Под другим углом

Глава 1. Импрессионизм

Слегка желтоватый, мягкий от температуры воск стекает вверх по свече. Я не ошибся. Капля сложных эфиров насыщенных карбоновых кислот медленно преодолевает расстояние от яркого огонька к его основанию, вверх. Лежу распластавшись на кровати в позе звезды, свесив голову вниз, отчего волосы под силой гравитации создают темную штору. Кровь болезненно прилила к мозгу и щекам, голова гудит от раздутых сосудов на висках, но я не меняю положение, продолжая наблюдать за свечкой. Обычная свеча, неприметный воск цвета сырного соуса к картошке фри, яркое, маленькое, но такое чудесное пламя. Ничего необычного, но если посмотреть вверх ногами... Интересно, она так делает?

Холодные лучи блеклого солнца проникают сквозь грязное от разводов, не видевшее мыла последние лет пять, широкое окно. Свет падает на лицо, голую, бледную, худую грудь с выступающими ребрами, на скомканную возле меня простыню. Снова проспал, снова нужно будет оправдываться: «Многоуважаемый, гениальный, богоподобный мистер Босс самой великой пиццерии на свете, простите мою грешную, искажённую пороками и грехами душу, да смилуйтесь. Посмотрите на меня, жалкое подобие Homo sapiens, взгляните в мои чудовищно пустые глаза, оттяните синие мешки век и посмотрите внутрь, на содержимое моего потерянного сознания, и поймите, что я не виноват, что родился идиотом!». Глухо фыркаю над своими же мыслями, делая затяжку тонкой сигареты, зажатой между двумя пожелтевшими от табака пальцами. Выпускаю дым и забываю, о чем думал, рассматривая белые клубни, рассеивающиеся в воздухе.

Слишком большая, рабочая, серая рубашка, когда-то, много трудолюбивых людей до меня, будучи белой, свисает с плеч бесформенным мешком. Наверное, со стороны я похож на больного. Не психически, наверное, а физически скорее. Может, кто-то даже подумает: «Вот черт, у него что, рак толстой кишки? Посмотрите на эти кости!». Мысли снова проносятся против воли, пока краем сознания я улавливаю крики великодушного, самого доброго на свете босса пиццерии «Uncomplicated». Ну что за уродское название? Пиццей здесь никогда никто не наслаждался. Ей лишь восполняют количество углеводов офисные клерки из здания напротив, желающие дожить до конца рабочей смены, не потеряв сознание. Ужасно толстое тесто, покрытое жирным, отвратительным маслом, почти прозрачные кусочки колбасы, через которые можно смотреть на мир под призмой «розовых очков», просроченные огурцы, вымоченные в уксусе, дешёвый сыр.

Пощечина.

В моих мёртвых глазах на мгновение, может, полсекунды, а то и меньше, проносится удивление, или что-то похожее, только словно сквозь толщу воды. Зрачки расширяются, включается симпатическая нервная система, сердце бьется сильнее, давление повышается, адреналин... Заткнись, Внутренний-неудачник-медик-позор-семьи-Джо. Просто заткнись. Левую щеку щиплет. Это возвращает к жизни. Интересно, если я попрошу его ударить меня еще раз, он вызовет психушку или просто уволит?... Неужели он научился читать мысли? Этот смуглокожий, жирный, лысеющий мужчина с отвратительными золотыми зубами и густыми бровями, напоминающими две щетки для обуви. Или просто на моем лице всё было написано?

Мою загаженные людьми столы. Ощущение, что убираюсь на скотском дворе, как можно есть мимо рта настолько, что из-под крошек не видно коричневого, лакированного дерева? Новые заказы, разбитые тарелки.

Пощечина.

В следующий раз уроню что-нибудь специально, чтобы меня посильнее огрели. Приятное ощущение на фоне вечного ничего.

