ничего во дворце, завтра этим займёмся.

— Завтра бал.

— Ну послезавтра. Оно же не убежит?

— Да нет, в принципе. Еду заменим, остальное без срока годности, — он поднял руку с часами, потёр глаза, пытаясь рассмотреть циферблат, махнул рукой и опять улёгся к Вере на колени. Она сказала:

— Пойдём спать.

Он хитро улыбнулся и уточнил голосом котика:

— Я могу остаться у вас на третьей?

Она посмотрела на него с большим желанием треснуть, он поднял ладони и изобразил невинное лицо:

— Просто уточняю! А то мало ли что госпожа имела в виду.

— Эта шутка с нами надолго, да?

Он сурово кивнул:

— На всю жизнь.

Она вздохнула, махнула рукой и ничего не сказала. Нашла на песке укатившиеся «часы истины», подобрала их и отошла, министр тоже встал и встряхнул одеяло, напугав целую толпу мелких животных, которые были совершенно не видны на песке, пока не брызнули в разные стороны. Он тоже заметил их, удивлённо посмотрел на Веру, она пожала плечами:

— Они видят вашу ауру. Вы теперь как сказочная принцесса, можете идти по лесу, а за вами будет толпа зверушек идти, свитой. Осталось только петь научиться, для полноты картины, чтобы с птицами хором.

— Я умею, — пробурчал он, фыркнул и добавил: — Но из зверей мне только Бес подойдёт для дуэта.

— Хочу это услышать.

Он ещё раз встряхнул одеяло и решительно заявил:

— Ни за что на свете.

***

11.52.7 Бесявость

Они вернулись на третью, сходили по очереди в ванную и мгновенно уснули, Вера опять осознанно закрыла свой канал связи с любыми дворцами в мире, слишком сильно устала.

Но сон ей всё равно приснился, короткий и яркий, про пустыню, министра и его коня, было очень красиво.

Она проснулась от запаха кофе и дикого голода, набросила ближайший халат, не сразу поняв, что это халат министра, махнула на это рукой и вышла из комнаты, просто на разведку.

Министр стоял у плиты, с мокрыми волосами и с полотенцем на бёдрах, варил кофе. Заметил Веру, окинул взглядом, и с шутливым возмущением сказал:

— Это мой халат.

— А это моё полотенце, — она указала глазами на его полотенце, хотя понятия не имела, чьё оно, они все были одинаковые. Министр посмотрел на неё хитро и предложил:

— Махнёмся?

Вера молча сняла халат и протянула — под ним была длинная рубашка, в которой она всегда спала. Министр посмотрел на неё так, как будто она, как обычно, обломала ему все планы, снял кофе с плиты и забрал у Веры халат, надел, отвернулся, снял полотенце и протянул Вере. Она взяла и с максимально серьёзным видом накинула его на голову.

Министр хлопнул себя по лбу и отвернулся, Вера рассмеялась и сказала:

— Я в ванную.

— Только быстро, кофе остывает!

— Хорошо! — она убежала вприпрыжку, когда вернулась, министр сидел за столом и читал какие-то документы, которые сразу отложил и взял свою чашку кофе. Вера села перед своей, схватила её и пропела: — Приятненького! — Сделала три глотка, замерла с закрытыми глазами, медленно выдохнула и прошептала: — Умеете сделать хорошо… Вы тоже полюбили кофе, я вижу?

— Нет, я пью его как водку, ради эффекта.

— Это тоже любовь, в каком-то смысле. — Она открыла глаза, посмотрела на министра, осторожно добавила: — Хотя, с таким сердцем, это риск, конечно.

— С каким сердцем?

— Вы не в курсе? — Он посмотрел на неё непонимающе, она перестала улыбаться и сказала: — Кофе — тонизирующий напиток, он учащает сердцебиение, расширяет сосуды, кратковременно бодрит, а в некоторых случаях, ещё и вызывает срочное желание сходить в туалет по всем туалетным делам.

Министр посмотрел на неё с лёгким осуждением:

— Вы могли это сказать до того, как у меня весь отдел начал это пить?

— Я думала, вы знаете. А что, это создало проблемы?

— Некоторым создало. У некоторых, наоборот, решило. Но пару сюрпризов, конечно, спровоцировало.

Вера втянула голову в плечи и прошептала:

— Я не захочу знать подробности, да?