После работы запихиваю в карман поношенной синей куртки огрызки пиццы. Точнее, сплошного теста. Мой КБЖУ давно превратился в УН, то есть углеводы и никотин.

Шаркаю ногами по грязному чёрному снегу, напоминающему нефть больше, чем землю вперемешку с растаявшей водой. Хлопья снега, тонкие, прохладные, падают на отросшие на затылке волосы, нос, ресницы. Я даже не смахиваю, это требует лишних действий, а мне еще нужно дожить до дома в консервной маршрутке. Тёплое дыхание всё равно заставляет их таять, оставляя на лице капли влаги. Можно считать, что я умылся?

Плюхаюсь на деревянную скамейку, морщась от боли в забитых от ходьбы ногах и неприятных ощущений в заднице, где кости таза норовят протереть седалищные мышцы и кожу. Хочется снять со стёртых до мозолей и крови ног ботинки и опустить их в холодный снег. Только эта мысль проносится, как краем глаза замечаю подходящую к остановке девушку. Красная шапка, красный шарф, зелёная куртка. Что за светофор такой? Наверное, мои брови нахмурились. Но я ничего не могу поделать, слишком яркое пятно для улицы, напоминающей картинку из черно-белых фильмов. Она здесь неестественна, абсурдна.

Отведи глаза, придурок, напугаешь человека.

Глаза не слушаются, видимо, мозг, перегруженный за день, цепляется за единственное пятно красок в пейзаже. И не зря. Вот мгновение, неосторожный шаг. Девушка летит вниз с такой скоростью, что её одежда сливается в мазок краски художников-импрессионистов. Ван Гогу бы понравилось. Глухой удар, тихий стон, судорога по телу. Я всё сижу, не скрывая своего удивления. Надо что-то сделать? Она пытается приподняться на локтях, и я вижу на её лице грязь, перемешанную с такой же красной жидкостью, что и её шапка с шарфом. Кровь? Конечно, кровь, или ты думал, это безтелесный ангел? Ангелы не падают плашмя на землю, разбивая носы. Точнее, падают, но потом становятся теми еще чертями, которые давно отвели мне котёл в аду. Надеюсь, она всё же не ангел, потому что, если станет дьяволом, я не против, чтобы она пытала меня каждую ночь.

Ты плохой человек. Скажи что-нибудь.

Открываю и закрываю рот, как рыба на суше. Собираюсь с мыслями и встаю со скамьи, нагретой под моей задницей. Делаю шаг вперед, ещё один. Сажусь на корточки, под сопровождением вечной симфонии «хруст в коленях». Пялюсь на неё, но, слава богу, она не видит. Взгляд рассеянный, видимо, потемнело от боли. Сглатываю и хрипло, чуть перейдя на фальцет от странной тревоги, спрашиваю:

— Вам нужна помощь? Может, скорую вызвать?

Прекрасно. Ты просто гений. Ей же не нужна помощь, полежит, кровью истечет, да побежит разукрашивать бледный мир своей чертовой курткой цвета листа салата «Айсберг», что я так люблю в чизбургерах, оставляя после себя красные пятна крови, словно раздавленные сапогами ягоды вишни.

Помогаю ей сесть на колени. Достаю телефон, включаю фонарик и вожу перед глазами, проверяя реакцию зрачков. Ну а что еще сделать в такой ситуации? Зрачки реагируют нормально. Глаза у неё широко раскрыты, то ли от шока и боли, то ли от моих действий и вопросов дегенерата. Нужно что-то сказать.

— Вы по поводу лица не переживайте. Если кто-то спросит, что с носом, смело отвечайте: «Первое правило “Бойцовского клуба” — ничего не говорить о “Бойцовском клубе”»...

Я ожидаю пощечину. Третью за день. Она быстро моргает, отчего по щекам катятся скопившиеся в уголках глаз слезы, размывая кроваво-шоколадное месиво на лице. Что ты несешь? Какой «Бойцовский клуб»? А если она не читала Чака Паланика? Ты выглядишь как псих, быстро отпусти её плечи!

Секунда. Мысленно готовлюсь к крикам, истерикам, ударам, потере сознания.

Громкий смех, истеричный, заливистый, вперемешку с рыданиями, отчего в её рот затекают грязные солёные слезы и металлического вкуса кровь. Чувствую этот запах железа, хотя нахожусь на расстоянии вытянутой руки.

На лице появляется идиотская улыбка, потрескавшиеся губы болезненно растягиваются, но я уже ничего не замечаю.

Так я познакомился с ней.

Глава 2. Сифилис

За соседним столиком сидит бабушка, худенькая, скривившаяся над столом словно креветка. Лицо искусно разрезано морщинами: крупными, длинными, мелкими и частыми — в сумме создающими ощущение живого сухофрукта. Дрожащие губы обхватывают верхушку кремового пирожного, белого, воздушного, словно маленькое облако. На остром носу остаётся крем, но она, видимо, его не замечает, чмокая ртом, разминая языком белки яиц с сахаром о верхнее нëбо, чтобы лучше распробовать.

Мисс-разбитый-нос сидит в медицинской голубой маске, смотрит на стеклянное блюдечко с тирамису, а в глазах читается сопротивление и желание поскорее съесть. Наблюдаю. Ну почему она ещё не начала? Мы уже минут пять сидим в тишине, я вылизал тарелку с остатками крема от кусочка шоколадного торта, словно дворовая собака, добравшаяся до еды.

Ну начни есть, зачерпни эту ярусную сладость в ложку, поднеси к своим тонким губам и насладись. Но нет, она просто прожигает еду взглядом, будто пытается достичь дзена, а этот десерт - ключ к открытию всех тайн мира.

Замечает мой взгляд, отвожу его в сторону бабули рядом. Она тоже поворачивает лицо в том направлении. Неожиданно заявляет:

— Красиво, правда? — в её голосе слышится искреннее восхищение и тёплая грусть, вперемешку с нежностью.

Свожу брови к переносице и наклоняюсь ближе. Теперь могу рассмотреть каждый волосок её изящных бровей. Потому что в глаза смотреть не могу.

— Прости, что?

Полностью уверен, что мне послышалось, недосып, видимо, сказывается на когнитивных функциях моего мозга. Ну не могла она пилить взглядом этот восхитительный, соблазнительный десерт, а потом посмотреть на бабку и сказать такое.

Она недоумённо смотрит на меня, я на неё. Наклоняется ко мне, упираясь маленькими бледными руками в стол.

— Морщины. Красивые.

Нет, мне не послышалось. Или я схожу с ума и у меня слуховые галлюцинации. Открываю рот, чтобы переспросить снова, но она уже перебивает мысли в моей голове, снова разглядывая старушку. Слежу за её глазами. Теперь мы наблюдаем за старой дряхлой женщиной как два маньяка. Интересно.

— Каждая морщинка — история на лице этой женщины. Она старилась годами, проживала радостные моменты, грустные, пока кожа медленно наполнялась историей. Её лицо — карта прожитого опыта, которую нам не дано прочитать, так как мы не знаем языка старения. Остаётся лишь ждать, пока мы тоже состаримся.

Мои глаза не знали, что способны так широко раскрываться. Ещё немного и выпадут, да покатятся куда подальше. Смотрю на соседний столик, на неё, снова на столик. В голове проносятся мысли: может, неделю назад врачи ошиблись и сотрясение всё же есть? Так красиво падала, неудивительно, что мозги встряхнулись.

Мой же мозг активно пытается обработать эту нелепицу, кажется, я чувствую шевеление извилин внутри черепной коробки. Щекотно. Не могу найти слов, чтобы не показаться идиотом. Нужно перевести тему.

— Почему ты не снимешь маску и не начнёшь есть?