— Если они захотят, они вам сами расскажут.

— А у вас всё в порядке?

— У меня — отлично, — он сделал ещё глоток, поморщился и кивнул с лицом стоика: — Прекрасно всё у меня. Обалденный кофе.

Вера поизучала его грудь и шею, шёпотом сказала:

— У вас пульс под сотню.

Он поднял указательный палец и с гордостью кивнул:

— Потому что я хочу сейчас такой пульс, я это сам сделал.

Вера уважительно кивнула и приподняла чашку как бокал:

— Хозяин своей жизни. Захотел себе пульс под сотню — сделал себе пульс под сотню. На здоровье. Лишь бы вам нравилось.

Он кивнул так, как будто принимал заслуженные поздравления, взял чашку и сделал ещё глоток, сохраняя стоическое лицо с тенью веселья где-то в глубине. Вера смотрела на него, как на картину, постепенно погружаясь в расслабленные мысли, вспомнила сон и сказала:

— Вы мне снились.

Он смутился, но сделал вид, что совершенно нет, отвёл глаза:

— Вам же не снятся сны?

— Иногда снятся. Редко.

— И что я делал?

— Ехали на коне по пустыне. Я летела над вами, я видела свою тень, с крыльями. У вас был чёрный конь, белый костюм и длинная красная лента на руке. Очень красиво.

Он посмотрел на неё с недоверчивым удивлением, потом усмехнулся, как будто сам себе напомнил, что в этой компании удивляться нельзя ничему, вздохнул и сказал:

— Это Большая Гонка, сутки непрерывного бега по пустыне. Я много раз в ней участвовал, но с лентой ни разу.

— Лента что-то значит?

— Да. Это значит, что наездник кому-то посвящает свою победу. Хозяйке ленты.

Он задумался, почему-то начиная выглядеть всё печальнее, допил кофе, налил ещё, налил Вере и посмотрел на неё. Что-то заметил на её лице и сделал вид, что никто здесь не грустил никогда, стал рассказывать, как историческую справку:

— Если у наездника уже есть женщина, он выступает с её лентой на руке. Если нету, он имеет право выбрать любую женщину в деревне, если победит. И имеет право отказаться от женщины, тогда ему дарят барана, он его жарит и всех зовёт в гости на шашлык. Иностранцы обычно так и делают, это негласный договор, чтобы им позволили участвовать. Это народ пустыни, но они не дикари, отдавать женщин как скотину они не привыкли, даже победителям. Хотя у них в легендах есть истории о том, как особенно хорошие наездники становились царями таким образом.

— Как?

— Побеждали. И просили себе дочь царя. Он отдавал, потому что выбора не было — традиция такая. Ну, это обычно последняя глава сказки, в первых главах герой ходит на подвиги, чтобы добыть себе самого лучшего коня, какой-нибудь амулет от спотыкания, ещё что-нибудь для скорости. Иногда он в первой главе знакомится с царевной, не зная, кто она такая, они влюбляются, потом он узнаёт и понимает, что ему наследница царства не светит, и хочет сдаться. А она ему говорит, что способ есть, нужно только совершить пару подвигов. И он идёт это всё делает. Ему помогают волшебные существа, боги и духи, в итоге он выигрывает, и они женятся. У всех народов пустыни есть такие сказки, там меняются только духи-помощники и мелкие детали, а сюжет одинаковый. Победитель получает всё.

Он замолчал и опять загрустил, Вера спросила:

— Вы побеждали?

— Каждый год. Ну, не каждый, несколько раз я не участвовал, по разным причинам. Но когда участвовал, я всегда побеждал, я очень серьёзно готовился. Потому что они моего Бесика обстебали. Называли себя специалистами, а такого коня не рассмотрели, даже когда он победил. И они говорили, что он мало проживёт. Типа, из-за того, что он полукровка, он очень быстро вырос и получился таким крупным, но из-за этого у него будут проблемы со здоровьем и он скоро умрёт.

Вера ахнула:

— Они вам такое сказали?