Меня правда интересует этот вопрос. Ну вот, она смотрит на меня как на имбецила. В каком-то смысле она недалека от правды. Но следующие слова заставляют замереть всем своим костялвым естеством. Она наклоняется ещё ближе и шепчет:

— Боюсь, что люди вокруг подумают, что у меня сифилис.

Брови поднялись так высоко, что задействовали кожу на затылке, и волосы встали дыбом. Сифилис? А она всё продолжает. Утыкается в телефон и что-то ищет, показывает мне фото женщины с вмятым внутрь носом, покрытого повреждённой болезнью кожей разных цветов.

Начинаю понимать. Уже не боюсь смотреть ей в глаза, пытаюсь проникнуть сквозь зрачки внутрь её сознания и прочесть этот гениальный мыслительный процесс. Вид у неё серьёзный, она не шутит, её и вправду это беспокоит.

Моё тело содрогается так, что, кажется, органы внутри перемешались: сердце теперь где-то в животе, а кишки в грудной клетке. Я смеюсь, громко, ужасно неприлично, раскрыв рот и откинув голову назад. Кадык прыгает словно сумасшедший в такт моему истерическому приступу. А я не могу остановиться. Живот болит, щёки ноют, чувствую, как слёзы выступают, и закрываю лицо ладонями. Я придурок.

— Прости, пожалуйста, господи, то есть нет, ты прости!

Убираю руки с лица на стол, закусываю и так покрытую болячками нижнюю губу до боли, лишь бы прекратить смеяться. Тяжело дышу, пытаясь восстановить дыхание. Мисс-лжесифилисный-нос смотрит на меня хмуро.

— Это не смешно!

О, это безумно смешно. Не помню, когда последний раз так хохотал. А нет, помню. Никогда.

— Ты права, безусловно, это не смешно.

Говорю, утвердительно качая головой, но в глазах всё ещё стоит влага. Что за столь неординарная личность сидит передо мной? Я бы понял, если бы эта личность стеснялась синяков, шрама после операции, распухшей кожи повреждённых мягких тканей. Но бояться, что малознакомые люди посмотрят и скажут: «Жесть, неужели у такой молоденькой симпатичной девушки сифилис!? Какой ужас! Куда катится человечество!»

Собираюсь с мыслями, глубоко вдыхаю грудью и стараюсь говорить спокойно.

— Давай разберём по порядку. Во-первых, — поднимаю из сжатого кулака указательный палец, — твой нос не настолько вмят в лицо, как у женщины на фото. Во-вторых, — поднимаю средний палец, — всем всё равно, что с твоим носом. Ну кроме меня, разумеется. Ну и в-третьих, люди скорее подумают, что это я тебе нос разбил и сейчас извиняюсь, предлагая пирожное, чем предположат, что у тебя сифилис.

Слишком спокойно слушает меня, но я вижу, что она со мной не согласна. Тянет руки ко мне, я даже не пытаюсь отстраниться, лишь наблюдаю. Она складывает мой указательный и безымянный палец обратно в кулак и болезненно выворачивает кисть так, что тыльная сторона моей же ладони теперь показывает неприличный жест моему лицу. Держусь. Молюсь всем богам, о которых слышал, поджимаю губы, лишь бы не засмеяться вновь.

Хулиганка садится обратно, откинувшись на спинку диванчика с протёртой искусственной кожей, и складывает руки на груди. Задумалась. Даже несмотря на маску, закрывающую эмоции до середины экватора головы, я вижу, как все мысли отображаются на лице.

Интересно, мистер Сама-Доброта-Босс наблюдал перед собой такую же картину, когда отчитывал меня. Понимаю, что пощёчину мне влепили по заслугам. В принципе, я и не сомневался. Решаю помочь ей сделать выбор в сторону пирожного, приведя дополнительный аргумент.

— Неделю назад в травмпункте сказали, что маску лучше не носить, трение плохо влияет на заживление.

Выразительно смотрю в её гениальные, бесподобные глаза. Она сглатывает и тянет руку к лицу. Наконец-то сняла маску. Спокойно выдыхаю, хваля её в своей голове за правильный выбор. Мне лично нравится этот нос, даже покрытый корками крови на содранной коже. Особенно нравятся эти сине-зелёно-фиолетовые пятна. Космический оттенок, глубокий. Будто она окунулась носом в саму ткань вселенной.

В автобусе меня со всех сторон облепляют старые, разваливающиеся люди. Старики с тросточками, которыми они периодически наступают мне на носки ботинок. Пожилые тётеньки, везущие пакеты гигантских размеров, набитые неизвестно чем. Невольно сравниваю их с муравьями, а потом осознаю.

Она была права. Мы все когда-нибудь будем вот такими, пахнущими кислым дрожжевым хлебом, с дрожащими конечностями и вечными проблемами с памятью и больными суставами. Сколько пережил этот мужчина, болезненно давящий мне в плечо своим? Возможно, уже похоронил любимую жену, а может быть, такая же старая женщина ждёт его дома с горячей картошкой и мясными фрикадельками на ужин. Или он едет к внукам, которые так напоминают ему своего же сына или дочь. Не знаю. Пытаюсь сосчитать морщины, глядя краем глаза на его щеку, а в моём наушнике начинает играть «Love of my life» группы Queen. Интересный факт: Фредди Меркьюри умер от СПИДа. Видимо, у него была такая же жажда к незащищённым половым контактам, как и к искусству. Да, музыку этой группы стоит называть искусством, как и морщины на лицах этих людей.

Почему я вообще об этом думаю?

Глава 3. Гавайи

Вы когда-нибудь интересовались, почему смесь замороженного сладкого перца, зелёного горошка, жёлтой кукурузы и белого риса называется гавайской?

Никогда не задумывался. До сегодняшнего дня.

Тонкие бледные пальчики мисс-светофор аккуратно вылавливают из тарелки исключительно зелёный замороженный горошек и жёлтую крошечную кукурузу. В какой-то момент задерживаюсь, выпадая из потока реальности, наблюдаю за её сосредоточенностью. Когда возвращаюсь в бренное сознание, смотрю на свои толстые пальцы и грязь под ногтями — хочется спрятать руки. Но я ведь обещал. Удручённо вздохнув, пытаюсь выловить шарообразную зелёную карликовую планетку рода однолетних и многолетних травянистых растений семейства Бобовые из миски среди прочей бурды.

Кто бы знал, но, оказывается, смесь овощей называется «гавайской» из-за яркого разноцветного состава.

Мутно-красный, противный зелёный, недозревше-жёлтый, призрачно-белый — именно этот колорит вызвал у какого-то человека с безумно бурной фантазией ассоциации с Гавайями и одеждой данного штата. Не вижу ничего похожего на те симпатичные рубашки, фотографии которых она показывала, пихая острым локтем мне в бок, тыкая в лицо экраном какого-то интернет-магазина из телефона, заговорщически говоря: «Тебе очень пойдёт этот фламингово-розовый оттенок!» Ага, конечно. Подчеркнёт синяки под глазами — просто песня.

Фыркаю, вспоминая. Но надёжно держу этот момент в памяти. Спасибо синяку на грудной клетке от её руки — очень освежает диалог в голове.

— После этого название стали активно использовать разные производители овощных смесей по всему миру! Поразительно! Потому что при этом гавайская смесь не имеет прямого отношения к традиционной кухне Гавайев. В составе смеси нет ни одного продукта, характерного для этих островов!

Методично рассказывает мне маленький чертик, улыбаясь во все тридцать два зуба, продолжая кропотливую работу. Пальцы неприятно покалывает от холода. Морщу брови и заставляю себя работать. Наконец достаю горошек и кидаю в металлическую чашу в центре стола, куда мы складываем необходимые элементы. Она кидает кукурузу сразу после меня с счастливым криком: «Трёхочковый!» — и делает победный жест.