Он кивнул:

— Я тоже не поверил. Сразу после гонки пошёл к лучшему в мире специалисту по лошадям, и потом ещё к троим лучшим в мире специалистам по другим животным, и мне все сказали, что это правда, гибриды быстро растут и рано умирают, моему Бесу осталось года три. Я прорыдал полночи. Все шашлыки жрали из моего барана, а я сидел в конюшне у Беса, пил и извинялся. И в итоге до того допился, что ко мне отец пришёл, сказал, его вызвали маги, которые следят за моим состоянием по «скрепке», у меня реально показатели шалить начали. Я ему всё рассказал, он сказал, три года — это очень много, достаточно много для того, чтобы успеть тысячу раз умереть по какой-нибудь другой причине, так что надо просто учиться ценить каждый день. И я ходил учился.

Вера смотрела на него в шоке, он усмехнулся, как будто это всё было ерундой, и с гордостью прошептал:

— Не пригодилась наука, Бес с каждым днём становился только крепче. Лошади очень нежные в вопросах здоровья, даже рабоче-крестьянские, а уж породистые так вообще. Одному яблоки нельзя, у него от них несварение, другому водичку только тёплую, от холодной его пучит, кого-то расчесали неправильной расчёской, у него по коже пошли высыпания, у кого-то зубы неровно стачиваются, ему нужен лошадиный стоматолог, который по ценнику как три человеческих. А у моего Беса — ничего. Он жрёт всё подряд, как дикая свинья, боги… — Он схватился за голову, мрачно смеясь, потом закрыл лицо руками и глухо простонал в ладони: — Он постоянно находит мусорки! Я столько раз краснел за него, мне его убить хотелось.

Вера смеялась, министр развёл руками и опять взял чашку:

— И каждый раз, просто как специально, он делает это тогда, когда надо выглядеть лучше всех. Я намываю его несколько часов, собираю как на парад, он выходит из конюшни весь блестящий, как чёрная жемчужина, и — в грязищу, прямой наводкой, как пушечное ядро, хрен удержишь. Когда-то приехали на север, на минуту остановились, зайти-выйти и дальше поехать, я привязал его, пошёл делать дела, выхожу — он отвязался, нашёл мусорную яму, упал туда. И нажрался винограда, из которого вино сделали, отжали и выкинули. Там было несколько вёдер, он втоптал всё. Видели когда-нибудь пьяного коня? — Вера замотала головой, министр вздохнул: — И не надо. Он и трезвый тот ещё, но от винишка он решил, что он теперь бык, и пошёл замолаживаться к коровам. При этом шёл он вот так, по стеночке, там полоса осталась, — он упёрся в стену плечом, показывая угол, — потом стена кончилась, он упал. В коровнике, прямо у входа, там как раз навоз сгребли, не успели вынести, он туда упал. И ему понравилось. Он лежал там, с боку на бок перекатывался. Седло, сбруя, сумки — всё в навозе, и оно не отмылось, я всё выкинул. Сам весь, с головы до ног, он сначала вывалялся, потом пошёл к коровам, а они стали его облизывать… — Он опять схватился за голову, мрачно смеясь, — я не знаю почему, но они ему обслюнявили всю гриву, шею и морду, он потом коровами вонял ещё дня три. Я его лучшими шампунями намывал перед этой поездкой, я туда ехал на праздник, надел на него всё лучшее, и на себя надел лучшее. А он пьяный такой любвеобильный… Он забыл, что он уже большой, и полез ко мне на ручки. Два раза в жизни я был настолько весь в дерьме. И оба раза по собственной глупости.

— А какой второй?

— Не скажу.

Он выглядел так, как будто второй раз был ещё веселее, Вера пообещала себе однажды всё-таки выпытать эту историю, а пока сменить тему:

— А когда гонка?

— Я не поеду. Я уже три года не участвую, я слишком тяжёлый для наездника, у меня уже возраст не тот. На Бесе поедет молодой пацан, тонкий и лёгкий, Бес тоже не молодеет, я не хочу рисковать его здоровьем ради барана, но показать всем «специалистам», что он всё ещё самый быстрый, я хочу. Поэтому я отдаю его, на время. Он поначалу отказывался с другими наездниками выступать, игнорировал их, мы человек десять перебрали. Потом с одним он всё-таки нашёл общий язык, это сын конюха, он там живёт, в Ларне, и с Бесом давно дружит, его все лошади любят. Он на ветеринара хочет пойти учиться, толковый мальчик. Худой как палка. Я его сажал на Беса, а сам рядом ездил на молодом коне, у Беса есть очень хороший внук, он уже сам производитель, хоть и молодой. Очень сильный, потрясающий конь, у него такая воля к победе, мне кажется, он саму смерть перепрыгнет, если она встанет между ним и финишем. Он терпеть не может, когда кто-то бежит впереди него, даже если это его тень. Я когда-то на рассвете его выгуливал, пока солнце не взошло, всё нормально было. А потом оно взошло, свет в спину, тень впереди. И он как психанул, как втопил. Я слышал много историй про то, как беспощадный всадник загнал коня, но чтобы конь сам себя загнал — в первый раз видел.