Миска стоит на вытянутой руке от неё. Почему она радуется, будто забила мяч в баскетбольное кольцо?

Мы обошли шесть магазинов в радиусе пяти километров, три круглосуточных ларька и так и не нашли нашу цель, а именно: «самый обычный зелёный горох, не консервированный, без соли и сахара». Именно этой фразой она объясняла каждому продавцу, что конкретно нам нужно. Кто бы мог подумать, что в наше время такой исключительно чистый, натуральный продукт — редкость? Точно не она.

Для чего же этот умопомрачительно весёлый квест?

На дисплее электронных часов, лежащих у кровати (видимо, сброшенных ночью с тумбы), высвечиваются бледно-голубые цифры с мигающими между ними двумя точками.

Воскресенье.

Шесть.

Грёбаных.

Утра.

Единственный выходной в моей бесконечной неделе, которая в реальности содержит столько же часов, сколько и у остальных людей.

Законный день отдыха для обычных рабочих. Святой день для верующих. Ведь после Вознесения Иисуса Христа на небо апостолы стали собираться для преломления хлеба именно в первый день недели, который следовал за субботой, — в этот день воскрес Христос.

Седьмой день. Священное число, которое я всегда так любил. Семь нулей на карте, семь минут секса, семь чудес света.

К концу I века празднование воскресного дня утвердилось настолько, что он получил название «дня Господня».

И именно в этот день мне звонит восьмое чудо света. Беру трубку и молчу. Свинцовые веки, кажется, не то что слиплись — сшились между собой в сплошную кожу.

— Ты будешь шокирован до глубины души!

Продолжаю молчать. Она слишком энергичная, слишком радостная, слишком для всего, что может произойти в шесть утра.

— Представляешь, уток нельзя кормить хлебом! Из-за него у них может быть нарушение пищеварения, ожирение и даже деформация крыльев!

Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Хочется больше не выдыхать, но она воскресит меня и добьётся ответа.

Выдох.

— Ага.

— Придурок! Что — ага!?

Её голос взрывается криком, переходящим на ультразвук. Переворачиваюсь на живот и морщусь. Тру лицо свободной рукой, второй отодвинув телефон подальше от уха.

— Будь добра, сбавь децибелы... Я обрабатываю твои слова, идёт загрузка...

Ты позвонила мне, чтобы рассказать про особенности строения пищеварительной системы птиц с учётом их анатомических возможностей?

— Идиот! Они же там голодают! Холодно, лёд, да снег вокруг! А люди кидают им хлеб, даже не подозревая, как он губителен для них! Это же возмутительно!

Задумчиво мычу. Молчу секунд тридцать.

— Что ты от меня хочешь? Я отказываюсь участвовать в этой революции, выбери более спокойный вид мятежа и перезвони потом. Желательно... часов через восемь.

Уже в семь ноль пять я стоял продрогший до мозга костей у её подъезда. Шапка и шарф никак не спасали моего положения этим морозным утром. Я и вправду невольно задумался: каково уткам быть в такой холод круглосуточно? Вот оседлые птицы — улететь в тёплые края не могут, заставляют меня вставать утром в воскресенье, предпочитая мёрзнуть в этом захудалом городке, полагаясь на несостоятельных людей, которые кормят их хлебобулочными изделиями...

В лоб болезненно прилетает ледяной, твёрдый, ненавистный мною горошек. Неприятные ощущения заставляют вынырнуть из своих воспоминаний. Возмущённо поднимаю глаза на зачинщицу операции по спасению отряда гусеобразных, разрушительницу моего душевного и физического покоя. А она снова кричит:

— Не спать, солдат!

Сон? Да, это именно то, о чём я мечтаю прямо сейчас. Но сначала — голодные утки.