— Как вы это поняли?

— Это чувствуется. Когда он в радость бежит, ему легко, на нём и ехать легко, а когда он из последних сил — это такая боль, которую ни с чем не спутаешь. Она вроде бы не имеет физической причины, но её ощущаешь физически, я говорил с другими наездниками, они тоже это чувствуют. Поэтому срочные курьеры со своими лошадьми не разговаривают, они и имён их не спрашивают, и меняют часто, чтобы не привязываться. Они так меньше ощущают это.

— От одного питомника может выступить только один конь?

— Сколько угодно.

— Почему вы не выставите двоих?

Он так нахмурился, как будто это был главный вопрос во вселенной, медленно качнул головой:

— Если он обгонит Беса…

— Что будет?

— Все решат, что Бес постарел.

— Лучше пусть его обгонит его внук с вашего завода, чем какой-то левый чувак.

— Вообще, да.

Он опять нахмурился и надолго замолчал, потом заметил это и коротко улыбнулся, добавляя, как будто в шутку:

— Нет. Бес выиграет. Никто его не обгонит.

Вера улыбнулась с бесконечным принятием и подняла ладони:

— Ваше дело, хозяин — барин. Завтракаем?

Он кивнул и потянулся за отложенными бумагами:

— Завтракаем, но не здесь. Привыкайте к тому, что у вас каждый приём пищи будет светским мероприятием, иногда для своих, но иногда это серьёзный политический момент.

— И что сегодня?

— К нам на завтрак сам себя пригласил Ху Ан Ди, у него есть какие-то срочные важные вопросы по вашим украшениям для бала. И ещё очень просит аудиенции, внезапно, Чен Сун Он. — Вера подняла брови, министр кивнул: — Я тоже удивился. Причины он не называет, но я думаю, это из-за ночных событий. На востоке все хотят знать, что там произошло, и отправили его на разведку. Я их объединю за одним столом, если вы не против.

— Я-то не против. Но что вы собираетесь им говорить? У вас есть план?

Он изобразил шутливую гордость своим раздолбайством, и заявил:

— У меня нет плана. Я собираюсь импровизировать. И я очень рассчитываю на ваш редкий талант подавать что угодно как милую шутку.

Вера задумалась, потом вспомнила ночной разговор и решила уточнить, на всякий случай:

— Врать?

— Нет.

— Делать вид, что ничего не было?

— Не получится.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите. И не понимаю, почему вы не можете сказать сами то, что считаете нужным.

Он перестал изображать веселье и сказал, потирая шрам на ладони, там, где вчера была повязка:

— Я не собираюсь ничего скрывать. Я хозяин этого дома, и любые события внутри этого дома происходят либо по моему приказу, либо с моего попустительства. Ни единого своего решения я не стыжусь, и я готов ответить за каждый шаг своей семьи и своих людей. Но как об этом всём рассказать… Если честно, я понятия не имею. Я обдумал десяток вариантов, мне ни один не понравился, — он указал взглядом на бумаги перед собой: — Я даже планы доклада пробовал составлять, и ничего хорошего не получилось. Они либо дерзкие, либо грубые, либо звучат как хвастовство.

— А вы не хотите ничего из этого?

Он пожал плечами, как будто сам толком не понимал. Вера улыбнулась:

— Мне казалось, вы любите хвастаться.

Он посмотрел на неё так, как будто она ведёт себя неприлично, понизил голос и прошипел:

— Вам казалось. И я надеюсь, вы сохраните это в тайне. Мужчина не должен хвастаться, он должен быть сдержан, и любые свои успехи воспринимать как должное, никому о них не рассказывать, ничего за них не требовать. У цыньянцев принято даже высшие награды носить нарочито небрежно, самые уважаемые герои вообще носят их под одеждой, а не поверх.

Вера хитро улыбнулась, окидывая его взглядом, как будто пыталась угадать, сколько наград у него под одеждой. Он фыркнул и отвернулся, пытаясь сохранять серьёзное лицо, Вера улыбнулась шире и вкрадчиво уточнила:

— Чем конкретно вы как бы не будете хвастаться?

— Успешной обороной дворца.

— Это очень круто?

Он медленно кивнул с большим уважением:

— Школа Ивового Листа — специалисты самого высокого уровня, заявить, что я за одну ночь угробил всю школу — это невероятно смело. Если бы так сказал кто-то другой, я бы подумал, что он нагло врёт.

— М, — она подняла брови и задумалась, спросила: — И как это объявить тогда?

Министр качнул головой с большим сомнением:

— Я не думаю, что для Сун Она это станет новостью, он владеет информацией, у него тоже есть шпионы. Ему нужно получить не факт, а какое-то обоснование лично от меня, оформление этой ситуации. Почему я поступил именно так, почему там сражался Двейн, а не я, почему он не отпустил больше людей, почему там зарево на полгоры потом было. У цыньянцев ничего не бывает просто так, у каждой мелочи должна быть причина, то есть, будут и последствия. И чтобы смотреть в будущее чуть спокойнее, им нужно держать нос по ветру, даже в мелочах. Так что каждое слово имеет вес, любое, будьте крайне осторожны, даже в шутках.

Вера задумалась, спросила:

— Думаете, он знает, что это ваша мать их послала?

— Нет, я думаю, никто не знает. А кто знает, тот будет молчать. Школа Ивового Листа никогда не выдаёт заказчиков, за это им и платят столько, за гарантию анонимности. Я узнал не от них, а через шпионов в доме матери. Не нужно упоминать об этом, вообще никогда, ни с кем. По официальной версии, у меня с матерью прекрасные отношения, просто идеальные.

Вера подняла брови с большим сомнением, министр усмехнулся и сказал шёпотом:

— Так надо. Для женщины нормально менять мнение по сто раз на день, сегодня она клянётся, что никогда в жизни, а завтра берёт и делает, и это никого не удивляет. А мужчина должен держать одну линию поведения всю жизнь, единственно правильную линию, только в этом случае система будет устойчивой. Она может меня публично дерьмом поливать, но я в ответ обязан всегда, в любой ситуации демонстрировать только хорошее отношение, чтобы у неё всегда была лазейка, на случай, если я ей понадоблюсь. Типа, она вдруг однажды проснулась мудрой, всё осознала, за всё извинилась, и может просить о чём угодно, и быть уверенной, что всё будет, как она захочет. Потому что так и будет. Я официально самый любящий сын, самый послушный, от всех бед её защищающий, любые её капризы исполняющий, любые её преступления прощающий, легко и великодушно, как сам Золотой Дракон. Прелесть этой лазейки в том, что она работает в обе стороны. Сегодня она меня обзывает последними словами и говорит, что такой сын ей не нужен, а завтра вдруг у неё проблемы — и сын становится вполне годным, и нужным, и помогает. А послезавтра она берёт и приглашает в дом невестку, о которой позавчера говорила, что лучше умрёт, чем заговорит с ней.

Вера подняла брови ещё выше, министр изобразил комичную невинность и развёл руками:

— Передумала. Имеет право. А я — не имею, я всегда одинаково хороший.

— Угу. Я поняла. Вы добрый полицейский, я злой. Можете со мной вежливо спорить, демонстрируя свою мудрость, а я буду олицетворять все ужасы женской нестабильности, но с шансом полюбовно договориться по всем вопросам.

Он улыбнулся и опустил глаза:

— Да, я думаю, у вас получится.

— Если что, толкайте меня под столом, я буду менять тему.

— Хорошо. И готовьтесь к тому, что завтрак затянется. Они все будут говорить, что они на пять минут, но это вежливое враньё, встреча меньше часа — верх неприличия, это хуже, чем выгнать. Должно быть часа два, лучше три. Сначала все пьют чай и обсуждают ерунду, потом едят и вспоминают общее прошлое, потом уже дела решают. Ну, вы разберётесь, у вас и без подсказок отлично получается. — Она шутливо отдала честь, он улыбнулся шире и встал: — Пойду оденусь. Вы тоже собирайтесь.

Она кивнула, залпом допила кофе и пошла.

***